По Иному этапу

Глава 1

По Иному этапу

ноябрь 1973 года

Темные появились внезапно. А может, это просто Санька так зачитался, что их появление стало для него неожиданностью. Вроде, еще пару минут назад чужих в бараке не было, и вдруг — нате вам, подступили к двухъярусным нарам вплотную, смотрят напряженно, играют желваками. Санька вообще не помнил, чтобы Темные заходили в этот барак. Если требовалось о чем-то перетереть — присылали к Горынычу шныря из обычных людей, назначали встречу на нейтральной территории. Но такое случалось крайне редко, в основном же — пятерка Темных демонстративно не замечала двоих Светлых, отбывающих наказание за старые, еще людские грехи. Барак же, в котором проживали Санька и Горыныч, был для них… ну, не то чтобы запретной зоной, скорее — зафаршмаченной локалкой, оскверненным Светлой аурой местом. И вдруг — явились все пятеро.

Санька отложил книгу и легко соскочил со шконки[1]. Сейчас не было нужды рисоваться, посматривать свысока в прямом и переносном смысле. Раз они пришли сами — значит, либо разговор слишком серьезный, и тогда лучше базарить лицом к лицу, глаза в глаза… либо будут бить, и тогда тем более лучше стоять на полу, чем падать с верхнего яруса. Рискуя несколько уронить собственное достоинство, Санька все же не удержался, бросил взгляд за спины Темным: как на грех, Горыныч куда-то запропастился, ждать неурочного визита Степанова из Светлого Надзора было и вовсе делом опрометчивым, а надеяться на соседей по бараку попросту глупо — заступаться они точно не полезут, и стало быть — расклад один к пяти.

Впрочем, стояли Темные тесно, и впереди — их «смотрящий» Фагот. Такое построение давало основания все же думать о беседе, а не об избиении. Да и вины за собою Санька никакой не припоминал.

— Похавал? — участливо спросил Темный «смотрящий» задушевным басом. Поговаривали, что кличку ему дали в честь Фагота-Коровьева, фактически правой руки Воланда. Санька еще на воле читал перепечатанные на машинке под копирку листки писчей бумаги — опальный роман «Мастер и Маргарита», но никакого сходства между тем Фаготом и этим не замечал. Зато низкий голос «смотрящего» действительно напоминал завораживающие, пугающие звуки, которые умел издавать одноименный музыкальный инструмент.

Санька не успел даже обдумать как следует, отчего это Темный интересуется его ужином, а Фагот озадачил пуще прежнего.

— Вкусно было? — совсем ласково осведомился «смотрящий».

***

Сотрудник Ночного Дозора Евгений Угорь прибыл в исправительно-трудовую колонию спозаранок. Он понятия не имел, что наплело (то бишь — внушило) его непосредственное руководство начальнику колонии по телефону, но бумажной волокиты, сопутствующей любому посещению зоны, удалось избежать. Дело, расследовать которое он был сюда направлен, не казалось слишком уж сложным, и думать так у Евгения было две причины.

Во-первых, в следственном отделе Угорь находился на стажировке. Ну, то есть в Дозоре-то он числился более шести лет, но большую часть этого срока был обычным оперативником, патрулировал ночами улицы, выезжал по вызовам, захватывал нарушителей. И даже когда год назад Сибиряк направил Евгения руководить новым отделом в районном центре, по сути для сотрудника мало что изменилось — дежурства, патрулирование, постановка на учет Иных, проживающих в окрестных селах и тайге, регистрация временно пребывающих и редкие-редкие задержания. Рутина! Кому-то этого было в самый раз, Евгению — откровенно мало.

В итоге он подошел к областному начальству: дескать, так и так, смилуйся, государыня рыбка, опять моя сущность Иная бунтует, уж не хочет она быть безвольным исполнителем, хочет росту! Сибиряк отнесся с пониманием — уровень Евгения за время службы чуток подтянулся, за неполный год руководства районным отделом проявил он себя исполнительным сотрудником. Ну, а что были в тот год накладки — так и ситуация сложилась нестандартная. Тайная община под боком и плетущиеся вокруг нее интриги, бессумеречные аномалии и явление Ворожея, массовое поражение Иных звуковым вирусом каносуггестии и научные изобретения новосибирского ученого, позволяющие взаимодействовать с Сумраком — такое не каждое столетие происходит, и даже дозорным более высоких рангов многое оказалось не по плечу.

В общем, дабы не чувствовал себя Угорь начальником на фиктивной должности, дабы рос и развивался, дабы мог впоследствии руководить полноценным отделом с укомплектованным штатом, устроены ему были подготовительные курсы. В конце концов, разве это дело, что обычный деревенский уполномоченный милиционер в психологии преступника понимает куда больше, чем сотрудник Дозора?

И вот, после обучения под присмотром старших коллег, — своеобразная практика, первый самостоятельный выезд. Ну, стали бы сюда посылать неопытного новичка, если бы дело выглядело сложным?

Вторая причина — замкнутое пространство колонии и ограниченный круг подозреваемых. Убить четверых Иных — на это не каждый способен. Снять повторно показания со всех так или иначе причастных, покрутиться на месте преступления, а там уж все кусочки мозаики сами встанут на свои места.

Сибиряк предупредил, что Дневной Дозор будет вести параллельное расследование, но вступать ли в контакт с их представителем, делиться ли добытыми фактами и умозаключениями — все это оставалось на усмотрение Евгения. «Действуй по обстоятельствам!» — напутствовало руководство, и Угорь для себя решил, что не допустит таких обстоятельств, чтобы пришлось обратиться к сотруднику Дневного Дозора за информацией и уж тем более за помощью. Разобраться надлежит самому. При участии Светлого Надзора, разумеется.

Честно говоря, Угорь понятия не имел, как обстоят дела у иностранных коллег, а в Советском Союзе издавна при тюрьмах, исправительных колониях и лагерях полагалось иметь отделения Надзоров, для нормального функционирования которых было достаточно по одному представителю от Светлых и Темных. В обязанности Тюремных Надзоров входило выявление потенциальных Иных среди отбывающих срок, их инициация, просвещение и обучение под присмотром. Ну, в самом-то деле, уголовники — такие же люди, даром что в сей момент находятся в заключении. В их среде потенциальные Иные встречаются не реже, чем на воле. Наоборот: очень многие неинициированные обладают хорошо развитой интуицией, им подчас везет в самых разных вещах — от карточных игр до серьезного мошенничества. Многим легко удается обман, многие неосознанно, но довольно четко определяют, где и какую вещь можно безнаказанно присвоить, или, скажем, продать на сторону кое-что из государственного имущества, казенных материалов. А уж в какой переулок свернуть, чтобы укрыться от погони, в какой хибаре залечь на дно, чтобы милиция сроду не отыскала, они определяют и того проще. В общем, у потенциальных Иных частенько возникают искушения воспользоваться необъяснимым «природным даром» и совершить преступление. Если в среднем на десять тысяч обычных людей приходился всего один Иной, то в зоне концентрация потенциальных Иных зачастую была в десятки раз больше.

Когда преступник уже инициирован, когда уже распробовал открывшиеся возможности, — силами милиции и прокуратуры с ним не управиться: такого и не поймаешь, и не осудишь, и не удержишь в человеческих местах лишения свободы. Ловить нарушителей-Иных — работа Дозоров, и разбираются с такими преступниками по-другому, и наказание они отбывают отнюдь не в обычных тюрьмах. А вот за теми, кто имеет предрасположенность, но пока еще ни разу не заглядывал в Сумрак, нужен глаз да глаз.

Условия в зонах такие, что спонтанная инициация может произойти в любой момент, а эмоциональное состояние зеков далеко от того, в котором первый шаг в поднятую тень сделает тебя Светлым. Соответственно, один Надзор стремился пополнить ряды Дневного Дозора умелыми бойцами из криминального мира, убийцами и ворами, а второй Надзор пытался не допустить, чтобы из мест заключения выходили сплошь Темные, занимался перевоспитанием, наставлял на путь исправления. Плюс ко всему, по обоюдному решению Дозоров (приложение к Великому Договору, двустороннее поддоговорное обязательство №65/17), заключенным обеих мастей надлежало отбыть наказание за человеческие преступления в полной мере, и лишь потом — на свободу с чистой совестью и новой аурой. А как удержать в застенках урку, если он уже научился на первый слой перемещаться да сквозь решетки шастать? Вот и приходилось сотрудникам Надзоров контролировать своих подопечных, проводить с ними беседы, обучать простейшим заклинаниям и премудростям Иной жизни, но при этом — держать на строгом поводке, то есть не давать пользоваться магией нигде, кроме занятий. Помимо наложенных на зеков персональных заклятий, блокирующих их собственную Силу, по всей колонии — в бараках, в столовой, на плацу, в промзоне — были развешаны следящие и охранные амулеты.

Кстати, не допускать стычек между инициированными Светлыми и Темными уголовниками также было заботой Надзоров. Не магических стычек, невозможных по причине наложенных заклятий, а самых обычных, с мордобоем и членовредительством. Их — Светлых и Темных — даже в разные бараки селили. Во избежание.

И вот при всем при этом — четыре трупа на вверенной территории, ограниченной высоченным забором с колючей проволокой и следящими амулетами. Три Темных мага и один Светлый. Убиты и мгновенно развеяны в Сумраке воздействием третьего уровня. Все четверо — одновременно и в одном месте, буквально на одном пятачке.

Выезжая из конторы в колонию, Угорь был искренне уверен в том, что решить все вопросы он успеет до обеда, максимум — до вечера. Однако, чем дольше он изучал материалы, тем более запутанным казалось дело. Вернее, информации, задокументированной и подшитой в папку, было столько, что приходилось изрядно напрягать извилины, сортируя факты, имеющие значение для расследования и не имеющие такового. В итоге Евгений натурально запарился и вышел подышать свежим воздухом.

