По ту сторону окна

Лоренцо

Раньше с дурными вестями приезжали гонцы, почтальоны стучали в дверь, или телефонный звонок будил в неурочный час. А сейчас просто: плохую новость выкладывают в сеть.

И вот она чинно дожидается положенного мига, когда ты, закончив дела, усядешься перед монитором, или устроишься в кафе и примешься проверять почту в ожидании заказа. Или, как сейчас, решишь глянуть что там в ленте - прежде чем приступить к работе.

Наткнешься - и весь день насмарку.

Потому что в ленте попадается Ирина. И не та, с которой виделись полгода тому назад, а юная, с дерзким и одновременно беззащитным взглядом серо-зеленых глаз. Волосы высветлены, даже немного пережжены, и коротко острижены - оставлена лишь одна прядка ниже лопаток, она заплетена в косичку и украшена бусиной. На Ирине платье, которое она смеясь называла "средневековым" - не реконструкция и не ролевой наряд, просто платье в пол, с широкими рукавами и шнуровкой, легкий намек на фэнтази, или сказку. Фотография по пояс, но Анна хорошо знала это платье.

Ниже фотографии были две даты. И два слова: "Ночью. Сердце".

"Кто это написал?"

Запись была сделана с ее аккаунта, но писал незнакомец, он представился, Анна его профиль посмотрела. Полгода тому назад у Ирины был другой мужчина: полноватый, на Винни-Пуха похож. Она его звала детским именем - то ли Левушка, то ли Лешенька. Зачем-то привела его с собой в кафе, где они с бывшими одноклассницами решили всласть наговориться и выпить. Винни-Пух не мешал: покладисто улыбался, ел салат и поглядывал на часы. Он охотно бы ушел, а ее подругам оставил, но Ирина вцепилась в него как клещ.

А при нем уже не поговоришь, не вытащишь что-то давнее. Зачем чужому человеку слушать, как Таня с дерева упала? Или как Лигунова со Стасовой на уроке заспорили, кто красивее - Ди Каприо, или Бред Питт? Так увлеклись, что вслух начали орать. Выставили их из класса с треском.

Все ржали. А они анекдот про Вовочку напомнили: мы-то в коридоре про красивых мужиков говорили, а вы вопли географички слушали.

Разговор переполз на сериалы, поездки туда-сюда, разговоры о детях. Когда Ира с Левушенькой, наконец, отчалили, настроение у всех было окончательно испорчено.

Добивалась она этого, что ли?

Выглядела Ира тогда тоже странно. То есть, незнакомые люди, скорее всего, решили б, что все нормально - наконец-то по-взрослому. Брюки, строгая блуза, сумка вместо рюкзака. Просто увидеть это на Ирке-Воробье было... ну представьте себе дипломата в косухе, или генерала с розовыми волосами и котиком на маечке.

Ну и к черту, решила тогда Анна. И забыла. И вот, напомнили.

Тот, незнакомый, на вопросы отвечал коротко: кремируют, время напишу, потом закрою аккаунт. Мы так договорились. Нет. Нет. Никто не знал, она к врачам не обращалась. Соболезнования просто лайкал. Смотрелось, как всегда, дико: "такая молодая, жить бы да жить" - и большой палец кверху. Впрочем, слезливые рожицы, которые в фейсбуке изображают печаль, выглядели не лучше.

О времени похорон она прочитала, но ехать в Петербург все равно не собиралась. Просто написала что-то вроде "так жаль, она была необыкновенной" и получила свой законный лайк от кого-то, кого не знала и знать не хотела.

...С Ириной они познакомились в начале десятого класса, когда Анна внезапно решила вернуться в школу. Мама только руками разводила: столько сил потрачено, да и денег в репетиторов вбухано... Ты ж весь год только и жужжала: гимназия, гимназия. В Университет готовят. Что теперь не так?

Не так было не с ней, а с сероглазым красавцем из-за которого, собственно, этот переход и был затеян. Но об этом и вспоминать-то не хотелось, Анна просто уперлась: не пойду. Погоните - в лицей уйду, пирожные печь, или там шить.

Родители сказали: вольному воля. Шей, пеки, пили, строгай, валяй валенки. Потом, конечно, согласились на десятый класс в прежней школе.

С новенькой они столкнулись в пахнущем краской коридоре. У незнакомой девчонки были светлые волосы остриженые "шапочкой". "Как у Гуниллы в книжке про Карлсона", - подумала Анна. Одета новенькая была в узкие джинсы и что-то вроде туники из фильмов про Робина Гуда. На шее у нее болтался медный кулон в виде дерева. На косичке - одна длинная прядка на остриженной голове у нее оставалась и была туго заплетена, - болталась бусина. Анна уже собиралась вытащить книгу, но незнакомка вдруг сказала:

- Привет!

Помедлив, Анна тоже поздоровалась.

- Ты из какого класса? - не унималась девчонка.

- Десятый "б", - Анна поняла, что почитать не удастся.

- Меня, кажется, тоже туда записали. У вас как, ничего?

- Нормально.

Анна еще раз оглядела новенькую и подумала, что у них она, возможно, приживется. Ашники бы не поняли А бэшки всегда были пофигистами.

В прошлом году Тюленева как-то одетая под Сейлор Мун заявилась. И то прокатило, классная только попросила юбку подлиннее надевать.

Из кабинета выплыла мама, а рядом с ней женщина похожая на Иру. Только цивильная: в хорошем деловом костюме, с модной стрижкой и на высоких каблуках.

- Ты уже нашла друзей? - расплылась женщина в улыбке. Глаза ее буравили то Анну, то Иру и жили настолько далекой от улыбки жизнью, что Анне стало не по себе.

Друзьями они не были. Они еле познакомиться-то успели.

Но посмотрев на растянутый полумесяц накрашенных губ Ириной мамы и встретившись взглядом с новенькой Анна вдруг кивнула:

- Ага, уже...

И, не давая Ире толком удивиться, добавила:

- Можно мы немного погуляем? Я про школу расскажу - что да как.

Сейчас, глядя в глаза Ире на фотографии, Анна вдруг поняла, что в ту последнюю встречу Воробей была дико похожа на свою мамашу. Может, потому и взбесила.

Бог с ней... Надеюсь, что Бог. В общем, попрощались.

Ирина улыбалась. Она не знала, что ее больше нет.

Прошло больше месяца.

Город плавился от жары. Детям зачем-то продлили учебный год, весь июнь они таскались в школу. В прошлом году Анна в это время работала в летнем лагере: делали кукол из чего попало и ставили спектакль на английском. Хорошо получилось. Сейчас было не до того - ученики, желающие быстро исправить годовую отметку, уроки по скайпу, переводы... С переводами было лучше всего, Анна сбегала в кафе с кондиционером, тянула через соломинку кофе со льдом и представляла, что она здесь гостья. Ведь это только в своем городе обидно торчать летом. А вот если путешествуешь, сидишь в кафе, глазеешь, как малышня в фонтан лезет, пьешь что-то холодное - можно и в городе.

Моря, жалко, нет. Но когда воздух влажен, кажется, что есть.

И вот когда она думала о море, на стул напротив плюхнулась Ирина.

На сей раз она была нормально одета - в псевдосредневековый балахон. Правда, рукава для средневековья коротковаты, но в такую погоду в самый раз. И стрижка та же. И бусина в тощей косичке.

- Привет, - мрачно поздоровалась она, - возьми мне того же, что пьешь. У меня денег нет, я потом отдам.

- Ты...

Анна задохнулась. Это даже для Иры было слишком.

- Завтра отдам, - пообещала Ирина, - рубли поменяю... ну что смотришь, у меня заначка в рублях была, обменяю... Может и сегодня. Обменник где?

- Ты что... не умерла?

- Умерла конечно, - вздохнула Ирина, - иначе было никак... Слушай, ну кофе... холодного. Пожалуйста! Честно - отдам.

Анна вздохнула и заказала еще порцию. Отходя к стойке она косилась на столик - вдруг морок развеется.

Но Ирина не собиралась развеваться. Она нервно постукивала туфелькой по ножке стола, вертела в руках кулон - там снова было дерево, вырезанное в куске янтаря. Собственно, она почти не изменилась, если не со школы, то с института.

- Один или два? - поинтересовалась девушка-бариста. То есть, глюком Ирина точно не была.

- Два. Большой и маленький, - мстительно сказала Анна. На большой кофе Ирина могла не расчитывать.

Она и не собиралась, обрадовалась тому, что есть.

- Отлично... Еще б мороженого! Слушай, а мороженое у них есть? Не думай, я не наглею - за него тоже отдам.

- Что все это значит?

Ирина ковыряла соломинкой в шапке молочной пены. Ей это было куда интереснее разговоров.

- Все хорошо, - сказала она наконец, - у меня все хорошо. А вот у тебя совести нет.

- У меня?!!

- Могла б и приехать. Подруга все-таки.

- Я не езжу на фальшивые похороны. Ты объяснишь, наконец, что происходит? Страницу взломали? Почему не проявилась?

- А то ты бы узнала! - фыркнула Ирина, - вот так день и ночь сидишь и читаешь... И почему фальшивые? Хорошие похороны получились. Слушай, все нормально. Я тут.

- Кто тот козел, - немного успокоилась Анна, - который тебя похоронил?

- Во-от! - кивнула Ира, - в нем и проблема. Помнишь Лоренцо?

- Кого?

- Лоренцо, - вздохнула Ира, - зеленые глаза, черные волосы, носит серебряное с черным, но не принц Корвин. Вспомнила?

Да, вспомнила.

Про Лоренцо Ира рассказала если не в первый день, то в первую неделю знакомства.

Вообще-то они еще не водружились. Может Ира иначе считала, но Анна знала точно: друг - это не просто слово. И не просто девочка, живущая рядом.

Дружила она со Стасей, но та уехала с родителями до конца каникул. Интернет тогда еще не был так доступен, связаться не удавалось.

С Мариной дружила. Та иногда летом в городе появлялась, а в июле Анна у нее сама прожила неделю на даче. Потом комары надоели.

Дважды в неделю собирались большой компанией в центре, менялись кассетами, покупали самиздатовские журналы. Но то дважды в неделю.

Так и вышло, что август того лета они провели с Ириной.

Они уезжали в центр и бродили по улицам. Заходили в Дом Книги. Спускались к воде и сидели на нагретом граните. Денег было немного, но на чашку кофе хватало.

А не было денег, сидели то у Анны, то у Иры.

Лоренцо появился в их разговорах как-то вечером, когда они никуда не поехали, доедали мороженое и смотрели фильм по видео. Чем-то их злодей зацепил, слово за слово стали вспоминать, где еще красивые негодяи бывают.

Тогда-то Ира про него и рассказала.

Анна со Стасей тоже такое придумывала. Больше по книгам, иногда по кино. Девочки попадали в книжный мир, влюблялись в героев, а те - в них. Иногда истории записывали, но потом узнали, что это называется "Мери-Сью", что так во всем мире делают (а они-то думали, что никто больше не догадался!). Стало неинтересно.

Лоренцо оказался красивым зеленоглазым брюнетом. Когда Ира упомянула, что он одевается в черное с серебром Анна было расхохоталась, но Ирина заверила ее, что Лоренцо появился задолго до того, как был прочитан Желязны.

- Он не такой. Вообще не похож.

Говоря коротко, Лоренцо был отменной сволочью. Но обаятельной. Еще он любил некую героиню, это уж непременно.

Придумывать своим персонажам приключения Ирина поленилась, поэтому все ее рассказы сводились к тому, как Лоренцо желает заполучить свою возлюбленную в полное распоряжение. Она убегала в другие миры, принимала другое обличье. Не помогало.

- Я почему так стригусь, - увлеченно повествовала она, забыв, что речь идет о некоей вымышленной героине, - он этого терпеть не может. Ему б хотелось, чтоб я, знаешь, такая была - волосы до пят, или до колен, хотя бы, косы... Ну и покрасивее, - бормотала она, косясь на свою физиономию в зеркале, - но я уж лучше так.

Сейчас Ира, тянувшая кофе и гремевшая кубиком льда в стеклянном бокале, куда больше походила на ту девчонку, чем на тетеньку за тридцать. Или на ту, кто смотрела с фотографии в некрологе - лет двадцать пять на вид, не больше.

Анна почувтсвовала себя старой, умудренной и злой.

- Ты надолго? - спросила она. Ирина кивнула.

- Очень на то надеюсь.

- Ну виза-то у тебя...

- Какая виза? У меня из всех документов - свидетельство о смерти.

"Я ее сейчас тресну", - подумала Анна. Она огляделась в поисках подходящего орудия. На полках в кафе стояли книги, но до них было не дотянуться. Можно было, конечно, стулом прибить, но тогда девушка за стойкой полицию, еще доброго, позовет. Сумку и ноутбук Анна пожалела.

- Во, - Ирина выложила на стол розовый лист, - все по форме. И печать на месте.

- Ты...

Анна задохнулась.

- Расслабься, все подлинное. Я документы не подделываю.

Выглядело свидетельство как настоящее - увы, доводилось получать. Ирина Сергеевна Воробьева скончалась в Петербурге...

- Сорок дней?

Ирина радостно закивала.

- Вспомнила-таки!

Лед в кофе растаял, вода, отдававшая кофейным и молочным ароматом казалась совсем невкусной.

- Ну вот, значит, Лоренцо, - начала она, но Анна ее перебила. Слушать сказку двадцатилетней давности настроения не было.

- Ты где остановилась-то? Если без паспорта.

Ирина пожала плечами.

- Вообще-то... я надеялась, ты меня переночевать пустишь.

Надо было ее послать. Вот послать - и все. Пусть в гостиницу идет. Или на кладбище, раз мертвая.

А вместо этого они шли по раскаленной улице к дому и Анна прикидывала, где уложить незваную гостью. Квартира у нее была совсем крошечная, студия. Ни раскладушкой, ни гостевым диваном Анна не обзавелась. Но если положить на пол толстые зимние одеяла, а сверху простыни, переночевать можно.

Ирина не соврала, когда сказала, что деньги у нее есть. Проходя мимо обменника она ринулась к окошку с толстенькой пачкой рублей, перетянутых канцелярской резинкой.

- Курс у вас грабительский, - проворчала она, выйдя из обменного пункта. Анна усмехнулась.

- Нет, это рубль у вас деревянный.

- Тебе деньги отдать, - деловито поинтересовалась Ирина, - или я лучше за продуктами схожу?

- Да ну тебя, - махнула Анна рукой, - кофе - ерунда. Считай, это тебе подарок на сорок дней.

- Продукты все-таки купить надо, - ответила Ира, - ты ж на меня не расчитывала.

"Я на тебя вообще никогда не расчитывала. Это ты на меня... с чего-то".

Есть не очень хотелось. Купили вина, сыра, фруктов и большую банку мороженого. В холодильнике ждала своей участи упаковка куриного филе. Можно было пировать.

Уже возле кассы Анна вспомнила, что надо бы и зубную щетку купить - вещей-то у покойницы нет, только небольшая торба. Спать-то она в чем собирается? Придется ей футболку выдавать, как в детстве?

А носить что думает? Одно и то же платье? В кафе оно казалось зеленым, а на свету выглядело синим. На секунду Анна подумала, что и вырез кажется... но отогнала мысль.

Ирка была живая. Жрала, пила, в туалет уходила. И видела ее не только Анна - и продавцы и кассиры к обеим обращались, она специально смотрела.

Дома, пока Ирка плескалась в душе, Анна опять полезла в фейсбук. Пост был уже удален. Вспомнить кто выкладывал некролог, она не смогла.

Фотография была смутной - понятно, что мужчина, темноволосый. Цвет глаз было не разглядеть. Футболка черная, но есть ли на нем серебро?

Да черт-те что... она всерьез ищет Лоренцо на Фейсбуке?

Анна принужденно усмехнулась, но наливая себе минералки расплескала полстакана.

Ей опять захотелось стукнуть Ирину. Можно и стулом - тут никто не увидит. Что делать с трупом, как-нибудь придумает. По документам Ирка и так труп.

Но бить Ирину было поздно. Анна уже повелась. Как тогда, в десятом классе.

Ирина похоже и впрямь верила в то, что несла. В Лоренцо, в то, что предназначена ему то ли в жены, то ли в жертвы, в то, что на самом деле она не из этого мира. Даже половины того, что она понарассказывала, хватило бы чтоб надолго упихать ее в психушку.

Но Анна не парилась. Психов вокруг было много.

Одни верили в прошлые жизни. Другие - в то, что они истинные воплощения героев Толкина. Третьи еще кого-то в покое оставить не могли. И ладно бы ровесники - тетеньки под сорок тоже зажигали. Наверное, не было ни одной интересной книги, из которой не повылезало бы двойников на тусовку.

А многие еще и аниме смотрели. Тут вообще раздолье было.

Так что история Лоренцо никого бы не удивила. Скорее смущало то, что Ира желала обсуждать его только с Анной.

Дружили вчетвером. В компанию Ирина вписалась. Даже удобно: всегда можно по парам разбиться.

Вот в гости к ней ходить не хотелось. Там обитала мамаша.

Анна понятия не имела, чем эта женщина живет и дышит. Она лишь знала: лучше бы им не видеться вообще. Хотя к ней Иркина мать относилась неплохо. По крайней мере, с виду.

Родители сначала отмахивались: да ну тебя, нормальная тетка. Потом согласились, что не совсем нормальная.

Как-то Ирка заявилась на ночь глядя и попросилась остаться. В чем дело она не сказала, но мама, вглядевшись в ее лицо, махнула рукой и запретила расспросы.

Как ни странно, ей удалось договориться по телефону, чтоб Ирине разрешили переночевать. Постелили ей и тогда на полу - в комнате Анны второго спального места не было а раскладушка сломалась. Но хотя бы в спальнике, а не просто на тряпочке.

Ирина рассказывала о неведомой стране, в которой царствует бледный черноволосый маг. О черных лесах, неведомых тварях, которые таятся в оврагах, или летают среди ветвей. Об окровавленных деревьях. У нее даже стихи были об этом - первая строчка так и звучала: "Истекают деревья кровью".

- А почему он зло? - вдруг спросила Анна.

- Ну... как... зло, конечно! - удивилась Ирина, - такой уж есть.

- А что он злого-то делает? Убивает, заколдовывает? Чуму насылает?

- Он...

Ирина помолчала, потом осторожно сказала.

- Он... сразу и не поймешь. Понимаешь, он каждого делает злом. Если ему поддаться, тебя туда понесет и ты не заметишь, как станешь чем-то вроде подручной твари.

- А ты? - Анна к тому времени уже отбросила церемонии и отказывалась называть прекрасную героиню именем Ирис и говорить о ней в третьем лице.

- Пока сопротивляюсь, - невесело сказала Ира, - но сколько еще продержусь?

- Может, не так оно страшно?

- Страшно, - отозвалась подруга с горьким удовольствием, - но... ничего не поделаешь. Когда-нибудь он меня заберет.

Проговорили они долго. Но когда, наконец, заснули, Анна видела не черные замки и окровавленные деревья, а нечто пострашнее: контрольную по алгебре, к которой она вдруг оказалась совершенно не готова.

Наутро пришла мамаша.

Тихая, без обычного тщательного макияжа, она выглядела моложе и еще сильнее походила на Ирку. Анна даже в какую-то минуту ее пожалела. Но ненадолго.

За кофе - к завтраку, разумеется, мамашу пригласили, она вдруг принялась врать. Беспомощно и глупо. Об иркином отце - будто бы это был голландец. Вы представляете, возле его дома тюльпаны, тюльпаны... он фото присылал, я не ездила. Хотя замуж звал. Но я не приехала, денег не было. А он... у них тогда представления не было о том, как мы живем тут. Он просто не понимал, как может не оказаться денег на билет! Думал, я так ему отказываю... Ну вот и разошлись, из-за недопонимания.

- В прошлый раз он был французом, - сквозь зубы еле слышно проговорила Ирина. Мамаша не услышала, ей как раз бутерброд предлагали.

- Несчастная женщина все-таки, - вздохнула мама, когда гостьи, примиренные и усталые, наконец ушли. Папа согласился. В голландца они, конечно, не поверили. Но прониклись и стали дружно мамашу жалеть - одна растит, а родила-то молоденькой, она ж младше нас! Ну, не скажешь... Тут поневоле начнешь голландцев выдумывать.

"Или не голландцев", - подсказал голос разума. Анна подумала, но слушать его не стала.

Мамаша не знала, или забыла, что окна в квартире выходили на обе стороны. И прежде чем услышать родительские сожаления, Анна успела выглянуть в окно своей комнаты.

Мамаша с Ирой были уже довольно далеко. О чем-то они говорили: мать говорила, а Ирина вяло огрызалась, судя по позе.

А потом, почти у самого поворота, вскинула голову и что-то сказала.

А мамаша затряслась - это и издалека было понятно. И вдруг залепила дочери оплеуху. Да так, что та чуть не налетела, отступая, на фонарный столб.

Анна ждала, что Ирка сейчас развернется и побежит обратно. Но она только прижала ладонь к щеке и покорно побрела за мамашей вслед.

Секунду спустя по дороге прошел человек. Высокий брюнет в черном. Цвет глаз Анна, конечно, разглядеть не могла, а вот кожа, кажется, была бледной.

Разумеется, это было совпадением. Но хотелось верить, что нет.

Когда Иркин труп сладко похрапывал на импровизированном ложе, на телефон упало сообщение.

Кто-то хотел Анну зафрендить. Спамер, конечно, но как назло имя он выбрал неподходящее - Лоран.

Настроение испортилось окончательно.

Анна вышла на балкон. Ночью жара немного спадала и становилось совсем хорошо. Одуряюще пахли цветы.

И тут она почувствовала взгляд.

На нее мог пыриться соседский кот - он любил возлежать на подоконнике и разглядывать двор. Это мог быть полуночник, делавший то же самое, что и она: боровшийся с бессонницей.

Но взгляд был знакомый. Точно такой же, какой преследовал ее после той истории с иркиной ночевкой.

- Это он, - подтвердила Ирина, - теперь он и тебя заметил.

Через три дня Ирка съехала. Куда она устроилась, Анна не знала. Не успела спросить - гостья просто собрала вещи и ушла.

Вещей у нее, кстати, было совсем мало. А платья откуда-то брала - ушла-то не в сине-зеленом, а в красном.

Жизнь потекла по-прежнему. Вернулась из Испании приятельница. Друзья звали с собой на Куршскую косу, хотя бы на два дня. Хотела поехать, но подвернулась срочная работа, пришлось отказаться. Зато съездила с Кириллом на полдня в Бельмонтас, тоже неплохо.

Купила новые туфли. Присмотрела к ним платьице.

Вот только взгляд никуда не девался. Гугл любезно сообщал в ответ на запросы "чувство, что на меня кто-то смотрит", что в квартире водятся призраки и советовал пригласить православного батюшку. Православной Анна не была, но решила, прежде чем тревожить священника любой конфессии, записатсья к врачу.

...Лоренцо, похоже, в нашем мире освоился быстро.

Он всегда находил Ирину и держался рядом. Иногда на приличном расстоянии, иногда она вздрагивала и говорила таинственным шепотом: он коснулся моей руки.

Анна подыгрывала и посмеивалась. Но было жутковато: взгляд она чувствовала только при Ирке.

В конце ноября разразился дежурный грипп. Компания распалась: болели все поодиночке. Что было, разумеется, обидно.

- Зато никто не подумает, что вы все вместе прогуливаете! - утешал папа.

Ирка свалилась последней. В конце недели Анна пошла к ней с домашним заданием (которому они уделять внимание не собирались) и свежим номером самиздатовского журнала, где напечатали иркины стихи.

И с разгона влетела в празднование дня рождения мамаши.

- Я не знала, - лепетала и извинялась она в прихожей, но на нее уже налетели радостная мамаша, какая-то тетка с алым ртом и громогласный мужчина. Она и пискнуть не успела, как оказалась за столом, над тарелкой с внушительной горой мясного салата.

- Тебе шампанское разрешают? - заботливо спросила мамаша, - или может лимонадику?

На вкус лимонад был отвратителен, но, к счастью, нашелся нарзан.

Ирина тоже сидела за столом - бледная, с темными кругами под глазами. В школу она немного подкрашивалась, а сейчас была моль молью: с серыми бровями, светлыми ресницами. После двух тостов подругам удалось ускользнуть к Ирине в комнату.

- Извини за все это, - мрачно сказала Ирка, - но я тебе рада.

- Праздник у людей, - снисходительно скопировала Анна свою маму. Та всегда так говорила, когда соседи по парадной буйство устраивали.

- Ага... Давай что принесла!

Журнал Ирину порадовал, у нее даже глаза заискрились.

Через полчаса в комнату ввалилась та самая тетка с красным ртом и поинтересовалась, не скучно ли девочкам. Ира сухо ответила: нет, ничуть. Заглядывала и сама именинница, обещала позвать к чаю.

К чаю их звал тот самый мужчина, который встретил Анну в прихожей.

- Очень вкусный торт, - сказал от бархатным голосом, - на заказ делали. Идем?

- Ага, заказ, - зло бросила Ирина, - бомба калорий, гора масла и сахара... Хоть бы что приличное заказал!

- Ира... - мужчина был растерян, - что с тобой?

- Ничего. Пожалуйста, дайте нам поговорить.

- Но там чай...

- Я слышала, спасибо.

Мужчина перевел взгляд на Анну.

- Аня... может вы хотите?

- Оставь ее в покое, - буркнула Ира.

- Я вам принесу, - пообещал мужчина, - и чай тоже. Ирочка, ты без сахара?

- Мамашин... - пояснила Ирина, когда мужчина вышел, наконец, - козел...

- Козел?

- Ага... кому еще она нужна.

Ира зло двинула кулаком в подушку.

- Так надоели... ты не представляешь.

Из второй комнаты, - называть ее гостиной язык не поворачивался, - донесся взрыв смеха.

- Вон, слышишь... Медуза ржет. Тетя Муся. Они с мамашей с детства друг друга ненавидят - и она тут постоянно трется.

Ирина аж раскраснелась. Ей это шло.

- Знаешь, - вдруг сказала она совершенно спокойно, - я согласилась.

- Что? - не поняла Анна.

- Ну, согласилась. Я больше не буду от Лоренцо бегать. Будь что будет.

- А...

Анна обрадовалась. Про Лоренцо было слушать интереснее, чем про родственников.

- Я сволочь, - довольно сказала Ирина, - но больше я так не могу.

Она повернулась на бок, устроилась поудобнее и подперла щеку рукой.

- Он дал мне двадцать лет, - говорила она, - раньше не заберет.

- Ты уже зрелой теткой будешь, - фыркнула Анна, - не обольстишь.

- Им плевать на возраст. Они всегда приведут в тот вид, в который надо.

- Им?

- Ну, нам... я ж тоже оттуда, можно сказать. Не от голландца же.

Она села, подтянула к себе плюшевого кота и поправила шарф на горле.

- Он их тоже терпеть не может, - пояснила она, - особенно Вадика.

- Отчима?

- Очень надеюсь, что нет, - прошипела Ирина сквозь зубы, - если они еще и распишутся, мне труба.

- С него, наверное, и начнет, - грустно сказала она коту, - а, не жалко...

- Что начнет?

- Ничего. Просто чтоб их в моей жизни не было делать...

Ира подняла глаза на подругу.

- Кстати... - проговорила она, - ты б поосторожнее. Он и на тебя глаз положил.

- Ну... ты же его истинная любовь, - фыркнула Анна. Похоже, Ирина заигралась.

- А я не уверена, что у них моногамия.

- Что, - Анна старалась не рассмеяться, - так и сказал, что положил глаз?

- Не совсем так. Просто я вижу, ты его заинтересовала.

Анна хотела попросить, чтобы ее не втягивали в чужие миры, она - это она, а Ира может сама играть во что хочет. Но тут в спальню опять вперся Вадик, с подносом, на котором были две чашки и два блюдца с тортом.

- Вот, - сказал он, - торт хороший.

И скользнул глазом по ней... Анна почувствовала, что ей стало жарко.

- Спасибо, - спешно сказала она, прежде чем Ирина успела еще раз нахамить. Вадик улыбнулся - очень хорошо и просто, - и ушел.

- Блин... хоть бы стучался, урод, - пробормотала Ира, но чай отпила.

А торт и правда оказался вкусным. Но доесть они его не успели.

В соседней комнате раздался вопль. Кажется, мамаша голосила, но может и не она.

- Скорую скорее!

"Тафтология", - отметила про себя Анна. Ирина вскинулась, прислушалась к шуму.

- Началось... - пробормотала она. Захотелось ее взгреть - нашла время для игр! Но взглянув ей в лицо Анна поняла, что подруга не на шутку перепугана.

