Подземный переход

Подземный переход

1. Поздно вечером я возвращался с работы. Пройдя мимо давно закрывшегося рынка, где сейчас только ветер шевелил обрывки бумаг, да стайками носились собаки, я спустился в подземный переход, ведущий на улицу 23 Августа. Ярко освещенный тоннель, выложенный белой плиткой, был пуст, и непонятная тревога, весь вечер нудившая внутри, чуть отступила.

Навстречу мне шел полный парнишка лет двадцати, не очень трезвый, с развеселой улыбкой на пухлых губах. Серенькая спецовочка, в руках пакетик с какой-то закусью. Чуть разведя в стороны руки, он подошел ко мне:

— Слышь, братуха, ты из того магазина, что возле пекарни? Ты не видел там Ленку, не выходила она еще из проходной?

— Нет, дружище, не видел, — миролюбиво ответил я, пытаясь его обойти. Он остановился и пожаловался мне:

— Обещала, понимаешь, дождаться меня, я к ней как человек, не с пустыми руками же, ёжтвою, и вот не вижу ее нигде. Может, она в вашу сторону пошла?

Милашку Ленку я знал — убийственно красивая девица, живая и развязная, она частенько забегала ко мне в магазин, и, насколько я понимал, минимум троим она уже пообещала романтический вечер. Особенные надежды при этом питал участковый Виталик, высоченный парень в форме, который считал, что его рост, а главное, погоны — дают ему фору перед всеми остальными претендентами на беззаботное Ленкино сердце.

— Не знаю, не встречал я ее сегодня, — ответил я парню.

Тот, уже пройдя мимо меня, остановился, обернулся и что-то продолжил нетрезво бубнить про бабью черствость.

Что-то мне во всем этом не нравилось, особенно когда я вспоминал о полутора сотнях тысяч магазинной выручки во внутреннем кармане куртки. И вдруг я заметил — он, бубня, смотрит мимо меня, через мое плечо. Сзади послышались шаги. Я резко обернулся и увидел невысокого суховатого паренька. С его появлением изменился и нетрезвый гуляка — он замолчал, как-то подобрался. Суховатый же подошел сзади ко мне и тихо сказал:

— Давай деньги.

Сердце коротко и холодно стукнуло не в такт, но деньги отдавать было нельзя, и я, чуть, пошатнувшись, вдруг резким рывком скакнул вбок. Но спереди подскочили еще двое таких же, в худи, поджарых и юрких, и со всех сторон набросились на меня. В душном сжатом клубке треснул кожзам куртки, я вбил локоть наотмашь во что-то мягкое, и тут же правый бок толкнуло и резко жигануло.

Я вдруг остался один, привалившись к стене. Сильно жгло справа, и брюки сверху до самого кармана промокали теплым. Прижимая к больному месту мокрую ладонь, я, запинаясь, зашагал к выходу.

Улица встретила меня золотистыми фонарями и пустотой. Я побрел по тротуару на мерцающий зеленый крест аптеки. Справа тянулась глубоченная, дна не видно, свежая траншея под будущую ограду. Вдруг, как-то невообразимо провернувшись вместе с тротуаром, она накрыла меня своей глинистой глубиной.

В глазах темнело, в спину впился какой-то корень, и почему-то вспомнился мой приятель Пашка Неровный, поэт-забулдыга и остроумец. «Если вы долго стоите на краю ямы, вы рискуете оказаться в ней», — со знанием дела говаривал он.

Я попытался встать, но удавалось лишь ползти вперед. И вдруг я увидел прямо перед собой какой-то тоннельчик, темный и малозаметный в сумерках проем в тесаной ковшом экскаватора стене. Я заглянул в него — в метре от меня, в расширяющемся тоннеле совершенно спокойно и как-то даже невозмутимо виднелась белая крашеная дверь.

Зажимая рукой бок. я осторожно пролез в тоннельчик, взялся за ручку и открыл дверь. И вошел в нее.

2.