Денек стоял такой, что дух захватывало: яркое солнце слепило глаза; сияла белизной, искрилась, переливалась, хрустела морозом сибирская зима. Отсюда, с высокого крыльца административного здания, Угрю была видна значительная часть территории жилой зоны — разделенные решетками локальные сектора, вычищенные площадки для прогулок, тщательно выметенные дорожки, приземистые одноэтажные бараки со свисающими с крыш мохнами снега. И такая тишина, такой покой вокруг, будто и не зона тут вовсе, а лыжная база, замершая в ожидании наплыва спортсменов. Впрочем, стоило глянуть сквозь Сумрак — все становилось на свои места. Эмоции тысяч заключенных захламили первый слой темными сгустками, бараки напоминали гигантские синие сугробы — так густо их покрывал мох, единственный постоянный обитатель Сумрака. Озлобленность и отчаяние пропитывали здесь каждое строение, каждую вещь, каждый квадратный метр.

Угорь сокрушенно качнул головой, затем втянул носом морозный воздух, потянулся.

— Степанов, вы зачем прячетесь? — вдруг спросил он вслух. — Что за детский сад? Выходите!

Светлый надзорный и впрямь появился из-за угла здания.

— Я не прячусь! — с обидой ответил он. — Не хотел вам мешать просто. Вы ведь размышляете…

Он казался неплохим парнем — интеллигентного вида, приветливый, деловитый, форма на нем ладно сидит… Надзорным полагалось иметь отдельные кабинеты на территории колонии и одно общее помещение снаружи. Снаружи — в том же здании, куда уже отбывшие срок заключенные заходили за своими документами и за сберкнижкой с заработанными за время отсидки деньгами. Там же сотрудники Тюремных Надзоров ставили Иным метки — дескать, да, сидел, был инициирован, освободился, подлежит обязательной регистрации и временному курированию Дозоров по месту пребывания.

Ну, а свой кабинет, находящийся внутри зоны и предназначенный для личных бесед и занятий с зеками, Степанов без раздумий уступил следователю. А сам, значит, за углом прячется… точнее, старается не мешать. Евгений глянул сквозь Сумрак: ну, да, все верно — за скромностью, приветливостью и деловитостью скрываются стыд и чувство вины. Не доглядел, не предотвратил, не спас… Каково это — не уберечь того, за кого ты в ответе?

— Расскажите мне про Горина, — попросил Угорь и тут же замахал руками: — Только вот не надо протокольными словами! В бумажках я уже покопался. Вы мне нормальными, человеческими словами опишите, каким он был.

Степанов помолчал минутку, затем сделал знак рукой — давайте, мол, пройдемся.

— Вас, наверное, ввели в курс, — неторопливо начал он, — наша зона — черной масти. В красных зонах жизнь ведется по распорядку, всем заправляет начальство колонии, а порядки на местах устанавливают «активисты»[2]. Черная зона живет по воровским законам, по понятиям, и вор тут — вовсе не крадун, попавшийся на грабеже, не карманник и не медвежатник. Вор — это высшее звание преступного мира, человек, чей авторитет непререкаем для большинства уголовников, будь то блатные[3], понты колотящие, беспредельщики, «мужики»[4] и представители прочих сословий. Для настоящего вора — лучше перо в бок, нежели сделка с вертухаем[5]. А вы же знаете: Тюремные Надзоры существуют в зонах под маской особых отделов, мы для обычных заключенных — такие же представители госаппарата, как следаки, опера, прокуроры и вертухаи. А Горыныч… извиняюсь, Горин — он был как раз настоящим вором. То есть, представляете, да? Ему через многое пришлось переступить, прежде чем начать общаться со мною. А мне, соответственно, пришлось долгое время вести подготовительную работу, чтобы он, наконец, научился доверять. Не только мне — вообще Светлым.

— Слу-ууушайте, а как так получилось, что настоящий вор, криминальный авторитет, и вдруг — потенциальный Светлый? Давно вы вообще его разглядели? Давно инициировали?

Степанов усмехнулся.

— Ну, да, условия в зоне еще те. Состояние угнетенное, положительным эмоциям проявиться шансов практически нет. — Надзорный один в один проговаривал то, о чем минутами ранее думал сам Евгений. — У нас своя специфика, свои хитрости в работе с потенциальными. Тут важен целый комплекс, стечение обстоятельств. Например, письмо хорошее арестант из дома получил, фильм смешной в кинозале крутили, сигареты в тюремный лабаз завезли не отсыревшие, чифир удалось заварить знатный… Пытаемся играть вот на таких мелких радостях. А Горин, ко всему прочему, на момент инициации был «смотрящим» — ну, вроде как воры на сходняке его старшим в бараке назначили. Следил за порядком, разъяснял понятия, решал спорные вопросы. Мужиком-то он был рассудительным, с каким-то таким… обостренным, что ли, чувством справедливости. И тут как раз ему пришлось сложную ситуацию разруливать. В общем, чтобы совсем уж в дебри не лезть: рассудил он спорщиков по понятиям, все правильно сделал, ну и по такому поводу испытывал гордость…

— Вот тут-то вы и подоспели!

— Ну, да, подоспел… — Степанов, переживая, помолчал. — Это год назад было. Из «смотрящих» его тут же убрали. Мы-то свое общение с ним не афишировали, понятное дело, но здешние Темные не дремлют. Почуяли, что Горин стал Светлым Иным — добились его перевода в другой барак, где, в основном, «мужики» живут. Подальше от блатных, короче.

— А обычные заключенные как к Светлым относятся? — заинтересовался Угорь. — Ведь Иным здесь пользоваться магией нельзя, значит, симпатии с антипатиями внушить братве получится только самым традиционным способом!

— Верно, — согласился Степанов и пожал плечами, — только вы же знаете, что все Иные сами по себе обладают определенным шармом, тут никакого дополнительного воздействия не требуется. Горина и до инициации уважали, и после отношение к нему мало изменилось. А вообще — вы бы лучше Саньку на этот счет расспросили.

— Санька, я так понимаю, это тот самый единственный Светлый Иной, который сейчас остался в зоне?

— Ну, да, сосед… — Степанов на мгновение нахмурился и тут же поправился: — бывший сосед Горина по нарам. Хороший парнишка, сюда совершенно напрасно попал…

Не в первый раз уже за время разговора чудилась Угрю в голосе надзорного тоска. Вот и сейчас — сказал «совершенно напрасно», а у самого интонации сказанному не соответствуют. Переживал Степанов, томился, накручивал себя постоянно — дескать, а все ли я сделал, что мог? И речь тут, наверное, шла не только о страшном позавчерашнем инциденте, но и о работе Тюремного Надзора вообще. Вот вверена тебе колония на полторы тысячи человек, и находятся в ней семеро потенциальных Иных, и от твоих действий в большой степени зависит то, Светлыми они станут или Темными, выйдут они отсюда действительно перевоспитавшимися, достойными членами общества, или их преступная сущность, вопреки твоим стараниям, окажется подкреплена и усилена недоступными обычным людям возможностями. Может, ты плохо старался? Может, если бы вовремя нашел правильный подход, Светлых в колонии было бы еще больше? И ведь невдомек этому интеллигентному перфекционисту, что соотношение два к пяти — это уже настоящее достижение, потому что обычно количественная разница между Светлыми и Темными куда больше. Угорь подозревал, что существуют тюрьмы и колонии, где Светлых нет вообще.

Нужно было как-то разболтать Степанова, не дать ему окончательно закрыться в скорлупе из самобичевания.

— Слу-ууушайте, а ведь вон там — это же место преступления, верно?

— Да, это клуб.

— Мы можем сейчас туда зайти? — оживился Угорь. — Пустят?

— Пустят, конечно, — вежливо улыбнулся Степанов. — Там сейчас никого. Собственно, с тех самых пор клуб закрыт. До окончания расследования.

— Ну, пойдемте, пойдемте! — поторопил Евгений. — Я осмотрюсь, а вы мне пока расскажете о Темных. Что, действительно они всей зоной заправляют?

— Я разве так сказал? — смутился надзорный. — Нет, вы меня, видимо, неправильно поняли. Просто, во-первых, Темных традиционно больше, чем Светлых Иных. Везде, в любом коллективе. Мы тут не исключение. Иные, пусть даже неинициированные, — они всегда чуть фартовее обычных людей. На уровне чуйки предугадывают опасность и легкую добычу, оттого и авторитет на воле зарабатывают быстрее преступников-людей. Ну, и в местах лишения свободы заключенные к таким тянутся, поэтому… Короче, у Темных всегда много добровольных помощников — «шестерок» и шнырей. Но свой шнырь был и у Горыныча, к примеру. Даже когда я его уже инициировал. У него и десяток помощников был бы, если бы он захотел.

— А во-вторых? Вы сказали: во-первых, Темных всегда больше. А что во-вторых?

— Ну, у них тоже своя специфика в воспитании и обучении. Вы же помните — наша зона черной масти. Сотрудник Темного Надзора… как и сотни его коллег по всей стране… они, конечно, справляются с обязанностями по мере возможностей, но я вам уже говорил, как в зонах относятся к вертухаям. А раз надзорный лишает тебя свободы, не дает пользоваться Силой, не способствует тому, чтобы твое дело исчезло, а о тебе самом «мусора» и думать забыли — значит, он вертухай и есть. Даже уже инициированный Темный предпочтет не знать простейших заклинаний, чем научиться им от надзорного. И вот чтобы в зоне все было нормально, сюда обычно подсаживается бывалый, авторитетный Темный с воли.

— Что значит — подсаживается? — удивился Угорь. Они уже стояли на ступеньках бокового, служебного входа в клуб, но Евгений не спешил зайти внутрь, предпочтя не отвлекаться и дослушать Степанова.

— Ну, по поручению воровской сходки один из членов банды, Иной, совершает мелкое преступление или берет на себя вину кореша — специально для того, чтобы получить срок и стать «смотрящим» для Темных в колонии. Во-первых, если «смотрящий» даст зеку задание посещать занятия в Тюремном Надзоре, то общение с вертухаем уже не западло. Во-вторых, он и сам учит их потихоньку. Темный Надзор готовит Иных для Дневного Дозора, а «смотрящий» — для фартовой жизни на воле.