Алоротая тетка, которую Ира звала Медузой, валялась на ковре. Вокруг хлопотали мамаша и какая-то гостья. Вадик уже звонил по телефону.

- Ну вот... - прошептала Ира.

Она перевела взгляд на Анну.

- Иди домой, - попросила Ира, - тут сейчас начнется.

- Может, помочь чем-то?

Ирина замотала головой.

- Справятся. Не маленькие.

Две тетки стояли на кухне и жрали остатки салатов. Прямо из салатниц. Это было последним, что Анна запомнила.

А взгляд она чувствовала, даже без Ирины. И домой ее словно кто-то провожал.

Медузу не откачали.

Об этом Анна узнала, когда Ирина уже в школу пришла и очень неохотно, но все же рассказала. Убедившись, что рядом никого нет.

Убедить ее в том, что это всего лишь совпадение, не получилось. Мариша, наверное, смогла бы, но ей Ира говорить запретила.

- Очень тебя прошу: ни-ко-му!

- Мне тогда зачем говоришь? - пожала плечами Анна. Ира вздохнула:

- Потому что ты тоже в опасности. Забыла уже?

- Ох...

Но сказать "да заткнись уже со своим Лоренцо" она не могла: Ира обиделась бы, да и сказка б пропала.

Следующей жертвой Лоренцо стала учительница физики. Громогласная, резкая и несправедливая - кто угодно бы подтвердил, - она с первого взгляда невзлюбила Ирину. За наряды ли, за косичку эту. "Больше тройки ты у меня не получишь!", - повторяла физичка раз если не в неделю, то в две уж точно...

Ну и доповторялась.

Она в очередной раз песочила Ирину - ни за что, домашнее задание та выполнила, - и вдруг замолкла, схватилась за сердце, ее колени подломились. И она - как потом поняли, - несомненно грохнулась бы виском о железный край кафедры, если бы не Ира.

Та кинулась учительнице на помощь, подхватить, конечно, не смогла, но подставить свою хрупкую тушку и смягчить падение могучего тела у нее получилось.

- Добрая ты, Воробьева! - восхитился Корнеев, - я б на твоем месте еще наподдал!

Физичка была без сознания, его выходка прошла без последствий, одноклассники не заложили. Только староста обругала Корнеева идиотом, а кинувшийся в учительскую за помощью Димка Петров кем похлеще.

После этого Ира поверила бы в Лоренцо окончательно, если б до того уже не свихнулась. Хуже было то, что в него поверила и Анна.

Взгляд стал уже привычным. И ощущение того, что поздним вечером рядом идет кто-то, явно живой, хотя и невидимый. Кажется, она не одна это чувствовала: как-то подвыпивший парень пытался познакомиться, но вдруг глянул в пустое пространство рядом с ней, протрезвел и свалил подобру поздорову.

Иногда Анна видела неподалеку кого-то высокого и черноволосого. Скорей всего, это были разные люди.

Потом пришел Новый Год.

Еще не пришел: только грозился, завлекал елками и дискотеками. Был вечер и в школе.

И ведь не предвещало ничего беды. Анна этой вечеринки ждала. Они и номер готовили. И платье мама купила как надо.

Кто ж мог знать, что в школу будут пускать и бывших учеников. Выпускников и тех, кто слинял, не дождавшись выпуска.

И он пришел.

Артур Яновский - сероглазый красавчик, из-за которого она и хотела уйти в гимназию. Он-то ушел.

С пятого класса женихом и невестой считались. Ниточка и иголочка. Так оно и было до этого лета.

- Сволочь! - жарко выдохнула Анна.

Он заявился с девчонкой. Не с той, с которой она его застала в парке, после того, как... А, неважно.

- Спокойно! - выросли рядом верные Стася и Маришка, - спокойствие, только спокойствие.

А Корнеев - ой, спасибо! - подставил руку кренделем и потащил ее танцевать, как только музыка заиграла. Встретиться им он попросту не дал - только эта парочка приближалась, как Корнеев тащил Анну за собой то к буфету, то еще куда от них подальше.

Минут через сорок она устала и, воспользовавшись тем, что чуткие конвоиры расслабились, вырвалась от них и выбежала, как была, в довольно открытом платье, на школьный двор. Холода она почти не чувствовала - да и не слишком морозно было. Падали снежинки. Анна ловила их языком, потом ей мало показалось и она стала жадно хватать снег с перил небольшого крылечка у физкультурного зала и отправлять его в рот. Это ее немного успокоило и отрезвило.

"Успокойся, - прозвучал бархатный голос совсем рядом, - я здесь".

На самом деле, конечно, не было никакого голоса - так, фантазия. Но приятная. Анна прикрыла глаза и принялась фантазировать дальше.

Вот он подходит - высокий, бледный и темноволосый. От него исходит тепло - и она не боится холода.

Рука ложится на плечо.

- Чего ты хочешь?

На минуту становится страшно, очень страшно. Она понимает: отменить желание уже не получится.

Но губы, язык, сердце - все предает, все торопится скорее высказать, выразить накопившуюся боль. И слезы жгут глаза. И слова вырываются - а она даже не пытается их сдержать.

- Хорошо, - отвечает он, - хорошо. Так и будет.

И вторая рука гладит ее волосы и лицо. А потом он притягивает ее к себе.

- Двадцать лет, - говорит Лоренцо, - я всем даю двадцать лет. Живи, девочка.

- Ира! - вспоминает Анна. Лоренцо смеется.

- Сегодня у меня договор с тобой.

И он склоняется над ней. И их губы встречаются.

А с другого конца двора уже слышится голос Корнеева:

- Ты там что, свихнулась? Замерзнешь!

И несутся к ней трое - Корнеев и Стася с Мариной. Корнеев срывает на бегу пиджак, укутывает ее - грубовато, но не от того, что груб, а от неловкости.

- Во дура! - бормочет он, - ты что, насмерть замерзнуть решила?

- Не дождется! - фыркает Анна и послушно идет за друзьями.

В дверях стоит Ира. Испуганно смотрит ей в глаза. И вдруг все понимает. На ее лице проступает такое отчаяние, что Анна чуть не бежит обратно - умолять, чтоб договор отменили. Но знает, что это бесполезно. И знает, что все это чушь собачья: фантазии и вино. Вечер был, конечно, безалкогольный, но все знали, что припрятано за шторами.

Лоренцо смеется.

...Два дня спустя Артура избили, когда он возвращался домой с тренировки.

- Надеюсь, это не ты, - прокомментировала Стася.

Новость в класс принес Борисов, живший с Артуром в одной парадной. По его словам выходило, что жить Артурчик будет. Но плохо.

- Сотрясение... нога очень плохо сломана - коленную чашечку повредили, кажется. Досталось, в общем.

Навещать его Анна не стала, хотя ей и советовали: а вот иди. Может сейчас и оценит. Ты думаешь, его девчонка там дни и ночи сидит? Как же...

Она не могла. И зла уже не держала - после того поцелуя в школьном дворе как отрезало. Какой такой Артур?

И понимала, что поцелуя не было, что все это только совпадение. Но смотреть на избитого у нее бы не хватило сил.

Внешне-то она держалась неплохо. На литературе, когда потребовали прочитать любимое стихотворение Серебряного века, на радость классу продекламировала ахматовского "Короля".

Он сказал - двадцать лет. За это время она что-нибудь придумает.

Прошло двадцать лет - и что? Все хорошо.

Не все, конечно. Всякое было. Замужество, например, хорошим не получилось. Зато развод - просто отличный. До сих пор друг друга с праздниками поздравляют и радуются, что разошлись.

Университет она не потянула, закончила педагогический, но ведь тоже неплохо. Языки ей давались, работать с детьми нравилось. Со взрослыми меньше, зато платили лучше.

Было, конечно, страшное - десять лет тому назад, когда пьяный шофер смел с остановки нескольких людей. И маму с папой... Втроем стояли - она чудом уцелела. Анна не хотела вспоминать, как пережила тот год.

Кажется, тогда они с Иркой и помирились. А потом разошлись опять.

Но в тот год она рядом была. Приходила каждый день, варила обед и заставляла жрать. Мариша тоже помогала. Стася к тому времени уже жила в Канаде, поддерживала издалека.

Но сегодня и сейчас все действительно было неплохо. Ей нравился этот город и эта страна, в которой отыскались корни. Нравилась квартира. Работа тоже была хороша.

Детей не завела - ну да ладно. И без детей живут. К тому же ей всего тридцать шесть, а Кирилл, кажется, не прочь наследником обзавестись.

В прошлый раз ей сказали, что взгляд незнакомца невесть откуда - это невроз. Но с чего ему быть, она же счастлива?

Ирка объявлялась раза два за месяц. Много о себе не рассказывала: живу пока в хостеле. Документы... есть документы. Нет, по той справке не селят,.

Похоже, паспорт она купила. Если вдруг будут из страны выселять - выставят навсегда.

Или все ж наврала с тем свидетельством, это логичнее. Анна вдруг успокоилась: не ее дело, в конце концов. Передачу она принесет. Свою голову приставлять и пробовать не будет.

А Лоренцо точно рядом был. Чувствовался. Тепло, дыхание возле уха, близость, когда понимаешь, что вот-вот он коснется твоей руки. И страх... дикий страх.

"Он превращает тебя во зло", - предупреждала Ирина.

Артур, как говорили, так до конца и не выздоровел. Головные боли навсегда остались, он и инвалидность получил в конце концов. И хромал еще. Но красавцем быть не перестал. Лорд Байрон - да и только.

Но больше, кажется, она ни о ком не просила. Инсульт у бывшей свекрови сам по себе случился.

Но придумать за двадцать лет так ничего и не придумала. И не потому, что не придумалось, или не хватило времени.

- Ты знала?

Никогда еще вопросы из маминых уст не звучали так резко и безжалостно.

Два дня назад Иркина мамаша убила сожителя. Потом написала подробное письмо и повесилась.

- Что она психическая? - спросила Анна, - не знала. Только догадывалась.

- Нет. Про отчима.

Анна покачала головой.

- Откуда? Она молчала.

Да, молчала. Всегда.

Или нет - пыталась сказать что-то. Придумывала мир с черным замком.

"Двадцать лет", - говорил Лоренцо. Отчим был старше Ирки на двадцать лет.

- И ведь не могла не знать, - говорила мама вечером отцу, а дочь подслушивала. Стыдно не было, - глаза закрывала. Помнишь, как она прибежала к нам?

- Помню, - мрачно отвечал папа, - будь у нас нормальный суд, ее б после такого оправдали.

- Будь у нас нормальный суд, девочку давно забрали бы. Он же не один год с ними жил... ей двенадцать было, когда все это началось!

Ирку надо было пожалеть, она и жалела - но умом, не более. Хотелось встряхнуть ее за грудки, а потом проорать в лицо: "Как ты могла?" Зачем лгала?

Зачем заставила меня поверить в призрак?

Зачем вся эта глупая история с Лоренцо... Фантазируешь - книжки пиши.

Она все это высказала. Ирина пыталась возразить, но без толку.

Потом Анна рассказывала Стасе всю историю, умолчав лишь о том, что и сама приняла в ней участие. Стася слушала и хихикала: вот людям не живется! Она даже комикс бралась нарисовать, но тут вмешалась Мариша. Кончилось все большой ссорой.

Ира в школе доучилась. Нашлись родственники, которые оформили опеку. В интернат она не попала, в дурку - тоже. Хотя психиатры ее и потерзали.

Лоренцо исчез - туда ему и дорога.

- Это просто невроз, - объясняла мама.

Анна все же рассказала им - и про Лоренцо, и про то, как Мариша бросила им со Стаськой: знать вас не желаю. И про то, как чувствовала взгляд.

- Ты неправа, - сказал папа, - Ире и так тяжело.

А мама добавила:

- Ощущение присутствия - это просто невроз. Такое бывает.

"И дыхание на щеке? И поцелуй?

И то, что козла Артурчика избивают так кстати?"

Про это она не говорила. Только про взгляд и то, что рядом кто-то был.

Невроз. Всего-то.

В поликлинику обращаться не стали, нашли частника. Год она пила таблетки. Все прошло, как не было.

И не было ведь. Ничего и никого.

- Двадцать лет прошло, - сказал Лоренцо, - как и договаривались.

Она впервые видела его так четко. Видела, а не просто ощущала.

Полчаса тому назад позвонила Ирина, спросила, можно ли зайти. Соблазн ответить "нет, нельзя!" был, но Анна поняла, что хочет ее видеть. Когда в дверь раздался звонок, она даже в глазок смотреть не стала. Уверена была, что это Ирка.

На пороге стоял молодой - на вид моложе ее, но это только на вид, - человек в черных джинсах и футболке с рисунком, нанесенным серебряной краской. Из серебра был и браслет-цепочка на левой руке.

Был незнакомец высок, черноволос и зеленоглаз, и так бледен, словно солнца никогда не видел.

Да, Ирина же рассказывала... там темно. Черный замок, черный лес - и кровь течет по веткам деревьев.

- Не запирай дверь, - попросил Лоренцо, - сейчас придет Ирис. Она тебя не оставит.

- Я - приманка? - спросила Анна. Во рту пересохло, язык с трудом ворочался, - ты из-за нее здесь?

Лоренцо рассмеялся:

- Что ты, Анна! Конечно, нет. Ты мне была интересна. Сама по себе.

Зеркало в прихожей отразило ее лицо и Анна вдруг поняла, что помолодела. Той, в зеркале, было лет двадцать пять от силы. Как и Ирине, когда та появилась в кафе. Тогда, наверное и начало действовать: на днях соседка комплимент сделала. "Что-то ты выглядишь совсем юно... Влюбилась, что ли?"

- Она тебе правда предназначена?

- И да и нет. Как и ты.

Его рука скользила по волосам Анны. Сопротивляться не хотелось. Анна с ужасом поняла, что ждет и хочет второго поцелуя.

- В ней говорило отчаяние, - шептал Лоренцо, - она сопротивлялась. Ты - нет. Ты сразу поняла, что можешь получить.

- Ты выдумка, - тихо отозвалась Анна, - она тебя придумала.

- И кто же стоит перед тобою? - улыбнулся маг, - кто выполнил твои желания? Кто тебя защищал?

- Я не...

- Хотела. И получила.

- А Ира... тоже? Она хотела убить свою мать?

Лоренцо покачал головой.

- Она ее жалела. Ты - нет.

(Ага... Я говорила - прибить такую мамашу мало. И ведь не знала еще всего. Но я же не всерьез).

- А... отчим?

- Не будем отвлекаться, - сказал незваный гость, - свари лучше кофе. Или нет, жарко. Может, просто воды со льдом?

- И лимоном... у меня в холодильнике лимон.

(А в квартире - ожившая фантазия измученной школьной подруги. И сама она вот-вот появится... мертвая. Обычный день, все нормально)

- Она тебя любит, - говорил Лоренцо, - всегда любила и прощала. Ты ей не простила того, что боль оказалась настоящей. Ты мне нравишься.

Анна резала лимон и прикидывала: если броситься сейчас на него с ножом... бесполезно, он-то, наверняка, драться получше нее умеет.

- Кстати, - спросил Лоренцо, - а почему ты Анна?

- Что?

- Не Аня, не Анечка, не Нюта... Всегда Анна и только Анна.

- Так повелось.

Анна вздохнула. Она терпеть не могла уменьшать свое имя.

- Мне просто всегда нравилось полное имя. А еще оно читается в обе стороны одинаково.

Лоренцо усмехнулся.

- А ведь верно... По ту сторону стекла ты все равно останешься Анной. Здорово. Ирис превратится в Сири - хоть в телефон ее запирай. Из меня вообще какой-то аптечный препарат получается. А ты... ты всегда ты.

(И не ты меня заставлял думать и желать того, от чего мне так нестерпимо стыдно... Я делала вид, что стыжусь выдумки. Повелась... это ж позорнее, чем в Деда Мороза до старости верить! Он хоть добрый, а тут... вообразила себя княгиней ада! Ржала над истинными эльфами, а сама...

А ведь не то хотела забыть. Артурка - инвалид. Борисов рассказывал - он институт еле закончил, а голова-то была светлая!

Мамаша... почему я-то ее мамашей зову? Не моя же!

Про Вадика я не знала, а то попросила бы. Или... я могла догадаться тогда, когда он приносил нам торт, а Ирка на него бросалась? Догадаться - и отбросить эту мысль, как слишком дикую. А потом тихонько вытащить ее из запыленной кладовки и внести в список просьб, расплачиваться за которые придется еще нескоро. Двадцать лет - срок долгий.

Но... я - всегда я. Я предпочла забыть и сделать вид, что меня это не коснется).

- Так что теперь? - спросила Анна, ставя на стол стаканы.

- Будем ждать. А потом пойдем домой.

Зеркало в последний раз отразило молодое лицо Анны и потемнело, затуманилось, потом засветилось тусклым красноватым цветом.

- Портал? - спросила Анна.

- Он самый.

- Пошловато как-то через зеркало уходить. В кино такое было.

- Я люблю кино, - сказал Лоренцо, - особенно если кончается хорошо.

И тут входная дверь распахнулась.

- Отпусти ее! - потребовала Ирина.

Ее было не узнать. Она стала красивой, очень, просто невероятно красивой. Такой, какой и хотел, наверное, видеть свою жену правитель темного мира.

Вместо стрижки-шапочки появились блестящие золотистые волосы до колен, украшенные тонкими цепочками. Вместо льняного наряда со шнуровкой -платье, достойное диснеевской принцессы. Глаза стали больше и ярче, брови сгустились и потемнели. Кожа налилась нежным румянцем и была гладкой, как у фарфоровой куклы.

- Отпусти, - повторила подруга, - я пришла.

- У меня счастливый день! - сказал Лоренцо, - стоило ждать.

- Уходи! - крикнула Анна.

- Оставь ее! - не умолкала Ирина. Лоренцо откровенно наслаждался сценой.

- Хватит, дамы, - сказал он, - успокойтесь.

Он протянул каждой стакан с водой, себе тоже взял. Сделал маленький глоток.

- Я забыл объяснить правила. Уйдет только одна.

За спиной что-то зашуршало. Анна обернулась и увидела, что двери больше нет. Окно тоже исчезло, заросло стенкой. Бежать было некуда.

- Двадцать лет тому назад, - торжественно начал он, - две девчонки получили по двадцать лет бессмертия. Я знаю, о чем ты боишься спросить, Анна. Отвечаю без вопроса: я не убивал твоих родителей. Ты - тоже, хотя было бы весело сказать, что и это твоя вина. Нет, дорогая, это не мы. Это всего лишь пьяный шофер.

(Я знала... мы поссорились, но мы же всегда мирились... Но я об этом думала. Все эти недели)

- Спасибо... - прошептала Анна.

- Но ты правильно поняла, почему выжила на той остановке.

- Двадцать лет...

- Тогда еще не истекли, - кивнул Лоренцо, - с тобой ничего не могло случиться.

- А теперь истекли, - тихо сказала Ирина, - и... все?

- И все, Ирис. Ты правильно исполнила роль.

- Я не хотела умирать.

- Ты честно пыталась. Последняя попытка - просто блеск. Этот твой Левушка...

- Лешенька, - поправила Анна.

- Ленечка, - мрачно отозвалась Ирина, - очень хороший человек.

- Очень хороший. И очень скучный. Ты тоже была невероятно скучна рядом с ним. Я тебя чуть не потерял.

- Стоило попробовать.

(А я опять ее оттолкнула... Даже тогда)

- В этом мире ваш путь закончен. Вы и так засиделись. Моя миссия здесь тоже завершена. Пора домой. Туда, - кивнул он на портал, - пройдут двое. Потом он закроется навсегда.

"Двое?"

- Мы правда не моногамны, - усмехнулся Лоренцо, - я б охотно забрал обеих... но это не так забавно. Одна из вас останется здесь. Поскольку срок окончен... могу только пообещать, что это будет не больно . Она просто заснет. Вторая пойдет со мной. Ты, Ирис, говорила о жертве, но это не так уж неприятно. Анна подтвердит.

- Сволочь ты... - одними губами сказала Анна.

Лоренцо углядел нож, которым она резала лимоны и улыбнулся.

- Не выйдет. Я бессмертен, да и не сумеешь ты ножом ударить.

- Иди... - шепнула Ирина, - я с детства туда не хочу.

Анна молчала. Ей нестерпимо хотелось жить. Пусть так. Пусть в мире, где небо красное, леса кровавы и нет цветов. Хоть немного. Хоть глоточек еще, хоть капельку.

Ирка знала, готовилась. А ее не предупредили... Предупреждали, конечно, но разве это можно было всерьез принять? Все равно, что в очередной конец света по пророчествам древних майя поверить.

"Я не хочу умирать".

Лоренцо ждал. В какой-то миг у нее вспыхнула надежда, что это всего лишь игра, испытание. И что он, разумеется, возьмет в свой унылый мир их обеих. А лучше - сам туда уйдет. Навсегда.

Но глядя в его зеленые насмешливые глаза она понимала: не уйдет. Это всерьез и решать придется именно ей. Ирка-то все уже решила - она ради друга умереть готова.

"А я не хочу. И не буду".

Анна шагнула вперед.

- Прости меня, - беспомощно сказала она.

- Это ничего...

Ирина, кажется, вздохнула с облегчением. И приготовилась умереть окончательно.

Анна протянула руки и порывисто обняла подругу.

- Пожалуйста, прости... - повторила она... - я не могу.

Лоренцо издал торжествующий смешок. Медлить было нельзя.

Анна схватила Ирину за руку и резко рванула ее в сторону портала.

- Давай! - крикнула она, - пройдут только двое!

Лоренцо понял, но было уже поздно. Ирина тоже поняла и не стала медлить.

Похоже, чтобы что-то предпринять, ему не хватило секунды. А может что-то он и сделал. Подруги этого уже не увидели.

Они успели шагнуть, а на ногах не устояли, повалились в красную траву. Успели услышать, как кричит Лоренцо, а слов уже не разобрали.

Портал закрылся. Навсегда.

- Вставай, - скомандовала Анна, - я б на этой травке долго не лежала!

Сама она уже поднялась и сейчас отряхивала платье, превратившееся в черно-серебряный наряд с пышными рукавами и шлейфом. Одежда Ирины тоже почернела. А вот прическа вернулась прежняя.

- Как я выгляжу? - спросила Ирка, ощупывая голову.

- Как рисунок Туве Янссон. То есть, как всегда.

Ирина все вертела головой, не веря тому, что обе живы.

- Как ты его... - с уважением сказала она, - сделала как мальчишку.

Анна пожала плечами.

- Не могла ж ты выдумать персонаж, который умнее меня, - поддразнила она Ирку.

- Не смогла, - признала Ирина, - правда, не смогла.

Она встала, расправила подол пышной юбки. Поморщилась, потирая руку - кажется, Анна слишком сильно ее ухватила.

- Ну... все хорошо, что хорошо кончается, - проговорила она, - правда, я еще не знаю, насколько хорошо.

- Учитывая, что мы оставили в моей квартире злобного черного мага, - кивнула Анна, - я тоже не знаю.

- Кажется, - неуверенно сказала Ирина, - он силы отсюда черпал. Если мы закрыли ему сюда дорогу, многого не натворит.

Еще несколько секунд они топтались, оглядывались и ежились. Потом Анна предложила:

- Идем к замку? Как ни крути, теперь это наш дом. Другого нет.

Но Ирина не торопилась. Она внимательно оглядывала ветки деревьев.

- Смотри! Они не кровоточат!

Кровь на ветках была, но уже побуревшая. Свежая не выступала.

- Они не кровоточат. Мир меняется. И - смотри!

Анна поглядела в ту сторону, куда показывала Ира, и улыбнулась. На кончике небольшой ветки разворачивался самый настоящий зеленый листок.

По ту сторону окна

- В каждой семье, - вздыхала мама, - есть свой дядя Герман.

Она повторяла это каждый раз, когда кто-нибудь жаловался на родственников, которые ввязывались в кредиты, бросали хорошую работу ради дурацких авантюр, женились, разводились, продавали квартиры в убыток, или творили еще какие-то глупости. Хотя, рядом с дядей Германом они, наверное, все равно были образцом здравомыслия.

Ксения однажды даже прожила с ним под одной крышей две недели, когда он неожиданно заявился к бабушке на дачу. Правда, виделись они мало — дядюшка поселился на веранде, к столу выходил редко, предпочитал сжевать что-нибудь купленное в магазинчике у станции и запить молоком из пакета. Он выкатывал велосипед и исчезал до вечера. Когда Ксению укладывали спать, дядюшка возвращался — скрипела калитка, звякал велосипедный звоночек, и бабушка, если заходила подоткнуть одеяло и поцеловать внучку на ночь, каждый раз вздыхала и бормотала что-нибудь вроде «ну вот, явился...» . Иногда он появлялся раньше, племянница еще сидела за столом над кружкой кефира. Бабушка считала, что на ночь обязательно надо пить кефир. Тогда можно было увидеть в дверном проеме тень, мелькнувшую футболку, услышать голос — тихие переговоры с бабушкой, или, чуть громче, «привет», брошенное ей, Ксении.

Когда не спалось, девочка садилась в постели, или тихонько пробиралась к окну. На дорожке лежали рыжеватые квадратики — дядюшка долго не гасил свет, и Ксения от души завидовала тому, что он может читать всю ночь. Ей-то такое не позволялось, стоило зажечь лампу, бабушка в соседней комнате тут же просыпалась и приоткрывала дверь: «Что случилось?»

Считалось, что дядюшка готовится к экзаменам. Однажды — и это был единственный раз, когда она разглядела его целиком, а не кусками, - он даже сидел за садовым столиком под лампой и что-то бешено набирал на ноутбуке, поглядывая то в одну, то в другую книгу с замысловатым названием. Правда, с тем же успехом он мог играть, или с кем-нибудь переписываться.

- Что тебе? - спросил дядя, заметив, что она на него смотрит.

Глаза у него были черные-черные, смотрели внимательно и чуть насмешливо. Ксения застеснялась и сделала шаг назад.

- Иди сюда! - скомандовал Герман.

На его ладони лежала деревянная раскрашенная куколка — мальчик в старинном камзоле. Сам ли Герман ее вырезал, купил ли, она не знала. Просто взяла подарок и пробормотала «спасибо».

- Ну иди, бабушка зовет! - дядя вновь уткнулся в экран.

...Сдал он в тот раз экзамены, или не сдал, Ксения не знала. Кажется, сдал — дядя Герман поступал то в один вуз, то в другой, учился блестяще — и вдруг бросал все дела и исчезал на полгода. Он затевал бизнес, устраивал какие-то безумные выставки, уезжал на край света. Однажды привез из такой поездки жену. С ней Ксения познакомилась — тоже у бабушки. Тетя оказалась довольно хорошенькой, говорила мало, осторожно ковыряла ложечкой пирог и нервничала, поглядывая на телефон: молодой муж оставил ее у родственников, а сам унесся на поиски новых подвигов.

Через год они развелись. Мама и бабушка иногда перезванивались с неудавшейся тетей. Герман тем временем чуть не сел в тюрьму, но как-то обошлось. Он богател и спускал все разом, переезжал из города в город, ударялся в религию, писал какую-то бесконечную книгу.

Родственники ахали и охали, на каждой семейной встрече разговор обязательно сбивался на Германа. Где он? Что еще выкинул? Иногда казалось, за месяц он проживает столько, сколько обычный человек растянет лет на десять, но потом о нем полгода не бывало ни слуху, ни духу.

Лет в тринадцать Ксения ему завидовала. Потом он ей надоел.

Иногда дядюшка заявлялся к бабушке в гости, неожиданно, как снег на голову. Как-то, еще до второй женитьбы, ночевал у них, но Ксения в это время гостила у подруги и с легендарным дядюшкой не встретилась. Она не расстроилась — вернее, расстроилась, но только из-за того, что постелили ему в ее комнате.

- Извини, комнат для гостей в нашем особняке не предусмотрено! - пожала плечами мама. Ксения хмуро осматривалась. Непохоже было, чтоб дядюшка рылся в ее вещах — да и зачем бы ему? Просто было неловко от того, что чужой, в общем-то, человек прожил тут целую ночь, видел рисунки, которые она развешивала на стенах, догадывался по корешкам книг что она любит читать. Хотя, может быть, ему и дела до того не было — пришел и спать завалился.

- Могли бы и в гостиной уложить, - все еще ворчала Ксения.

- Он читает полночи, - ответила мама, - нам с папой свет бы мешал… Я в пять утра просыпалась — а у тебя еще свет. Не знаю, спит ли он вообще.

Значит, читал. Значит, вполне возможно, перебирал ее книги, посмеивался над ней, как это делали иногда родители — опять в свою фантастику уткнулась! А может, наоборот, ему это понравилось?

