Песочный замок

Песочный замок

Наконец-то выдался солнечный и ветреный день. По небу плыли легкие, как перья, случайно выпавшие из старой мягкой подушки, облака. Воздух был свежим, хрустально-чистым, как горный ручей, хотя стояла середина лета.

Я пообещал Максу, что мы это сделаем, как только наладится погода, и вот мы складываем вещи в кузов видавшего виды пикапа с побитыми, как у старой рыбацкой лодки, боками: большой пляжный зонт, ведра для песка и воды, лопатки и шпатели, стеклышки, пластмассовые и деревянные рейки, рассортированные по размеру камни, кусочки кварца, отшлифованные океаном осколки цветных стекол, раковины моллюсков, флажки и гербы, вырезанные из клеенки, самодельный трафарет, дощечки и краски.

На то чтобы собрать и рассортировать все это, у нас было почти две недели: лето выдалось дождливым. И я, и Макс надели рубашки из фланели, которые недавно нашли на чердаке: на днях я влез туда поискать кисти и грунтовку, и Макс, конечно, увязался за мной — совать свой любопытный нос во все дальние углы запыленного, пропахшего старой соломой чердака.

Так мы и нашли коробку, подписанную раскосым женским почерком. Конечно, надпись было не разобрать: буквы стерлись, а сама коробка разломилась, как яичная скорлупа, когда мы попытались ее поднять.

В ней оказался сверток, пересыпанный тальком и сухими травами, и несколько хранивших слабый запах бутонов дикой розы.

В свертке лежали несколько рубашек, сшитых, по-видимому, вручную. Расцветки были простые, но нам нравились оттенки, к тому же, две рубашки отлично подходили нам обоим по размеру, пришлось лишь немного подкатать рукава.

На мне был джинсовый комбинезон, протертый в коленях, в пятнах краски, олифы и еще бог знает чего. В таком же состоянии были джинсы Макса, к тому же за последний год он сильно прибавил в росте, и теперь они едва прикрывали середины икр.

В общем, выглядели мы здорово: прямо-таки фермеры, отец и сын, пересекая кукурузное поле угодившие во временную яму, и случайно перепрыгнувшие из одного столетия в другое.

И нас это вполне устраивало. Здесь мы могли себе это позволить и наслаждались такой свободой.

В маленькой деревне, отважные жители которой некогда промышляли продажей всяких диковин, добытых в океане или выброшенных из его недр, теперь почти никто не селился из-за штормов, бушевавших в демисезон, да и ближайший город, разрастаясь, затягивал в себя все вокруг. Большинство домиков стояли заброшенными, медленно срастающимися с землей.

В начале лета еще можно было заметить немногочисленных стариков-старожилов, заново перекрывающих крышу после очередной весенней бури. Трясясь на холмистой дороге, мы махали им из машины, направляясь к дому, на этом, как правило, наше общение с соседями заканчивалось.

Дом, лет пять назад доставшийся мне в наследство от дальнего бездетного родственника, был самым крайним в деревне. Он один стоял (точнее, лежал в ложбинке между двумя невысокими холмами) за большим оврагом.

Коммуникации сюда не дотягивались, но во дворе стоял когда-то по совести построенный колодец, вода в нем была чистая, как из родника, а для мини электроплиты, пары фонарей и ночника нам хватало небольшой солнечной панели.

Забором служили заросли кустарника и старые деревья на холмах. Большой лохматый Фрэд бессменно стерег наш сон, хотя лаять ему приходилось разве что на ежей и ящериц.

Я помню, что ребенком, будучи не старше, чем Макс сейчас, однажды прожил здесь неделю или две, пока родители были в отъезде. Помню добрые и проницательные глаза дядюшки, тогдашнего хозяина дома, прихожую, увешанную и уставленную сувенирами из раковин и жемчужин, которые он делал прямо здесь… Но больше не помню ничего. Как будто накатила штормовая волна и смыла кусочек памяти, как песочный замок вместе с…

Если я пытаюсь вспомнить, голова как будто лопается от шума и цветовых вспышек, и я предпочитаю забывать.

Когда я в первый раз ехал сюда, только вступив в наследство, чтобы привести в порядок дом и участок вокруг него (хотя формальных границ фактически не было, ближайшие соседи жили дальше, чем за километр), Макс (тогда он был гораздо младше, но не менее упрямым) упросил меня взять его с собой.

Мы собирались пробыть здесь около месяца, и, конечно, позвали с собой и Сару (тогда еще все мы жили вместе), но она раздраженно ответила: «Что можно делать в этой дыре?!»

Я сказал, что не стоит так резко судить о месте, в котором ты даже не был, и что если ей совсем уж не понравится, мы отвезем ее домой. Ее лицо исказилось странной гримасой, то ли озлобленности, то ли боли, и она, молча хлопнув дверью, вышла из дома.