— Конкуренты, стало быть… И что? Цапаются между собой?

— Не замечал. Скорее, терпят. Понимают, что друг без друга у них все будет… сложнее.

Евгения не совсем кстати осенило: давным-давно до него доходили слухи о том, что Аесарон, нынешний глава Дневного Дозора Томской и еще двух сопредельных областей, когда-то отбывал наказание в местах лишения свободы. Угорь терялся в догадках — как это Темный умудрился попасться в руки органов правопорядка, обычных людей? Почему не воспользовался возможностями Иного, дабы избежать ареста и наказания, почему не улизнул из следственного изолятора или из тюрьмы сквозь Сумрак? Теперь же дозорный со всеми основаниями подозревал, что Аесарону двадцать пять лет назад было поручено стать «смотрящим» на зоне — чтобы приглядывать за инициированными Темными и обучать их. Ведь в то время он не только не был главой Дневного Дозора, но и вообще в Дозоре, кажется, не состоял. Неплохая такая карьера — от уголовника до руководителя областного масштаба!

Они, наконец, вошли внутрь и сразу поднялись на второй этаж. Степанов мимоходом пояснил, что внизу остались спортзал и художественные мастерские. Там, к счастью, во время инцидента никого не было. По коридору второго этажа они последовательно прошли мимо маленького кинозала и «ленинской комнаты». Самым дальним помещением здесь была библиотека.

— Вот, — выдохнул Степанов, и Угрю показалось, что он непроизвольно поежился.

В реальном мире коридор был как коридор, светильники как светильники, двери как двери — все неказистое, чистенькое, недорогое, казенное. Никаких тебе надписей на стенах, пол недавно покрашен, металлическая дверная ручка на входе в библиотеку отполирована до блеска тысячами прикосновений.

В Сумраке все было иначе. Здесь коридор напоминал деревенскую избу после пожара: самые толстые бревна уцелели, а остальное выгорело напрочь. Волна чудовищного жара пронеслась отсюда, от библиотеки, до лестницы, спустилась вниз и промчалась по первому этажу, уперлась изнутри в торцовую стену и… развеялась без остатка. Заклятье «Протуберанец», оно же — «Кара небесная», воздействие третьего уровня.

Из характеристик, подколотых в дело, Угорь знал, что третьим рангом здесь, в зоне, не обладает никто, включая обоих надзорных. Степанов и его Темный коллега тянули на четвертый-пятый уровень, что надежно компенсировалось служебными амулетами: да, в их арсенале были мощные артефакты, заряженные непосредственным руководством, да только были они защитного действия. Скажем, обуздать толпу, если вдруг вся зона взбунтуется, подобным артефактом можно, а вот развеять в Сумраке, пусть даже не толпу, а всего лишь четверых, — не получится.

С их подопечными все еще очевиднее: сдерживающие заклинания не давали набрать им должной Силы. Но даже не будь сдерживающего фактора… скажем, самый перспективный из всех, заключенный Горин, смог бы, наверное, лет через десять-пятнадцать выдать на пике четвертый уровень. Темный «смотрящий» Фагот (а теперь Угорь уже понимал, что инициирован он был не в зоне, что попал сюда по решению воровской сходки — присматривать за потенциальными кадрами) мог бы, наверное, показать на воле аналогичный результат, хоть и записан он был пятым рангом. Вот только и Горыныч, и Фагот — оба погибли здесь, в коридоре, ведущем в библиотеку.

Про Светлого Саньку и остальных Темных и говорить нечего — им подобный уровень мог быть доступен лет через пятьдесят-сто.

«Кара небесная» — заклятье универсальное, сотворить его мог и Темный маг, и Светлый, различия только в оттенке Силы, использованной в процессе. Судя по тому, что синий мох на десяток метров вокруг здания клуба не выжжен, а выморожен, Сила была Темной. Что же получается — все-таки Фагот? Рискнул, не совладал — и поплатился? А чего ради рискнул? В материалах фигурировал какой-то «подогрев»[6] с воли — не то перепутанный, не то украденный. В своем рапорте в Ночной Дозор Степанов в качестве рабочей гипотезы выдвигал предположение, что именно «подогрев» мог стать причиной раздора между Темными и Светлым заключенными. Если Горыныч действительно присвоил себе незаконную передачу с воли, адресованную Темным, Фагот сотоварищи могли бы попытаться его наказать. Попытались — и сами погибли, не сумев обуздать поток выплеснувшейся Силы?

Угорь заглянул на второй слой Сумрака и тут же отшатнулся обратно. Нет, конечно же, там не было обгорелых трупов, оторванных конечностей, не было никаких таких ужасов реального мира, нехорошо воздействующих на психику неподготовленного человека. И все же едва уловимые, не успевшие окончательно развеяться следы там были: неосязаемые, неощутимые в физическом плане, пространство на втором слое пронизывали разорванные в клочья, испепеленные, микроскопические частички аур погибших. Будто останки растерзанных не тел, но душ Иных. Еще живая, но уже безвозвратно умирающая пыль.

Информативный слепок с таких аур не снять. Временное ревоплощение хотя бы одной из жертв для дачи показаний… даже если и возможно, то слишком хлопотно: решение о краткосрочном «воскрешении» погибшего или упокоенного в Сумраке Иного принимает Инквизиция, энергозатраты при этом такие, что мама не горюй, и основания для подачи заявки на ревоплощение должны быть чрезвычайно серьезными. А тут, похоже, не тот случай. Всего лишь разборка заключенных в зоне.

Или нет?

В деле упоминалось и еще одно убийство, совершенное накануне применения «Кары небесной»: один заключенный (обычный человек) жестоко расправился с другим заключенным (обычным человеком). Связано ли то убийство с предполагаемой разборкой между Горынычем и Фаготом?

Угорь помотал головой и вынырнул в реальный мир.

— Похоже, мне все-таки придется побеседовать с уцелевшими участниками всех последних событий.

Степанов в ответ уныло кивнул и осведомился:

— С кого хотите начать?

— Я так понимаю, что хронологически все началось с инцидента в промзоне, с людей?

— Н-ннет, — с сомнением выдавил надзорный. — Скорее всего, сначала исчез «подогрев».

***

Санька не успел даже обдумать как следует, отчего это Темный интересуется его ужином, а Фагот озадачил пуще прежнего.

— Вкусно было? — совсем ласково осведомился «смотрящий».

Странный вопрос. «Положняк» — нехитрый рацион питания — одинаков на зоне для всех, независимо от масти и статуса. Только всяким диетикам-диабетикам выдают еще более пресную, недосоленную или совсем несладкую жратву. Как тут можно говорить о вкусе?

Правильно поняв удивленное молчание Саньки, Фагот театрально вздернул брови:

— Что, Горыныч даже не угостил, не поделился?

Только теперь до Саньки доперло: его кореш, сосед с нижнего яруса нар, намедни обмолвился, что ждет «подогрев» с воли. «Дорога» была давно налаженная — хоть Горин и считался блатным, в промзоне он время от времени появлялся вместе со всем отрядом. Ну, не работать, конечно, появлялся — дела какие-то решал. А на производстве мастера и бригадиры — вольные пташки. Да еще и людишки попроще постоянно наведывались в цеха ночами, когда зеки возвращались в жилую зону. Людишки эти завозили материалы и заготовки, вывозили мусор, металлическую стружку и прочие производственные отходы, забирали готовую продукцию. Обычно договаривались именно с ними — пронести в цех и оставить в укромном местечке передачу для конкретного зека. Таким образом Горыныч регулярно разживался то водярой, то куревом поприличнее, то хавчиком. Протащить «подогрев» из промзоны в жилку, через шлюз с охраной и обязательным шмоном, — это отдельная песня, но у братвы и тут все было замазано.

Ладно, допустим, Горин получил «подогрев». Но опять же — какое до этого дело Фаготу и остальным Темным? Они что же — решили Горыныча данью обложить? А очко у них не треснет?

— Где сейчас твой сосед? — не дождавшись ответа, задал «смотрящий» новый вопрос.

— Не докладывал, — вздернув подбородок, отрезал Санька. — Да и ты, Фагот, не прокурор, чтобы меня об этом спрашивать.

— Ну, ну, — басовито прогудел Темный и примирительно выставил ладони, — не гоношись. Ты пойми, парень: порожняк гнать никто не собирается, но разобраться надо. Горыныч — он ведь из правильной босоты, не то что нынешние… — Фагот сделал едва заметное движение головой, будто бы указывая себе за спину; его спутники молча проглотили сказанное, только Лыко и Фирмач переглянулись с недобрыми усмешками. — Мы заслуги Горыныча помним и уважаем. Вот только брать без спроса у своих — последнее дело, а по всем раскладам выходит, что взять мог только он.

— Да что взять-то? — искренне не понимая, повысил голос Санька.

— Человечек один вчера кинул мульку, что будет в промзоне для меня «подогрев». — Пригнувшись, Фагот доверительно сообщил: — Тушеночки мне захотелось говяжьей, понимаешь ли. Ночью хавчик доставили в нычку. Днем видели, как неподалеку крутился Горыныч, а в конце смены шанулись — пусто в нычке. И Горыныча нетути.

Санька облегченно выдохнул. Это не предъява, это — тьфу! Представить себе, что Горыныч (мало того, что Светлый, так еще и на понятиях) тасканет у братвы, он, Санька, ну никак не мог. Странно, что Фаготу это вообще в голову пришло!

— Ты его после работы видел? — ласково спрашивал Фагот. — В отряд он возвращался?

Поскольку предъява была смешной, неправдоподобной, Санька решил, что играть в молчанку смысла нет.

— Не видел. Мы же в разных цехах с ним числимся, шлюз из промзоны в жилку в разных партиях проходим.

— А за ужином он был?