На фоне рыжих корешков виднелось что-то яркое. Ксения протянула руку. Это оказалась деревянная кукла, на сей раз — девушка в зеленом платье.

- Подарок оставил? - удивилась мама, - надо же, последний мамонт в сибирских лесах сдох!

- Он никогда подарков не дарил? - Ксения уселась на кровать, все еще держа куклу в ладонях. Мама пожала плечами.

- Не помню. В детстве дарил, конечно. Ну как все дети — рисунки, поделки. Мне шестнадцать, папа с мамой сережки дарят, деньги в конверте, еще что-то. И мелкий тащит всякую ерунду из спичек и пластилина. А подрос — ни-ни. Только еду какую-нибудь, ну вина бутылку…

«А мне так второй раз!» - подумала Ксения. Мама, кажется, про деревянного мальчика и не знала. Ксения его сохранила, он жил в верхнем ящике стола. Звали его то Альберт, то Яша, то еще как-нибудь — имена менялись часто. Девушку назвала Аделаидой и поселила там же. К ней имя тоже не приклеилось.

Дядюшка снова пропал, вести о нем получили в тот год, когда она поступила в Университет. Герман снова женился — и снова, как оказалось, ненадолго, - и обосновался на родине жены.

- Квартиру купил! - посмеивалась бабушка, - где только деньги взял?

- Не у родни — и ладно! - пожал плечами отец. Разговоры про дядю ему тоже поднадоели.

Денег у родни, кстати, Герман никогда не брал. Даже когда сами предлагали.

Он больше не приезжал, звонил редко и, кажется, больше никуда не срывался. Наверное, ему нравилось, что после долгих странствий у него есть свой дом. Свой, не съемный и не семейный. Где можно делать все что угодно и тебя никто не осудит и даже не обсудит.

Новостей о нем почти не было, но родственникам это не мешало. О нем продолжали говорить.

К тому времени Ксения на семейных посиделках бывала все реже. К великому неудовольствию бабушки, даже Новый год она встретила с однокурсниками, но совсем отвертеться от застолий не получалось. Разве что перед экзаменами — учеба была священна, тем, что «девочка поступила» все гордились.

Сидя над конспектами, Ксения ставила перед собой кукол и внимательно вглядывалась в их физиономии. Учиться под взглядом нарисованных глаз было почему-то не так муторно, и куклы переселились в карман рюкзака. Их можно было вытаскивать и на лекциях, веселя сидящих рядом однокурсниц, и в библиотеке. Подруги считали, что это талисманы, Ксения не собиралась никого разубеждать, хотя ни во что такое не верила. Училась она и без кукол хорошо, с первого класса отличница.

На третьем курсе под большим нажимом преподавателя Ксения написала статью и очень удивилась, когда попала в международный сборник студенческих работ. Мало того, ее еще и пригласили переделать статью в доклад и выступить на конференции, правда, ехать надо было за свой счет, зато визу делали бесплатно. Жить можно было в общежитии, но в этом-то как раз нужды не было: как только родители и бабушка увидели приглашение, они сразу все решили — на конверте был указан тот самый город, в котором жил Герман.

- Остановишься у дяди! - приказала бабушка.

- Нужна я ему очень, - проворчала Ксения. Мама возмутилась:

- Мало он у нас прожил? Ему на три дня не потесниться?

- Вообще-то мало…

Ехать уже не хотелось. Вместо студенческой вольницы предстояли три дня под надзором плохо знакомого родственника. Была надежда, что он не отзовется на звонок, исчезнет, уйдет в монахи, или женится в очередной раз, и ему будет не до свалившейся на голову племянницы. Но бабушка вышла в кухню с телефоном и вернулась через пять минут сияющая:

- Поймала! - провозгласила она с таким видом, словно ей удалось изловить Золотую Антилопу, - он будет в городе! Говорит: «Пусть приезжает!»

Ксения побунтовала еще немного, но довольно вяло: в конце концов, дорогу оплачивали родители. А ехать хотелось — не столько из-за конференции, сколько ради незнакомого города с башенками и черепичными крышами, таким он виделся на фотографиях в интернете. Путешествовать ей доводилось редко, мама крайне неохотно отпускала ее из города. Когда живешь с родителями, считаться с ними приходится. В конце концов она успокоилась: с курса ехала она одна, дружеского веселья не предвиделось. А с дядюшкой, наверное, можно и договориться — вряд ли он намерен воспитывать великовозрастную племянницу, с которой за всю жизнь десятком слов не перемолвился.

Так она утешала себя и во время сборов, и в дороге, и тогда, когда автобус уже въехал в город и тащился по некрасивой улице, совсем не похожей на мечту с открыток. Расстраиваться не стоило, окраины редко бывают живописными, и все же настроение испортилось.

Дядя ее не встретил.

Автобус въехал на маленький автовокзал, неуклюже пристроился к платформе. Пассажиры неспешно выбрались наружу, вытащили багаж из его утробы и так же неторопливо разошлись. Вскоре вокзал опустел, а она все переминалась с ноги на ногу и поглядывала по сторонам. Телефон, как назло, разрядился, заметила она это только сейчас. Записать номер на бумажке не догадалась, так что даже с помощью добрых людей, или таксофона, вызвонить дядю возможности не было.

Зато адрес она выписала на карточку заранее — на случай, если потеряется в городе. Того, что это случится в первую же минуту, предвидеть, конечно, никто не мог. Ей повезло: оказалось, что идти совсем недалеко, первая же симпатичная женщина, к которой она обратилась, хорошо говорила по-русски. Она не только подробно объяснила Ксении куда надо идти, но даже проводила ее до перекрестка.

Ксения вздохнула и покатила чемодан по кривой улочке. Катился он плохо, плитка на тротуаре оказалась совсем разбитой. Народу на улице почти не было. Дома здесь были довольно старые, но выглядели приятно. Теплый и влажный воздух остро пах свежими листьями и землей.

Дом нашелся быстро, а вот квартиру отыскать удалось только расспросив курильщиков во дворе. Они предлагали помочь дотащить чемодан до квартиры, Ксения отказалась и горько пожалела: лестница оказалась невозможно крутой, а подниматься пришлось до самой мансарды. На звонок никто не ответил.

Она вновь и вновь нажимала кнопку звонка, но надежда на то, что дядюшка спит, сидит в наушниках, или же звонок застал его в душе и он сейчас лихорадочно вытирается и натягивает штаны, таяла с каждой минутой. Хриплая трель раскатывалась в совершенно пустой квартире, это было совершенно ясно.

«Может, за хлебом вышел?»

Ксения вздохнула и уселась на ступеньку.

- Говорила же я! - прошептала она, - надо как все… без родственников.

Ее бы встретили. Может даже и довезли. И сейчас — ну, или вскоре, - она уже распаковывала бы вещи и прикидывала, завалиться спать, или погулять еще немного. Вместо этого она сидит на выщербленной ступеньке в темной парадной: чужой город, чужая страна, денег в обрез, а что делать — неясно. Звонить организаторам конференции и слезно проситься в общагу? Они, наверняка, уже дома, а телефон у нее только рабочий. Смирно ждать дядю? Пытаться устроиться в хостел — по дороге она видела парочку? Стучаться к соседям, просить, чтоб телефон зарядили? Или возвращаться, на вокзале ночевать?

- Чтоб тебя! - выругалась девушка, - чтоб всех вас, со своими…

Она еще раз позвонила, а потом изо всех сил пнула дверь — раз, другой, третий. Этажом ниже загремел замок.

«Сейчас прогонят. Или в полицию сдадут».

На площадку вышла очень маленькая старушка в опрятном домашнем платье и фартуке. Скандала она не поднимала, просто с недоумением смотрела, как незнакомка пинает дверь соседа. Ксения почувствовала что краснеет.

- Извините, - сказала она, - мой дядя… он должен был меня ждать.

- Вы, наверное, Ксения? - с приятным акцентом осведомилась старушка, - вы ведь к Герману?

- Да, к нему…

- Очень хорошо. Он просил передать вам ключи. Сказал, что вы можете располагаться.

- Спасибо, - пробормотала Ксения принимая ключи. Новая знакомая кивнула:

- Не за что. Не стучите, пожалуйста, больше. Вы меня напугали.

Ксения опять извинилась и тут же со злостью подумала: интересно, как еще было выманить эту милейшую даму за порог? Дядя-дядя, не мог хотя бы записку написать, что ключи у соседки? Но спорить не хотелось, она еще раз коротко поблагодарила соседку и отперла дверь.

На столике в кухне лежала записка: «Еда в холодильнике, чай в шкафчике, устраивайся». И все. Ни полслова о том, когда придет, появится ли вообще. Но на большее гостеприимство Ксения уже не расчитывала. Квартира оказалась крохотной. Из кухни (она же столовая) застекленная дверь вела в спальню, в которой помещались только шкаф и кровать. На покрывале аккуратной стопкой белело постельное белье. Похоже, дядюшка предлагал ей располагаться именно здесь. Сам он, наверное, собирался то ли ночевать в другом месте, то ли ютиться на диванчике в кухне.

Обстановка в квартире была скромная, зато вид из окна — великолепный. И черепица, и башенки, и, неожиданно, огромные шары, плывущие в закатном небе. Настроение немного улучшилось, но гулять по городу, как мечталось дома и в дороге, она все равно не стала. Отзвонилась родным, приняла душ. Обещанный в записке чай оказался коробкой с пакетиками «Липтона», из еды нашлись только пельмени — их она трогать не стала, - сыр и хлеб.

Зато засыпая она видела низкие и яркие звезды. Какое-то время старалась угадать, кусок какого созвездия пойман оконной рамой, но так и не поняла.

Проснулась она от того, что за стеной кто-то ходил. Было еще темно, в окно светил широкий обломок луны, до подъема оставалось еще немало времени. В щелку под дверью лился свет.

«Поздновато дядюшка вернулся, - усмехнулась Ксения, - или рановато!» Она перевернулась на другой бок, зевнула и закрыла глаза, но сон уже улетучился. Минут десять она ворочалась и раздумывала: выйти поздороваться, или дать ему спокойно уснуть, а поговорить уже утром.

Засыпать дядюшка не собирался. Гремел посудой, наливал в чайник воду. «У него до утра свет горит», - так, кажется, мама говорила? И тогда, на даче, квадратики рыжего света на дорожке виднелись чуть ли не всю ночь.

«Когда он спит-то? - подумала Ксения, - днем где-то бродит, ночью читает… »

Посуда звякнула еще раз и Ксения решилась. Нашарила в темноте джинсы, оделась и вышла в кухню. Там было пусто.

Кто-то здесь, конечно побывал: на столе осталась невымытая чашка, чайник оказался горячим. Да и свет Ксения за собой погасила, когда уходила спать. Но за то время, пока она влезала в штаны, этот кто-то уже успел исчезнуть. Ни в кухне, ни в коридорчике, служившем прихожей, ни в уборной его не было.

«Я свихнулась? - подумала Ксения, - Или сплю?»

Она подошла к окну и прижалась лбом к стеклу. Теплый воздух, проникавший сквозь неплотно закрытую раму, щекотал ноздри, в нем чудился запах моря, пряностей, нездешних цветов, нагретых за день стен и земли. Так пахнет ночь на юге — и было странно чуять эти ароматы здесь, вдали от теплых морей, и сейчас, когда лето еще не пришло, да и весна в своих правах только-только утвердилась.

«Окно… оно же открыто!»

Дико думать, что взрослый человек может заявиться домой среди ночи лишь затем, чтоб попить чаю и вылезти в окно. Ксения и не думала, она лишь распахнула створки и жадно вдохнула нездешний воздух.

«Я просто сплю! - подумала она, - просто сплю!»

От этой мысли стало просто и весело, и в следующую минуту Ксения, оставив тапочки на полу, уже выбиралась на крышу.

Небо было черным. Не синим, не фиолетовым, а полным густой черноты, которой нет и не было в этих широтах. И звезд в нем оказалось куда больше, чем на севере.

- Осторожно! - раздался голос над ухом. Кто-то подхватил ее под локоть и повел в сторону, к другому окну, тоже распахнутому, но не освещенному.

- Ты, надеюсь, не в тапочках? - спросил незнакомец.

- Я босиком.

- Недурно для крыши, но потом тебе придется обуться… Ничего, что-нибудь подберем.

Возле самого окна Ксения обернулась и ахнула. За рядами крыш блестело спокойное море. Девушка поморгала, даже ущипнула себя за руку — море не исчезало. Прислушавшись можно было даже услышать шелест волн.

А на воде качались корабли. Парусники. Как на картине Айвазовского.

- Ты идешь? - спросил дядя.

- Этого же не может быть, - бормотала девушка, - это что, правда?

- Ну, не может — так возвращайся и ложись спать, - предложил Герман, - или иди со мной. Что выбираешь?

Ксения выбрала море.

Каморка, в которую они забрались, была чуть меньше дядиной кухни. Когда зажгли керосиновую лампу, Ксения увидела всюду груды одежды. Скамейка, стулья, раскрытый сундук — все было завалено тряпьем: белым, разноцветным, пестрым и однотонным. На стенах висели гордые, как музейные экспонаты, платья. На полках возлегали шляпы — от грубых, кожаных, до нежных и легкомысленных, украшенных кружевами и шелковыми цветами.

«Как в театре!» - подумала она и тут же решила, что такого бардака ни один костюмер не допустит.

- В углу ширма, - сказал дядя, - можешь переодеться за ней.

При свете лампы ей удалось, наконец, его разглядеть. Ксения ухитрилась забыть, что дядюшка много младше мамы и немного растерялась, увидев перед собой молодое лицо. В первую минуту он показался ей почти ровесником, потом все же стало понятно, что тридцать-то ему есть. Герман оказался очень худым, высоким — гораздо выше всех в их семействе. Глаза у него были, как она и помнила, темные, почти черные.

- Ты мало изменился, - бросила она.

- Ты зато здорово. Я думал, приедет тощая девочка с косичками, а заявилась фигуристая барышня!

- Но я не думала, что ты такая шпала, - разозлилась Ксения, - я тебя видела только сидящим.

- Одевайся, - приказал дядюшка, - и давай побыстрее, времени у нас немного.

Он сдернул с вешалки первое попавшееся платье и сунул ей в руки.

- Главное- подбери удобную обувь.

Несколько минут спустя, когда они шли по узкой улице, вымощенной булыжником, она вспоминала этот совет и тихонько ойкала. Даже небольшой каблук был лишним, но так уж ловко и красиво сели на ногу эти темно-бордовые ботинки… И так хорошо они подходили к платью, что удержаться было невозможно.

Хорошо, хоть платье сидело идеально. Правда, в нем Ксения напоминала себе то ли куклу наследника Тутти, то ли картинку с коробки от конфет, но может тут, во сне, так принято? Дядя Герман вырядился в рубашку с широкими рукавами — в такие одевают актеров, играющих мушкетеров, или гардемаринов, - кожаный жилет и сапоги с ботфортами. Джинсы на что-нибудь более подходящее этому карнавалу сменить он не удосужился. Зато на голову нахлобучил широкополую шляпу с полями.

Кажется, он даже при шпаге был.

Попетляв по улочкам, они оказались перед выщербленой лесенкой, ведущей в подвальчик, из которого доносилась нестройная музыка. Над входом болтался фонарь, он освещал вывеску — рыба, сжимающая в пасти смеющийся полумесяц.

Ксения была готова к тому, что сейчас музыка смолкнет и все на них уставятся, но ничего подобного не происходило. Хотя Германа тут узнавали. Здоровенный рыжий красавец спросил что-то, покосившись на Ксению, Герман сухо отрезал: «моя племянница». Рыжий кивнул ей, но имени не назвал и Ксения тоже промолчала.

- Пиво пьешь? - спросил дядя. Перед ними поставили три кружки — большую перед ней и огромные перед Германом и Рыжим.

- Мне поговорить надо, ты пока сиди, музыку слушай.

Тонкая женщина в пестром платье достала мандолину. Рядом с ней пристроился раскрашенный парень с виолончелью. Ксения не слишком хорошо разбиралась в музыке, но то, что происходило на импровизированной, сложенной из досок и бочек, сцене, ее заворожило. Жаль только, эти двое пели мало, их сменила скучноватая девушка с арфой, но перед Ксенией в эту минуту поставили сковородку с запеченой картошкой и мясом и она забыла про музыку. Единственному бутерброду в животе было одиноко.

- За встречу! - дядя Герман поднял кружку.

Тайные разговоры с Рыжим они, похоже, закончили, но Рыжий не уходил.

- А мы — за знакомство? - предложил он. Ксения кивнула, хотя имен они друг другу так и не назвали. В конце концов, сон есть сон, формальности не нужны.

- Давно переехала? - поинтересовался Рыжий. За племянницу ответил Герман:

- Она в гостях. Дня на три.

- По делу, или развлекаться?

Ксения фыркнула. Дома перед отъездом ее спрашивали почти теми же словами: «Отдыхать поедешь? Или дела?». Там можно было с гордым видом выпалить: «Научная конференция!», о том, что она — студенческая, Ксения уточняла не всегда. Но здесь, она понимала, эти похвальбы ничего не будут значить — вряд ли этим флибустьерам будут интересны тонкости старых языков. Да и не хотелось сейчас об этом — о науке она будет думать утром,

- Дела! - коротко отозвалась она.

- Сейчас мы, как видишь, развлекаемся, - опять вмешался дядя, - слушай песню, хорошо ведь поют.

Пели хорошо, кормили еще лучше. Люди приходили и уходили, музыканты сменяли друг друга. Ксении было хорошо и уютно. От второй кружки надо было бы отказаться, но она постеснялась.

«Во сне все можно!» - решила она и отважно отхлебнула тягучее черное пиво.

Когда они вышли из кабака, мостовая плясала под ногами. Луну в небе закрывали дома, а та, что в пасти у рыбы на вывеске, откровенно ухмылялась глядя на то, как старается Ксения держаться прямо.

- Я тебя предупреждал, - вздохнул до отвращения трезвый дядя, - выбирай удобную обувь!

- Она удобная, - буркнула Ксения, - это дороги у вас неудобные. Откуда мне было знать, что ты меня затащишь в какой-то Зурбаган…

- Зурбаган должен быть севернее, - возразил Герман, - и больше. Скорее уж Гель-Гью.

Он подхватил племянницу под локоть и повел ее вниз по улице, к морю.

Рыжий шел рядом и отпускал какие-то шуточки. Расслышать их Ксения не могла, но, наверное, это было смешно, раз спутники хохотали. Из кабака они вышли втроем, но уже через квартал к ним присоединилось, по крайней мере, шестеро. В шляпах, плащах, при шпагах. Все как положено.

На открытом месте стало немного легче. До набережной они так и не дошли, остановились на небольшой смотровой площадке. Днем, должно быть, здесь толпились туристы и какой-нибудь ушлый старичок предлагал всем посмотреть в подзорную трубу на корабли за… что же здесь за деньги? Расплачивался в кабаке дядя монетами, это она заметить успела. Сейчас была ночь, старичок видел десятый сон, а их компания разглядывала море, освещенное низкой луной и корабли. Вернее, интересовал их только один корабль.

- Красивый, правда? - усмехнулся Рыжий ей в ухо.

- Ага… - прошептала Ксения, хотя так и не поняла, о каком корабле идет речь.

- Ты не представляешь… - он помолчал, то ли колеблясь: посвящать ли девушку в тайну, то ли просто так, чтоб таинственнее было, - как здорово его грабить.

Проснувшись, Ксения еще долго зарывалась в подушку и уговаривала будильник: сейчас, еще немного. Он возражал: через минуту снова начинал играть отвратительную бодрую мелодию — вставай, дорогая! Тебя ждут великие дела.

Дяди не было. В холодильнике появился пакет с кефиром, серую куртку на вешалке сменила синяя, чашка, которая ночью оставалась на столе, теперь была вымыта и поставлена на полку. Не было только Германа. Никаких записок он на сей раз не оставлял.

Времени до выхода оставалось достаточно для того, чтоб привести себя в порядок, собрать рюкзак и без проблем добраться до нужного места, но Ксения все же растерялась и разозлилась. На помощь дяди она все же расчитывала, хотя бы на подробный рассказ как добраться, на чем доехать.

И кофе бы не помешал. Хорошо, хоть есть совсем не хотелось после плотного ужина.

Выходя из дома, она столкнулась с соседкой. Та стояла на пороге своей квартиры, сжимая в руках ручку метлы.

«Прилетела!» - сострила про себя Ксения. Несмотря на всю приторную вежливость, старуха ей не нравилась. Вслух она, конечно, просто поздоровалась.

- Хорошего дня, - напевно пожелала соседка, внимательно оглядывая девушку. И стоило спуститься на один пролет — девушка поклясться могла! - дверь захлопнулась и ключ повернулся в замке. Проходя через двор, Ксения подняла голову и вгляделась в окна. Так и есть, на фоне темного прямоугольника на верхнем этаже расплывалось бледное пятно — плечи, лицо, седые волосы.

Кажется, становилось понятным, почему дядюшка оставил соседке ключи без всяких объяснений.

День прошел хорошо. Вот просто на удивление хорошо: нужное здание она нашла быстро, даже не пришлось просить помощи у прохожих. Организаторы были приветливы, доклад она прочитала почти на автомате, почти не заглядывая в текст. Во время перерыва поили приличным кофе.

Она все же попала туда, куда стремилась попасть. Здесь было вдоволь и башен, и черепичных крыш, и маленьких кафе, из которых уже выползали на мостовую столики, чтобы посетители, кутаясь в цветные пледы, могли есть и пить не прячась от города. Еле отсидев положенное на доклады и обсуждения время (можно подумать, кто-то хотел их обсуждать!), студенты высыпали на улицы весеннего города. Кто-то отправился пить пиво, кому-то больше хотелось бродить по улицам. Какое-то время Ксения шла с ребятами, и это было хорошо, потом ей захотелось остаться одной — и она легко распрощалась с новыми приятелями. Город, показавшийся вчера некрасивым и неприветливым, словно извинялся, а Ксения охотно все ему прощала, нагружалась сувенирами, ела мороженое и без конца фотографировала. Сегодня ей нравилось все — даже лестница в дядином доме. Войдя в подъезд, она щелкнула ее на телефон: будет что дома рассказать. И дядины странности не смущали. Жить в одиночку удобнее, с дядиной стороны это просто неслыханная щедрость — предоставить свой дом в полное распоряжение едва знакомой племянницы. Ну а что в холодильнике у него шаром покати — это пустяки. Едой она запаслась по дороге.

Чуть ли не напевая, она взлетела на последний этаж, отперла дверь и застыла на месте.

В квартире горел свет. Из кухни доносился шум закипающего чайника. А секунду спустя перед Ксенией выросла красивая девушка и довольно неприветливо спросила:

- Ты кто такая?

«Интересно, - подумала Ксения, - почему дядю до сих пор никто не убил?»

- Если вы спрашиваете, - мрачно отозвалась она, - кем я прихожусь Герману, то я его племянница. Дочь родной сестры. И жить я тут собираюсь два дня. Ключи он мне дал… Теперь можно войти?

Внизу заскрипела дверь. Милая старушка была тут как тут. И опять с метелкой в руке!

Красавица недоверчиво оглядела Ксению, вздохнула и посторонилась.

Она явно не чувствовала себя здесь гостьей. Вымыла заварочный чайник, вытащила из шкафчика пакетики, сморщилась от брезгливости и выбросила их в ведро. Порылась в сумке и достала пачку хорошего чая.

- Еды нет, - сказала она, - к чаю ничего… Вот как так можно?

- Не знаю, - вздохнула Ксения, - но я кое что купила.

Они заварили чай и разговорились. Незнакомку звали Илона.

- Когда вернется, не говорил? - спросила она. Ксения покачала головой.

- Я его так и не видела.

- Совсем?

- Ночью приходил.

- А… Это на него похоже.

Илона оторвала взгляд от чашки и невесело рассмеялась:

- Гадаешь, кто я? Его жена. Только не надо звать меня «тетей», мы расстались. Не разводимся, потому что этому обормоту вид на жительство нужен, а мне все равно. Пусть живет.

- Понятно, - Ксения кивнула, - я о вас слышала.

- «О тебе», - поправила Илона, - Я, вроде бы, у него одна. И не настолько старая, чтоб ты относилась ко мне с почтением. Ты надолго?.. Ах да, два дня, ты же говорила.

Разговор не получался. Болтовня ни о чем выходила замечательно — нравится город? Где уже побывала? А что за конференция? Илона была искусствоведом, когда-то работала в музее, а сейчас держала магазин где-то в старом городе.

- Бохо-платья, - рассказывала она, - украшения… Что-то наши художники делают и сдают, а в основном — винтаж.

Ксения посмотрела в окно.

- Опять шары… - удивилась она.

- Они теперь каждый день летают. До самой зимы, - ответила Илона.

- А я вчера подумала, какой-то праздник.

- Нет, это обычное дело.

Над городом летели ничем не удивительные шары… Интересно, если следом пролетит дракон, это тоже будет обычное дело? Ну, в первый раз, наверное, удивятся, а потом тоже скажут — ничего особенного.

- Еще чаю? - совсем хозяйским голосом спросила Илона.

Она явно была не в своей тарелке и всеми силами пыталась это скрыть — хлопотала по хозяйству, расправляла кухонное полотенце, поворачивала чашки на полке ручками в одну сторону, нарочито медленно протирала дверцу микроволновки. Наконец, ей это надоело.

- Знаешь что… - протянула она, глядя в окно — не на крыши, не в небо, а куда-то сквозь картинку, - я собираюсь прогуляться. Не хочешь со мной?

Ксения была уверена, что новая знакомая приглашает ее пройтись по улицам. Может, выпить, или поесть где-нибудь в городе. Или поесть и выпить. Но Илона распахнула окно.

Когда они выбрались наружу, небо еще оставалось светлым. Было прохладно — куртки остались в квартире, - и никакого моря Ксения не увидела.

Но модная холеная Илона вылезла на карниз и осторожно пробиралась к пыльному окошку слева, и это было почти так же удивительно, как парусники, шары, или дракон.

- Ты идешь? - крикнула она. Поколебавшись, Ксения все же двинулась следом.

- Теперь рассказывай! - скомандовала Илона, когда они оказались в знакомой каморке и Ксения чуть не наступила на свое — не совсем свое, конечно, на то, что было на ней вчера, - платье.

- Рассказывать?

- Угу! - в зеленых илониных глазах плясали черти, - допустим, ты — ненормальная и обожаешь гулять по крышам. Поэтому соглашаешься свернуть шею. Но ты не удивляешься тому, что мы влезли в чужой дом. Вы что, все такие? Вся семья?

- При чем тут семья? - Ксения подняла платье с пола и теперь силилась вспомнить, когда и как она вернулась и переоделась. Пока прошлая ночь считалась сном, все было просто и понятно. А сейчас стоило подумать о том, в каком состоянии она переползала по карнизу из окна в окно, становилось дурно.

- Семья как семья, - буркнула Ксения, - все как у всех. Герман только…

Она запнулась, понимая, что сказать про Германа ей нечего. Все сплетни, которые волей-неволей приходилось слышать на семейных торжествах, меркли перед вчерашним приключением, да она и так не стала бы их пересказывать.

- Я его не знаю, - созналась Ксения, - совсем. Вчера видела впервые за двенадцать, что ли, лет.

- Значит, все-таки, видела?

Ответа Илона не ждала. Она смахнула со стула наваленные штаны и рубашки, и теперь сидела, опустив голову. Ксения сбрасывать вещи постеснялась, а больше сесть было негде, поэтому она просто прислонилась к подоконнику. Уже смеркалось, но до темноты было еще далеко, поэтому, наверное, моря не было. Были видны только крыши, небо, да еще кусочек двора. Там стояла вездесущая соседка с метлой.

- Я замуж собиралась, - заговорила Илона, - уже и с родными все обговорили, и в костеле назначено было, и девичник готовили. И тут черт попутал! Ты не представляешь, какой был скандал…

- Представляю, - отозвалась Ксения.

- Откуда? Тоже со свадьбы сбегала?

- Нет. Просто из-за Германа в семье скандалы постоянно.

- А он что?

- Ничего. Просто не появляется никогда. Семья скандалит — а его нет.

Илона невесело рассмеялась.

- Я так не могу. Мама до сих пор расстраивается. Как соберемся — начинается… Сама не понимаю, о чем думала.

Она решительно встала и сняла с вешалки одно из платьев.

- Идем, поищем твоего родственника. Одевайся.