Ее реакция меня расстроила, но не удивила: уже тогда это была далеко не первая наша ссора на ровном месте и всего каких-нибудь полгода спустя ее отчаянные попытки вписать не совсем нормального меня в свою «абсолютно нормальную» жизнь увенчались полным крахом, и мы расстались друзьями.

Так и получилось, что мы с Максом стали проводить здесь отпуск вдвоем.

***

Иногда я думаю, что мог бы жить здесь круглый год, если бы не штормы.

Не то чтобы я был из тех, кто, испугавшись, бежит в свою норку, едва заслышав участившееся дыхание стихии, или из тех, кто будет сокрушаться о том, что крышу их новенького гаража снесло ураганом. Вовсе нет: я готов подставлять свое тело под хлесткие удары взбесившейся соленой воды, готов захлебываться порывистым, рвущим легкие увлажненным воздухом — все это как будто вдыхает в меня новую жизнь. И я не боюсь работы.

Дело в другом. Волны на песке.

Я не могу видеть волны, обрушивающиеся на песок: моя голова взрывается.

***

В холодное время года я обитаю в небольшой, но комфортной квартире, которую снимаю с тех пор как я и Сара не живем вместе.

На самом деле, она привлекла меня не тем, что находится совсем близко от моей работы и школы, в которую ходит Макс (я часто заезжаю за ним, и мы вместе обедаем), я понял, что поселюсь здесь, когда посмотрел в окно.

Этот высотный дом новомодной элитной застройки был единственным в квартале новым домом, а квартал, наверное — единственным в городе — образцом сохранившейся старинной застройки.

Дворик, мощеный брусчаткой, по периметру окружали уголки двух-трехэтажных зданий с крышей из красной черепицы, маленькими окнами-арками, бирюзовыми, кирпично-желтыми, зелеными, цвета густой лесной листвы стенами. В центре дворика — башня — высокий цилиндр из светло-красного, выгоревшего на солнце почти в розовый, кирпича, с макушкой-шляпой — темно-синим конусом, с циферблатами-лицами луны и солнца, смотрящими на юг и север.

Я архитектор, и неравнодушен к таким вещам, но это нечто большее.

Все равно что заглянуть в лицо своей первой любви: оно может быть безжизненным, уставшим, раздраженным или отчужденным, но ты всегда видишь на нем отблики волшебного мира, того же, что спрятан в самых сокровенных уголках твоего сердца.

И я смотрел. Сквозь утренний туман и поверх чернильных клякс сгущающегося вечера, жмурясь беспощадно-яркому свету дня и щурясь от фосфоресцирующего ночного освещения. Капля за каплей воскрешая в душе нечто забытое, но важное, ощутимое, но не осязаемое, неосознанное, но живое.

***

Когда я, едва закончив университет, получил работу в дочерней компании крупной немецкой строительной фирмы, то, честно сказать, был сильно удивлен. Я выбрал эту специальность не потому, что рассчитывал на престижную работу, а скорее потому, что все это чем-то похоже на то, что я действительно люблю делать.

К тому же, эскизы, чертежи и вычисления давались мне без особого труда, и я всегда выкраивал время для любимого хобби, без которого, как мне тогда казалось, не смог бы жить.

Но чем успешней складывалась моя карьера (вскоре я получил должность ведущего архитектора крупных проектов), тем реже я мастерил что-нибудь новое.

Не то чтобы я не мог найти время. Просто, когда я начинал, что-то всегда шло не так. Как будто руки стали не те. Выходило карикатурно и безжизненно. И за последние четыре года я не закончил ни одной работы.

Зато всем старым шедеврам теперь нашлось место (мы даже оборудовали специальную витрину-колпак) в бывшей мастерской деревенского дядюшки, и они наконец перестали валяться, пылиться и квартироваться где попало.

Максу особенно нравятся замки, но здесь есть и домик на дереве, и нора хоббита, и хижина рыбака, и шалаш индейца, и тайная пещера пирата.

Ну и, конечно, у всех этих домов есть обитатели или хозяева — маленькие фигурки, сделанные из всего, что удалось найти и использовать, оживленные красками и тушью.

Когда уходит волшебство, приходится заполнять пустоту, оставшуюся после него, чем-то другим. И я работал.

Проекты под моим началом получались один успешнее другого: о нас писали газеты, мэр жал мне руку, перерезая очередную ленточку, однажды меня даже пригласили на телевидение, но я отказался (к счастью, мой отказ был принят с пониманием).

Успех тяготил меня. Я чувствовал себя уставшим и пустым.