За ужином вместо Горыныча за столом сидел его шнырь. Такое уже случалось пару раз, когда присутствие Горыныча во время приема пищи требовалось в другом месте. Поскольку зона была черной, вертухаям было вполне достаточно, что «по головам» в столовой все сходится, а уж кто там сидит за столом — пусть «смотрящие» следят.

***

— Так, Санька! — Угорь звучно шлепнул ладонью о ладонь. — Значит, вы с Фаготом выяснили, что Горин по случайному стечению обстоятельств именно в этот день и именно в этом месте тоже должен был получить «подогрев». На чужое он бы не позарился, поскольку это такой воровской закон. Верно?

Парнишка, которого в последние дни кто только ни допрашивал, неуверенно кивнул.

— Но ведь могло быть такое, что Горин перепутал? Скажем, предназначенный ему «подогрев» доставить просто не смогли, а предупредить — не успели. Он заглянул в нычку, увидел… ну, скажем, сверток и решил, что этот гостинец — для него. Могло так случиться?

— Могло, наверное, — пожал плечами Санька и шмыгнул носом, — только ведь он сразу обнаружил бы, что это не его «подогрев». Фагот говорил, что тушенки себе заказал, а Горыныч консервы никогда не ел, говорил, что туда всякую тухлятину засовывают.

Говорил, говорил… И тот, и другой — в прошедшем времени. Ни у того, ни у другого уже не уточнишь…

— Ла-ааадно… — протянул Угорь. — Но если мы с тобою на секундочку предположим, что Горин все-таки ошибся и присвоил чужое… Что бы его ждало в таком случае?

— Ну, с него бы спросили, — снова пожал плечами Санька. — Могли бы разъяснить по-братски…

— Это значит — врезали бы по лицу, — подал голос Степанов. — Один раз, без всяких последствий.

— Ну, да, — коротко оглянувшись на надзорного, подтвердил Санька. — Если бы стал быковать — могли бы перевести в обиженку…

— Это значит — лишили бы статуса, — пояснил Степанов. — Обиженные — это, конечно, не опущенные, но каста презираемая.

— Ну, да, — снова согласился Санька и снова шмыгнул носом. — Только Горыныч быковать бы не стал. Он бы, скорее, согласился стать должником Фагота, а после бы рассчитался с ним, и долг бы ему списали.

— Выходит, прятаться у Горина причины не было? Смертный приговор со стороны братвы ему за воровство не грозил? Почему же он не явился на ужин, не пришел ночевать? Где он скрывался все это время?

Молодой заключенный — и впрямь, кстати, неплохой парень, если судить по формирующейся ауре Светлого Иного, — огорченно пожал плечами.

— Ладно, ступай… — Дождавшись, пока дверь за Санькой закроется, Угорь задумчиво обратился к стоящему перед ним Степанову: — А вот эти двое, о которых он сейчас упоминал… Лыко и Фирмач… В деле я видел их показания относительно инцидента в промзоне, но почему-то не нашел показаний относительно последующих событий.

— А их к тому времени в колонии уже не было.

— Как так? — удивленно вытаращился Угорь.

— Освободились, — развел руками надзорный. — Отсидели от звонка до звонка и покинули место заключения.

Евгений побагровел.

— Степанов, вы в своем уме?! Что значит «покинули», когда тут убийство за убийством?!

Надзорный вытянулся, будто рядовой перед генералом, затем опомнился и скривился от досады на самого себя. Демонстративно прошел по кабинету и сел. Правда, не на свое место, поскольку то было занято Евгением, а на неказистый стул, где еще недавно сидел заключенный Санька. Этим действием он показал, что не обязан отчитываться перед представителем другого ведомства. Точнее, отчитываться-то обязан, поскольку ведется следствие, но не потерпит обращения к себе в подобном тоне.

— Я в своем уме, — спокойно проговорил Светлый. — Задерживать освобождение заключенных Фадина по кличке Лыко, Темного Иного шестого ранга, и Супруна по кличке Фирмач, Темного Иного седьмого ранга, не было ни единой причины. Они стали невольными свидетелями убийства заключенного Махмудова заключенным Тараскиным. Убийство произошло в промзоне, тогда как оба упомянутых свидетеля находились в этот момент в жилом секторе и наблюдали инцидент издалека, через решетки шлюза. Поскольку их свидетельские показания абсолютно совпадали с показаниями других очевидцев происшествия, я…

***

Фадин и Супрун вышли из барака, обогнули угол и прямиком направились к лавочке. Лыко, коренастый тип с озорной безуминкой в глазах, легкомысленно насвистывая, снял форменную кепку и пижонскими движениями обмел ею искрящуюся на солнце снежную пыльцу, осевшую на деревянных реечках сиденья. Долговязый, вечно хмурый и сутулый Фирмач вслед за приятелем плюхнулся на лавочку и застыл на ней вопросительным знаком.

— Вот так, братишка! — невесть к чему сказал Лыко и похлопал себя по карманам. — Вот же!.. Курево забыл.

Фирмач молча протянул ему пачку «Примы».

Они были из разных городов, мотали разные сроки по разным статьям, но волею судеб освободиться должны были в один день. Казалось бы — что с того? Но на зоне любая мелочь может стать поводом для настоящей дружбы. А позднее выяснилось, что потянул-то их друг к другу магнит посильнее случайного совпадения дат — в обоих была скрыта Иная сущность, в обоих дремали возможности, о которых они до поры до времени даже не догадывались.

— Вот так, братишка… — сыто морщась на солнышке, повторил Лыко. Докурив, он аккуратно затушил бычок и положил в нагрудный кармашек: урны вблизи лавочки не было, а мусорить возле жилого барака — западло. — Освобождаемся, значит… А кто у нас сегодня дэ-пэ-эн-ка?

— Зуев, — усмехнулся Фирмач.

— Во-ооот! — широко улыбнулся Лыко.

ДПНК — дежурный помощник начальника колонии Зуев приятелей невзлюбил давным-давно. Хоть зона и была черной, но у вертухаев имелись свои способы подпортить жизнь заключенному. Ну, откровенно подпортить-то не вышло, и все же приятели отчего-то были рады, что именно Зуеву придется поставить последнюю подпись на документах, делающих их свободными.

Из-за угла несмело выглянул дежурный по отряду заключенный Самохин, помялся в сторонке, затем решился.

— Мужики, — издалека окликнул он развалившихся на виду у всего честного мира приятелей, — чо творите-то? Нельзя же в тапочках из отряда выходить! Переобуваться надо, мужики! Мне же влетит, мужики!

— Мужики… — передразнил его Лыко. — «Мужики» сейчас во-ооон там вкалывают, Самохин, в промзоне. А мы… — И тут он зычно продекламировал: — «Мы вольные птицы, пора, брат, пора!» Откидываемся мы сегодня, Самохин, так что не гуди. Садись-ка лучше рядышком.

Дежурный по отряду еще постоял в стороне, потом приблизился, робко сел на краешек скамьи.

— И все равно — нехорошо это. Зачем вам в тапочках-то выходить? Холодно же.

Лавочка располагалась аккурат напротив шлюза — двойных решетчатых ворот из промышленной зоны в жилую. Между воротами — пространство десять на десять метров. После смены сюда порциями человек по сорок-пятьдесят запускали заключенных, закрывали решетку со стороны промзоны, шмонали каждого и только после этого открывали ворота в жилой сектор. И так — раз двадцать, пока все работяги не пройдут через шлюз. Но сейчас там было пусто — рабочий день в разгаре. Сквозь решетки виднелся кирпичный фасад ближайшего цеха.

Вдруг дернулся Фирмач, вытаращил глаза и, вытянув длинную руку, молча указал туда, на ту сторону.

— Йеххх ты! — изумленно воскликнул Лыко и пихнул локтем в бок Самохина. — Ты смотри-ка!

Из двустворчатых дверей цеха выскочил числящийся в беспредельщиках Махмудов, выскочил — и помчался не разбирая дороги. Следом за ним припустил совсем молоденький, недавно переведенный в колонию из малолетки Тараскин. В руках у последнего было что-то длинное, массивное, маслянисто сверкающее на солнце.

— Сабля! — ахнул Самохин.

Это действительно была сабля — не оружие, а деталь станка, приспособление для форматной рубки сетки-рабицы. Весом в два пуда, намертво прикрученная к подвижной рабочей поверхности станка — эта дура теперь почему-то оказалась в руках юного заключенного. Десять секунд погони, замах, удар — и бритая голова Махмудова лишилась темени.

Заключенные на лавочке ошарашенно переглянулись, затем Фадин расплылся в улыбке:

— А кто у нас сегодня дэ-пэ-эн-ка? Во-ооот!

***

Угорь и Степанов обменялись взглядами.

— Едрить твою редиску… — Евгений, считавший из памяти Самохина страшную картину убийства, сам не заметил, как употребил раздумчивую присказку участкового Денисова из далекого Светлого Клина. — Слу-ууушайте, Самохин, а не показалось ли вам в тот момент, что все было подстроено? Двое заключенных напоследок решили насолить помощнику начальника колонии Зуеву… ведь убийство, получается, в его смену произошло? Решили насолить, подбили Тараскина, а сами уселись на скамейке, словно в зрительном зале — наблюдать спектакль. Что скажете?

— Да что тут скажешь, гражданин начальник? — Самохин, раскрасневшийся во время рассказа, вновь сник и побледнел, ему было крайне неуютно в незнакомом кабинете. — Кто же на такое подпишется-то? У Тараскина срок был небольшой, через годик, глядишь, условно-досрочное заработал бы. А тут — мокруха. Не-ее, гражданин начальник, он бы не согласился ни за какие ништяки.

— А если бы эти двое ему пригрозили?

— Лыко с Фирмачом, что ли? Да ну-ууу! Им тоже резону не было — они же, почитай, уже откинулись. Да и удивились они страшно! Ну, натурально, не при делах они были.

Угорь вздохнул и отпустил Самохина.