Когда они спустились, уже было темно. А может быть здесь, как на юге, темнело раньше. Илона, удивительно красивая в зеленом наряде, с мантильей, прикрывавшей роскошные кудри, скользила по улице плавно и уверенно, словно вообще не касалась мостовой. Ксения рядом с ней чувствовала себя принарядившейся коровой.

В кабаке все было как вчера: рыба на вывеске грызла луну, музыканты настраивали инструменты. Из кухни неслись дразнящие ароматы жареного мяса и пряных трав.

Дядюшки не было, зато возле стойки Ксения увидела Рыжего и указала на него Илоне. Та кивнула:

- Знаю его.

Ксении Рыжий, вроде бы, обрадовался, но заметив рядом Илону посерьезнел и постарался улизнуть. Это ему не удалось.

- Мартин! - Илонина улыбка так и сочилась ядом, - добрый вечер, радость моя!

- Илона! - старательно обрадовался тот, - девчонки, вам пива взять?

- Возьми, дорогой, возьми! - Илона взлетела на высокий табурет. У другой женщины, вырядись она в такое платье, это вышло бы смешно, но она и сейчас была прекрасна, - и на Германа, наверное, тоже. Вы же опять что-то затеяли, правда?

- Я Германа сегодня не видел, - защищался Мартин, - не знаю, придет или нет. Слушай, за что ты меня так не любишь? Я — хороший.

- Тебя? Да как тебя не любить, я вообще люблю рыжих. У меня кот и то рыжий был. Только скажи, в какую глупость вы опять вляпались — я тебя еще больше любить буду.

- Слушай… ну ... Девочкам налей того же! - обратился он к бармену, - Не буду я на него пиво переводить! Ты ж его лучше всех знаешь: он сегодня есть — завтра нет.

- Знаю! - Илона отпила пиво и поморщилась, - вообще-то, я светлое пиво люблю. Знаю я его! Он, конечно, может пропасть, но только не тогда, когда мне надо налоги платить. Понимаешь, мы договаривались, что платим их пополам. А Герман может в чем угодно подвести, только не в деньгах. Я его и правда знаю, именно поэтому спрашиваю: что происходит?

- Ну, значит, заплатит! - отмахнулся Мартин, - Вот и не волнуйся. Тише! Сейчас петь будут!

Зазвучала музыка и Ксения обрадовалась, услышав мелодию, которая понравилась ей вчера. А когда серебряный голос певицы заставил притихнуть веселых пьяниц и взмыл к балкам потолка, - а там еще выше, выше, сквозь крышу, сквозь облака, в глубокие небеса, - Герман вошел в кабак.

- Он на эту песню всегда приманивается, - заговорщически шепнул Ксении Мартин и подмигнул.

Сегодня они бродили по городу вчетвером и даже вышли к морю — не к кораблям, а на ухоженную набережную с желтыми фонарями, цветущими кустами и памятником знаменитому мореходу — кому именно, не так важно. Было еще не так поздно, всюду бродили нарядные люди — бабушка сказала бы, «разряженные», но Ксения уже привыкла к здешнему карнавалу и жалела только о том, что опять влезла в те же ботинки: искать другую обувь по размеру было бы слишком долгим делом. Сегодня она уже к ним приноровилась, идти было легче, да и Мартин руку предложил.

Илона с Германом ушли вперед. Они остановились возле парапета и, похоже, ссорились. Илона что-то выговаривала, даже топнула раза два. Герман вяло отговаривался.

- И зачем ты только ее привела? - прозвучал над ухом голос Мартина.

- Не я ее, а она меня, - отмахнулась Ксения, - и знаешь, мне Илона нравится!

- Она всем нравится, - ответил Мартин, - Просто приручить его хочет, а это глупо.

Он был близко, очень близко. Ксения могла бы сделать шаг в сторону, но не стала.

- А о чем он думал, когда женился? - пожала она плечами, - свобода кончилась.

- А о чем думала она? - возразил Рыжий, - Ты своего дядю знаешь, как думаешь, можно от него требовать, чтоб жил как все? Праздники только с родными, свадьба обязательно человек на пятьдесят, как назвать ребенка и когда его рожать — вся семья решает? Ты так можешь?

«Я так живу! - мрачно подумала Ксения, - И не знаю я его совсем!»

Те двое уже не ссорились. Илона стояла, опустив голову, а Герман перебирал ее кудри и что-то ласково говорил. Глазеть на них было неловко и Ксения повернулась к Мартину.

Потом они поцеловались. И целовались довольно долго.

Наутро она безбожно проспала. То ли не услышала будильник, то ли забыла его поставить. Часы показывали половину одиннадцатого, кто-то читал доклады, кто-то с нетерпением ждал кофе-брейка, после которого должны были начаться обсуждения. Ксения валялась в постели и удивлялась тому, что ни капельки не расстроена.

Ей никогда не доводилось прогуливать — пропуски по болезни не в счет, - и ощущение было восхитительное. Ни первый в жизни бокал шампанского, ни танцы на выпускном не шли с ним ни в какое сравнение. В ее распоряжении оказалось несколько часов восхитительного безделья и она не собиралась упустить ни секунды.

Илона оставила карточку с адресом магазина, а поверх картинки со старинными часами написала свой телефон. Ксения решила обязательно к ней заглянуть, но прежде погулять. Добраться туда, куда не успела вчера — до башни на горе, например.

Она выгребла из рюкзака все лишнее — папку с докладом, купленные вчера сувениры. В общую кучу попались и дядины деревянные фигурки, их она сунула обратно. Но тут же вытащила и нахмурилась.

Фигурок было три. Черноволосый мальчик — тот, давний, еще с дачи. Кудрявая девочка в зеленом. Но кроме них в куче барахла оказалась еще одна кукла — мальчик. Рыжий.

Как и когда Герман сумел подсунуть фигурку в рюкзак, она не представляла. Прежняя Ксения встревожилась бы, принялась задавать вопросы — как он узнал? Когда успел куклу вырезать? Новая, умеющая лазать по крышам и прогуливать, смотрела на фигурки и хохотала в голос.

- Я тебе голову оторву, дядя! - заорала она, подскакивая на кровати, - гад ты… где тебя носило все эти годы?!!

…- Гулять идете? - ласково обратилась к ней соседка. Надо было вежливо поздороваться и кивнуть, но Ксения остановилась.

- Извините, - сказала она, - я не знаю, как вас зовут.

- Агне… - растерялась соседка.

- Очень приятно, я — Ксения. Агне… - она запнулась, но вспомнила, что отчествами тут не пользуются, - Пани… Поня Агне, скажите, а зачем вам метла?

- Так подметаю… Хочется ведь, чтобы было красиво… - лепетала старушка, - никто ведь больше на лестнице не убирает. Шесть квартир в подъезде, а я одна тут…

- И большое вам за это спасибо! - торжественно провозгласила Ксения и попрощалась.

К Илоне она зашла уже вечером, за полчаса до закрытия. Илона ей обрадовалась, но поприветствовать не могла: ее осаждал покупатель, требовавший показать то одно, то другое. Ксения принялась разглядывать товары - отчасти чтоб скоротать время, а отчасти ради удовольствия: ей нравились красивые вещи и старинные книги. Очень хотелось примерить украшения, она решила, что обязательно попросит это сделать, как только Илона освободится.

И тут Ксения вздрогнула.

Изящные длинные серьги — судя по ценнику, серебро, это слово она уже успела выучить, - заканчивались подвесками в виде рыб. И каждая рыба в широко распахнутой пасти держала полумесяц.

- Ты догадалась… - тихо сказала Илона, когда покупатель, наконец, удалился.

- Да.

- Угу… Илона накрутила прядку на палец… - Ты права. Это оттуда.

- Все?

- Конечно, нет. Это вот — Илона указала на красивый шарф, - здешняя девочка расписывает… Но кое-что привозим.

- Много?

- На жизнь хватает.

- Понятно.

В голове настойчиво зудел комар: первый вечер в тропическом городе. «Надо поговорить». Мостовая пляшет под ногами, мир кажется сном… И совершенно неважно, что во сне тебе признаются в том, что корабль приятно грабить.

- И что, - вы просто покупаете фенечки у тамошних художников и продаете здесь?

- Я бы не назвала это фенечками, - поморщилась Илона, - это ювелирная работа.

- Извини. Просто художественный салон, только они там, а вы — тут? А деньги как переводите?

- Это сложно… - вздохнула Илона, - всякое бывает. Поверь, закон мы не нарушаем и ничего плохого не делаем.

- Здесь.

- Что?

- Вы здесь закон не нарушаете, - Ксению понесло, - а там можно спокойно грабить корабли. Никто ж не поверит, что это на самом деле…

- Что??

Повисла нехорошая, темная пауза, нарушить которую боялись обе стороны. Чертовски хотелось отыграть назад, проглотить свои слова, никогда их не произносить. Но лгать она тоже не могла.

- Да ладно уж… - буркнула девушка, - мне всегда капитан Блад нравился.

- Думаю, тебе стоит извиниться, - сухо произнесла Илона.

- Извини, я не хотела тебя обидеть. Но я это слышала.

- Ты слышала, что мой муж — пират и грабит корабли?

- Ну да.

- Это он тебе сказал?

- Не он, Мартин. «Как приятно грабить этот корабль», или что-то в этом духе.

Илона нахмурилась.

- Какой именно корабль? Ты о чем вообще?

- Да я откуда знаю! Корабль как корабль. Красивый.

- Он говорил о каком-то конкретном корабле? Подожди, какое сегодня число?

Илона глянула на календарь и сорвалась с места, не дожидаясь ответа.

- Едем! - скомандовала она, - там разберемся!

- Куда? - не поняла Ксения, но Илона уже поворачивала табличку стороной «закрыто» и гремела ключами.

- Выходи! А то ночевать здесь будешь!

Илона понеслась во двор, заводить машину. Ксения еле успела захлопнуть за собой дверцу, а они уже понеслись петлять по улочкам.

- Грабить им приятно… - повторила Илона, - а я-то гадаю, что происходит.

- Может, поделишься? - Ксению тряхнуло на повороте, она слегка стукнулась и разозлилась.

- Узнаешь. Некогда. Черт бы их побрал, джентльмены удачи… Бежим!

Ворота во двор дядиного дома открывались медленно и торжественно, как занавес в театре. Илона ругалась сквозь зубы — Ксения и не подозревала, что она так умеет.

Во дворе их поджидала Агне. Разумеется, с неизменной метелкой.

- Погуляли? - принялась она за расспросы. Ксения отделалась кивком, зато Илона решительно двинулась в сторону соседки.

- Вы-то мне и нужны, - мрачно сказала она, - вернее, ваша метла.

- Что?

- Мне нужна метла, - повторила Илона, - и быстро.

- Это моя вещь! - запротестовала было старушка, но Илона была непреклонна.

- Метлу! - рявкнула она, - живо!

- Я в полицию… - упавшим голосом произнесла Агне, но метелку отдала.

- Ксения! - скомандовала Илона, - давай вперед! - и она понеслась вверх, перемахивая ступеньки. Ксения старалась от нее не отставать, хотя ее и не оставляла мысль, что они вот-вот ноги переломают.

Не выпуская из рук метлы, Илона выбралась на карниз. Открывать окно каморки одной рукой ей было неудобно, и она ругалась уже вслух. Осиротевшая без метлы Агне внизу неодобрительно качала головой.

- Имей в виду, - предупредила Ксения, влезая в платье, - переобуваться я не буду. Останусь в кедах.

- И правильно, - ответила Илона, - я тоже.

В «Рыбе и Луне» было пусто, похоже, публика собиралась здесь только поздним вечером. Кто-то в углу цедил пиво, бармен протирал кружки, но толпы не было. Не было и Германа с Мартином.

- Что будете пить, девочки? - напевно спросил бармен, улыбаясь самой очаровательной улыбкой. На Илону его шарм не подействовал.

- Не дури мне голову, - устало попросила она, - кого они собрались грабить? Когда? И главное — на каких условиях?

- А я-то откуда знаю? - искренне удивился бармен, - они грабят — их и спрашивай!

- Если не знаешь ты, не знает никто. Поэтому, еще раз: кого грабят?

- Еще раз: не зна-ю!

Илона взяла со стойки чистую кружку, задумчиво повертела в руках и вдруг грохнула о каменный пол.

- Ты что, - заорал бармен, - свихнулась?

- Ксень, - злорадно попросила Илона, - открой кран у бочки!

- Я сейчас обеих вышвырну!

- Открывай, не бойся! А еще лучше — вон ту бутылку раскокай, там дорогое пойло! Не бойся ты! Он знает, что Герман голову оторвет тому, кто тронет его женщину и его родственницу!

- А еще он оторвет мне голову, если я проболтаюсь!

- Так уже проболтались! И не ты. Давай. Или мы правда пиво выльем и сцену вашу подожжем. Я курить бросила, а зажигалку с собой по привычке ношу!

- Привязалась, ведьма! - с отвращением произнес бармен, - «Горгону» они грабят, «Горгону»! Ставки — один к двадцати!

- И сколько же поставил Герман?

- А вот этого не скажу! Громи что хочешь, я ему счет выставлю! Он долги всегда платит. Если я еще и про ставки язык стану распускать, могу сразу закрываться. Давай, давай! Вот тебе кружки, вот тарелки — бей, душа моя, сколько хочешь!

Он отвернулся и вновь взялся за полотенце.

- Ну что ты устроила… - проворчал бармен через минуту, - сама же знаешь: все у него получится. Если что — я тоже на него поставил. Вместе разоримся.

Ксения потеряла счет поворотам. Тот, кто строил эти улицы, вдохновлялся лабиринтами, начиная с обиталища Минотавра и заканчивая аттракционами, в которых зеркала превращаются в двери, а стены перемещаются. Чтобы здесь не заблудиться, надо было обрести особое чутье, которое напрочь отсутствует у людей, выросших в аккуратно распланированных городах, где улицы строго параллельны. Будь Ксения одна, она бы давно сдалась, но Илона чуяла дорогу не хуже ищейки.

Она вошла в широкий двор, поговорила с широкоплечим человеком. Ничего хорошего он ей, судя по всему, не сказал.

- Уехали, - зло бросила она Ксении. Пешком мы их не догоним. Придется брать карету… как я ненавижу этот городишко, знала бы ты! Свечи, кареты, паруса… Спасибо, горшки на мостовую не выливают!

Ксения подумала, что в другой день с удовольствием прокатилась бы в карете, да и свечи ей нравились. Но сейчас, конечно, им больше пригодился бы мотоцикл.

Гонка прекратилась. В тех книгах, которые Ксения любила читать на ночь, карета неслась бы во всю мочь, лошади и сейчас бежали резво, но черт побери, как же долго тянулась дорога! До чего же муторны были все эти переходы и переезды, от постоялого двора до трактира, от города к городу, от королевы до Бэкингема. Все эти господа в живописных шляпах и роскошных нарядах тратили уйму времени на скучнейшие вещи, о которых в книгах говорится всего несколько фраз, а в фильмах снимают несколько кадров — лица пассажиров, две-три реплики, деревья за окнами. Стоп, приехали!

- Дальше не поедем, - сказал кучер, - надо идти пешком… Хотя я бы не советовал. Темнеет.

- Разберемся! - Илона расплатилась блестящими монетами и, не оглядываясь, направилась к лесу. Ксении ничего не оставалось, как только последовать за ней.

Тропинка оказалась довольно широкой и утоптанной, но шагов через двадцать Ксения все же споткнулась о корень и чуть не растянулась. Она радовалась, что осталась в кедах, но и они

подвели — под ногу попалась особо коварная ветка, острый сучок пропорол подошву.

- Не отставай! - прикрикнула Илона, - потеряешься!

- Надо было фонарик взять, - сказала Ксения. Илона отмахнулась:

- Нет у него дома фонарика, я в этом уверена. А покупать некогда было.

- Телефон!

- Что?

- Не надо было телефон оставлять. Им подсвечивать можно дорогу…

- Много ты там подсветишь! Иди наощупь.

«Я не свалилась с крыши, - подумала Ксения, - не сломала ногу на этой чертовой лестнице… значит, мне суждено покалечиться в этом лесу!»

Но калечиться, и даже идти наощупь, не пришлось. Сзади заметался огонь, послышались шаги. Их догонял кучер с фонарем в руке.

- Извините, - сказал он Илоне, - не признал. Я с вами пойду, можно? Я ведь тоже на него поставил.

Их собралось много. Сюда, на скалу, по лесным тропам, пришло, наверное, полгорода. Склоны горели сотнями рыжих огоньков — многие пришли с фонариками. Знакомых лиц в толпе Ксения не разглядела, но все равно подумала: вот почему в кабаке пусто.

Илона шепотом объяснила, что происходит. Из бухты, на которую все собрались глазеть, должен выйти корабль. Задача пиратов его ограбить до того, как он войдет в порт — вон там, видишь, огни на берегу? Отсюда, когда взойдет луна, будет прекрасно все видно.

Ксения покачала головой.

- Я думала, тут дело жизни и смерти, а это просто игра.

- Правильно думала, - отозвалась Илона. Игра игрой, а правила жесткие. «Горгона» имеет право защищаться. Специально никто никого не убивает, но несчастные случаи — дело привычное. А Герман их уже три раза грабил. Вот наверняка что-нибудь подстроили…

- Так и он, наверное, подстроил, - Ксения почти успокоилась.

- Я о нем с детства слышу, - она не то успокаивала Илону, не то думала вслух, - знаешь, он всегда выкручивался. Ну не тот это человек, чтоб его во время игры утопили.

«А Мартин? - резанула вдруг мысль, но Ксения ее отогнала. Герман что-нибудь придумает.

- Он проиграет, - мрачно отозвалась Илона, - я немного знакома с хозяином «Горгоны». По торговым делам. Честно играть он не будет. А проигрывать нам нельзя. Он в прошлый раз ставил столько, что… квартиру ему продать пришлось бы, это точно. Думаешь, в этот раз будет меньше?

- Налоги? - спросила Ксения. Илона кивнула.

- Они. Не очень удачный год был со всеми этими продажами. Да и жить на что-то надо.

Илона замолчала и поудобнее перехватила ручку метлы.

- Зачем она тебе? - спросила, наконец, Ксения.

- Да уж не подметать…

Над водой разнесся звучный голос колокола. Луна поднялась уже довольно высоко, но тень от скалы скрывала бухту и о том, что там происходило, можно было только догадываться. На мачтах «Горгоны» зажгли фонари и она медленно двинулась к выходу из бухты.

Зрители затаили дыхание. Теперь пираты могли напасть в любую минуту.

Но они не появились. С моря донесся звук, которого не могло быть в этом мире. Взревел моторный катер.

- Нечестно! - заорали зрители. Они были разочарованы: отважные пираты оказались мелкими жуликами.

- Правилами не запрещено! - возразил довольный толстяк в кожаном колете. Должно быть, тоже ставил на пиратов.

Но катер и не думал нападать. Он взял курс на огни порта, а с «Горгоны» раздались какие-то крики. Чем-то команда была недовольна… или не команда?

- Они ее уже захватили! - завопил толстяк! - Прямо у берега! Все! Игра закончена!

Увы, закончена игра не была. Катер вышел из тени и при свете луны зрители увидели двоих. Один человек управлял катером, второй держал что-то слабо блестевшее в лунных лучах.

- Приз в катере! - орали и болельщики пиратов, и те, кто ставил на «Горгону». Вторые добавляли «ура», первые — ругательства. Приз уплывал на глазах. Зрителям и пиратам оставалось только смотреть.

И зрелище того стоило!

Над безмятежной гладью моря на чудовищной скорости неслась на метле Илона. Ее юбка раздулась как парус, волосы стояли дыбом. Она в два счета догнала катер, выхватила блестящий предмет из рук растерянного пассажира, сделала в воздухе «мертвую петлю» и устремилась к «Горгоне» - чтобы опуститься на палубу, рядом с захватившим судно корсаром.

Толпа ревела.

- Нечестно! - вопили те, кто не возражал против катера.

- Все честно! - радостно орали сторонники пиратов, - это его жена, она, считай, в команде!

Вспыхнуло несколько ссор, кажется, рядом завязывалась драка. Кучер с фонарем тронул Ксению за локоть.

- Идем, - позвал он, - довезу до города. Ты подруга Илоны, что ли? Молодец она, что ни говори! Если уж мы договорились, что тут лошади, факелы и кринолины, то метла всяко честнее.

- Дорогу знаешь, - сказал Герман, - ключи можешь не отдавать.

До автобуса оставалось около часа. Они сидели в кафе на красивой улице, пили неплохой кофе, болтали — но чем дальше, тем острее ощущалось, что сказка кончается.

Вчера казалось: мир изменился навсегда. Победу праздновали в «Луне и рыбе», бармен дулся на Илону, но под конец смягчился и простил: немалым выигрышем он был обязан все же ей. Они опять бродили по городу, было жарко и весело. И ночевать она впервые осталась там, по ту сторону…

И все равно было здорово, что легендарный дядя сидит тут, перед ней. Не призрак, не упоминание в разговоре, не мелькнувшая фигура в дверном проеме. Живой, настоящий.

- О тебе спрашивать будут, - сказала Ксения. Герман пожал плечами.

- Ну, расскажи что-нибудь.

- А что можно?

- Да что угодно, - рассмеялся он, - ты же с малых лет обо мне все это слышишь. Ну вот и продолжай: живет бедно, жена, хорошо, выручает…

- Бывшая жена! - напомнила Илона.

- Бывшая? - обиделась Ксения.

- Ну да, - ответила Илона, - так проще. Не будут просить привезти познакомиться. Верно?

Она поднялась.

- Извини, до автобуса провожать не буду. Вставать рано. Звони, пиши. Приезжай!

Она подхватила сумочку и направилась к выходу. Нарядная, ухоженная. Чужая.

Дядя взял рюкзак, Мартин покатил чемодан. Автобус почти не опоздал, так что долгого прощания не вышло.

- Я приеду, - сказал Мартин, когда чемодан уже отправился в багажное отделение, - завтра же за визой пойду.

Дядя молча сунул ей в руку что-то небольшое и твердое, завернутое в бумажную салфетку. Устроившись на своем месте, она развернула подарок и рассмеялась.

Это была четвертая кукла. Девочка в пышном платье и красных ботинках на каблучках. Ксения опустила взгляд — ботинки были на ней. В ночь победы над «Горгоной» кеды приказали долго жить. Можно было купить новые — но больно уж ботинки нравились.

Она вертела куколку в руках и думала, что подруги давно предлагали снять жилье на троих, что найти работу будет нетрудно: с языками у нее неплохо, а переводчики всегда нужны. Что Мартин, возможно, правда приедет.

И что родные будут, собираясь на свои праздники, всплескивать руками и восклицать: подумать только! Такая хорошая была девочка! Она еще Германа потеснит, о ней тоже будут слагать легенды и говорить, говорить, говорить…

Автобус тронулся с места. Ксения прижалась к стеклу и замахала. В ответ помахал только один человек, Герман опять куда-то исчез. Как всегда.

Жарким августом

Отсюда все дворы как на ладони.

Этот, например. Маленький, наполовину заваленный всяким хламом, но сейчас, когда всюду зелень и листья, даже уютный.

Кусты почти скрывают домик: серая, почти плоская крыша, синие ставни, крашеное крылечко. Окна в позапрошлом году заменили на пластиковые, теперь они настойчиво требуют покрасить и стены.

Хозяин не спешит. Вечерами он сидит на крыльце, курит и пьет пиво. Иногда к нему прибегает дворняга — лохматая, бородатая и глупая. Он достает видавшую виды эмалированную миску, выливает в нее вторую банку с пивом и дворняга, шумно фыркая, лакает.

В прошлом году на крыльцо то и дело выбегала хозяйка — грузная, в цветастом платье, или халате, - и принималась кричать: сам пьешь, еще и пса спаиваешь. В этом ее что-то не видно. Пивом собаку хозяин поит редко, хотя она исправно прибегает и виляет хвостом: не поделишься? Треплет по мохнатой голове, иногда плещет в миску чуть-чуть, но чаще просто гладит.

Он и сам пива пьет меньше. А курит много, раньше столько не курил.

Следующий двор — уже настоящий сад: четыре яблони, качели и столик с двумя скамейками. Иногда здешние жильцы тут ужинают. Ужинали. Год назад прямо за ними — там раньше был пустырь с травой, кустами и борщевиком в человеческий рост, - начали строить новые дома.Хорошенькие, чистые, в два этажа, с огромными окнами и балконами, на которых тоже можно ужинать, пить чай, или пиво.

Их еще даже не достроили до конца, но в той половине, которую закончили, кто-то уже ночевал, отмывал новое жилье, вешал занавески. И на балконах толпились — курили, устраивались поудобнее, расставляли столики и крепили к перилам цветочные ящики.

Домики потускнели и съежились, но еще жили. А вот сзади все уже рушилось.

Старая пятиэтажка, которая долгие годы высилась над всеми этими домами-садами-сараями лишилась дальней стены, бесстыдно выставив наружу все оголенные перегородки, остатки обоев, пола, даже какую-то оставшуюся мебель. Постепенно, кусочек за кусочком, она теряла и их. Целыми днями шумело, грохотало, сыпалось и рушилось.

Но ее стена пока держалась. Даже трещин не было. И Мара держалась — что еще оставалось делать?

Голова у нее была огромная и круглая. Прическа — гладкая: короткие волосы, челочка. Никаких отдельных прядей, будто шапку надела. Маленькое платье-треугольник, из-под него виднелись ножки в полосатых чулках и смешных ботинках.

И руки смешные. Мара раскинула их, словно стараясь обнять все, что видела. Они были не так велики как лицо, но больше ног. Ладони ей нарисовали серыми, а растопыренные пальцы походили на грибы, тоненькие грибочки с круглыми шляпками. Впрочем, с художников сталось бы именно грибы нарисовать.

- Улыбочка у нее… - покачал головой приятель художников, когда они, гордые и перемазанные, продемонстрировали свою работу.

Мара улыбнулась еще шире. Ей нравилось улыбаться.

- Ага, на все тридцать два… - кивнул парень.

- На все сорок четыре, - поправила его девушка, - сама вырисовывала.

На самом деле зубов было сорок три, художница ошиблась. Но Мара все равно радовалась. Лицо у нее, в отличие от рук,было оранжевым, глаза — фиолетовыми, поэтому сначала фиолетовым казалось все вокруг, только потом она научилась различать другие краски. О губах художники долго спорили, наконец, сделали их лиловыми, а по контуру еще и обвели черным.

А зубы нарисовали белыми, хотя и мелковатыми. Зато много.

- На вашем месте, - покосился приятель в сторону садов и домиков, - я б отсюда валил.

- Ну и вали, - беззаботно отозвалась девушка, - вытаскивая из рюкзака термос и пакет с булочками, - не держим.

- Мне-то что, я на вас кивну… честно, не хотел бы я утром выйти на крылечко, а на меня смотрит такое.

- А то грязная стена лучше была! - пожал плечами парень-художник. Он растянулся на крыше небольшого строения, на которой они с подругой и топтались последние дни, вырисовывая Мару. Девушка села рядом, с пластиковым стаканом и булочкой.

- Гад ты, - ласково сказала она критику, - мы старались…

А Мара летела в едва намеченном пятнами и контурами облаков небе над настоящей крышей, где тусили художники, над покосившимися домиками, садами и всем кварталом. Ей было радостно.

В первый год ее навещали.

Жильцы не ругались, хотя хозяйка из дома где столик в саду и бурчала: «ну и рожа». Но она тут почти и не жила — так, появлялась квартплату забрать. В дом въехала целая команда молодых девушек и парней, похожих на тех, кто рисовал Мару. Они радостно фотографировали ее на телефоны и лезли на крышу, чтобы запечатлеть себя прямо под ее улыбкой. Потом крыша провалилась, фотографировали только снизу.

Дед с пивом улыбался в ответ, иногда — особенно если не выпивал в тот день с собакой, - поднимал банку в ее сторону, словно предлагая тост. Его жена, кажется, вообще не обращала внимания на картину.

Иногда художники пробирались в дом, бродили по этажам и рассуждали, что неплохо бы тут все выкупить, устроить театр и мастерские, а внизу — кафе. Или пивную с крафтовым пивом. Маре очень хотелось развернуться и посмотреть в другую сторону, внутрь дома — но не получалось. Ничего они не выкупили и не устроили — просто перестали появляться, и все.

Приходили другие люди, их Мара не любила. Она боялась, что они разрисуют ей лицо. На небе и облаках уже появились какие-то метки.

Однажды, когда такой человек уже нацеливался баллончиком на ее щеку, она сумела клацнуть зубами. Человек дернулся, завопил и рухнул сквозь полуразваленную крышу на чердак пристройки. Кажется, ничего плохого с ним не случилось: даже спустился вниз сам и по улице сам пошел, едва прихрамывая.