Передо мной был длинный коридор, неярко освещенный, с красным мягким ковровым покрытием на полу. С десяток дверей глядели на меня, и из-за каждой доносились приглушенные мягкие голоса. Медленно пройдя по коридору, я вчитался в таблички на дверях. Они меня поразили: «Некрасов», «Детская литература», «Поэзия». А окончательно сбила меня с ног табличка «Отдел нелинейной литературы».

Коридор закончился небольшим зальчиком. Стены его были сплошь уставлены книжными полками, возле которых сидели разные люди и деловито возились с книгами. Из зальчика вели две двери, одна расположилась наискосок в левом углу, вторая, симметрично, в правом. Движимый любопытством, я подошел к правой и заглянул в нее. На распахнутой двери мне бросилась в глаза табличка, на которой какими-то, как мне показалось, насмешливыми буквами было начертано: «Администрация Всемирной библиотеки».

Я уже понимал, куда попал — называйте это как угодно: тот свет, рай, чистилище - представший мне, горемыке-графоману, в образе всемирной и всечеловеческой библиотеки.

И я странным образом оказался не готов к этой встрече. Я всегда гордился своей начитанностью, своими несколькими тысячами проглоченных за жизнь книг. Но что значили эти тысячи на фоне пусть милой, пусть уютной - но такой необъятной библиотеки!

Как если бы араба-кочевника, страстно мечтающего о глотке воды, бросили на середину огромного озера. Есть всё, о чем ты мечтал, но его слишком, слишком много сразу!!!

Любопытство гнало меня дальше, и я переступил порог двери, ведущей в «Администрацию».

За ней продолжился коридор, только дорожка на полу стала еще мягче, да её цвет стал густого, темно-винного оттенка. По правую руку к коридору примыкала оранжерея, освещенная призрачным голубоватым светом, а по левую — снова ряд дверей.

На первой же из них было написано — «Заведующий отделом поэзии». Перед самым моим носом дверь распахнулась, оттуда выскочил полноватый, невысокого роста мужчина, лицо его было мне странно знакомо: словно видел где-то на одной из старых фотографий - писатели времен, скажем, Некрасова. Но кто он, я к стыду своему, не мог вспомнить.

Он подошел навстречу, заулыбался приветливо:

— Здравствуйте, здравствуйте, милостивый государь, совершаете беглую экскурсию по нашим краям?

— В некотором роде… — смутившись и не зная, куда себя девать, ответил я.

— Да, спору нет, у нас есть на что посмотреть! — не менее дружелюбно произнес он, весь сияя. — Я надеюсь, что вы будете чувствовать себя у нас как дома! Потому что… — он понизил голос, — знаете, я не имею права говорить вам о вашем личном вкладе в эту библиотеку, о месте, которое вы в ней займете, но — тут его голос перешел на заговорщицкий шепот, — но вы же сами видите, что допущены сюда… при некотором усилии воображения вы можете догадаться, что не каждый из тех, кто покрывает бумагу письменными знаками, получает возможность сюда попасть. И таким образом, коль скоро вы здесь… — тут он расправил плечи, словно принимая вид поофициальнее, и уже

громче продолжил: — значит, не будем терять времени!

(«Может быть, Панаев?» — подумал я).

— Нынче ко мне на стол попало одно любопытное произведение, и я хотел бы с Вами малость посоветоваться. Нам оно пока известно лишь в рукописи, однако ходят слухи, что в 2080-х годах оно произвело определенный фурор в читательских и писательских кругах, и, как поговаривают, не обошлось без эпигонов и всех прочих «идущих следом». Кто-то даже пустил в оборот весьма летучее словечко «стихомузыка».

Он с извинением отлучился на миг в кабинет, вытащил оттуда помятую, с разлохмаченными краями рукопись, и, увлекая меня за локоть, повел в оранжерею. Там под разлапистыми фикусами стояли простенькие деревянные скамейки, и на одну из них мы и присели.

И он начал читать мне стихи из рукописи.