— По крайней мере, он искренне в этом уверен, — бросив короткий взгляд на Степанова, пробурчал Евгений.

— И я искренне уверен, — кивнул надзорный. — Мало того, что я лично брал показания с Темных, мне удалось еще и с Тараскиным немножко… пообщаться, прежде чем его изолировали и увезли из колонии.

— Черт знает что! — недовольно ругнулся Евгений. — Одних освобождают, другого изолируют… Что вам успел рассказать Тараскин?

— Тараскина я только обследовал на предмет постороннего воздействия. А рассказали мне уже другие.

— Ну?

— Ему дали три года за хулиганство, когда он был еще несовершеннолетним. Год отсидел в малолетке, потом — относительно недавно — перевели сюда. В колонии для малолетних он себя никак не проявил, не борзел, не крысятничал, в «активистах» не числился, потому и тюремный телеграф ничего толкового сюда не передал. Симпатичный мальчик без роду, без племени, без статуса. Пока блатные решали, как с ним быть, беспредельщики сделали свой заход: сначала предложили поработать «шестеркой», а когда он их послал — Махмудов пообещал, что опустит пацана. Долго вокруг него ходил, чуть ли не неделю страху нагнетал. Ну, вот и…

— Мда… Значит, воздействия не было? Никто Тараскину не внушил, что с обидчиком следует разделаться? Никто не пригрозил, что доберется на воле до его близких, если он не выполнит указания? Скверно… Вот что, Степанов: дело к вечеру, и домой мне возвращаться смысла нет, проще переночевать тут. Сможете достать мне раскладушку? Я бы прямо в кабинете и расположился. Сделаете? А я пока прогуляюсь, поразмышляю…

Стемнело так быстро, что Угорь почувствовал себя в другой какой-то реальности: вроде, только что, во время обеда, ярко светило солнце… потом он вызвал Самохина… потом пообщались со Степановым… и, собственно, все — ночь на дворе.

Евгений прошелся туда-сюда в «химическом» свете фонаря перед административным корпусом, затем, вспомнив утренний маршрут, неторопливо двинулся в сторону клуба. Справа светились окна бараков, слева, от столовой, несло печным дымом.

Если на минутку забыть, где именно, в каком месте он находится, можно было представить, что он совершает свой обычный вечерний обход, ставший привычным за год работы на должности руководителя районного отделения. Сейчас Угорь невзначай пройдется мимо резиденции Дневного Дозора, отметит, что на втором этаже светится окно поистине министерского кабинета Темного мага Качашкина. На ступеньках райкомовской лестницы будет задумчиво вдыхать морозный воздух ведьмак Харламов. Потом Евгений дойдет до автовокзала, проконтролирует пассажиров, прибывших с последними рейсами из районных сел. Затем ноги сами понесут в сторону универсама возле пожарной части: через несколько минут закончится рабочий день у Веры. Если он придет чуть раньше — успеет «поужинать»: купит традиционный пирожок или ватрушку и съест тут же, в кафетерии, запивая соком. Если задержится — молоденькая продавщица обязательно дождется его на крылечке, кутаясь в пуховый платок и притопывая, и дальше они отправятся вместе. Пройдут через центр городка в сторону железнодорожного вокзала, затем, мимо бумфабрики, вернутся на площадь, к памятнику Ленину. Если в конторе Евгения будет подменять Танечка — он даже сможет позволить себе сводить девушку в кино на вечерний сеанс. Если Танечка как раз в этот день уедет в Томск с отчетами — он проводит Веру до дома и…

Невозможно! Нельзя, чтобы и дальше, изо дня в день, из месяца в месяц повторялось одно и то же! Его и самого мучила неопределенность в отношениях с Верой, а уж каково приходилось ей — даже представить трудно! Впрочем, почему же трудно? Конечно, Евгений никогда не позволял себе копаться в мыслях девушки, но оттенки ауры невольно выдавали ее эмоции: вот она искренне обрадовалась встрече; вот умиротворенно, с робкой нежностью поглядывает на него в темном кинотеатре, думая, что он не видит; вот в сомнениях молчит и идет рядом, опершись на его локоть; вот неуверенно ждет чего-то, надеется; вот постепенно в общий фон вкрадывается оттенок досады и легкого разочарования… Он очень, очень виноват перед ней, виноват в той самой неопределенности, с которой никак не может управиться! Нужно, в конце концов, сделать шаг, решиться на что-то, нужно, чтобы в цветах ее эмоций наконец-то появились уверенность и спокойствие — то самое, что должно преобладать в оттенках ауры молодой женщины, которая любит и любима.

Любима?

Евгений даже остановился, столь неожиданным для него самого оказалось это невольное признание.

Вера ему нравилась, ему было хорошо с ней в часы их прогулок, он скучал по ее улыбке и голосу, когда подолгу не мог выкроить время для встречи, — это да. Он думал о ней, вспоминал какие-то эпизоды, фразы, взгляды, поворот головы и тонкие, словно у девочки-подростка, пальчики — это да. Означало ли это, что он любит ее? Неужели за всеми событиями прошедшего года, за рутинной работой и встрясками, он не заметил состояния влюбленности? Неужели его желание постоянно видеться с ней, неужели его чувство вины и мучающая неопределенность — это все оттуда, звенья той самой невидимой цепочки, что уже протянулась от него к ней?

Тогда для чего же он так усиленно сопротивляется? Почему не скажет об этом ей, почему не признается? Впрочем, он и себе-то до нынешнего вечера не признавался. Наоборот, всячески избегал мыслей о возникшей привязанности, со старательностью мазохиста обходя определение их с Верой отношений. Он нарочито не замечал, он отстранялся, отгораживался от того маленького человеческого счастья, которое готово было войти в его жизнь…

Человеческого! Вот то самое ключевое слово, которое, вероятно, на протяжении года блокировало какое-либо выражение эмоций с его стороны. Вера — обычный человек, ей никогда не стать Иной. Можно сколь угодно оправдывать себя тем, что нет, мол, никакой уверенности, нужен ли он, Угорь, неказистый и прямолинейный, вечно занятой и замороченный, такой чудесной девушке. И даже тому факту, что она сама привезла в новосибирскую больницу его теплые вещи, при желании можно найти сколько угодно объяснений. У Евгения и в самом деле не было уверенности в собственной нужности, но сейчас, в свете нежданного откровения, всплывал совсем другой подтекст. Получалось, что именно он, Иной, не может сделать выбор: следовало либо признать, что он не готов быть вместе с обычной девушкой, не готов постоянно утыкаться в ущербность ее возможностей и на протяжении долгих лет видеть, как она увядает и старится, признать это — и отпустить. Либо…

Подобная нерешительность называлась малодушием. Малодушием было и то, что он не звонил Вере, пока находился на лечении; малодушием было не мчаться с устроенных Сибиряком подготовительных курсов в райцентр при первой возможности; малодушием было не отправить ей самое обычное письмо или телеграмму пару дней назад, из Томска, — ведь он ей обещал дать о себе знать! Нелицеприятная, гаденькая позиция — авось, пока меня нет, что-нибудь решится без моего участия. Авось, пока меня нет, Вера сама разберется, как быть дальше. Возможно, после возвращения с этого задания Евгений уже не увидит оттенка радости в ее ауре; возможно, уже сегодня ее провожает до дома кто-то другой; возможно, Вере просто надоест постоянно на что-то надеяться и разочаровываться…

И что же он сделает, если это произойдет? Выдохнет с облегчением? Довольствуется воспоминаниями о долгих вечерних прогулках? Как ни в чем не бывало станет заходить в универсам за пирожками и кивать ей, будто старой знакомой? Да как же такое возможно?!

Угорь стиснул зубы. Вот ведь трус! Малодушный, лицемерный трус! А если бы Вера была Иной — он бы давным-давно все решил сам?

Смешно.

Если бы она была Светлой Иной, он бы сейчас приводил себе совсем другие аргументы. Заклятье «Каждый раз», наложенное на Евгения невесть когда и невесть кем, — это тоже весьма подходящий повод спихнуть с себя всякую ответственность. Дескать, ну, определимся мы с нашими отношениями, а через год или через месяц меня снова «накроет», позабуду все и всех — разве это гоже?

Так, выходит, дело вовсе не в том, кто она — обычный человек или Иная. Дело исключительно в том, что он боится сделать очередной шаг, боится, что жизнь его на данном отрезке претерпит серьезные изменения, боится, что в судьбе дозорного-одиночки появится близкий человек — по-настоящему близкий. Родной, любимый…

Евгений остервенело замотал головой, словно попытался вытрясти из нее несвоевременные мысли. Потом, все потом! Сейчас он на работе.

То и дело Угорь примечал неясные тени и обходил их по первому слою — пусть охрана спокойно дежурит на местах, незачем тревожить ее и объяснять каждому солдатику внутренних войск, по какой такой причине заезжий следователь шляется в темноте по зоне, беспрепятственно минуя перекрытые локалки.

Расследование шло вовсе не так, как он себе представлял. Кусочки мозаики не просто не хотели складываться — они будто бы находились в совершенно разных, непредсказуемых местах: один в Австралии, другой подо льдами Арктики, третий на Марсе. Ну как, как связать убийство Махмудова с исчезновением Горина накануне? А есть ли связь между то ли перепутанным, то ли украденным «подогревом» и гибелью четверых заключенных-Иных?

Не зная всей специфики зоны, не зная отношений внутри нее, Угорь терялся, не представлял, какие вопросы важны, а каких и задавать не стоит. Ведь глядишь — и всего одна фраза прольет свет на произошедшее! Но где ж ее взять, фразу эту… Не проверять же всех и каждого «Ментальным Щупом»?! Заклятье слишком сильное, без веской причины его употреблять не следует. Да и безосновательное применение «Длинного языка» налево-направо может вызвать бурю протеста со стороны Дневного Дозора — презумпция невиновности, мать ее! Хотя еще неизвестно, чем там пользуется следователь от Темных, распутывая то же самое дело…

И тем не менее: вон, Федор Кузьмич Денисов, обычный деревенский участковый, вообще магию не использует — а дела раскрывает. «И еще какие дела!» — мысленно хмыкнул Угорь, вспомнив историю с тайной общиной.