- Опять кто-то на крышу лазал? - нахмурилась хозяйка домика с садом, принимая плату у жильцов и поглядывая в сторону заброшенной пятиэтажки, - вы что ли… Вы это кончайте, там же костей не соберете.

- Не, мы не рисуем, - ответил жилец, заинтересованно разглядывыая Мару, - а эти уже не ходят, у них где-то возле вокзала теперь место. Что у нее с лицом?

- И так-то рожа была — прости господи, а теперь...

На крыльцо вышла молодая рыжеволосая женщина, прищурилась, вгляделась в роспись.

- Отсырела? - неуверенно произнесла она.

Мара сделала усилие и снова расплылась в улыбке. Женщина вздрогнула, пробормотала «показалось».

С того дня Мара усиленно училась держать лицо. В солнечный день она улыбалась широко и открыто, в дождливый ее улыбка становилась меланхоличной. Глазами тоже, как оказалось, можно было двигать — чуть скашивая их в сторону, она видела уже немного больше, чем раньше.

Через месяц она научилась двигать руками. Пальцы-грибы то смыкались вместе, то растопыривались. Как-то ей удалось сделать по-настоящему привественный жест, дед с пивом, похоже, это заметил и помахал в ответ.

- Допился, - вздохнула хозяйка, - совсем спятил.

Ворча, она ушла в дом, а дед подмигнул Маре и уже привычно поднял банку с пивом. Дворняга возмущенно гавкнула.

Тем временем во втором домике окна зажигались все реже. В конце октября жильцы съехали. Соседям — хозяйке и пивному деду, - они сказали что-то вроде «удобства, сами понимаете… ну да, дешево». «Снесут тут все! - вздохнула хозяйка, - строят, строят...» Дед буркнул: «Раньше они меня вынесут!». Собака с ним согласилась.

Рыжеволосая вежливо кивала, а сама то и дело поглядывала на Мару, словно ожидая подвоха. Мара старалась улыбаться как можно безмятежнее и глядела вдаль, туда, где уже готова была площадка для новых домов, а за нею городились один на другой синие блок-контейнеры. И все же не получилось: их глаза — нарисованные фиолетовые и живые, серо-зеленые, словно вода в застоявшихся лужах, - встретились. Женщина поежилась и быстро прекратила разговор. «Поехали! - бросила она спутнику».

Их друзья исчезли еще раньше — в гости приезжали, а жить здесь перестали уже давно. Хозяйка вздохнула и повесила на дверь висячий замок.

Зимой свет зажигали только в домике пивного деда. На улице фонари,а дальше, по левую руку, сплошь темнота. В черном небе пролетали самолеты с яркими огнями, Мара им завидовала и жалела, что художники в ее небе ничего подобного не нарисовали.

Потом пришла весна. А за ней — лето.

Блок-контейнеры, в которых жили люди в касках, переехали на другую сторону дома. Видеть их Мара больше не могла, но знала, что они — там. Дом окружили забором, теперь сюда никто не лез.

В июле обрушили почти половину,а потом работа опять застопорилась. Люди бегали возле дома, что-то обсуждали. Кажется, размышляли: не сохранить ли дом, хотя бы частично.

Приходили к пивному деду. Он упрямо качал головой. Вечером опять выпивал с дворнягой, курил и на Мару не глядел.

К этому времени она научилась разминать не только руки, но и ноги. Очень хотелось перевернуться ногами вниз, например, встать, а не летать среди облаков. Но места на стене уже не оставалось.

Однажды она все же попробовала. Нога повисла в воздухе — и в этот миг ее увидел кто-то из строителей. Ногу Мара тут же подобрала, строитель потер лоб и решил, что померещилось. Жара, усталость… Было действительно жарко.

Затишье длилось почти до августа. В начале месяца пригнали еще техники, люди засуетились еще больше, опять кто-то решил поговорить с пивным дедом. На сей раз тот был невежлив, орал так, что лицо побагровело, а потом выпил с дворнягой целых четыре банки: одну — собаке, три выдул сам.

Дом рушился. Мара вздрагивала, кусала от бессилия губы, не заботясь уже о том, как будет выглядеть картина. От ударов у нее в животе все переворачивалось… хотя, о чем она? У нее живота-то не было, одно платье. Маленькое, треугольное, зеленое в оранжевую, под цвет лица, крапинку.

И вот уже лишь одна стена, да и та не целиком, высится над руинами. И трещина — пока еще тонкая, но уже уверенная, наглая, - тянется к Маре, желая перерезать ее надвое, разорвать , разломить и саму Мару, и нарисованное небо, и весь ее мир.

Когда трещина добежит до огромной оранжевой головы, наступит боль. Когда она вопьется в глаза, Мара ослепнет. И не увидит ни новых домов, ни старых садов.

Хотелось зажмуриться, но этого делать Мара не научилась. Ей и век не нарисовали — просто глаза и ресницы-бревнышки.

Она была готова встретить последний удар — и осыпаться грудой обломков кирпичей и крошек штукатурки, - но внезапно все стихло. Строители засобирались на отдых.

Наступила последняя ночь.

Трещина, чертова трещина, то ли спала, то ли с нетерпением ждала утра, чтобы успеть рвануть вперед, перерезая Мару еще до того, как рухнет стена и погребет их обеих. Мир был все еще жарок, но понемногу остывал. Небо налилось густой синевой, в доме пивного деда сиротливо светилось окошко, затянутое вязаной занавеской. На балконе нарядного нового дома курила и смеялась компания людей, чем-то похожих на художников, или прежних обитателей дворика-сада. .

Потом они угомонились. И дед лег спать, и дворняга — летом ее выпускали во двор, - улеглась на половичок и, кажется, дремала.

Завтра Мары не станет. Как уже не стало дома. Кусок стены — не в счет.

Она смотрела в темноту и думала — останется ли все это? Может и их не будет?

Вдруг все есть пока она смотрит на мир своими нарисованными глазами, а как только уйдет — уйдут и они?

Но исчезли же люди из дома с садиком, и хозяйка пивного деда, и борщевик, и пустырь. А она все равно здесь, она есть…

«Это ненадолго!» - ядовито шепнула трещина. Гадина все же не спала.

Мыслей было много, они путались, и даже в такой большой голове, как у Мары, им было тесно. Но откуда-то изнутри — да не было у нее никакого «внутри»! Она же плоская, как всякая картинка! - поднималось злое и нестерпимо яркое, то, что невозможно нарисовать, даже если делать это много старательнее, чем сделали художники, зачем-то придумавшие Мару и оставившие ее здесь. То, что родилось сейчас в ее голове, платье, заменявшем туловище, в ее глазах и руках-грибах, густело, плотнело и, наконец, родилось, вырвалось наружу из нарисованного рта с сорока тремя зубами. Рот Мары, уже не растянутый в улыбке, а округленный, распахнутый на полстены, исторг всего три слова… Мара не думала, что ей удастся заговорить, она и не пыталась ни разу, но вышло с первой же попытки.

Мара закричала:

- Я не хочу!

...Дворняга вздрогнула, подскочила и разразилась оглушительным лаем. Зажегся свет, дед что-то проворчал, открывая дверь. Собака, поджав хвост, рванула внутрь. Еще с минуту свет горел, потом опять настали темнота и тишина.

Трещина рванула вперед, но опоздала.

Руки свободны. Мара раскинула их, словно хотела обнять весь мир.

Ноги тоже. Оказалось, переворачиваться необязательно — лететь можно и в настоящем небе, не только в нарисованном. Платье трепетало, словно лист на ветру. Мара боялась, что ноги оторвутся, но они хорошо держались под платьем-треугольником. Прическа немного растрепалась и уже не смотрелась ровной шапочкой.

Мара поднялась так высоко, как могла и парила над городом. Она увидела, наконец, что было за домом, и за другими домами, и за деревьями. Город оказался куда больше, чем она думала, он светился множеством огней, а в небе — намного выше Мары, она и не знала, что небо такое большое, - ковыляла ущербная, но еще довольно упитанная луна.

Мара не была уверене, получится ли у нее встать на ноги — вдруг голова перевесит? Или платье не выдержит тяжести, сомнется? Но все прекрасно получилось, Мара твердо стояла на крохотных ножках, вертела головой и смеялась.

Пальцы у нее и правда оказались грибами, но сгибались и действовали нормально. Ботинки не жали — она сама удивилась, почему вдруг обувь может жать? Потом вспомнила, что у нее-то обувь и нога — единое целое, жать нечему, это она у людей набралась. И захохотала уже в голос.

Тут завизжала какая-то женщина — Мару угораздило опуститься как раз напротив ночного бара. Поспешно отступив, она прислонилась к стенке, притворившись рисунком.

- Ты что? - рванул к женщине (это оказалась совсем молодая девушка) спутник. Он посветил в сторону Мары телефоном и заржал.

- Кажется, - сказал он девушке, - тебе больше не наливать…

Девушка уже и сама смеялась.

- Когда нарисовать-то успели? - спросила она, - вроде не было, когда сюда шли.

- Было! - твердо сказал молодой человек.

- Не было, - заспорила девушка, - я б заметила!

- Точно было! - стоял парень на своем, - на этом самом месте и было. Я еще сказал — оба на… ну и рожа.

- Нет! Рядом с таким я б селфи сделала.

- Да ну его… весь город черт-те чем изрисовали.

- Сейчас не выйдет, - с досадой сказала девушка, - темно… Эх.

- Щелкнешься дня через два, - пожал парень плечами, - никуда эта страхолюдина не денется.

Ему удалось ее все-таки утащить, Мара слышала, как он вызывает такси. Было и смешно и досадно — слышать про рожу доводилось не впервые, но именно сейчас она вдруг обиделась. В конце концов, и хуже рисуют. А у нее улыбка на сорок три зуба… Разве это плохо?

Летать больше не хотелось, Мара просто шла по ночным улицам. Раза два она чуть не испугала прохожих, но вовремя прислонялась к стене. Потом сообразила, что если поворачиваться к людям боком, они ничего не увидят: боков-то у нее нет.

Утро застало ее возле подходящего дома, с закрытым двором и глухими стенами. Наверное, можно было притвориться рисунком, но Маре стало боязно: вдруг опять на стене застрянет. Хотела было растянуться на асфальте, но впечататься в него было еще страшнее, чем в стену. Мара представила у себя на лице, или платье, лужу, в которой будут купаться голуби, или то, как по ней пройдутся люди, провезут помойный бак… тут она заметила дверь в подвал — запертую, разумеется, но с хорошей щелью у порога.

Труднее всего было протиснуть голову — хотя и плоская, она оказалась слишком широкой. Мара вспомнила, как люди в саду ели блины, складывая их вчетверо. Немного попыхтев, ей удалось сложить голову, а дальше пошло легче. Вскоре она уже оказалась во влажной и душной тьме подвала, где ее отдыху ничто не угрожало. На всякий случай она забилась в самый дальний — и сухой! - угол. Вдруг да подвал все же отопрут.

Гулять и летать удавалось только по ночам, но если хотелось все же полюбоваться голубым небом и солнцем, Мара устраивалась где-нибудь повыше, там, где кусок стены служил ей фоном. Иногда люди успевали ее разглядеть, фотографировались, смеялись. Она покорно изображала рисунок.

Встретила она как-то и ту девушку из бара. Девушка была опять не одна и, завидев Мару, громко завопила:

- И здесь ее нарисовали.

- Я ж тебе говорил! - авторитетно заявил парень, - мы ее видели здесь!

- А я тебе говорю, - вскипела девушка, - не здесь… Помнишь, мы допоздна засиделись… где ж мы были-то?

- Сама не помнишь! - хохотнул ее спутник.

- Во всяком случае, - огрызнулась она, - тут нет ни одной пивной. А мы тогда нагрузились знатно.

- Потому и путаешь, - стоял парень на своем, - нет там ничего! Здесь мы ее видели, по дороге!

- Мы ж из центра тогда ехали. Римас подвозил… Ничего по дороге не было.

Мара с ужасом поняла, что чуть не состроила гримасу. Парочка ей не нравилась. Спорили они долго, ни на чем не сошлись, но девушка все же сделала селфи с Марой.

- Теперь уже не спутаю, - сказала она, - и ты, надеюсь, тоже.

- Рожа у нее… - вздохнул парень.

Должно быть, какие-то слухи по городу пошли. Мара теперь старалась вообще не попадаться людям. Получалось не всегда. Похоже, на нее шла охота.

- Вот! Точно она! - кричал кто-нибудь, застав ее врасплох, - рожа рыжая, руки серые, пальцы с грибами… зубищи эти. Точно.

Приятели и приятельницы окружали крикуна, доставали телефоны, сравнивали Мару с фотографиями и спорили, спорили.

- У вокзала она была! Вот, видишь — это точно там.

- И что, замазали, что ли, уже?

- Там ремонт — могли и замазать.

- А в центре? Там двор уже отремонтирован…

- Ага, а на свежей стенке — такая красота… Замазали, конечно.

На одних фотографиях Мара сидела, на других — стояла, или висела в воздухе, болтая ногами. Менялось и ее лицо. Закрывать глаза она так и не научилась, веки не отросли, но зато оказалось, что глаза могут путешествовать по лицу, съезжать на самый край, скашиваться, меняя этим настроение рисунка, делая его то смешным, то зловещим.

Вспоминали и родную стенку Мары - «ой, там вообще редкое угребище было… снесли — и хорошо». После этого Мара вдруг поняла, что ее рот выворачивается углами вниз, а не вверх, как обычно, а глаза предательски чешутся. Назло людям, в эту ночь она попалась нарочно раз десять на глаза подвыпившим студентам, корча при этом рожи погнуснее.

В некоторых местах Мара появлялась по несколько раз. Ее фотографировали, а через день приводили приятелей и недоуменно таращились на пустую — или изрисованную, но без всякой Мары, - стенку. И добро б она была чистая, но ведь лет двадцать уже не красили. Вчера было — сегодня нет.

Мара обычно стояла рядом, держась к людям боком. Ей было смешно — а все равно немного противно.

Охотились молодые. Как они о ней узнают, Мара так и не поняла, но как-то они умели показывать друг другу фотографии. Те, кто постарше, либо ругались — запакостили город! - либо просто внимания не обращали.

День пролетал за днем, близилась осень, молодых людей в городе становилось все больше, а Мару эта забава почти перестала развлекать. Но держаться одной тоже было тоскливо. Она соскучилась по прежней, рисуночной, жизни, когда внимания на нее обращали мало и можно было парить себе в нарисованных облаках и разглядывать жизнь внизу.

Еще лучше было в первый год, когда ее краски еще не поблекли, а художник с художницей — Мара знала, что люди называют нечто похожее «родителями», - приходили на крышу, ели бутерброды и мечтали устроить в ее доме что-нибудь интересное.

Однажды они встретились.

Если б у нее было сердце, оно бы заколотилось. Если б у нее была кровь, она прилила бы к щекам. Если б у нее были уши, они бы предательски запылали.

Ничего этого у Мары не было, поэтому она просто попыталась придать лицу то почти забытое выражение — радостная улыбка, счастье от полета. Она даже полетела — приняла ту самую позу, которую нарисовали ей когда-то родители. И раскрытые миру объятья.

По переулку шли художник с художницей — совсем не изменившиеся, юные, красивые. Рядом шагал тот самый критик, смеявшийся над ней еще в день появления на свет.

- Ну что, - спросил он, - скажете, - не ваши фокусы?

- Что?

Первой к Маре подошла художница. Внимательно осмотрела, покачала головой.

- Ни фига себе…

- Ваша ведь работа. Я эту ухмылочку никогда не забуду.

- Конечно, наша, - покладисто согласился художник, - чья ж еще! Вот прямо из Италии и рисовали!

- Скажешь, срисовал кто? - усомнился приятель.

- Мы вернулись позавчера, - пожала плечами художница, - город из-за этой страхолюды уже почти месяц на ушах. Конечно, это мы.

- Вы не говорили, что уезжали… - смешался критик.

- Мы нарочно. Договорились — никакого фейсбука, ничего такого.

«Страхолюды?»

Мара не поверила. Наверное, это не художница сказала.

А художник внимательно ее осматривал. Даже зубы пересчитал.

- Сорок три! - победно провозгласил он, - Инга, ты сколько рисовала?

- Сорок четыре.

- Ну что… срисовали хорошо, но с зубами просчитались.

«Сорок три! Их у меня сорок три!»

- Ну вот… Ее там ленивый не фотографировал… Скопировали. Не мы это.

- Тут одного деятеля посадили недавно, - предупредил критик, - тысяч на сто попал, не меньше. Ущерб городу насчитали.

- Это не мы! - раздраженно повторила Инга, - сколько можно то… идем отсюда. Даже стены изрисовать без плагиата не могут, креативщики…

- Ты первая начала.

- Я на помойке ее, считай, рисовала. Дом под снос. Идем скорее, - взмолилась Инга, - черт дернул нас тогда…

- А я предупреждал!.. Ой, у нее что, грибы вместо пальцев?

- Конечно, грибы, - устало ответила Инга, - она ж упоротая. Идемте! Мне эта рожа сниться будет.

...Художники ушли, а она все еще стояла у стены.

«Рожа будет сниться…» - повторил в голове гадкий голосок. Кажется, вновь заговорила трещина. Другая, конечно, их тут хватало. Мелкие и недлинные, они стремились друг к другу, сплетались в сетку и медленно окружали Мару, чтоб схватить ее, затянуть в ловушку, притянуть к стене и оставить здесь до поры, пока краска не осыплется, или не придут маляры.

От нагретого асфальта тянуло теплом, стена тоже сегодня была обласкана солнцем. Совсем как в прошлом году, когда художница провела последнюю черту, отошла на шаг и довольно сказала:

- Красавица она у нас!

Художник лежал на крыше, разглядывая облака. Приятель крутил у виска пальцем.

- Побьют вас местные, ох побьют! - пророчил он.

- Руки коротки, - фыркнула Инга. Она разложила на полотняной салфетке еду, налила из термоса кофе в пластиковый стаканчик и с явным удовольствием созерцала творение своих рук.

А Мара летела и радовалась. Фиолетовые краски мира понемногу сменялись разноцветьем.

...Уже смеркалось, мимо проходили веселые компании, кто-то наводил на нее телефон, а Мара все вжималась в стену, рискуя вновь въесться в краску, превратиться в рисунок и больше уже никогда не оторваться.

Может, лучше так и сделать?

В конце концов, есть ведь в городе графитти. Людям нравится.

«Я — страхолюдина», - напомнила себе Мара.

Пусть закрашивают. Все равно.

Только не здесь. Не в этом переулке.

Ей захотелось домой.

Дома не было.

Мара, конечно, знала, что сбежала в последний день перед тем, как снесли последний кусок стены, но все равно растерялась.

Забор не убрали. Расчистили место и копали котлован. Возле стройки уже красовалась картинка будущего дома — такого, как те, что выросли на бывшем пустыре. Даже красивее.

Страхолюдине на стене такого дома места не было.

«Надо было остаться», - подумала Мара, - пусть бы…

Вспомнилось змеиное шипение трещины: «Это ненадолго». И ведь права оказалась.

Можно было впечататься в забор. Может и не закрасят — скорей всего, не закрасят. Но ведь уберут его когда-нибудь, вот и конец придет.

Или дождаться, пока стены построят? Тогда точно постараются избавиться от этого свинства.

Еще можно прислониться к стене запертого дома… Мара покосилась в его сторону и заметила, что рамы выломаны. Похоже, тот дом все же снесут.

Ну да, той хозяйке он был не нужен. Это пивной дед сказал, что раньше его вынесут…

Мара вздрогнула. Дед стоял прямо напротив нее и внимательно разглядывал. Он был трезв. Да и выпил бы — рядом с ним была собака, которая тоже смотрела на Мару, принюхивалась и явно не знала, что делать: то ли облаять, то ли хвостом замахать.

«Боком! Надо повернуться боком!» - напомнила себе Мара, но так и продолжала стоять перед дедом, глупо — сейчас это и правда было глупо! - улыбаясь на все сорок три зуба.

- Проходи в дом, - предложил дед, - сейчас чаю попьем.

Внутри дом был куда чище и аккуратнее, чем снаружи. Крохотный — одна из комнат совмещена с кухней, во второй через приоткрытую дверь была видна кровать. На столике в уголке Мара увидела фотографию женщины, в которой с трудом узнала пропавшую еще зимой хозяйку. На фото женщина была куда моложе. Она же смотрела с другой фотографии, на стене — там хозяйка была снята вместе с молодым пивным дедом.

- Вот так, - тихо сказал дед… больше полугода уже. Ты как ушла-то?

Мара хотела рассказать, но рот ей не повиновался.

- Жена сразу догадалась, что с тобой непросто, - усмехнулся дед. Говорить умеешь?

- Уме-е-ею… - с трудом выдала Мара и обрадовалась: правда умеет!

- Это хорошо… А чай пьешь? Или супчику, может?

Есть Маре еще не доводилось. Однажды она хотела попробовать, когда ночевала в запертом магазине, но постеснялась. Что воровать нехорошо, она еще на стенке узнала — люди ругались на тех, кто ворует.

- Ну что, - спросил дед, - попробуешь чаю? С сахаром?

- Пи-иво… - вспомнила Мара слово. Дед покачал головой.

- Не надо тебе. Да и мне не стоит.

- Гав!

- Тебе тоже! - бросил он собаке, - ты, красавица, как? Решила? Ой… ну и руки у тебя!

«Я — упоротая», - хотела объяснить Мара, но вместо этого только кивнула.

- Чашку-то сможешь взять?

- Да-а…

- Ну вот и хорошо, - обрадовался дед, - давай, налью тебе.

Он налил коричневую, до черноты, жидкость в желтую чашку со слоником, разбавил кипятком и щедро бухнул сахара.

- Три ложки, - сосчитал дед, - меньше положить - и пить не стоит.

Мара осторожно взяла чашку грибами-пальцами и поднесла к лицу. Запахло прелыми травами.

- Давай, пей… а вот, конфеты еще есть. Любишь конфеты?

Подражая деду, Мара развернула конфету и, помедлив, открыла рот.

«Куда она попадет? Через затылок вывалится?»

Она почувствовала во рту вкус… Сладкое. Это назвается сладкое, - поняла Мара. То, что любят люди.

Конфета таяла на языке… но у Мары не было языка!

В желудке заурчало… в каком желудке?

- Понравилось? - расплылся в улыбке дед, - вот и хорошо. И чайку глотни, глотни…

От чая стало тепло… внутри? Мара с удивлением поняла, что по телу — оно теперь у нее было! - разливается на удивление приятное чувство. Она посмотрела на ноги — они, похоже выросли. Она покачала головой — кажется, та была не так велика. Пальцы все еще походили на грибы, но теперь это явно были пальцы — сами тонкие, а кончики расширены, словно шляпки.

Мара вздохнула и вдруг зажмурилась — веки у нее теперь тоже были, - пытаясь прогнать слезу, уже катившуюся по щеке. Она всхлипнула, а затем расхохоталась, поняв внезапно, что ее рот не опускается уголками вниз, а просто кривится в плаче, как и у всех на свете.

Нескладный ангел

Уже потом она подумала: они не могли не встретиться. Слишком уж подходящими были декорации — темнело рано, уже в четыре небо из серого превратилось в чернильное, в сыром воздухе плавали желтые размытые пятна фонарей, голые деревья в сквере покачивались равномерно и несильно, словно их приводил в движение хитрый механизм за сценой. И прохожих было мало, а ведь час еще не поздний. Ветер, пробегающая мимо кошка, ворона, примостившаяся на новенькой скамейке. Последний лист, сорвавшийся с ветки и метнувшийся к ее волосам.

Должно, должно было что-то случиться среди этого осеннего декаданса! Не пропадать же пейзажу.

Но это было после, когда она уже приняла душ, выпила чай и тянула время перед открытым файлом.Тогда-то и подумалось: а ведь неспроста я пошла через этот скверик. И деревья неспроста были, и фонари, и ворона. На самом деле, конечно, она просто хотела срезать угол, но напрочь забыла, что сквер теперь огорожен и к перекрестку наискосок уже не выйдешь.

В самом сердце скверика на клумбе громоздились рождественские украшения: арки из мелких серебристых лампочек. «Новогодние, - поправила себя Эля, - здесь Новый год вперед Рождества». Надо же, совсем забыла.

Здесь они и встретились.

Нет, сначала к ней бросилась собака. Рыжая, лохматая — Эля приняла ее за спаниеля, но это оказалась дворняга, нелепая и обаятельная. Собака заурчала, замахала хвостом, попыталась поставить на Элино пальто мокрые лапы — Эля отклонилась и протянула руку. Собака негромко тяфкнула и уткнулась ей носом в ладонь. Потом подставила голову — гладь!

«Хоть кто-то мне в этом городе рад», - вздохнула Эля.

И тогда темнота сказала:

- Привет!

Собака подбежала к хозяину, вид у нее был немного виноватый, но довольный. «Сам видишь, - говорила она, - не могу же я пройти мимо!»

- Здравствуй, - отозвалась Эля, стараясь выглядеть спокойной.

- Какими судьбами?

Он чуть присвистнул и взял собаку на поводок. Та поскуливала и рвалась к Эле.

- Дела, - коротко отозвалась Эля, - а ты как?

- Да вот, гуляем.

- Живешь, что ли, рядом?

- Уже три года. Здесь — он кивнул на «точечный» дом, высившийся над деревьями, - уже три года, - повторил он как-то скомканно и беспомощно, словно ожидая продолжения. Ей полагалось спросить о семье, о том, есть ли дети, задать кучу ненужных вопросов, на которые совсем не хочется знать ответов. Вместо этого Эля вдруг принялась жаловаться, что заблудилась в крошечном сквере и не может найти выход — а ведь с закрытыми глазами могла пройти...

Он рассмеялся:

- Сейчас проводим.

Выход оказался совсем рядом, но они все шли и шли вместе. Когда поравнялись с автобусной остановкой, Эля все же задала самый ненужный из вопросов:

- Пишешь?

Она знала, что нет: следила за каждым упоминанием его имени. Лет десять тому назад его еще вспоминали. Сейчас уже нет. В бесплатных библиотеках болтались старые тексты, комментировали их вяло… Глупый вопрос, бестактный — все равно, что спрашивать о детях. Но он, похоже, задет не был.

- Нет, - последовал спокойный ответ, - все уже написал.

- У тебя было больше замыслов.

- Помнишь, как говорил принц Корвин? Эта часть меня отдыхает.

- И чем же ты занимаешься?

- Вон, видишь? - кивнул он на небольшое объявление, - окна. Стеклопакеты. Балконы стеклим…

Он закурил, предложил и ей сигарету.

- Бросила, - отказалась она, - как уехала — так и бросила. В Европе с этим тяжко: всюду запреты.

- У нас теперь тоже, - ответил он, - равняемся.

Уже дошли до парадной, пора было прощаться, но они все тянули, отпускали короткие реплики, отвлекались на собаку, которая деловито изучала отметки предшественников на окрестных кустах. Собаке все это надоело первой — она снова принялась тыкаться мордой то в хозяина, то в Элю, подтявкивать и поскуливать.

- Домой рвется, - виновато сказал он, - ты здесь еще надолго?

- До следующей недели.

- Звони!

Ей в руку лег плотный прямоугольник — имя, фамилия и нелепое окошко в уголке — несовременное: буква «Т» внутри квадрата.

- Вот, мобильный…

Он достал ручку и обвел номер двойной линией — как всегда делал, если хотел выделить что-то важное. Например, имя.

- Звони, забегай. Анька рада будет.

«Значит, вы все еще вместе»

- … Ее сейчас в городе нет, - продолжал он, - послезавтра вернется. Дочка конкурс выиграла, в Москву поехали…

«И у вас дочь, - отмечала Эля, - отличная семья».

Она сунула визитку в карман, коротко попрощалась.

- Не меняешься! - сказал он.

Это было враньем, но входило в правила игры, поэтому Эля улыбнулась в ответ и поблагодарила кивком головы. Проходя мимо почтового ящика заметила коробку, куда жильцы выбрасывали рекламу. Хотела туда же бросить визитку, но не стала.

Ей тоже напихали рекламы в ящик — предлагали заказывать на дом суши, купить недорого квартиру в новом районе, стричь домашних любимцев и исполнить любое желание. Та же листовка с желанием встретила ее в лифте, рядом с объявлением, призывавшим ничего не лепить на стены. Третью, заткнутую прямо во входную дверь, Эля решила не выбрасывать — по крайней мере до тех пор, пока не сфотографирует для фейсбука, - но тут же о ней забыла.