Я впоследствии долго размышлял над этими стихами. Вначале мне казалось, что этот толстенький человек просто как-то по-особому их читал. Потом мне попался в руки томик Романа Якобсона, и после его аналитики строя русского языка, я потихоньку начал понимать принцип этих стихов. Особо глубокого текстуального смысла в них вроде бы и не было, но как-то так умело в них были расставлены гласные, такими узорами они сплетались, и пульсировали такими звуковыми ритмами, что постепенно в сознании читателя начинала звучать своеобразная тихая музыка, и с каждой строчкой стихотворения она становилась все громче, все отчетливей - и завораживала все сильнее. Человек, изобретший этот невиданный доселе музыкальный инструмент, овладел им в совершенстве. К последним страницам рукописи он при помощи все тех же обыденных, тощих на смыслы звуковых оболочек-чешуек исполнял мелодии уже почти что баховской сложности. И я поразился, каким нечеловечески отточенным слухом надо было располагать автору этих стихов, чтобы вот так, непринужденно, словно на лету, находить в нужный миг нужное слово, склеивая их, словно разноцветные кусочки, в изумительной красоты звуковую мозаику.

Когда рукопись была дочитана, собеседник мой отложил ее в сторонку и походя, словно невзначай произнес:

— Да вы ведь знаете этого человека! Он из вашего города, ваш приятель. Его зовут Павел Неровный. Припомните ли такого?

Хорошо, что я сидел на скамейке, иначе бы я просто бухнулся на пол от удивления. Паша Неровный?!

Когда же он успел-то?

То, что человек, как и я, стремился писать, для меня не было секретом. То, что стихи его время от времени печатались в местной нашей газетке, я тоже знал. Честно - это были весьма посредственные стихи: я, например, никогда не видел в них особых достоинств. Но, зная, как бывают ему нужны эти копеечные, но периодические гонорары, выплачиваемые нашей газетой, зная, с каким трудом он перебивается с хлеба на воду, я никогда не позволял себе его критиковать. Пашу всегда отличала какая-то обостренная честность: если бы он понял, что стихи его плохи, он бы никому их больше не показал.

Лет ему, однако, было побольше, чем мне, за пятьдесят, и особых прорывов там, как я понимал, уже не ожидалось. Откуда же взялись у него эти изумительные строки?

— Паша? — вырвалось у меня. — Да вы уверены, что это тот самый? Он хороший человек, но это не его уровень! Уж поверьте мне! Ну нету там таких задатков, нету! Не понимаю я! Вот честное слово! Что общего с этими стихами может иметь Пашка!?

Ошеломленный и возмущенный, я сидел на скамейке, а собеседник мой, незаметно поглядывая на меня, похоже, наслаждался моей растерянностью. Вообще, ощущалось в этом лысоватом немолодом мужчине что-то детское, беззаботное и радостное. Он, похоже, сидел и сам себя поздравлял с удачной находкой, и, ему, видимо, очень хотелось, чтобы я разделил его радость, а заодно оценил его вкус и увенчавшееся успехом трудолюбие в поиске подобных жемчужин.

— Я вижу, сударь, вы уже торопитесь нас покинуть? — неожиданно спросил меня заведующий мировой поэзией и при этом еле заметно подмигнул.

— Отнюдь... — растерялся я. - Тут так интересно...

— Уверяю вас, — вежливо не согласился мой собеседник. — Позвольте, я провожу вас к выходу.

И, легко подхватив под локоть, он повел меня из коридора администрации. Отойдя подальше и поминутно оглядываясь по сторонам, он заговорил вполголоса:

— Не знаю, могу ли я обратиться к вам с определенной просьбой?

— Почту за честь! — вскинулся я. С этим человеком иными словами не разговаривалось.