В Сумраке он поднялся на второй этаж клуба. Вот здесь, почти в самом конце коридора, встретились Горыныч, Фагот и еще двое Темных. Почему здесь? Почему, кроме них, в здании вообще никого не оказалось? Вроде, был вечер — самая пора сходить в библиотеку, почитать, поотжимать от груди штангу в спортзале, помастерить… ну, то, что они тут в художественных мастерских мастерят. И где был весь персонал?

Угорь попытался представить, как все произошло, — и не вышло. Не были мелом на полу очерчены контуры трупов, не было свидетельских показаний, кто где стоял в тот момент, когда сработало заклятье. Откуда оно взялось, кто его сотворил, почему не сработали охранные и блокирующие Силу амулеты Тюремных Надзоров?

Покачав головой, Евгений двинулся обратно. Еще один вопрос занимал его: чего ради к Саньке в тот день явились все пятеро Темных? Тушенка — это, конечно, ценная штука в зоне, когда целыми днями жрешь «положняк», но разве не достаточно было отправить шныря? Хорошо, шныря бы Горин послал, да и Санька, наверное, тоже. Но впятером идти отбивать похищенные консервы, предназначенные Фаготу?! Бред какой… Ох, зря, зря Степанов не задержал в колонии Фадина и Супруна! Впрочем, им-то Фагот мог и не сообщить, что же на самом деле было в «подогреве». Раз им подошла пора откидываться — то не их это дело.

— Вечер добрый, гражданин следователь! — неожиданно прозвучал в темноте насмешливый голос. — Мы ведь с вами, кажется, еще не пересекались?

— Бог миловал, надзорный, — не поворачивая головы в сторону говорившего, ответил Евгений.

— Как знать… — хмыкнув, вкрадчиво проговорил Темный. — Может, смог бы чем-нибудь помочь Ночному Дозору. Вот вижу — сомнения вас одолевают, вопросы мучают, раз явились сюда в одиночестве, да в неурочный час.

— Ну, так и вы, любезный, в том же месте в тот же час оказались, — откликнулся Угорь.

Надзорный, наконец, выступил из темноты, поманил Евгения к зарешеченному окну.

— Видите? Вон там, в здании столовой, есть каптерка. Когда становится совсем скучно, я иду туда, общаюсь с поварами и охраной в неформальной обстановке. Иногда они меня картошечкой жареной подкармливают. А из окошка каптерки можно случайно увидать, как кто-то в клуб заходит, аккурат на место преступления.

— Я так понимаю, это повара в тот вечер подтвердили, что в клуб зашли четверо?

— И они подтвердили, — кивнул Темный, — и мы с коллегой убедились лично. Это сейчас тут… много времени прошло, разметало ошметки по Сумраку. А тогда, по горячим следам, мы со Степановым заглянули на второй слой. — Его ощутимо передернуло. — Подробностей было уже не разглядеть, ауры уже стали неинформативны, но их определенно было четыре штуки.

Угорь развернулся и снова прошелся по коридору до библиотеки.

— Слу-ууушайте, а в тот момент еще можно было понять, как они располагались перед смертью? Ну, хотя бы где находился Светлый, а где — Темные? Кто из них пришел сюда первым, а кто потом?

— Повара говорили, что в локалке мелькнула сначала одна фигура, потом еще три. Наверное, логично, что этим одним был Горин, затем пришли остальные. А тут… — Он повращал в воздухе ладонью. — Тут уже ничего не разобрать было, все перемешалось.

Угорь вновь измерил шагами пространство от библиотеки до лестницы и, вздохнув, стал спускаться по ступенькам, даже не подумав пригласить Темного следовать за собой. Тот хмыкнул, но все же присоединился.

— А чем занимаются в мастерских? — вдруг спросил Евгений, посматривая на запертую дверь на первом этаже.

— Рисуют, выпиливают, вытачивают… Безделушки всякие, сувениры из зоны. Кто-то для себя, кому-то соседи по бараку заказывают. Самые лучшие — в здешнем музее остаются.

— В музее? — удивился Угорь.

Надзорный рассмеялся:

— Ну, это сильно сказано, конечно. Не музей — уголок в мастерской. Да зайдите, посмотрите!

Он шевельнул пальцами — и дверь послушно распахнулась. Заходить Евгений не стал, оглядел помещение с порога. Верстаки, верстаки, мольберты. Через два зарешеченных окна внутрь проникало достаточно света от ярких уличных фонарей, поэтому Угорь сразу приметил упомянутый надзорным уголок с образцами тюремного зодчества: на стене — несколько рисунков тушью и акварелью, на полочках — дюжина фигурок из дерева и хлебных мякишей, сплетенные из цветных проволочек авторучки, оловянные перстни с гравировкой, расписанные под хохлому деревянные ложки, какие-то явно дамские кулончики... Внезапно заинтересовавшись, он все же подошел поближе, всмотрелся в поделки получше. Вот это да! Старый знакомый!

— Удобно… — невпопад сказал Угорь.

— Вы о чем? — нахмурился за его спиной надзорный.

Евгений, искренне надеясь, что ранга надзорного попросту не хватит для того, чтобы почуять столь слабое колебание Силы, связанное с перемещением одной из безделушек в карман следователя, обернулся:

— Я говорю: лихо вы сейчас дверь открыли, любезный. Для пятого ранга — очень эффектно вышло.

Темный почему-то напрягся — то ли потому, что самому-то хотелось, чтобы со стороны его уровень походил на четвертый, то ли потому, что в словах следователя ему почудилась скрытая издевка.

— Ладно, раз уж вы навязались мне в экскурсоводы… — Угорь прикрыл за собою дверь, не прибегая к магии, и направился к выходу из клуба. — Расскажите мне о ваших подопечных. Как они к вам относились?

— Нормально относились. — Надзорный пожал плечами. — Ну, недолюбливали, конечно, так ведь и работа у меня такая, за которую нигде не любят.

— Разве? — удивился Угорь. — Вы же их инициировали, обучали всяким интересным штучкам. Фактически — вы их наставник, учитель, благодетель.

— Учитель-мучитель… — буркнул надзорный. — Инициация и инструктаж — это только одна сторона медали. Занятия проходили раз в неделю, а Силу я им блокировал каждый день, каждую минуту. Они на разные хитрости шли, и уговаривали, и пригрозить пытались…

— Серьезно? Пригрозить? А чем и за что?

— У каждого зека найдется и чем, и за что. Обижались они на меня, что не даю им вздохнуть посвободнее.

— Это как? — Угорь смотрел себе под ноги, прислушиваясь к тому, как при каждом шаге потрескивает глянцевая ледяная эмаль, покрывающая дорожку, а сам все ощупывал в кармане изъятую из музея вещицу.

— Ну, вы же уже знаете, как у нас обстоят дела с незаконными передачами в колонию? И алкоголь с воли через промзону передают, и сыры-колбасы. То есть обычные зеки умудряются как-то договориться с вертухаями и проносят через шлюз разные «подогревы». А для Иных лишний глоток Силы — тот же «подогрев», получается. В цехах инициированные Темные скованы заклятьями, но там я за ними лично не присматриваю — вот и ухитряются накачаться чуток Силой. А пронести ее в жилку не могут.

— Почему же?

— Так мы со Степановым в шлюзе все излишки отбираем, — снова пожал он плечами. Угрю показалось забавным, что буквально у всех здесь пожатие плечами — излюбленный жест в разговоре с ним.

— Тоже шмонаете?

— Ну, не совсем… А Степанов не рассказывал, что ли? Там, в шлюзе, такие приспособления стоят… типа громоотводов. Пока обычных зеков обыскивают, Иные обязаны подойти и прикоснуться к громоотводу — накопленные излишки Силы автоматически стекают обратно в Сумрак.

— Вон оно как… Интере-еесно! — протянул Евгений. — Скажите, а вот в тот день… Горин проходил через шлюз?

— Разумеется.

— И при нем ничего такого не было?

— Да я не приглядывался как-то. Горин ведь не мой подопечный. Если у него при себе незаконная жрачка была — так это он с вертухаями о ее проносе договаривался, не с Надзором.

— А если не жрачка?

— Тогда Степанов бы точно не пропустил! Он же у нас… хех… неподкупный интеллигент!

— Ну, что ж, любезный… Спасибо за беседу, спасибо, что проводили…

— А вы что же, — удивился Темный, наблюдая за тем, как Евгений поднимается на крыльцо административного корпуса, — здесь сегодня остаетесь?

— Видимо, придется.

***

Степанов терпеливо дожидался возвращения Евгения. При появлении дозорного следователя встал, посмотрел с надеждой и тревогой.

— Поговорил с вашим коллегой, — не дожидаясь вопросов, сообщил Угорь.

— И… что же он вам рассказал?

— Рассказал он мне не так уж много, но поводов для размышлений дал предостаточно. Экая раскладушка чудесная! Спасибо, удружили! — Полюбовавшись раскладушкой, Угорь резко повернулся к надзорному: — Вот что, Степанов… будет у меня к вам еще одно поручение: не сочтите за труд, сходите в барак, где проживал Тараскин, задайте там вот… такие… вопросы… — Он торопливо написал на листе бумаги несколько фраз. — Если народ не будет настроен на беседу — разрешаю применить магическое воздействие седьмого уровня. А мне пока нужно сделать пару звонков. Я воспользуюсь вашим телефоном?