Ей захотелось, словно пятнадцатилетней девчонке, броситься к окну не зажигая свет и не раздеваясь, и смотреть на то, как он идет по аллее… Сейчас вокруг, наверное, прыгает собака. Ветер треплет его волосы — он, как всегда, ходит без шапки до самых морозов.

Шарф… Аня, наверное, вязала — она всегда была рукодельницей. Сама Эля ни иглы, ни спиц в руки не брала.

Привычным жестом Эля достала упаковку мятных леденцов и положила один в рот.

Ее давно не тянуло к табаку, но привычка таскать с собой конфеты осталась еще с тех времен, когда она отчаянно бросала курить. Правда, сейчас она предпочла бы честную сигарету.

Она изменилась.

А вот он — нет.

Их считали парой, но никакого романа у них не было. Никогда. Ни дня.

С тех пор, как она влюбилась в его стихи — она думала, что только в стихи, не больше, - только и думала: было б хорошо оказаться рядом. Но близки они оказались чуть позже, когда он принес в издательство первый роман, а ее пристроили туда переводить долгую фэнтезийную сагу, казавшуюся Эле невероятно скучной. Издатель так не думал, читатели, расхватывавшие томики словно горячие пирожки, тоже, а платили неплохо, поэтому Эля добросовестно выдавала лист за листом.

За чашкой кофе она призналась, что ненавидит эту бесконечную историю лютой ненавистью. Он рассмеялся и сказал, что не читал ни страницы.

Сам он писал странные истории, которые трудно было отнести к какому-то привычному жанру: знакомые редакторы и критики так и говорили — не знаем, в какую серию приткнуть. Кто-то приклеил ярлык «русский Желязны» - пошло, хотя на Желязны его творения ничуть не походили.

- Что за название? - всплескивал руками знакомый из издательства, работавший то редактором, то составителем серии. «Нескладный ангел»! Это не купят.

Ошибся. Купили.

...Эля оторвалась от экрана, в который тупила уже несколько минут.

Вторая комната всегда запиралась от квартирантов. Жили здесь в основном книги: она все лелеяла надежду когда-нибудь перевезти их в новый дом, но так и не перевезла. Время от времени укладывала в рюкзак нескольких узниц запертой комнаты и отправляла в эмиграцию. Остальные покорно ждали своей участи.

Три томика стояли на почетном месте, с краю — чтоб удобней было забирать. Они уже трижды уступали очередь другим, более важным книгам: словарям, Лотману, Проппу.

«Эле»

«Эле — с пожеланиями удачи»

«Эле с пожеланиями долгого счастья»

Она побродила еще немного по квартире, а потом решительно двинулась в прихожую и полезла в карман пальто.

Кроме визитки, там все еще обитала дурацкая листовка. Эля медлила и разглядывала небрежно смятый прямоугольник бумаги.

«Исполнение любых желаний»

Она бы поняла, будь под этими словами фотография полураздетой девушки, или плейбоевский кролик. Но на картинке был красивый пейзаж: горы в туманной дымке, очертания замка на скале, деревья, усыпанные цветами. Ей показалось, что она видела что-то подобное — в Германии? В Австрии? Впрочем, пейзаж выглядел ненастоящим, слепили из того, что в фотостоках нашли.

Визитка была сверстана похуже — сам, что ли, макет сделал? Или Аня верстку освоила?

...«Девочка-тюлень», - так они с Ниной ее называли.

Эля опять сунула в рот мятную конфету. И через минуту уже набирала номер, обведенный двойной чертой.

- Молодец, что перезвонила!

- Надо было тебя сразу пригласить, я растерялась, - улыбнулась Эля.

- Я ж с собакой был, - напомнил он, - куда ее?

Собака навострила уши, но поняла, что продолжения не будет и успокоилась.

Он вышел на кухню, а Эля осталась разглядывать книги — вполне приличный повод зорко осмотреть квартиру. Книг здесь хватало, но они не взбирались, как когда-то, под потолок по хлипким стеллажам, а чинно прятались за дверцами шкафов. Кое где на фоне переплетов позировали сувениры, или фотографии в нарядных рамках. С одного такого снимка смотрела девочка в белой блузке. На другом в сборе было все семейство.

Аньке возраст пошел на пользу — щеки немного втянулись, она сделала хорошую стрижку. А вот девочке не повезло, унаследовала мамину «тюленьесть»: округлое личико, невыразительный рот, серые глаза чуть навыкате. Правда, светлее — в отца, волосы тоже отцовские, светлые и легкие.

«Даже красок тебе, бедняжке, не досталось!», - пожалела Эля про себя. Вслух произнесла что-то вроде: «милая».

А он уже заварил чай, и конфеты нашлись. Потом на столе появилась бутылка с заграничным ликером. И пошли разговоры - «А помнишь?», смех, нелепые истории про общих знакомых. Шаг за шагом, слово за слово. «Да, расстались… Ну, пока пмж не получила — не разводились, он человек слова. Что ты, отношения у нас прекрасные, просто иногда лучше быть друзьями».

- Иногда — лучше… - согласился он.

И рассказывал о том, как они ездили куда-то… в Хибины, что ли? Эле было скучно, она не любила ни ходить в походы, ни, тем более, о них слушать.

- Переводы, - продолжала Эля докладывать о себе, - языковые курсы. Фирма небольшая, но… живем помаленьку.

- А мы за многое брались… Вот, с окнами хорошо пошло.

Эле захотелось завопить в голос: какие окна? Какие переводы? Господи, о том ли нам говорить? Она опять сунулась к книгам и на сей раз они ее выручили: на угловой полке притулились те самые три томика.

- У меня тоже стоят, - кивнула она.

- А… Это Иринка вытащила. Одноклассникам хвастается: папа — писатель.

Значит, дочь зовут Ирой. Эля только сейчас поняла, что даже не поинтересовалась ее именем. Наверное, это было неправильно.

Собака заскучала, подошла к Эле и подкинула ее руку носом.

- Ласковая!

- Обычно она дичится, - сказал хозяин, - тебя вот сразу признала. Поняла, что свой человек.

- Меня любят животные.

Это было правдой, животные ее любили. А вот своим человеком… нет, тут царила Аня.

Эля подумала, что его жена ведет блог о рукоделии. Выкладывает в инстаграмме фотографии красивых вещей, печет пироги, получает восторженные комментарии.

Надо отдать ей должное, рукодельничала она хорошо. Покрывало с дивана Эля с удовольствием постелила бы у себя. Аня сплела вокруг себя небольшой, но очень удобный кокон, поселила в нем умницу-дочку — Эля не сомневалась, что Иринка — умница, конкурс вот выиграла, надо будет спросить что за конкурс-то, - и красивого мужа. Они ли подходили обстановке, или обстановка им, уже было неважно. Чем-то это напоминало то, как они в юности придумывали свои миры и населяли их чудесными существами. У кого-то потом получались рисунки, у кого-то книга. У Ани вышел дом, живой и уютный.

Может, она бы и правда Эле обрадовалась?

Но чужой человек Эля бродит от полки к полке и делает вид, будто ей здесь хорошо.

Своей Эля была в мире, который весь умещался в одну комнату на Петроградке: узкую, с небольшим окном и очень высоким потолком. Под потолком жила крылатая женщина - кусок лепнины. Женщина грустила: ее подруги оказались в другой комнате, за стенкой, когда-то безжалостно отрезавшей кусок большого зала.

Они тогда решили — это мама Нескладного Ангела. Хозяин комнаты не возражал.

Других украшений в комнате не было, даже окно оставалось голым, без штор. Стол, диван и бесконечные стеллажи книг, уходящих прямо под крыло Мамы Ангела.

...Сколько ж их набивалось в ту каморку? Как помещались только!

Было странно, что она там прижилась. Другие гости ей не нравились — кроме Нины, наверное, и двух-трех музыкантов. Музыканты в той тусовке бывали редко — не считать же такими всех восторженных личностей с гитарами.

В тот год «Нескладный ангел» пользовался бешеным успехом. Он смотрел с плакатов в метро и книжных магазинах, больше похожий на Рассеянного с улицы Бассейной. Обложки ругали, но книги все равно расхватывали.

Его поминали на страницах толстых журналов маститые авторы — снисходительно, переводя разговор на другое, «свое» время, а там и на себя, любимых. Но мимо пройти не могли.

Серьезные компьютерные мальчики вели споры в сети, а странные девочки, рисовавшие Ангела в виде анимешного героя, посвящали ему стихи и подписывали свои опусы именами персонажей. Почему-то, большей частью, мужских.

Все это было чужим, смешным и нелепым, но хорошие стихи Эля любила. А он писал хорошо, и с того дня, когда Нина — однокурсница, лучшая подруга, - протянула ей отпечатанный на ризографе сборник, Эля пропала.

«Ангела» ей по дружбе дали прочесть еще в распечатке. Сначала проза нравилась ей меньше: не хватало ритма. Потом втянулась и очаровалась.

Приходя в редакцию, она ловила себя на том, что надеется на новую встречу. Они тогда хорошо поговорили, но даже телефонами не обменялись. Но столкнуться невзначай так и не получилось.

Ее привел один из тех компьютерных мальчиков, которые в те годы считались почти элитой: умело обращались с техникой и могли найти нужную информацию. Мальчик был недурен собой, работал где-то в хорошем месте, бывал за границей и нравился ее маме.

Как потом оказалось, его пригласили случайно, а он воспользовался возможностью впечатлить поклонницу новоявленной звезды. Зря старался: оказалось, что хозяин дома Элю прекрасно помнит.

С того вечера все и закрутилось. И чай уже выпили, и стихи прочитали, а эти двое сидели на подоконнике — диван был забит, на ковре тоже кто-то уселся, - и болтали обо всем на свете. Уже заполночь, когда расходились самые стойкие, мальчик попытался было ее увести. Дело кончилось безобразной сценой, незадачливый кавалер ушел один, а Эля осталась ночевать. На диване — хозяин устроился в спальнике на ковре.

- Бесстыдница! - раздалось из соседской комнаты утром, когда сонная Эля пробиралась из ванной узким коридором и нечаянно задела ногой обитавший возле двери эмалированный таз. Эля смутилась и постаралась скорее улизнуть под защиту Мамы Ангела и стеллажей.

Не помогло — слухи уже расползлись по тусовке.

...Чай выпили, обо всем переговорили.

- Пойду домой, - буднично сказала Эля, словно каждый день забегала сюда по-соседски.

- Пойду провожу, - отозвался он столь же привычно.

В прихожей она заметила знакомый прямоугольник листовки. Пейзаж был другой: море, парусник, разноцветный город на побережье, а обещание — то же.

- В ящик положили, - пояснил он, - принес вместе со счетами.

- Может, турфирма? - предположила Эля, - у меня тоже такое — с горами.

- Может… выбросить надо.

Собака обрадовалась: опять на улицу! Плясала под ногами и хватала зубами поводок.

- Дома! - прикрикнул хозяин. Собака растерялась — как же так?

«Если я попрошу еще ликера, - подумала Эля, - на что это будет похоже? На повод задержаться, или на алкоголизм?»

- Как… зовут твою собаку? - выпалила она.

- Сора, - отозвался он.

- Из «Земляничной поляны»?

- Кажется… не помню.

«Это я так хотела собаку назвать, я! Помнишь, мы же вместе по Бергману упарывались...»

Сора тявкнула. Ей не хотелось оставаться дома. Но гостья уже обулась, поправляла шарф и готовилась облачиться в пальто, которое подавал галантный хозяин.

«Современные женщины не умеют принимать ухаживания, - говорила бабушка, - вот, мальчик тебе куртку подает… А ты ее у него почти выхватываешь. Позволь ему тебе ее на плечи надеть… ему».

Сейчас бабушка была бы довольна обоими — Эля принимала ухаживания как надо, а он бережно окутывал ее плечи красным кашемиром, словно обнимал.

Главное сейчас не обернуться и не встретиться взглядом. От проводов, наверное, стоит отказаться. Попрощаться и уйти. Даже собаку больше не гладить.

Но они все равно встретились взглядами — в зеркале. И секунду спустя уже целовались так горячо и самозабвенно, как мечтали об этом в юности. Оба мечтали, - поняла Эля, - а еще поняла, что всегда об этом знала.

Проснувшись, она несколько секунд еще соображала, в каком городе находится. В лицо бил солнечный свет, а окна питерской квартиры выходили на запад. Но дома рассвет ее тоже никак не мог разбудить.

Потом она подумала, что сильно заспалась: светает поздно. Потом вспомнила вчерашний вечер и подскочила.

- Ты что? - раздался голос над ухом, - Сон страшный приснился?

- Вроде того, - осторожно отозвалась Эля.

Она не помнила, как заснула, но могла поклясться, что это произошло не здесь, не в этой спальне. Комната была незнакомой. Квартира — тоже. Ни в ее, ни в его квартире, ни даже дома таких огромных окон не было.

Это, несомненно, была ее квартира — не только потому, что вся обстановка была такой, какая ей нравилась: однотонные шторы, простая мебель, гладкие крашеные стены… да все, вплоть до вазочки на подоконнике было таким, какое выбрала бы она, Эля. Это могло быть простым совпадением.

Но она уже знала — вспоминала мгновение за мгновением, - как выбирала ткань и заказывала шить эти шторы в ателье. Как покупала вазочку у хрупкой керамистки с волосами цвета апельсина. Как они въехали, как покупали квартиру. Как пришли сюда и, выглянув в окно, она громко сказала: «Все! Здесь мы будем жить!»

Что за окном — она не помнила, но знала, что вспомнит через минуту. Или увидит — стоит отдернуть легкую занавеску.

- Тебе надо еще поспать, - покачал головой муж, - у тебя глаза, как у совы.

Муж?

Эля уставилась на свою руку. На безымянном пальце красовалось кольцо — не то, которое она носила когда-то, в прошлом браке, а тонкое, белого золота. Такое же было и на его руке — разве что чуть больше.

Что она несет? Какой прошлый брак?

А какой нынешний? - возразил второй голосок в голове.

Эля поняла, что если не разберется с этими голосами, то сейчас сойдет с ума. А он — муж! Господи, он — ее муж! - уже посматривал обеспокоенно и готовился задать еще какой-то убийственный вопрос. Например: «Тебе плохо?».

- Я сейчас, - пробормотала Эля и ретировалась в ванную. Вернее, просто за дверь, но должна же быть ванная в этой квартире?

Ванная нашлась сразу же. Там было зелено — она вспомнила, как покупала кафель, - тепло и приятно пахло. Эля села на край ванны, включила воду, как делала в детстве, и глубоко вдохнула.

В зеркале отражалась, несомненно, она. При этом ее внешность изменилась. Несильно, тот, кто не видел ее ежедневно и не заметил бы. Стрижка похожая, но сделана явно другим мастером. Оттенок волос другой, брови немного не той формы. Одета Эля была в синюю шелковую пижаму, которой никогда не водилось в ее гардеробе, но которую с удовольствием купила бы. И почему «бы» - купила! Кажется, позавчера.

Воспоминания теснили друг друга, толкались, звенели и были при этом совершенно равноправны. Она помнила, как приходила вчера в гости к другу после пятнадцати лет разлуки — и знала, что все эти годы не расставалась с ним больше чем на две недели. Вспоминала быстрый отъезд, сумасшедшие годы эмиграции с Виктором — но этого не было. Или все же было? Или было, но с другим?

Уточнить бы, в какой стране она сейчас живет!

Мысленно Эля маркировала воспоминания красными и зелеными метками, а потом раскладывала по стопкам, словно бумаги. Немного помогло: стали вырисовываться две совсем разные жизни, одну из которых Эля помнила отчетливо, вторую — фрагментами.

Она вышла в гостиную, бросила взгляд на книжный шкаф и замерла.

Три томика, да, конечно, три томика. Здесь они тоже стояли — нелепые детища девяностых, изданные кое-как, на газетной бумаге и с дурацкими картинками. Это было неважно, Хранили и любили их за то, что они были первыми.

А рядом притулился четвертый.

...Всего их вышло пять. Потом у издательства дела пошли похуже, но Эля к тому времени уже нашла, с кем договориться. «Ангел» вышел заново — книги были красивее, аккуратнее и дороже.

- Ну ты и стерва, - получила она от знакомого редактора. Впрочем, он тоже вскоре сбежал с тонущего корабля.

Ей было плевать — они только-только поженились, забот хватало. У нее появилась работа — серьезная, на все восемь часов, а не подработки, как до защиты диплома. За переводы и редактуру можно было больше не хвататься.

А муж писал. Шестую книгу, седьмую.

Вспомнить бы, о чем. Но «красные» воспоминания из вчерашнего мира не давали. Пришлось вытянуть книгу с полки, рискуя попасться на глаза домашним и нарваться на вопрос: что это ты, дорогая, читать перед завтраком вздумала?

Эля перелистала четвертый, старенький том. Повертела в руках переиздание в красивой обложке. Задумчиво потрогала английский перевод.

И отправилась курить на лоджию. В этой реальности она курила.

Зима.

Она только-только тронула город первым снегом, Нева еще не стала, последние листья еше цепляются за ветки. Ангелу холодно, он дышит на руки и резко расправляет и складывает крылья: раз-два. Шапку Ангел не носит — где же вы видели ангелов в шапках? Да и нимб мешает шапку носить.

Зато шарф можно намотать дважды, трижды, сколько угодно. Или распустить концы — пусть болтаются. Ангел взлетит над крышами, а шарф будет волочиться по земле.

Нет, конечно, он этого не писал. Ни в тех, старых томиках, ни потом. Так, просто в голову пришло, пока в окно смотрела.

Потому сама и не писала, что не могла сочинить ничего, кроме такой ерунды. А фанфики не любила — даже не читала.

А еще она знала, что живет в Петербурге. За окном простирался именно он.

- Она курит! - раздался звонкий голосок, - спокойно, пап, она просто курит. Натощак.

На лоджию вылетела Сора, гавкнула и замахала хвостом. Следом появилась девочка лет тринадцати.

- Еще и без куртки! - продолжала возмущаться девочка, - мам, ну ты что… мы же ждем!

- Извини…

От неожиданности Эля произнесла эти слова хриплым голосом, девчушка нахмурилась.

- Ты опять заболеваешь!

- Нет, - голос вернулся, - сейчас я приду.

Эля затушила сигарету и двинулась следом за Лизой. Да, Лиза — дочку звали именно так.

.

Эля сдалась после второй неудачной беременности.

Они с Виктором собирались заводить детей, даже квартиру присматривали с прицелом, что будут дети, хотя все говорили: «Родите — тогда переедете». Пожимали плечами — зачем лишний переезд? Мы пока обживемся, привыкнем.

Приговора не было, все врачи твердили: надо подождать, но терять еще одного ребенка она не захотела.

Она не страдала. Даже когда жалели, пожимала плечами — судьба. Бездетная жизнь оказалась довольно удобной: можно было думать только о себе, бросать и начинать дела, рисковать всем - хоть собой, хоть деньгами.

Развелись не поэтому: просто так сложилось.

- Что ты так на меня смотришь? - нахмурилась дочь. Эля махнула рукой.

- Не обращай внимания.

Лиза хотела сказать что-то колкое, понятно было по глазам, но все же сдержалась. Похоже, дочка была хорошей девочкой, несмотря на самый противный возраст.

- Опять ты за компьютер, - протянули домашние, когда Эля допила кофе и засунула посуду в машину. Они хотели общаться. Была суббота, погода стояла не по-ноябрьски хорошая и самое время было одеться и выйти всей семьей на прогулку. Вчера же договаривались — мам, ну ты ведь обещала!

Она заверила их, что обещание сдержит, но почту надо проверить.

Почта подействовала. Ее отпустили.

Эля понятия не имела, сможет ли войти в свой ящик. Пароли в этой жизни могли быть другими. Она понадеялась, что сможет их вспомнить — и не перепутает красный с зеленым.

Новых писем было мало, а вот старые ее заинтересовали.

Тут же полезли воспоминания — и свежие, довольно приятные, о том, как вчера они были на презентации новой книги, пили шампанское и танцевали под тягучую музыку. И старые — разные, но тоже неплохие.

Метнулась среди них мысль помеченная красным: надо дать объявление о наборе в языковые группы, но быстро забылась.

Эля влезла в фейсбук и пролистала фотографии. Семейство радостно скалилось в объектив — прямо как на снимке в Аниной квартире. Только женщины красивее: Лиза — и это не материнский инстинкт говорил, куда ему за час-другой вырасти? - была очаровательным созданием. Да и сама она была еще хороша, уж получше девочки-тюленя.

«Женщины-тюленя, - поправила себя Эля, - девочка выросла».

И вспомнила — нет. Не выросла. Девочка с тюленье мордочкой вообще не родилась.

Какой же конкурс она выиграла? Эля так и не спросила.

Но другая девочка, легкая, как фея, сейчас громко разговаривала по телефону в коридоре, смеялась, играла с собакой. Эля вспомнила, как впервые взяла дочь на руки. Нет, это врачи положили на нее пищащий комок, а она, едва опомнившись от боли, ощутила невероятную радость. «Самый красивый младенец на свете!», - подумала она. А малышку уже сунули в руки отца и он сказал то же самое:

- Красивая…

- Ма, ты скоро? - нетерпеливо барабанила в дверь красивая девочка, - мы гулять хотим! Ты обещала только письма посмотреть, если в перевод полезешь, я обижусь!

- Сейчас, солнышко, - отозвалась Эля, отметив, как непринужденно это «солнышко» у нее вырвалось. Дочь не удивилась — наверное, в семье было принято так друг к другу обращаться.

Ей-то от мамы в этом возрасте доставалось только «Элла!» Ну, еще «не испытывай мое терпение». Она и не испытывала — тихонько делала все по своему, вот и все.

- Да ты рехнулась, - беспомощно проговорила мама.

- Ты хотела сказать: «Благославляю»?

Эля прекрасно понимала, что мама не обрадуется. Визиты на Петроградку видились ей праздником непослушания, затянувшимся подростковым бунтом. Она утешала себя тем, что это не всерьез: дочь училась, работала, и кавалеры у нее были правильные — целеустремленные, серьезные ребята. На четвертом курсе она чуть не вышла за француза, но не сложилось. Это, в общем, маму не очень беспокоило: главное — карьера, а на место одного ухажера приходил другой.

Маме нравился Виктор — бывший одногрупник, который доучивался где-то в Европе и всерьез собирался остаться там насовсем. Будущего зятя она как-то видела, снисходительно кивнула: «Красивый». Книжки даже не раскрыла.

- Стихи, романы… - мама качала головой, - ты понимаешь, что это ненадолго?

- Почему? Мало старых писателей?

- Мало, - ответила мама, - очень мало. Это в советские годы их кормили, сейчас — нет. Знаешь, сколько у нас на курсе талантов было? С гитарами… одного недавно встретила — седой уже, а все «Изгиб гитары желтой...»

Мама так разнервничалась, что закурила прямо в кухне, чего никогда себе не позволяла.

- На что жить-то будете? Прокормишь гения-то?

Она что-то еще продолжала говорить, даже расплакалась в конце монолога. Но все уже было решено — заявление лежало во Дворце Бракосочетаний на Фурштадской, из узкой комнаты потихоньку перевозили вещи в Элину квартиру и подыскивали жильца, знакомая портниха шила платье.

Потом она узнала, что и его родители были не в восторге — мама в основном, отец сказал: «пусть сам решает». А мама вздыхала — не по себе жену берешь, не удержишь.

Нина, узнав новости, расхохоталась:

- Надо же, - сказала она, - я думала, ты его так и будешь во френдзоне держать!

- Я?

Эля обиделась.

- Ладно тебе, - примирительно сказала Нина, - все видели, как он на тебя смотрит.

...На самом деле это он всегда держал дистанцию. «Конечно, - фыркала Нина, - является такая… Ах, трехнедельная практика во Франции… Ах, приглашение в Лондон… Где ты — а где он? Вот и держал лицо: мы только друзья».

- И кто тогда френдзонщик? - хмуро ответила Эля.

- Ты. Первый шаг делает тот, у кого положение выше.

- С чего бы это была я? Он — писатель, а я так…

Нина отхлебнула кофе.

- Надеюсь, - сказала она, - девочка-тюлень не повесится.

Аня новость пережила. Может и плакала, когда никто не видел, но прилюдно лицо держала. Ей сочувствовали, до Эли долетали шепотки — лучше б Аню выбрал, она верная… а эта — тоже, журавль в небе. Поиграет и выбросит. Не один год его изводила — а тут поняла, что добыча ускользает… стерва, одним словом!

Стерва так стерва. Эле было все равно.

...Они гуляли недолго — хоть и солнце, да ноябрь. Но по Невскому прошлись.

- Каждый год все раньше украшают, - сказала Эля глядя на синюю елку у Гостиного, - скоро второго сентября начнут шары вешать.

- Тогда и зимние каникулы надо сразу после летних начинать! - одобрила Лиза, - Я не против.

В кино не собирались, но подошли к кинотеатру незадолго до начала сеанса и решили зайти.

- Когда третья часть-то выйдет? - спросила Лиза. Эля не сразу поняла, о чем она, но муж уже ответил:

- Мы же тебе вчера говорили: через полтора года.

Ну да, «Ангел» же… Мультфильм, уже третий будет. Вон, фигурки продают — Ангел в длинном шарфе, Ангел и Девочка, Рыжая собака Сора.

…Нет, Сора — из другой книги. Это было позже. Когда уже Лиза в школу пошла, а Эля взяла щенка из приюта.

...Мама оказалась права. Книги приносили все меньше денег.

Эля вспомнила прежних компьютерных знакомых и убедила их, что игра по миру «Ангела» может получиться очень даже ничего. «Не взлетит, - качали головой умные люди, - слишком уж мир камерный… Не станут люди в это свое бабло вкладывать».

Нашелся один безумный, рискнул.

Взлетело!

«Ненадолго, - опять сказали умники, - чего ты хочешь… мы — провинция. Кто хочет серьезной славы, пишет по-английски».

Первый перевод Эля делала в соавторстве с приятелем, давно уехавшим в Штаты. Соавторство было условное: Эля переводила, а он поправлял слишком книжные обороты в прямой речи, консультировал по всяким мелочам, объяснял, как сделать понятнее их для американского читателя.

Гонорар Эля обещала разделить пополам.

- Да ты оптимистка, мать! - фыркал приятель, - какой гонорар? Ты думаешь, переводные книги тут кому-то интересны? Им своих хватает.

- Кто не рискует, не пьет шампанского, - возражала Эля.

- Да тут и риска-то нет… так, развлекаемся. Попусту время тратим! - отвечал приятель, но «Ангел» ему нравился и он продолжал вычитывать перевод.

Когда оказалось, что время было потрачено не зря, и «Ангела» купили, приятель пригласил ее в Лас-Вегас.

- Ты там сорвешь миллионы, - орал он по скайпу, - поверь, проще казино обыграть, чем сделать то, что ты сделала! Гений! Муж тебя должен на руках носить!

А выигрыши все сыпались и сыпались. Книгу заметили, она понравилась. Вскоре появился мультфильм — Ангел в нем был грустен и пучеглаз, зато Петербург удался хорошо: темные силуэты дворцов, крыши, блестящие от влаги, желтые фонари и деревья, мерно раскачивавшиеся под музыку.

Говорили, что в Питере после этого туристов прибавилось. А ушлые гиды уже готовили экскурсии по ангельским местам.

Их семья переехала в квартиру с панорамными окнами. Подумывали о том, не купить ли дачу где-нибудь в теплых краях.

Муж засел за новый цикл повестей — о собаке Соре. Его тоже купили, и кино по нему тоже сняли, но действие перенесли в Америку, куда-то на Восток.

Эля почти не следила за действием на экране: насколько она понимала, мультфильм ей не нравился, Ангел неправильный. Что там происходило, кроме того, что деревья качались, она вспомнить не могла. Кажется, еще Ангел летел под облаками, а его шарф волочился по земле, собачка — то ли Сора, то ли мертвый щенок из совсем другого мультика, - ловили его за кисти.

Или нет, этого не было, это она сама придумала — там, на лоджии, сегодня утром.

А вот Лизе, кажется, нравилось. Ела попкорн, иногда хохотала.

...Сама бы Эля в ее возрасте с родителями на прогулку если и вышла, то нехотя. Они в тринадцать лет в кино ходили только компаниями. Не маленькие! А эти — нет.

- Поколение другое, - говорила позавчера Нина, когда они, вдоволь находившись по торговому центру, сели передохнуть в ресторанном дворике, - они и так друг с другом общаются постоянно: в школе, в сети. Мы же им и половины того, что нам запрещали, не запретим. У Татки волосы синие — меня б мать наголо остригла! А она в школу в таком виде ходит — завуч подошла и спросила, где краску брала.

У Нины двое, Лиза с ними, кажется, дружит.