— …Да, здесь нам как-то легче говорить, чем поблизости от кабинета Заведующего Библиотекой… Смешно, согласитесь, и все же — предрассудки, сударь, иллюзии, накопленные на протяжении всей жизни. Как объяснить своему рассудку, что, куда не уходи от Него, Он всюду тебя услышит? Впрочем, как знать, возможно, и мое скромное желание тоже проистекает из Его планов?.. Видите ли, сударь, насколько я знаю, жизнь у Неровного довольно… неказиста, скажем так. И даже не презренный металл, коего у него всегда в недостатке, тому причиной. Главная беда в том, что порою теряет он всякую веру в себя… Руки отказываются ему повиноваться, стоит ядовитому червячку сомнения ожить в нем. Вот почему, зная о вашей близости, о связывающей вас дружбе, я осмелился бы попросить вас о некотором… участии в его судьбе. Вы знаете, одиночество этого человека почти беспредельное, и можно только представить, как благотворно и освежающе повлияло бы на него дальнейшее общение с вами. Право же, доброта и внимание никогда не оказывались лишними в нашем мире…

Впрочем, это всего лишь моя личная просьба, которую вы ни в какой мере не должны расценивать как некое непреложное указание. Я прошу лишь о небольшом участии и доброте...

— Я понимаю вас… — пробормотал я, вспоминая иные тягостные вечера у Паши, когда из часа в час мы вели нескончаемые беседы о смысле и предназначении поэзии, и предчувствуя уже, что подобных часов мне предстоит еще много.

— Впрочем, это ваше дело, — вздохнул мой провожатый, когда мы подошли к какой-то двери, ничем особым не выделявшейся из других. — Вот ваш выход, и, сударь, благодарю вас за посещение наших мест. Больше чем уверен, что мы еще увидимся, и столь же безоговорочно уверен, что произойдет это еще весьма и весьма нескоро. Желаю вам удачи в ваших начинаниях! — И он распахнул передо мной дверь.

Я лежал на каком-то неудобном, проваленном ямой ложе, какими бывают только медицинские койки. В локтевом сгибе у меня сильно жгло, и, скосив глаза, я увидел капельницу, наполненную темной, незаметно текущей кровью.

Прошло несколько месяцев. Меня уже выписали из больницы, ножевое ранение в бок и сильную кровопотерю подлечили. Я вновь ходил, не опасаясь приступов головокружения, вновь открыл свой магазинчик. Напавшая на меня компания к этому времени успела отметиться еще в нескольких грабежах, и в конце концов всех их переловили.

Однажды вечером я решился сходить в гости к Паше.

Дверь он мне открыл слегка нетрезвым, и выглядел он плохо — усталый, глаза ввалились, какой-то измученный взгляд.

С моим приходом он, однако, расслабился, угостил меня пивом, спросил о здоровье. Похоже было, что на долгие споры о высоком искусстве у него просто нет сил, иначе бы он и сейчас постарался меня заговорить.

Я с тайным умыслом спросил его о текущих литературных занятиях. Он горестно всплеснул руками:

— Как оно мне все надоело! Вот знаешь, — он наклонился ко мне через невысокий кухонный столик, едва не снеся с него бокальчики с пивом, — пишешь, пишешь, а потом перечитаешь, и понимаешь — хлам все это, макулатура. А ведь чувствую я в себе что-то такое, силу какую-то, почему же она никак не прорвется на бумагу?!

Он сбегал в комнату, притащил целый ворох исписанных листов:

— Вот, почитай!

Стихи и впрямь были одни хуже других, и уж никак не похожи на то, что я слышал в Библиотеке. Я со всей прилежностью вчитывался в его корявый почерк, но нигде не видел и следа того Неровного, которым так восторгался Заведующий всемирной поэзией.

И вдруг среди последних в стопке листков я увидел. Это было одно из тех стихотворений, что мне особенно запомнились. Это стихотворение занозой застряло у меня в памяти на долгие недели, когда я пытался себя убедить, что ничего на самом деле не было, что я всего лишь валялся в переходе без сознания, истекая кровью, а мое сознание услужливо подсовывало мне всякие видения. И убедил ведь себя в конце концов! Решил, что сам все придумал, сам сочинил…

И вот пригрезившееся мне в Библиотеке стихотворение лежало передо мной, и Пашкины буквы скакали по желтоватому листку вкривь и вкось.

— А, дошел до этого? — усмехнулся он печально. — Да, написал его вчера и сам удивился. Есть в этом что-то, не правда ли?

— Есть, — согласился я. — Знаешь, смысл не очень, но вот звучит оно… Просто музыка какая-то, а не стихотворение