Когда надзорный вышел, Угорь действительно придвинул к себе телефонный аппарат, но прежде чем воспользоваться им, вынул, наконец, из кармана взятую тайком вещицу. Держа за кончик кожаного шнурка, он поднял ее повыше и полюбовался на то, как преломляется свет электрической лампочки в гранях крупного красного камня. Конечно, это был не тот же самый амулет, названный участковым Денисовым миноискателем. Но это определенно был его родной брат-близнец. И, как иногда случается в человеческих семьях, один из братьев был Иным, а вот другому никаких способностей не досталось. Тот, первый амулет, случайно попавший год назад в Ночной Дозор, был заряжен Силой и умел распознавать места, где Сумрак истончился или попросту исчез, образовав локальную аномалию. Этот, местный, был просто камнем на кожаном шнурке. Но визуально их было не отличить друг от друга.

— Едрить твою редиску… — второй раз за вечер раздумчиво произнес Угорь и, наконец, взялся за телефонную трубку.

Он сделал не пару звонков, а больше, и одна сторона ситуации постепенно начала проясняться. Оставалось разобраться со второй.

Евгений накинул пальто и вышел на улицу. Постояв на крыльце и послушав тишину, он все же решил подстраховаться и прицепил к дверной ручке «лебедку» — заклинание мгновенного возврата в исходную точку. Заклинание было ограниченного действия и, сколько ни накачивай его Силой, за пределами ста шагов теряло контакт с хозяином, но Угорь надеялся, что большего расстояния ему пройти и не придется.

Сторожко глядя по сторонам сквозь Сумрак, он потихонечку направился к шлюзу, отделяющему жилую зону от промышленной. Скрипел под ногами снег, бугрились за сугробами иссиня-черные тени. Пар от дыхания, разлетаясь по бокам, создавал иллюзию движения на грани восприятия. Нет, Угорь не ждал откровенного нападения, но допускал, что злоумышленник может попытаться ему навредить.

В десятке метров от шлюза он вдруг перестал ощущать натяжение «лебедки». Неужели вышел за пределы радиуса? Вряд ли: прошел он от силы шагов шестьдесят, а значит, дело в другом. Он пошарил взглядом по сторонам и довольно быстро обнаружил причину — к одному из прутьев металлической решетки был примотан небольшой обрывок пенькового шпагата. Пенька, как и любой другой материал растительного происхождения, прекрасно поддавалась напитке Силой и вполне годилась на роль защитных амулетов. В данном случае Угорь столкнулся с одним из элементов охранной системы Тюремного Надзора: при приближении к воротам шлюза кусочек шпагата блокировал магические способности Иного, а заодно, видимо, все подвешенные ранее заклятия. «Ну, все — да не все!» — хмыкнул Евгений и раздавил вынутую из кармана пальто горошину, скатанную из казеинового клея. Предвидя, что ему, вероятно, рано или поздно придется разбираться с охранными артефактами, он скатал десяток таких шариков, пока вел телефонные переговоры, — весь клей Степанова перевел!

Заряженная собственноручно на втором слое Сумрака (иначе не было гарантии, что сработает в зоне действия надзорного амулета), горошина нейтрализовала блокировку. В тот же миг, одновременно с возвращением «лебедки», Евгений почувствовал, как активировалось еще одно заклинание.

Он даже успел досадливо скривиться, когда, повинуясь предательскому толчку сработавшего «трамплина», взмыл в воздух. «Трамплин» — заклинание детское, несерьезное, само по себе не способное ни убить, ни покалечить. Его используют, если нужно подпрыгнуть на большую высоту — скажем, вскочить на крышу двухэтажного дома или пропустить под собою несущийся на бешеной скорости грузовик. Евгений никогда не видел, чтобы подобное воздействие применяли не к себе самому, а к кому-либо еще, тем неожиданнее и обиднее было попасться в такую нелепую ловушку. Обрывок пеньки до поры до времени нейтрализовал «трамплин», и как только казеиновая горошина разблокировала данный сектор — дремавшее заклинание мгновенно сработало. Все бы ничего, но подброшенного в воздух дозорного несло аккурат на верхнюю кромку решетчатых ворот шлюза, щедро укутанную колючей проволокой. И Угорь не без оснований подозревал, что проволока может быть под напряжением.

Чертыхнувшись, Евгений воспользовался «лебедкой». Буквально через долю секунды, счастливо избежав знакомства с местной электрической сетью, он приземлился на крыльце административного здания. Ну, прекрасно! Просто здорово. Вот теперь злоумышленник наверняка знает, что следователь от Светлых копает глубже, чем хочет показать. «Не быть тебе, Угорь, ни разведчиком, ни сапером!» — расстроено подумал он и в сердцах хлопнул входной дверью, решив, что нынче ему на улице делать уже нечего.

Понять бы еще, был ли «трамплин» установлен давным-давно, на всякий пожарный, или его взвели, предполагая возможное направление поисков Евгения. В любом случае — скверно, что он так глупо попался. Единственное, чем можно гордиться, так это тем, что даже в полете, нелепо паря над металлической оградой, он умудрился сквозь Сумрак разглядеть все необходимое — вернее, то единственное, ради чего и был предпринят сей променад к шлюзу.

Криво улыбнувшись, он взялся за ручку двери, ведущей в кабинет, и вдруг подумал: «Женюсь. Вот выберусь отсюда — и сделаю Вере предложение».

В самый последний момент, уже открывая дверь, он понял, что маячившая в углу кабинета аура не может принадлежать Степанову. Проклиная себя за беспечность, Угорь буквально на десяток сантиметров успел сдвинуться в сторону и лихорадочно прикрыться Щитом Мага. Темный дверной проем наискосок, оглушительно шипя и едва не задев Щит, рассекла извилистая искрящаяся полоса. Не Плеть Шааба, конечно (не по рангу противнику Евгения такое мощное оружие использовать!), но одна из ее «облегченных» разновидностей. Угорь наугад отмахнулся «картечью» — авось, хоть куда-нибудь попадет. Тут же возле его ботинка вспухла из небытия и включилась на повышенных оборотах миниатюрная «соковыжималка». Щит Мага ей было не перемолоть, но энергии из него она могла выжать знатно! Щелчком пальцев взведя «тройное лезвие», Угорь пригнулся и ринулся внутрь.

Аура Темного металась из стороны в сторону на манер безумного маятника: очень редкое и трудновыполнимое восточное заклятье «пинг-понг». Мгновенные, непредсказуемые, резкие перемещения внутри замкнутого объема походили на траекторию теннисного шарика, отскакивающего от любых твердых поверхностей в произвольном направлении — стена-пол-стена-стол-подоконник-потолок… «Тройным лезвием» хрен подцепишь! Увернувшись от внезапно вылетевшего из темноты файербола и максимально ускорив себя, Угорь нырнул головой вперед. Как там учил товарищ Кайгусь?

Время застыло. Сейчас был самый опасный момент — момент псевдотрансформации, когда дозорный максимально уязвим. Но расчет Евгения оправдался, и шарахающийся из угла в угол противник не смог прицельно поразить летящее параллельно полу тело. А потом, наверное, и вовсе оторопел. Когда вместо мага, который абсолютно точно не является перевертышем, вдруг видишь растянувшуюся в прыжке тушу тигра, еще не так оторопеешь! Угорь же, прикрыв глаза и приготовив правую руку-лапу, начал вращение. «Скок-скок!» — прыгал неугомонный теннисный шарик по кабинету, а лапа уже прошла под корпусом Евгения, уже начала свой зачерпывающий замах. В Щит Мага впилось что-то острое, но незначительное, а в следующую секунду Угорь на противоходе сумел зацепить псевдокогтями своего соперника. Продолжая вращательное движение, он потянул его на себя и над собой, а затем, заканчивая разворот, с размаху опустил вниз. Окажись под рукой стол — разлетелся бы в щепки. Но под рукой оказалась раскладушка. Скрежетнул, прогибаясь, металлический каркас, истошно взвыли пружины, затрещал растянутый на них брезент, а затем Евгений мстительно сотворил «трамплин». Раскладушка взмыла под потолок, буквально впечатывая в него Темного. Приземлившись на четвереньки, дозорный с обеих рук послал вдогонку невидимые «гвозди», намертво фиксируя конструкцию в текущем положении сразу на двух слоях Сумрака.

***

— Вы с ума сошли! — врываясь в кабинет, крикнул Степанов. — А если бы я не сообразил, не успел?!

Угорь, отряхивая полы пальто и брюки, искоса глянул на него и резонно возразил:

— Ну, как видите, я и сам управился. Вы сядьте, Степанов, сядьте. С вами тоже разговор будет… отдельный.

Через несколько минут комната наполнилась оперативниками из областного отделения. Все озадаченно молчали, и только наверху, прижатый к потолку раскладушкой, хрипел Темный надзорный. Вскоре явился и представитель Дневного Дозора.

— С самого начала, — без каких-либо вступлений заговорил Угорь, — меня беспокоило несколько фактов. Вот здесь, — он постучал ладонью по пухлому делу, лежащему на столе, — я не нашел доклада Степанова о том, как Горин прошел через шлюз в день своего исчезновения. Странно, правда? Горыныча все видели в промзоне, и все были уверены, что после смены он вернулся в жилой сектор, да и погиб он в библиотеке… Но как он прошел в жилку, где прятался двое суток — об этом никакой информации нет. А вы ведь и не могли эту информацию предоставить, Степанов, верно? Ну, да ладно, с вами потом. Второй вопрос — место преступления. Почему Иные погибли там? А все просто: в кабинетах Надзора нет места для пятерых посетителей. Видите? Мы тут сейчас как селедки в бочке! Поэтому занятия со своими подопечными Темный Надзор проводил не в кабинете, а в библиотеке. И это были о-ооочень интересные занятия!

Угорь встал, обошел стол, задумчиво оглядел притихших присутствующих.