- Хочешь? - шепнула Лиза, подсовывая ведерко с попкорном маме. Эля автоматически взяла его в руки и только потом вспомнила, что терпеть его не может.

- Не надо.

Она вернула попкорн. В руке осталась какая-то бумажка — очередной флаер с рекламой. В эту минуту на экране то ли солнце взошло, то ли еще что-то яркое случилось, но зал озарился мягким светом, которого оказалось достаточно, чтоб прочитать слова на флаере:

«Исполнение любых желаний»

«Это все я?»

Они уже вернулись домой, Лиза убежала к себе — болтать в чате, наверное. Муж возился на кухне — кулинария в их семье была его уделом.

Эля снова села за компьютер и полезла изучать отзывы о мультфильме. Тру-фанаты, насколько она могла понять, его презирали, основная часть публики принимала на «ура» и радовалась, что выйдет третья часть.

«Я. Я все это сделала!»

...Там, на Петроградке, под крылом лепной женщины, жизнь была хорошая. Настолько, что в нее не верилось не только маме, но и самой Эле.

Мама была уверена, что дочь проваливается в кроличью нору и странствует по вымышленной стране, населенной сумасшедшими. Эля с ней соглашалась. Мама боялась, что она останется там навсегда. Эля боялась того же.

В конце концов, Алиса всегда возвращается. Потягивается, зевает: ах, это был просто чудесный сон и вновь становится благовоспитанной викторианской барышней. Но кто поверит, что ей однажды не придет в голову мысль прихватить с собой говорящего тритона, или упросить Чеширского кота забежать на блюдце молока?

- Четвертого «Ангела», похоже, не будет, - огорошил ее знакомый из издательства.

- Почему?

Она готова была вспылить и наговорить гадостей — вы что, курицу, несущую золотые яйца решили зарезать? У вас половина славы на этом «Ангеле» держится! Но виновато было не издательство. Знакомый сморщил нос и махнул рукой:

- Догадайся! Вчера полдня проговорили — все, тема себя исчерпала, бла-бла-бла, сколько можно.

«Мне не сказал», - резанула обида.

- Другую книгу напишет, - как можно равнодушнее постаралась произнести она.

- А кто его знает? Может напишет, может нет. Опять же, понравится ли…Мне ссылку дали — две девы выясняют, кто из них истинный Ангел, на три страницы срач! Они же все сметут, что про Ангела ни напиши.

Эля кивнула. Одну из этих дев она даже как-то видела — той было за сорок, она носила длинные распущенные волосы и представлялась как «Зеленая Искра».

- Предлагали ему: пиши только синопсис, наймем тех, кто доделает… Послал без разговоров.

Знакомый долго изливал душу, намекал так и этак, а в конце концов и прямо попросил: поговори с ним, может, тебя послушает.

Поговорить Эля пообещала. И соврала.

«Красный!» - напомнила себе Эля, - «Красная метка!»

Это было не то воспоминание: из прошлой, вчерашней жизни. И состоялся этот разговор уже после того, как она пошла на Петроградку полная решимости вытащить Белого Кролика из норы и ввести его в светское общество. «Сделать первый шаг», как говорила Нина.

Не было, и не могло быть этого разговора в мире, в котором все удалось. Четвертый «Ангел» вышел в срок. «Амазон» предлагает футболки и кружки с портретами персонажей. Книги переиздают, переводят — вон их сколько, шкаф ломится!

О том, что внутри этих томиков, Эля весь день старалась не вспоминать.

Цокая когтями по паркету, подошла Сора. Поставила лапы Эле на колени, потребовала ласки.

Эля рассеянно погладила собаку и опять зарылась в сеть.

Баталий и сейчас было много, кажется, даже Зеленая Искра до сих пор воевала. Эля не понимала в этих обсуждениях ровным счетом ничего. И не потому, что прочла только первые три книги. Казалось, стоит заговорить о том, что было после, все переходят на незнакомый язык. «Википедия», обещала содержание каждого тома, и честно предлагала в каждой статье три-четыре абзаца, написанных на том же непонятном наречии.

- Но я же это переводила, - вслух прошептала Эля.

Должна же она помнить хоть что-то! Как помнит купленную пижаму, отдых в Хорватии, мороженое, купленное ребенку по дороге в зоопарк лет семь тому назад. Как помнит вчерашний праздник и разговоры о том, что хорошо б автору поехать в Лос-Анжелес, самому работать над сценариями. «Ну что, поживем под пальмами», - подумала она тогда.

Файлы с переводами послушно лежали в папке gawky_angel. Открыв первый попавшийся, она долго смотрела в экран, потом зачем-то даже вывела его на печать.

- Ты что, опять работаешь?

В комнату вошла Лиза. Она была недовольна.

- Опять тебя за стол загонять надо. Идем, папа курицу приготовил.

- Что это у тебя? - спросила Эля. Лиза протянула ей флаер.

- В ящик бросили. «Исполнение желаний».

- Любых желаний… - прошептала Эля. Дочь приняла это за вопрос и кивнула.

- Ну, так обещают. Татка говорит — работает.

- Она пробовала.

- Угу. Тетя Нина ей разрешила волосы покрасить. Еще она загадывала, чтоб выиграть олимпиаду по математике, но не выиграла.

- С таким результатом и я чудеса делать могу.

- Татка говорит, - рассмеялась Лиза, - это потому, что волосы она и правда синие хотела, а олимпиаду хотела мама.

- Покажи, - потребовала Эля. Лиза удивилась.

- Ма, ну это же глупость… Пошли ужинать, папа ждет! Ты как маленькая…

На этой листовке были пальмы. И надпись «Голливуд» на холмах — пальмы от одной картинки, холмы — от другой.

Они не лгали. Желания исполнялись, если были действительно желаниями.

«Хорошо б по «Ангелу» такой мультфильм сделать», - это она сказала еще тогда, задолго до отъезда… или замужества, смотря какого цвета пометка на воспоминании. Все еще засмеялись: да ну, он пучеглазый будет.

«Книг должно быть минимум семь! «Нарнии» - семь книг, «Гарри Поттера» - семь обещают». Тоже из давних разговоров.

И потом, уже в разлуке, разве не думала: «А если б его перевели… я б смогла».

То, чего она хотела — сбылось. Книги, фильмы. Жизнь, прожитая с ним, а не с кем-то другим.

Но мир «Ангела» закончился на третьей части.

Эля знала это с той самой минуты, как открыла книгу в гостиной. Шкаф ломился от нарядных томиков, внутри которых были лишь чистые листы. Такие, как выплевывает сейчас принтер.

Разоблачения она совершенно не боялась. Похоже, никто, кроме нее, не знал правды. А может это она ее не видела. Ведь смеялась же Лиза в кинозале, и те, кто ломает копья на форумах, читали продолжение.

И этот режиссер… Ну не будут такие деньги вкладывать в ничто!

Надо просто успокоиться и жить! Скоро Новый год. Желания исполнились — и исполнятся новые.

Лиза все теребила ее: «Мам!», собака скулила, не зная, то ли прыгать на хозяйку и звать ее с собой, то ли просто рвануть туда, где вкусно пахнет. Муж показался в дверях: «Девчонки, сколько вас ждать можно?».

Но Эля уже знала, даже если она скажет вслух: «Я выбираю зеленый код, вот эту жизнь, сегодняшнюю», ничто уже не поможет. Желания не обманешь.

Татке не хотелось выигрывать олимпиаду, поэтому она ее не получила. Эля не хотела пустых страниц.

«А Лиза?»

Лиза ведь живая! Смешливая, умная, добрая девочка. Которая появилась на свет потому, что не родилась другая.

Но она уже есть.

Даже собака Сора в той, прежней, жизни носится по улицам, роется в листьях, бросается играть к прохожим. А Лизы — не будет.

«Я так не хочу!»

- Я не хочу! - сказала Эля вслух. Семейство недоуменно переглянулось, но мир уже расплывался, как сон перед пробуждением, так что объясняться с ними не пришлось.

А еще показалось, что Сора уселась на пушистый зад и горько завыла-заплакала. Но это, похоже, Эля уже дофантазировала.

Она так и стояла в прихожей, в одной руке держа телефон, а в другой — визитку с номером, обведенным двойной чертой и еще какую-то бумагу, оказавшуюся в кармане.

«Исполнение любых желаний», - обещала глупая листовка. Эля покачала головой - будь на картинке полуголая девушка, или кролик из «Плейбоя», она бы не удивилась. Но там был всего лишь пейзаж, довольно красивый, но явно слепленный из разных фотографий. Эля мелко изорвала листовку, потом вспомнила, что хотела ее в фейсбук выложить, пусть люди посмеются, за тем и в карман сунула… Плевать: в сети и так мусора хватает.

С полминуты, наверное, она рассматривала визитку с его телефоном, потом разорвала и ее и отправила в ведро, вместе с обрывками «Исполнения желаний».

Все разговоры закончились еще в тот вечер, когда она отправилась делать «шаг навстречу», как сказала бы Нина. Алиса была полна решимости вытащить из норы обитателя Страны Чудес, обрядить согласно этикету и ввести в свет.

- Бесстыдница! - шепнула в коридоре безумная бабка ранним утром, когда заплаканная Эля опять пнула окаянный таз по дороге в ванную. Сама она, похоже, всю ночь не спала: так и стояла на карауле.

«Бесстыдница, бесстыдница!», - повторяли на все лады лепные крылатые тетки за стеной. Только Мама Ангела смотрела сочувственно — она-то знала, что всю ночь они только разговаривали. И о том, что из всех сказанных фраз, всех выкуренных сигарет, родилось только слово «никогда».

«Чей же это был сон, - подумала Алиса, - мой, или Черного короля?». Но в том, что это был только сон, сомневаться не приходилось.

Через три месяца она вышла замуж за Виктора.

Через год он женился на отчаянно влюбленной девушке Ане, которую злоязычные барышни прозвали «тюленем».

Эля почувствовала на губах соленый привкус и поняла, что плачет. Это уже никуда не годилось.

Все, что случилось — к лучшему. Жизнь у нее была хорошая.

Она умылась, достала из упаковки мятный леденец и села к ноутбуку, но к работе так и не приступала — листала ленту в фейсбуке, читала новости.

Лиза выложила в инстаграмме новые фотографии. Эля заметила, что она выкрасила кончики волос в синий цвет и покачала головой: стоило матери уехать… Виктором дочь крутила как хотела, он и обриться ей разрешил бы. Ее голова, в конце концов.

На фотографии дочь казалась взрослее и старше, чем на самом деле. Эля вдруг вспомнила, как взяла ее на руки в первый раз — крохотную, мокрую… Она чуть снова не расплакалась, теперь от умиления.

«Самый красивый младенец на свете», - подумала она тогда.

- Красивая! - подтвердил Виктор, будто услышал.

«Надо бы ей «Ангела» отвезти, - подумала Эля, - вдруг оценит».

Она поднялась, чтоб сунуть книги в чемодан, пока не забыла — потом закрутится, опять что-то другое уложит, решит лишнюю тяжесть не везти… И только тут заметила, что не ест конфету, а вертит ее в пальцах, и даже пытается потушить в блюдце, словно сигарету в пепельнице.

Кот в мешке

Есть поверье, будто волшебными средствами можно получить неразменный рубль, т. е. такой рубль, который, сколько раз его ни выдавай, он все-таки опять является целым в кармане. Но для того, чтобы добыть такой рубль, нужно претерпеть большие страхи.

(Н. Лесков)

Соседка ругается так, что мама , поморщившись, ускоряет шаг, берет Аленку за руку и притягивает к себе, словно стараясь защитить от потока брани.

- Что она там творит? - бормочет мама. Она останавливается — и в ту же секунду соседка шарахает ломом по решетке подвального оконца.

- Анжелика!

Аленке страшно, она хочет домой и уже собирается попросить маму: «идем скорее», заорать, вцепиться в мамино пальто. Но поздно: мама уже кричит соседке:

- Что происходит?

Тетя Анжелика оборачивается. Ее лицо пылает такой ненавистью, что становится еще страшнее.

- Ты представляешь — заварил! - кричит она срывающимся голосом, - двери в подвал… и окна. Председателю звонила, орет как бешеный… Дворник с ключами прибежал, а там заварено… и окна, не поленился ведь, тварь!

Она глотает слова и очень хочет сказать что-то покрепче «твари», но косится на Аленку и сдерживается.

Зачем заварили окна не понимают ни мама, ни дочка. Но Анжелика замолкает и становится слышно жалобное мяуканье.

Мама дергается, будто ее ударили.

- Сейчас… Аленку домой отведу и вернусь, - говорит она.

- Идите домой, девчонки, - вздыхает соседка. Она опять пытается поддеть ломом решетку, получается у нее плохо, она опять яростно колотит по железным прутьям.

- Подожди, - говорит мама, - я Славе позвоню, разрежут.

- Резать председатель запретил. Ломать разрешил, но аккуратно.

- Хорошо, сломают, - кивает мама и вытаскивает телефон.

Аленка топчется на месте и вдруг принимается тихонько всхлипывать. Взрослые этого не замечают: Анжелика ковыряет решетку, пытаясь найти слабое место: бить ломом нельзя, мама по телефону разговаривает.

- Приедет, - выдыхает мама, - через полчаса… ой, ну что ты…

Она подбегает к Аленке и подхватывает ее на руки.

- Ну что ты, котенок… - шепчет мама, - все будет хорошо.

- Ой, да не плачь! - скороговоркой подхватывает Анжелика, - сейчас папа все разрулит, правда, мама?

Она красивая, Анжелика — высокая, волосы оранжевые, как морковка. И одевается красиво.

Родители между собой называют ее Маркизой. Папа даже в лицо ей так говорит, мама зовет соседку только по имени. И Аленку тоже просит: «Никаких Маркиз, пожалуйста. Тетя Анжелика...»

- Плакать не надо, - тараторит Маркиза, - все будет хорошо. Главное, мы заметили вовремя.

А у самой тушь размазана. Тоже ревела, когда ломом колотила.

К тому времени, когда папа, наконец, приезжает, на ушах стоит вся парадная.

Аленка с мамой уже дома, руки помыли, сумки разобрали. Анжелика домой не хочет: ждет папу внизу, бродит взад-вперед, не выпуская лом из рук. С подоконника ее хорошо видно.

Мама тоже все время выглядывает в окна, потом не выдерживает:

- Марина Аркадьевна, - доносится ее голос с лестничной площадки, - можете за Аленкой приглядеть? Я вниз спущусь на минутку…

С минуту они шепчутся. Аленка — она уже в прихожей, под дверью, - слышит обрывки фраз: «Бывший ее отличился… Ну да… Не выносит. Он не живет — а она-то осталась, вот и мстит»

- Поразительная дрянь! - говорит мама.

- А чего было ждать? Видели очи, шо куповали…

- С виду-то он приличный…

Мама распахивает дверь, Аленка едва успевает отскочить.

- Не подслушивай, - догадывается мама, - иди, тебя Марина Аркадьевна в гости приглашает.

Идти к соседке не хочется — там скучно. Книг много, они в шкафах не помещаются, лежат где попало, даже на полу. Но неинтересные: без картинок, непонятные. В серванте живут фарфоровые звери, но их нельзя трогать.

Зато у соседки балкон на нужную сторону выходит. Туда-то они вдвоем и перебираются.

Анжелика все еще не выпускает лома из рук. Папа с мамой о чем-то разговаривают возле машины, из багажника которой два незнакомых дядьки вынимают какие-то инструменты.

- Маркиза, успокойся! - командует папа, - сейчас все сделаем.

Маркиза беспомощно пожимает плечами.

Председатель тоже здесь — невысокий, кругленький дядька в серой куртке. Аленка слышит как он просит: «Вы только аккуратнее».

- Сделаем, - кивает папа.

Раздается визг, скрип, сверкают искры. Наконец, с подвального окошка снимают решетку.

- Кис-кис-кис! - зовет Анжелика в пустоту.

- Да напугались они, - говорит один из работяг, - шуму-то.

Они переходят к подвальной двери, принимаются шуметь уже там. Анжелика все зовет кошек. Наконец наружу вылезает полосатый худой зверь.

- Ну вот видишь, - обращается к Аленке Марина Аркадьевна, - все кончилось хорошо!

Аленка кивает и вытирает слезы рукавом.

- Так не годится! - строго говорит соседка, - у тебя что, платка нет?

- Замок-то цел? - интересуется внизу председатель.

- Цел. Там по краю железной двери варили.

- С окнами что-то делать надо, - суровеет председатель, - наглухо пожарные запрещают закрывать… Не закроешь — счетчики открутят. Тьфу…

Подвал отпирают и Анжелика несется вниз по лестнице, не жалея высоких каблуков.

- Как дверь открыли, так и замолкли! - смеется рабочий, - мой тоже такой. Орет, косяки царапает. Откроешь — сидит и пырится…

- Все они такие, - подхватывает папа.

- Я больше собак люблю, - отзывается второй работяга, - с ними все ясно… а коты… о! Еше вылез!

Черно-белая кошечка выползает на клумбу, крутит головой и недовольно бьет хвостом. Следом появляются два котенка-подростка, тоже черно-белые. Один черно-белый, второй — бело-черный.

- Сколько их было-то? - интересуется председатель.

- Немного, - отвечает мама, - их вообще-то отлавливали, пристраивали, стерилизовали… Из какой-то конторы зоозащитной девушки приходили.

- Плохо стерилизовали, значит. Вон, мамаша какая!

- Она потом прибилась, наверно.

- Ага… сколько ни пристраивай, еще прибьются. Маркиза, ты где? - орет председатель в глубину подвала, - мне дверь закрывать…

Анжелика появляется с котом на руках. Выпускает зверя на асфальт и беспомощно разводит руками:

- Черного нет…

- Чего?

- Еще один котенок… черный. Его нигде нет.

- Спрятался где-нибудь, - утешают ее папа, мама и председатель, - вылезет еще. Вон, мамаша его найдет.

- Окно наглухо не закроем, - обещает председатель, - будут туда-сюда ходить.

- Жалеете, так разбирали бы по домам, - цедит сквозь зубы Марина Аркадьевна, - Идем, Аленушка, ты замерзла, наверное.

Уходить Аленка не хочет. А у Маркизы и так две кошки.

- Давай, - подгоняет Марина Аркадьевна, - я тебе книжку подарю. Детскую.

И тут во дворе появляется он.

Высокий, худой, в модной одежде, он не спеша выходит из старенькой беседки, оставшейся тут чуть ли не со времен папиного детства. Лениво вытаскивает из кармана телефон.

- Ты…

Анжелика уже почти успокоилась, но сейчас она вспыхивает с новой силой.

- У тебя хватает наглости сюда заявиться? - шипит она? - Сволочь, где еще один котенок?

- А я при чем? - удивляется человек с телефоном.

- Я тебе этот твой айфончик... - ярится рабочий, не любящий кошек, - знаешь куда… а ну выключил!

На газоне все еще валяется лом, Анжелика находит его глазами и уже собирается схватить, но председатель оказывается проворнее.

- Сдурела, - одними губами говорит Марина Аркадьевна и снова пытается увести Аленку с балкона. Человек с телефоном усмехается.

- Давай, дорогая, стань звездою ю-туба!

- Спасибо всем, - громко, но спокойно говорит папа, - давайте заканчивать, работа стоит.

Маркиза тоже успокаивается. Лом она взять не может, ругаться не стоит — человек с телефоном того и ждет. Она окидывает его презрительным взглядом и повторяет вопрос уже на тон ниже:

- Где черный котенок?

- Мне-то откуда знать?

И тут происходит странное.

Исчезает все: дом, двор, балкон.

Исчезают все, и люди и коты. Остаются трое.

Человек с телефоном стоит в синеватом луче, его лицо в этом свете совсем мертвое. Но он живой, ухмыляется, двигается. Маркиза — в снопе солнечного света, ее рыжие кудри вспыхивают огненными искрами. А сама она, Аленка, уже не на балконе, а рядом с ними, в полной темноте, нарушенной только этими тремя лучами. У Аленки луч лунный, неяркий, но красивый.

Человек с телефоном говорит:

- Мне-то откуда знать? - и улыбается мертвой улыбкой. А глаза у него — две черные дырки.

- Что тебе кошки-то сделали? - все еще решительно говорит Анжелика, но солнечный свет уже тускнеет, Аленка понимает, что Маркиза боится ничуть не меньше нее. А ей страшно.

- Я здесь не при чем, - пожимает плечами мертвоглазый, - ты и это на меня валишь?

- Что - «это»? - упирает Анжелика руки в боки.

- Да откуда мне знать! - взрывается мертвоглазый, обращаясь к черной пустоте, - я что, понимаю, что тут происходит? Мне с тобой поговорить надо было, а у тебя опять истерики!

- Разговаривать не о чем, - Маркиза еще бодрится, но ее голос все тише, волосы уже не сверкают в лучах, краски выцветают.

- Ну как знаешь, - говорит человек с телефоном, - Анжи… - произносит он почти умоляющим, звенящим голосом, - пожалуйста, перестань. Я всего лишь пришел поговорить. Не знаю, в чем ты меня пытаешься обвинить, но я в город-то приехал сегодня в пять утра. Так что придумай что-нибудь другое.

- Ты… - задыхается Анжелика. Но свечение вокруг нее уже погасло, тьма развеялась, двор вернулся на место и все, кто спасал кошек — тоже здесь, смотрят на нее и на… «бывшего», так его назвали?

- Вот обязательно устраивать скандал прилюдно, - вздыхает Марина Аркадьевна, - идем, детка… все хорошо, котиков спасли.

«Анжелика спасла», - хочет сказать Аленка. Тут же сама себя поправляет: «И папа тоже!», но, справедливости ради, тут же и возражает: тревогу-то соседка подняла.

- И вовсе необязательно было такой крик поднимать, - бурчит себе под нос Марина Аркадьевна, перебирая книги, - кошки прекрасно могут сутки обходиться без всего. За это время открыли бы подвал без скандала. Так и делается.

Аленка опять рвется на балкон, но Марина Аркадьевна ее не пускает: без взрослых нельзя. Приходится смотреть в окошко, а это неудобно: мешает дерево и стопки книг, которых и на подоконнике полно.

Анжелика все еще спорит там, внизу, голоса доносятся сквозь раскрытую балконную дверь. Инструменты уже погружены в багажник, папа с рабочими собирается уезжать.

Уходит и председатель. Дверь в подвал он, наверное, запер: отсюда не видно. Мамы тоже не видно: уже, наверное, по лестнице поднимается.

- Вот, возьми, - говорит Марина Аркадьевна, - это хорошие книги!

В руках у нее стопка тоненьких книжек, очень потрепанных. На обложке верхней нарисован мальчик в смешной шапке и серой блузе с голубым бантом. Мальчик показывает монетку, тень на белой бумаге — наверное, это стенка, - тоже держит монетку… или просто руку так сложила?

- Это очень хороший рассказ, - уверяет соседка, - обязательно прочитаешь. Ты когда в школу идешь? Уже осенью?

- Первого сентября, - отчеканивает Аленка.

- Ну вот… а читать уже умеешь! - умиляется Марина Аркадьевна.

Она всегда так говорит. И спрашивает: «сколько тебе лет». Никак не запомнит.

А внизу Анжелика все еще спорит с незнакомцем, теперь они вдвоем.

В дверь звонят, Марина Аркадьевна со вздохом облегчения несется к двери, говоря на ходу: «Вот и мама за тобой».

- Котенок! - слышится мамин голос из прихожей, - идем домой, обедать пора!

И словно услышав, незнакомец поднимает голову и смотрит в окно — сквозь ветки, книги, стекло, тонкую занавеску. Вместо глаз у него черные глубокие дыры.

- Не будут с ним судиться, - машет рукой Анжелика.

Мама с папой переглядываются.

- Маркиза, - спрашивает папа, - ты на сто процентов уверена, что это он?

- Кому ж еще…

- Мало ли уродов?

- В моей фейсбучной ленте, - подключается мама, - раза два такое точно было. Замуровывают подвал, а там котики живые.

- Угу, - кивает Маркиза, - только делают это обычно свои же… жэковцы там, прочая публика. А Гоша сразу за ключами побежал… Говорит: если в подвале нет кошек, там будут крысы. Да он и крысу-то не убьет… орать горазд, а так — добрый.

Аленка не поняла — ее пригласили, или попросилась посидеть, поговорить. Анжелика была не так красива, как обычно: косметика не скрывала того, что соседка сегодня здорово наревелась. Волосы она стянула в «хвост» и ей это не шло. Или просто Аленке не нравилось — она любила, когда у женщин волосы распущены.

Она отпивает чай из сиреневой чашки, надкусывает пряник и вздыхает.

- Я привыкла уже. Что он ни устрой, виновата буду я.

- Ну уж… - мама заговорила очень бодрым голосом, - кто тебя винит-то?

- «Да сама, небось, подвал и заперла», - сказала Анжелика потолку.

- Что?

Тут родители спохватываются, что Аленка до сих пор сидит за столом и внимательно слушает. Они извиняются перед гостьей и уводят Аленку из-за стола: включать мультфильм, подсовывать книги и игрушки — делать все, чтоб она не услышала самого интересного.

Она не подслушивала и честно смотрела мультик. Но когда выходила из комнаты — попить, или в туалет, - какие-то обрывки слышала.

- Денег ему надо… ага… Да какое там!… квартира моя. До того, как расписались. Да. Ничего ему не светит, потому и бесится. Я его уже во всех сетях забанила — лезет. В телефоне в черном списке — все равно пробился: «тебе осталось еще тридцать восемь кошек подобрать»…

- Козел, - отвечает папа. Мама с ним согласна.

- Ага… Я ж не на пустом месте… Это он, когда выгоняла, пригрозил: и кошек твоих порешу. До моих не добраться, так он дворовых…

Мама произносит какое-то мудреное слово, потом кричит в коридор:

- Котенок! Ты уши крахмалишь?

- Я не котенок! - ворчит Аленка, но из коридора уходит, успевая услышать: «Это что-то новенькое!».

Котенком быть ей нравится. Только не сегодня.

Потому что свои дыры-глаза тот страшный человек поднял на нее услышав именно это слово.

И потому что у него был настоящий котенок. Тот самый, черный. Где, Аленка не знала, но успела увидеть — тогда, когда нахлынула темнота, прорезанная тремя лучами.

Тогда-то она его и заметила. Увидела сквозь стенки спортивной сумки.

Маленький, мельче тех, что выбрались из подвала. Неподвижный. Очень хотелось, чтоб был живой…

Кино после девяти смотреть нельзя, а читать можно, если совсем не засыпается.

До книжной полки с кровати не дотянуться, а вставать не хочется — для этого надо будет выбраться из круга света под оранжевым абажуром. Там, в темном углу, где живут книги, сегодня совсем неуютно.

А книжки, которые подарила Марина Аркадьевна — вот они, тут. Лежат на столе. И та, с мальчиком — опять сверху.

«Неразменный рубль» гласит заголовок. Рубль — это мало. Правда, когда читали какие-то сказки, мама говорила: раньше это было ого сколько.

Значит, мальчик богатый.

Но история неинтересная — к тому же сразу, на первой же картинке, мучают котика. Как назло.

Аленка уже готова отшвырнуть книгу, хотя за это и ругают — с книжками надо бережно. И все же она читает.

«...надо взять чёрную без одной отметины кошку, - говорится в книге, - и нести её продавать рождественскою ночью на перекрёсток четырёх дорог, из которых притом одна непременно должна вести к кладбищу. Здесь надо стать, пожав кошку посильнее, так, чтобы она замяукала, и зажмурить глаза. Всё это надо сделать за несколько минут перед полночью, а в самую полночь придёт кто-то и станет торговать кошку. Покупщик будет давать за бедного зверька очень много денег, но продавец должен требовать непременно только рубль, -- ни больше, ни меньше как один серебряный рубль»

«Денег ему надо», - говорила, чуть не плача, Маркиза.

А пропавший котенок — черный. Анжелика так и сказала за чаем: черно-белый, бело-черный и совсем черный, без белых отметин.

Аленка закрывает книгу и запихивает ее подальше, в самый конец стопки. Этого мало, она сажает поверх книг плюшевую игрушку. Кота.

Потом заворачивается в одеяло и крепко закрывает глаза, не гася свет. Мама, или папа, конечно увидят, прокрадутся на цыпочках по пушистому ковру и выключат… но она уже будет спать и не увидит.

А когда не видно, то и не страшно.

Но она проснулась. И было темно.

Как он вошел в дом, Аленка не знала. Она вообще не знала ничего: проснулась уже в воздухе, от того, что ее схватили чьи-то безжалостные руки.

- Не кричи… Котенок, - прозвучал скучный и бесцветный голос, - тебя не услышат.

Она все-таки пытается заорать, но человек с телефоном уже перехватил ее одной рукой, а второй зажимает ей рот:

- Не старайся, Котенок. Тебе все равно не поверят.

Это слово, такое ласковое, когда его говорит мама, звучит страшно и немного противно. Аленка все равно пытается вырваться, но это бесполезно.

- Я спрячусь за окном, - говорит Анжеликин бывший, - я уйду. Тебе не поверят, скажут, что это страшный сон. И я вернусь.

Он шагает прямо в окно. Ноги у него длинные — до второго этажа. Он похож на огромный циркуль.

Похититель отпускает руку от ее рта, Аленка пытается закричать, но вместо крика получается жалобный писк. В следующую секунду она летит вниз. Едва успев испугаться — все! Ее убили! Выбросили из окна! - падает на плотную пружинящую ткань. Вокруг та же тряпка — плотная и душная.

Аленка в мешке.

Она пытается барахтаться, встать на ноги. Это бесполезно. Мешок мотает из стороны в сторону, мертвоглазый человек с телефоном несется на своих длиннющих ногах прочь от дома, от двора, от города… Аленка знает, куда он бежит. На перекресток. Чтоб одна из дорог вела к кладбищу.

Она еще раз пытается подняться и натыкается на что-то мягкое и маленькое. Мягкий комок негодующе и испуганно пищит.

Котенок! Вот он, пропавший котенок!

- Тише, черныш, все хорошо, - шепчет Аленка, хватая котенка наощупь и пытаясь прижать к себе. Наконец, это удается и становится на самую капельку не так страшно.

Потом ей удается провертеть в мешке дырочку, но в нее почти ничего не видно, только раз мелькают фонари где-то вдалеке. Даже если тут есть дома, свет гореть не будет, поздно.

Наконец, мешок перестает мотаться и опускается вниз. Аленка чувствует под собой твердую холодную землю.

Он собирается продать котенка, - соображает Аленка, - но ведь это надо делать под Рождество. И в полночь! А сейчас уже позже, в двенадцать родители еще не спят. Или сегодня раньше легли?

Нет, они бы не заснули. И услышали, что в комнате распахнулось окно, а потом по улице прогремела поступь человека-циркуля, человека с телефоном, человека, у которого вместо глаз — черные дырки.

И выбежали бы. И спасли.

Или нет…

«Тебе никто не поверит», - сказал ей человек с мертвыми глазами.

Они никогда не поверят, что можно войти с улицы на третий этаж. Что окно можно открыть снаружи. Что можно унести человека в мешке и бежать туда, где ждет покупатель…

«Ты уже большая», - сказала бы мама. А папа еще и поддразнил бы… Может они б и посидели рядом, согласились рассказать сказку, или просто поговорить. Но рано или поздно они бы ушли. Поцеловали, подоткнули одеяло, погасили свет и закрыли дверь.

И он бы вернулся. Все равно.

Похититель нервничает. Бормочет «Ну и где же...». Котенок пищит.

- Надо выбираться, - шепчет Аленка. Дырка в мешке совсем маленькая, ковырять ее пальцем трудно, - Котик, помоги!

Котенок прилежно царапает мешок, но коготки у него слабенькие.

А там, снаружи, приближается что-то светящееся. Похититель довольно произносит: «Ну, наконец-то!» и вдруг вскрикивает, почти взвизгивает:

- А ты здесь что делаешь?

- А ты? - звучит ответ.

Припавшая к прорехе Аленка видит, как в снопе солнечного цвета приближается к перекрестку Анжелика. Она же Маркиза.

Сейчас она красива. От слез не осталось ни следа, волосы рассыпаны по плечам. И одета красиво — в недлинное платье-балахон, расшитое цветами и птицами, оранжевые ботинки и полосатые чулки.

- Клоунесса! - презрительно цедит похититель. Анжелика не обижается. Она и правда похожа на веселого клоуна.

- Я знала, что ты что-нибудь еще сделаешь, - говорит она, - но такого даже от тебя не ждала.

- Я ничего не сделал, - усмехается человек с глазами-дырами, - а ты почему-то рванула в ночь. Скажи, ты меня преследуешь?

Анжелика не отвечает, только усмехается. Похититель смелеет и наглеет.

- Я понимаю, тебе обидно… Но ты сама сделала выбор.

- Я не выбирала это, - тихо отзывается Анжелика. Кажется, сияние опять тускнеет, как тогда, возле дома.

- Каждый делает выбор сам, - наставительно говорит человек с телефоном, - ты могла бы не приходить. Могла бы договориться со мной по-хорошему. Могла бы выбрать не кошек, а меня…

- И это ты называешь выбром? - усмехается Маркиза.

- Да. Ты его сделала — и теперь имеешь то, что имеешь.

- Посмотри на себя! - продолжает он, - ты стоишь черт-те где, в незнакомом месте. В мешке кот и ребенок… Когда все закончится — а оно закончится вот-вот, ждать недолго, - здесь найдут тебя и мешок. Ты понимаешь, чем это для тебя кончится?

- Я ни в чем не виновата, - отвечает Анжелика, но лучи вокруг нее понемногу гаснут. Из мешка не видно, подсвечен ли похититель. Зато его голос все крепче и увереннее.

- Решай сама, - говорит человек с телефоном, - ты еще можешь уйти. И оставить здесь этих зверушек… котят, кажется.

Аленка, сопя, продолжает расковыривать мешок, хотя больше всего ей хочется разреветься. Но упрямство сильнее страха.

А еще этот котенок пищит и мяучит! Ну сколько можно-то…

- Могу, - просто отвечает Анжелика, - Могу.

Сияние, почти погасшее, вспыхивает с новой силой и окутывает ее огненным плащом.

- Но я не уйду, - торжествующе произносит Маркиза, - а вот ты сгинешь и больше не покажешься мне на глаза…

- Или что? - похититель хорохорится, но голос у него беспокойный, - что ты сможешь? Что ты сделаешь? Что ты скажешь?

И не дождавшись ответа, торжествующе заключает:

- Тебе никто не поверит!

Наверное, он ждет, что теперь сияние погаснет. Что Анжелика расплачется, поблекнет, размажет тушь вокруг глаз. Что она убежит.

Аленка этого тоже побаивается и теребит мешок все сильнее.

- Ну давай, - просит она, пожалуйста.

Но Маркиза и не думает убегать. Она откидывает назад волосы, гордо выпрямляется и хохочет, хохочет в лицо мучителю.

- Ты опоздал, - бросает она, - мне поверили! Мне верят!

И, почти невидимая в солнечных лучах, которые изливаются невесть откуда на нее в этой непроглядной тьме, она заключает:

- И ты уже ничего не можешь со мной сделать.

Он пугается.

Он пытается сохранить надменный вид, но страх уже ухватил его цепкими лапками. Человек с мертвыми глазами делает шаг назад и чуть не наступает на пленницу.

Зато он наступает на мешок. Ткань сильно натягивается. Аленка дергает края дыры — и в следующую секунду раздается треск разорванного полотна. Маленькая дырка превращается в солидную прореху.

Свобода!

Радоваться рано. К счастью, злодей ее не замечает. Его внимание приковано к Анжелике.

Котенок к счастью перестал пищать. Аленка хватает его — дурачок вцепился в мешок, отцепить удалось еле-еле, - потихоньку выползает наружу.

- Уходи! - говорит Анжелика. Бывший человек усмехается, но Аленка понимает, что сказано это было ей, не ему. И ползком перебирается к придорожным кустам.

- Заставь меня!

Анжелика поднимает меч.

И тут из темноты выплывает еще большая тьма.

Где-то невдалеке бьют часы — один… два… три… пять… восемь… двенадцать.

С последним ударом из темноты сгущается огромная фигура, похожая на человеческую, но контуры ее нечетки, словно она из дыма, или тумана. Призрак — или кто это? - встает точно на скрещении дорог. Человек с дырами вместо глаз нервно сглатывает и невольно вытягивается в струнку.

Темнота молчит. Чуть осмелев, продавец говорит:

- Я продаю кота… котенка. Мне нужен рубль.

Фигура чуть колышется, должно быть, отвечает. Аленка этого не слышит. Не слышит и Анжелика. Она все еще светится, но рядом с той темной фигурой ее сияние кажется совсем блеклым.

- Молодец, что выбралась, - торопливо шепчет Анжелика, - давай, детка… Когда он отвлечется — беги. Беги что есть силы.

Аленка знает, что оставлять друга нельзя. А Маркиза ей друг. В любимых сказках так не делают. Но помотать головой сил нет — ей очень, очень хочется убежать. Останавливает только страх, что заметят. И продавец и покупатель.

- Слушайся меня, - строго говорит Анжелика, - и ничего не бойся.

- Мне нужен только рубль, - продолжает торг мертвоглазый бывший. Фигура опять колышется — предлагает свою цену.

- Рубль! - настаивает продавец.

Аленка медленно переползает от куста к кусту, стараясь не выпустить из рук котенка. Тот затих, не пищит и, к счастью, не вырывается. Зато вцепился так, что когти сквозь пижаму чувствуются.

- Рубль! - раздается в последний раз и тут же торжествующее: - Продано!

А еще через секунду торжество сменяется диким воплем, в котором слышится и разочарование и дикая ярость и страх:

- Ты… Это ты сделала! Где они!

В руках продавца — пустой разорванный мешок.

- Давай, - кричит Анжелика, - давай!

Аленка понимает этот крик как «давай беги». Незадачливый продавец — как вызов. Темная фигура…

А фигуре, кажется, до Анжелики дела нет. Она занята другим — раздувается все больше, растет все выше, до небес. И там, где у нее голова, открывается огромная черная пасть. Казалось бы — куда уж чернее. Но растущий круглый рот действительно настолько темен, что выделяется даже на фоне самой тьмы.

- Я сейчас… - вопит продавец, - вот… они где-то здесь! Она здесь… Это ты… Это она, все она, - кричит он прямо в рот фигуре, тыча пальцем в Анжелику, - она виновата во всем…

Фигуре это безразлично. Она сгибается пополам, рот жадно хватает продавца, тот издает последний вопль и исчезает в пасти.

Сверху падает ботинок. Один, второй фигура сожрала.

Сглотнув, фигура поворачивается в сторону Анжелики. Та уже на ногах, солнечные лучи вновь окутывают ее фигуру.

- Убирайся! - приказывает она. Фигура не реагирует. Вслепую — глаз на туманном лице нет, - она ищет свою покупку.

- Убирайся! - повторяет Анжелика. На сей раз ее услышали — туманная башка медленно наклоняется и черный рот снова начинает расти. Анжелика не двигается с места. Она поднимает руку и резко бьет фигуру мечом… И тут Аленка понимает, что это вовсе не меч.

Лом. Обыкновенный дворницкий лом! Солнечные лучи вокруг нее сияют все ярче.

- Беги! - командует Анжелика. И Аленка бежит по пустой дороге, крепко держа котенка. Она больше не видит сражения, но вокруг становится все светлее — это Анжеликины лучи сияют все ярче и ярче и, наконец, становятся столь ослепительными, что она больше не может бежать.

И открывает глаза.

Котенок мяукает.

Он сидит на одеяле, у Аленки в ногах, пялится ей в лицо сверкающими глазенками и пискляво требует то ли еды, то ли внимания, то ли того, чтоб ему объяснили — куда он попал?

В окно льются солнечные лучи — прямо на подушку. Вчера занавеску задернуть забыли.

- Это что еще за явление? - удивляется мама.

Она стоит на пороге — в домашних брюках и футболке, ненакрашеная. Сегодня суббота, ей на работу идти не надо.

- Ты кто? - говорит мама котенку. Он выгибает спину и принимается мяукать уже в ее сторону.

На пороге появляется папа.

- Э… откуда это?

- Аленка? - спрашивает мама. Аленка мотает головой и трет глаза.

- Ты что ли принесла? - и папа туда же…

- Когда бы, - возражает мама, - мы вчера вместе вошли. Дверь то и дело открывали… наверное, тогда и просочился.

- Тот самый черный, - догадывается папа… Вот и нашелся.

Котенок спрыгивает с кровати, подходит к маме, обнюхивает. Потом к папе.

- Ну дела…

Мама садится на край Аленкиной постели.

- Маркизе надо отнести показать. Пусть успокоится.

- Нет!

Аленка выбирается из-под одеяла и кидается к котенку. Тот испуганно прячется под шкаф.

- Пусть у нас останется! - требует Аленка. В конце концов, кот сам пришел.

- Еще не хватало, - вздыхает мама, - это к ветеринару надо…

- Ма-ам, ну пожалуйста…

Родители переглядываются, но, как ни странно, идея им скорее нравится.

- И к лотку приучать… он же дикий, - мама сопротивляется, но больше для вида. Все равно поговаривали о том, чтоб кота завести, а тут сам пришел…

- Но Анжелике все равно сказать надо, - говорит папа, - она ж себе места не находит. Прибьет бывшего ненароком…

«Она может!» - думает Аленка, но страшный сон постепенно выцветает и забывается. Надо умыться. Почистить зубы. Отловить котенка, который уже вылез из-под шкафа и теперь скачет, играя с какой-то бумажкой. Убрать за ним лужицу.

Выйдя из квартиры, они видят на лестничной площадке Анжелику и председателя. Пролетом выше стоит Марина Аркадьевна и качает головой — то ли удивленно, то ли, как всегда, неодобрительно.

- Поймали мерзавца! - говорит им Анжелика вместо «доброго утра».

- Мерзавца? - удивляется мама. Котенок урчит у нее на руках.

- Ну да! Георгий Павлович его засек.

- Он самый, - кивает председатель, то ли про себя, то ли про мерзавца, - я как чуял… Выглядываю в окно, а он возле подвала опять химичит. Заварить не вышло — отравить вздумал. Ну, я его на камеру… А потом участковому.

- В тюрьму посадят? - не выдерживает Аленка.

- Взрослые разговаривают! - напоминает мама.

- Да нет, - машет рукой председатель, - штраф, разве что… И то вряд ли. Но толочься здесь точно не будет. Полиция ему хорошо мозги прочистит… Все, мне пора.

Он прощается и уходит. Уходит и Марина Аркадьевна, на прощание опять покачав головой. Недоверчиво покачав.

Но это неважно. Главное — Анжелике поверили. Председатель поверил. Да и она, Аленка, верила с самого начала.

Котенок недовольно пищит — сидеть на руках надоело. Анжеликины кошки выглядывают из квартиры, недовольно косятся на котенка и хмуро переводят взгляды на хозяйку: неужели и его возьмет?

- Вот еще, - отвечает им папа, - это теперь наш кот! Правда, девчонки? - оборачивается он к маме и Аленке.

- Неправда, - торжествующе усмехается Анжелика, - это - кошка!

Бу-у!

Когда резали тыкву, нож сломался. Кое-как закончили, но правый угол широкого рта вышел слишком тонким и длинным, а левый превратился в грубоватый прямоугольник. Зловещей улыбки не получилось, вид у тыквы был разнесчастный.

- Может, другую купим, - предложил Виктор. Стася поморщилась:

- А потом полгода будем одной тыквой питаться?

- Ну... запечем с сыром, сока накрутим. Или пироги сделам.

- Ага... - отозвалась она, - восемь пирогов и одна свечка.

Хотелось сказать что-нибудь пообиднее. Или хотя бы съязвить: сде-ла-ем? А ты хоть один пирог испек, дорогой мой? Или твоя часть работы - травить байки под руку, да таскать изюм. Стася яростно застучала ножом по разделочной доске. Она кромсала тыквенную плоть на удобные куски, стирала ее на терке в стружку, уминала в пакеты для заморозки. Тыква лезла в пакеты плохо, вместо аккуратных рыжих прямоугольников получались некрасивые пухлые свертки. Сок стекал по пальцам, манжеты вымокли. На столе растекалась бледно-оранжевая лужица.

Тыквенная рожа взирала на это с нескрываемым ужасом. Виктор уже перетащил ее на подоконник и нахлобучил ей на макушку свою кепку. Наверное ему казалось, что это смешно.

"Глаза тоже кривые получились, - подумала Стася, - ужас как перекошены!", - но вслух говорить ничего не стала: вдруг муж и правда за новой тыквой побежит.

- Пирог, - шептала она, - мясо... глинтвейн.

Неделю тому назад идея устроить вечеринку казалась удачной. Ждали гостей, но одни друзья с утра позвонили и извинились: температура взлетела, горло болит. Школьная подруга накануне неожиданно поменяла планы, еще один приятель поменялся дежурством на "Скорой". Компания разлетелась не собравшись.

- Ну и пусть, - пожал плечами муж.

Он, кажется, даже обрадовался тому, что они будут веселиться вдвоем. С утра копался в сети, выискивал, что бы посмотреть вечером, перечислял ужастики. Тыкву эту приволок, потребовал, чтобы обязательно был фонарик. У Стаси не хватило духу предложить: знаешь, дорогой, а ну его... давай-ка сегодня поужинаем и спать ляжем. Витька из кожи вон лезет, не знает, как угодить. Придумал Хеллоуин отмечать. Никогда раньше не праздновали... хорошо, хоть по соседям идти не предлагает, конфеты вымогать.

Рыжие пакеты, наконец, отправились в морозилку, можно было заняться пирогом. Уже приготовив тесто, Стася вдруг вспомнила, что хотела печь половину нормы: гостей ведь не будет, а вдвоем им это чудище не умять.

"Значит, будем его жевать дня три... пока не зачерствеет. Или в понедельник на работу остатки заберем".

От того, что жрать пирог придется куда дольше, чем захочется, стало еще грустнее. Стася вздохнула, перелила тесто в форму и поставила пирог в духовку. В холодильнике ждало своей участи подмаринованное и натертое специями мясо, в вазочке блестели глянцевыми боками красные яблоки, румянились персики, тяжело свисала вниз гроздь винограда. На привезенной из Турции нарядной тарелке темнели финики - закусывать глинтвейн они любили именно финиками. Бутылка с вином притулилась на краю кухонного стола, ящичек с пряностями покинул шкаф и стоял рядом.

Оставалось нарезать салаты, но стало вдруг так лень, что даже мысль об этом пугала до дрожи. Представлялось, что кроме пирога в холодильнике надолго поселятся миски с недоеденным. Дабы поскорее от них избавиться, придется и салаты тащить на работу, упихивать в контейнеры и нервно хвататься за сумку - прижмет кто-нибудь со всей дури, придется по всей сумке ловить клочья салата и отмывать от соуса косметичку, кошелек и телефон. То-то весело будет.

С другой стороны, - убеждала себя Стася, - без салатов это будет уже не праздничный, а самый обыкновенный ужин.

- Свечки у нас где? - спросил Виктор. Он вешал гирлянду из полукруглых, похожих на яйца, бумажных привидений, - уже можно фонарь зажигать. Наверное...

- Я зажгу! - Стася обрадовалась возможности не думать о салатах. Она сунула в рот Тыквенной Роже свечку-таблетку пахнущую корицей, зажгла спичку и вдруг вспомнила:

- Дырка!

- Что?

- У нее ж дырка в макушке, над свечкой! Убери свой кепарь, он сгорит!

- Ага, сейчас привяжу... - гирлянда не хотела цепляться за маленький гвоздик, - сейчас! - сказал Виктор, - пусть пока рядом лежит.

Во рту Тыквенной Рожи разгорелся и быстро померк огонек. Рожа стала еще несчастнее.

Стася вздохнула, снова чиркнула спичкой. Поджечь фитиль удалось не сразу, спичка быстро догорела до самых пальцев. Отдернуть вовремя руку Стася не успела, обожглась и взвизгнула.

- Ты чего? - весело спросил Виктор, - тыква кусается?

Буркнуть "Очень смешно!" Стася не успела. Отшатнувшись, она зацепила кухонный столик и бутылка с вином полетела вниз.

- Бряк! - сказала бутылка.

Стася беспомощно выругалась.

- Прощай, дорогой глинтвейн, - мрачно бросила она, доставая тряпку из ящика под мойкой.

Виктор уже привязал привидений под потолок и слез с табуретки. Его хорошее настроение ничуть не пострадало.

- Зато, - сказал он, - у нас получилась отличная декорация! Вся кухня в кровище!

- То есть, мне не убирать? А что, даже красиво...

- Ничего страшного не случилось! - Виктор твердо решил спасти праздник, - Еще успею в магазин. Что-нибудь еще надо?

- Только не тыкву!

- Уверена? С тыквой просто, ее на себе волочь не надо, швырнул на дорогу и кати! - засмеялся муж, - Не вешай нос, Стаська! Сегодня будем смотреть "Мышьяк и старые кружева", ты же любишь старье и Кэри Гранта!

...Пока убирала кухню, допекся пирог. Стася переложила его на решетку, прикрыла полотенцем и теперь раздумывала: можно уже запихнуть в горячую духовку мясо, или подождать, пока муж вернется?

От размышлений ее оторвал стук чего-то увесистого об пол. Стася дернулась: что там еще свалилось? На столе все как стояло, так и не двинулось, а вот на подоконнике было пусто. Тыквенная Рожа валялась на полу и таращила светящиеся глазницы. Как только свечка не погасла?

Стася сделала было шаг вперед чтоб поднять тыкву но остановилась как вкопанная.

Тыква была в кепке, Витька, раздолбай такой, ушел с непокрытой головой. Но еще несколько минут тому назад кепка валялась на окне - Стася собственноручно стащила ее с тыквенной макушки, когда зажигала свечу.

"Случайно, - уговаривала себя Стася, - тыква свалилась, а на нее упала кепка...", - но стоило немного успокоиться и даже возгордиться тем, что нашла разумное объяснение для непонятных вещей, как тыква шевельнулась. Этого уже объяснить случайностью было нельзя, Тыквенная Рожа неуверенно шевельнулась и поползла в сторону стола и Стаськи.

"Я свихнулась, - лихорадочно думала Стася, - или сплю". Тыква тем временем проползла до ножки стула и замерла.

- Не подходи!

Стася нашарила на столе ножик, приготовленный для резки салата и выставила его перед собой, как в кино. Если что, ножом-то тыкву разрезать можно. Тут же вспомнилось, что один нож об эту тыкву уже сломали.

Они выжидали так несколько минут, затем Рожа шевельнулась и чуть-чуть подвинулась вперед. Стася заорала дурным голосом и тыква робко остановилась.

- Стась!

В комнату влетел Виктор, непонимающе уставился на жену с ножом, но тут Тыквенная Рожа снова шевельнулась. Стася завизжала еще громче:

- Она живая! Вить, я не рехнулась, она живая!

В подтверждение ее слов Рожа развернулась к Виктору. Он тут же метнул в нее бутылку - не с вином, с минералкой. Бутылка слегка задела тыкву, стукнулась об пол, зашипела, запузырилась и выплюнула струю воды. Рожа завертелась на одном месте, подбежавший Виктор от души пнул ее ногой, но вместо того, чтоб развалиться от пинка на куски, или хотя бы впилиться во что-то твердое, Тыква подпрыгнула, сделала в воздухе сальто и с размаху приземлилась на стол, так и не погасив свечку и не потеряв ни ее, ни кепку.

Стася опять завизжала. Виктор подбежал к ней.

- Спокойно, спокойно... отходим! - бормотал он, хотя отходить было некуда: от двери Тыквенная Рожа их отрезала.

Она пока не нападала. Сидела, чуть покачиваясь, на столе.

- Может окно открыть, - предложил Виктор, - открой, а я ее выпихну.

- Как же, выпихнешь! Она опять прыгнет! Гляди, шевелится!..

Тыквенная Рожа вправду шевелилась, будь у нее ноги, она б переминалась с ноги на ногу.

- Что ей нужно? - бормотал Виктор. О том, почему Тыква вообще ожила, они оба не думали - некогда.

- Давай нож, - скомандовал муж, - попробую ее остановить. А ты...

- Подожди! - перебила Стаська, - подожди...

Не сводя глаз с Тыквенной Рожи и по-прежнему держа нож перед собой, она шагнула вперед. Муж попытался схватить ее за рукав, но она отмахнулась:

- Все нормально.

Свечка в тыквенной утробе горела неровно и казалось,что Тыква моргает. Вид у нее был плаксивый - вот-вот разревется.

- Сейчас, - шептала Стася, - секунду...

Она ткнула ножом в пирог, Тыквенная Рожа нетерпеливо зашатала стол. Стася кивнула и не глядя, - она так и не отвела глаз от Тыквы, - откромсала большой неровный кусок.

Рот Тыквенной Рожи широко раскрылся, глаза, вырезанные в виде многоугольников, превратились в щелочки. Стася кинула отрезанный кусок, послышалось "гам!" и Тыква захлопнула пасть. Глаза Рожи распахнулись и разгорелись ярче - свечке, похоже, пирог не повредил.

Секунду спустя рот опять раскрылся, Тыквенная Рожа стала прежней - разве что выглядела уже не такой несчастной. Стася выдохнула.

- Она просто жрать хочет.

- Ага... - Виктор не сводил с Тыквы глаз, - проголодалась, тварь...

Стася отрезала еще кусок пирога, поменьше. Рожа потянулась вперед.

- Сама себя жрет, скотина, - проговорил Виктор.

- Если б она ела мясо, - ответила Стася, - мне бы это нравилось меньше.

Тыква, похоже, наелась. Она мягко покачивалась на столе, свечка в ней горела неярко, кривой скорбный рот, казалось, изогнулся в подобии улыбки. Приятнее физиономия от этого стала ненамного, но Стасю это все равно успокаивало.

- Что с ней теперь делать? - спросила она. Виктор пожал плечами.

- В окно, вроде, теперь неудобно выкидывать. Ручная...

Стася осторожно протянула руку и почесала Рожу. Та крутанулась и соскочила на пол. Стася взвизгнула, Виктор изготовился было пнуть Тыкву, но удержался и крикнул:

- Подожди... Она ласкается!

Рожа ткнулась в ноги Стасе, потерлась о брюки Виктора, завертелась, словно мячик и пошлепала по комнате.

- Приехали... - упавшим голосом произнесла Стася, - она теперь тут жить будет?

- Знал бы, - мрачно отозвался Виктор, - поучился бы карвингу. Хоть лицо ей сделали бы покрасивее.

- Какая уж есть. Я вообще кота хотела, а не это...

Обойдя квартиру, Тыква остановилась возле входной двери и принялась толкаться в нее то одним боком, то другим.

- Дура! - сказал Виктор, - куда ты прешься?

Тыквенная Рожа обернулась и посмотрела на него с прежним плаксивым видом.

- Тебя ж там машины раздавят... Или кто-нибудь инфаркт схлопочет, на тебя глядя.

- Мы ж не схлопотали... - отозвалась Стася. Она подошла к Тыквенной Роже и спросила:

- Подпрыгни один раз, если хочешь, чтобы мы тебя выпустили! И два, если хочешь остаться.

- Думаешь, она речь понимает? - усомнился муж.

- Еще бы. Видишь, как обиделась!

Вид у Тыквенной Рожи и правда был расстроенный. Она замерла, словно прислушиваясь к разговору, потом неуверенно скакнула два раза.

- Ну вот. и решили, - вздохнула Стася, - оставайся.

Она полезла в холодильник за мясом, Виктор взял тряпку и вытер лужу минералки. В бутылке оставалось еще две трети воды, так что он налил себе стакан и выпил в два глотка.

- Как знал... - пробормотал он, - не хотелось мне этого Хеллоуина...

- Что? - Стася чуть не уронила сковородку с мясом, - как "не хотелось"?..

- Нет, вообще-то я не против, просто с утра думал: да ну его, и гостей нет, и... Но ты уже на праздник настроилась...

- Я?..

Они смотрели друг на друга и вид у них был не умнее чем у Тыквенной Рожи. Минуты две длилось молчание, а затем супруги захохотали так, что Рожа подпрыгнула на месте и недовольно завертелась.

- Хорошо что ты за второй тыквой не пошел, - простонала Стася, - сейчас бы две такие красавицы по квартире бегали.

Тыква укатилась в угол кухни и довольно смотрела на хозяев огненными глазами. Мясо ее не интересовало, вино тоже. К яблоку отнеслась благосклонно.

- Кепку отдай! - скомандовала Стася. Виктор махнул рукой.

- Да пусть носит! Я все равно хотел что-нибудь другое купить.

...Они съели все мясо, выпили глинтвейн и скормили Тыкве еще четверть пирога и немного фруктов. Потом смотрели старые фильмы, а Тыквенная Рожа дремала в уголке, надвинув кепку на глаза и иногда во сне довольно похрюкивала.

Свеча так и не погасла. Горела она и через месяц, когда решились, наконец, позвать в дом гостей, и через год, когда никакой Хеллоуин не отмечали, просто ужинали втроем тыквенным пирогом, пили глинтвейн и смотрели ужастики.