— Один Иной решил подзаработать. Ну, а почему нет? По служебной лестнице ему не подняться ввиду отсутствия ярких способностей, так хоть материальные блага скопить. Прекрасные образчики тюремного зодчества, всякие перстенечки-статуэточки, и так-то ценятся на воле, а если их еще и накачать Силой, сделать Темными амулетами… В общем, за год и на машину накопить можно, и на дачу. Наверное, Фагот не раз подходил к надзорному и пытался объяснить, что не по понятиям это — эксплуатировать заключенных под видом обучения. Но разве наш Иной обращал на это внимание? Он тут — власть, он может делать все, что его Темной душеньке угодно. Фактически, справиться с надзорным можно было, только подставив его. Например, совершив побег. Тогда бы, вероятно, начальство заинтересовалось бы профпригодностью сотрудника, не уследившего за подопечными. В назначенный день для Фагота в промзоне были оставлены консервы, жестяная упаковка которых была накачана Силой. Пронести артефакты в жилку должен был шнырь, обычный человек, которому вовсе не обязательно проверяться у надзорных в шлюзе и у которого все было на мази с вертухаями. Но Горыныч заметил «подогрев» раньше. Что сделал бы Светлый заключенный, обнаружив артефакты? Наверняка он понес бы их своему надзорному. Но своего надзорного в шлюзе не оказалось… Как здоровье вашей супруги, Степанов? Как младенец? Их уже выписали из роддома?

Степанов мучительно краснел и прятал взгляд.

— Тюремным Надзорам нельзя расслабляться ни на секунду, — в пространство бросил Евгений. — Я для себя вывод сделал, но с вами, Степанов, будет разбираться ваше руководство. Итак! — Он звучно шлепнул ладонью о ладонь. — Горыныч, сам того не желая, пришел с опасным «подогревом» прямиком в лапы нашего Иного. Я думаю, все уже поняли, что Темный громоотвод в шлюзе — фикция? Ни в какой Сумрак накопленная зеками Сила не возвращалась, она потом использовалась для изготовления амулетов. Забегая вперед, скажу, что я трижды недооценил вашего коллегу, Степанов. Во-первых, мне поначалу и в голову не пришло, что Темный может покрывать Светлого. Вас в шлюзе не было, а он об этом не доложил. Можно ли в такое поверить? Можно, если хватит ума предположить, что, прикрывая ваше отсутствие, он создавал алиби самому себе. Мне ума хватило. Вторая моя промашка — я был уверен, что он не заметил исчезновения из музея камешка. Заметил! И сообразил, что я подобрался очень близко. Третий раз я ненароком подставился, когда пошел проверять громоотводы. Если бы у него все вышло, поутру обитатели колонии с удивлением обнаружили бы, что придурочный следователь поджарился, зачем-то пытаясь перелезть через ворота шлюза.

— Не понимаю, каким образом вы сделали вывод о причастности надзорного? — делая в блокноте пометки простым карандашом, недовольным тоном поинтересовался следователь Дневного Дозора. — Сейчас-то, возможно, это уже понятно, а в тот момент?

— В тот момент я ни в чем не был уверен, — признался Угорь, разводя руками. — Я шел за доказательствами своей версии. Если бы Темный громоотвод работал исправно, мне пришлось бы отрабатывать другую версию или искать другие доказательства. Я продолжу? В консервах-артефактах, принесенных в шлюз Гориным, концентрация Силы была такой, что надзорный быстренько все понял: это оружие, нацеленное на него лично. То, что сейчас оружие само приплыло в его руки, — это фарт, в другой раз так уже не посчастливится. Задумает ли Фагот при помощи артефактов из нового «подогрева» совершить побег, или ударит по надзорному потоком Силы — все едино. И так незаконное производство и торговля артефактами раскроется, и эдак. Воздействовать на слабеньких Темных, откорректировать память тому же Фадину или Супруну — это он мог запросто, что, собственно, и сделал перед их освобождением. Другое дело, Иные уровня Фагота или Горыныча. С такими проще разделаться раз и навсегда. Я думаю, Горина он убил сразу же. Или, по крайней мере, ввел в такое состояние, которое неотличимо от смерти. Не нужно морщиться, коллега! У вас будет возможность прояснить этот вопрос, когда задержанный начнет давать показания. Так вот: тело Горыныча он припрятал — возможно, в той же библиотеке.

Угорь заметил, что невольно заторопился, затараторил, и потому заставил себя, успокаиваясь, вновь пройтись по тесному кабинету, практически касаясь плечом внимательно слушавших Иных. Как там говорил Денисов? «Сказал слово — помолчи, сказал два — закуривай…» Евгений достал из кармана сигаретную пачку, повертел в руках и снова убрал. Но рассказывать стал размереннее, давая возможность другим обдумать каждую деталь, каждую подробность.

— Теперь… ему было важно, чтобы тело до поры не обнаружили, а для этого нужно было на время прекратить все привычные и неурочные перемещения заключенных внутри зоны. Как это сделать? Нужно, чтобы был введен усиленный режим, во время которого, как известно, не только прогулки запрещены, но и клуб закрыт. Зная о ситуации с Тараскиным и Махмудовым, он решил сыграть на их конфликте. Если бы он воздействовал непосредственно на юного Тараскина, это быстро обнаружилось бы. Тогда он поступил хитрее. Верно, Степанов? Я был прав, отправив вас в барак? Прав. К кому обращаются зеки за разъяснениями? К старшим по бараку — к обычным «смотрящим», людям, блатным зекам. Когда Махмудов своими угрозами фактически загнал Тараскина в угол, тот обратился к своему «смотрящему» — дескать, что мне делать? А старший ответил ему то, что велел — вернее, внушил — Темный надзорный. Утром юноша разобрался с обидчиком, начальство колонии ввело усиленный режим. Тем временем лишние свидетели — Фирмач и Лыко — вышли на свободу. Уж не знаю, с чистой совестью ли, но с чистой памятью — точно. На следующий день надзорный «прибрался» в библиотеке и мастерских — стер на всякий случай все следы псевдозанятий с подопечными. Ну, а когда все было готово — как ни в чем не бывало, позвал Темных на очередной якобы урок.

— Я протестую! — вскинулся следователь Дневного Дозора. — Это всего лишь домыслы!

— Любезный, вы не адвокат, чтобы протестовать, а мы — не в суде, — сквозь зубы выдавил почувствовавший себя смертельно уставшим Угорь, затем заставил себя сделать два глубоких вдоха и продолжил уже спокойнее: — Я излагаю вам картину преступления, как я ее вижу. Если желаете — мы можем применить «Ментальный Щуп» и увидеть ту же картину глазами преступника… только боюсь, что после столь длительного воздействия перед настоящим судом сможет предстать лишь бледная тень надзорного.

Следователь-Темный покосился на телефонный аппарат на столе: понятно, что ему было крайне неуютно при таком внушительном перевесе Светлых и наверняка жутко хотелось позвонить, вызвать поддержку, забрать задержанного в свою контору и там спокойно продумать, как бы сгладить острые углы. Но позвонить ему вряд ли разрешат до поры до времени, а уж увезти виновника всех бед — и подавно. Все эти мысли так отчетливо отражались на лице следователя, что Угорь невольно улыбнулся, однако закончил излагать абсолютно серьезным тоном:

— Повара из каптерки видели, как сперва в клуб вошел один человек, а затем — еще трое. Мы со Степановым — и, думаю, не только мы, но и коллега из Дневного Дозора — решили, что первым пришел Горин. Но теперь я знаю, что Горин не мог прийти — он уже был внутри, либо скованный заклинаниями, либо уже мертвый. Темный надзорный вытащил его тело в коридор, а сам… Знаете, физика Сумрака отличается от физики реального мира, но какие-то законы действуют и там, и там. Заклятье «Протуберанец» последовательно выжигает пространство внутри замкнутого помещения, но ему требуется время, чтобы пройти от и до. Я прикинул, посчитал: у человека, который был готов к тому, что сию минуту случится «Кара небесная», имелось в запасе примерно четырнадцать секунд, чтобы уйти от огненного вала. Вполне достаточно, чтобы добежать от библиотеки до лестницы, спуститься вниз, выскочить через служебную дверь в торце клуба и захлопнуть ее за собой. Потом, уже вдвоем со Степановым, Темный надзорный определил, что развеявшихся в Сумраке аур было четыре — и это число соответствовало показаниям поваров.

«Ты видишь, Вера? Я справился! Я все еще допускаю ошибки, я медленно соображаю — но соображаю-таки! Лучше поздно, чем никогда, верно? И мне для правильных выводов практически не понадобились возможности Иного. Наверное, настоящие, опытные следователи из Ночного Дозора засмеяли бы меня, наверное, я многое делал не так, как они учили, наверное, Темный столичный наблюдатель Артур снова сказал бы, что нас набирают по одному лекалу, но я справился! Я приеду — и мы с тобою все решим, я снова справлюсь, и все у нас будет хорошо…»

— А здесь-то он как оказался? — после продолжительного молчания подал голос один из оперативников, кивая на потолок, где по-прежнему хрипел и извивался Темный надзорный.

— Долгая история, — сонно улыбнулся Угорь. — Честное слово, мужики: спать ужасно хочется… Давайте в другой раз, а?

[1] Шконка – койко-место

[2] «Активисты» - зеки, активно сотрудничающие с начальством и получающие за это различные привилегии.

[3] Блатной - представитель высшей по статусу группы в неформальной иерархии заключенных. Блатной обычно является профессиональным преступником. Кроме того, он должен признавать тюремный закон и не должен работать в зоне. Чтобы быть причисленным к данной категории, преступник должен обладать «чистым прошлым»: любое, даже случайное отношение к структурам власти, ее политическим институтам (например, членство в партии или комсомоле) навсегда закрывало перед преступником дорогу в "блатной мир", какую бы высокую криминальную квалификацию он впоследствии ни приобрел.

[4] «Мужики» - основной контингент зоны. Не принадлежат ни к «активистам», ни к блатным, работают на производстве при зоне, признают как тюремный распорядок, так и воровские законы.

[5] Вертухай – надсмотрщик, конвоир, охранник в тюрьме или на зоне. В более широком понятии – любое должностное лицо органов правопорядка.

[6] Подогрев (грев) - деньги и продукты, нелегально поступающие в места лишения свободы на поддержание заключенных.