Зато Сара, казалось, чувствует себя прекрасно. Она быстро вжилась в роль светской леди, и как минимум каждые две недели устраивала в доме прием для тех, с кем, по ее мнению, нам было «нужно» или «важно» дружить. Богема, чины, лица, по тем или иным причинам мелькавшие в новостях… Это были полуофициальные вечеринки с деликатесами, коктейлями и светскими сплетнями, по всем правилам хорошего тона поданными на десерт.

Я не мог «продержаться» в такой обстановке дольше пятнадцати минут, сбегал через задний выход, садился в машину и выезжал за черту города — смотреть на закат, слушать скрип деревьев и шум ветра.

Не раз мы ругались из-за того, что я, не обращая внимания на гостей, выходил в зал в порванных джинсах, измятой толстовке, всклокоченным и небритым.

Я делал все это не назло и не напоказ, скорее, это была естественная реакция. Я вовсе не хотел становиться важной персоной, на которую все приходят посмотреть. Я хотел чего-то другого. Совсем другого, и теперь это что-то ускользало, убегало, испарялось, безвозвратно таяло в порочной мишуре.

Сара становилась все более отчужденной и холодной. Наши отношения стали походить на формальное общение двух ненавидящих друг друга сотрудников, вынужденных делить один на двоих тесный кабинет.

Теперь она все больше походила на свою мать — женщину, носившую дорогие элегантные костюмы, классическую обувь и дорогую бижутерию, посещавшую только элитные салоны красоты и никогда не оставлявшую на чай официанткам.

Но когда-то я знал совсем другую девушку. Мы познакомились на какой-то студенческой вечеринке. Я, споткнувшись о нагромождение пар обуви у входа в комнату, буквально влип лицом в ее белокурые волосы, пахшие весной, осенью, свежестью холодного утра и беззаботным смехом. И следующие полгода мы не расставались почти ни на день.

Это была Сара, собиравшая полевые цветы, чтобы вплести их в волосы, Сара, знавшая голоса и имена всех птиц в лесу, Сара, никогда не пересчитывавшая сдачу в магазине, Сара, не различающая марки машин, Сара, улыбка которой была настоящей, ласковой, как мягкий лунный свет.

Я не знал, куда исчезла та девушка, но я очень скучал по ней.

***

Итак, мы на берегу, и я снова попробую, несмотря на многолетние неудачи, создать что-нибудь стоящее.

И Макс будет мне помогать.

Его светлые, почти как у мамы, волосы развевает ветер, не слишком слабый, чтобы солнце не обжигало нашу кожу, не слишком сильный, чтобы океан не проглотил то, что мы будем строить.

Мы хотим возвести из влажного песка целый городок, на это уйдет несколько дней, но сегодня — так захотел Макс — мы начнем с замка, вокруг которого вырастет все остальное.

Я тщательно выбирал место: не слишком далеко от деревни, не слишком близко к океану. Я долго бродил босиком по песку вдоль и поперек просторного берега. Но всегда возвращался сюда. Я не знал, почему это так, но знал, что так нужно. Я чувствовал ответственность и уверенность одновременно, силу и азарт. Как будто впервые смог стоять на руках без опоры, и перевернутый мир в твоих глазах стал чем-то естественным, восприятие уже не зависит от точки обзора…

Сейчас прилив. До воды метров двести, до основания берегового холма — чуть меньше. Я стою прямо. Линия моего взгляда упирается в край песчаной косы, по обе ее стороны — небольшие отмели. Это единственное место на всем обозримом побережье — безопасное место. Сегодня волны небольшие, скорее, мелкая рябь, и шум в моей голове больше походит на едва различимый шепот. Он не сводит меня с ума, а помогает действовать.

Мы начинаем работу.

Ров по периметру, сетка каналов. Первая насыпь, следующий уровень, башенки на стене, верхний ярус, арка, проем, конус.

Пол внутреннего зала выложен ракушками, окошки-стеклышки оставляют на нем цветные следы. Вот кварцевый трон, вот известковый стол, фигуры слонов в углах зала, винтовая лестница на смотровую башню, птица с лицом, обращенным на восток, золотая вязь на северной стене, герб замка — солнце в раковине — над верхушкой башни.

Макс терпеливо подавал мне все, что я просил, каким-то чудом распознавая мое полуразборчивое бормотание, копал, ровнял, мостил и клеил.

За все это время мы не обменялись ни одним лишним словом.

Еще пара деталей, несколько едва ощутимых движений шпателем и кистью, и я понимаю, что замок готов, делаю пару шагов назад на едва слушающихся, полуонемевших от долгой работы ногах, снова сажусь на песок.

Где-то слева слышны едва уловимые ухом бормотание и возня, я даже разбираю пару фраз:

«Он опять сделает все не так!»

«Да не ворчи, лучше посмотри, как украшен зал! Сколько света!»

Поначалу я решил, что к нам подкрались дети из местной деревни, но тут же вспомнил, что детей здесь давно нет, а Макс побрел за термосом к пикапу, сейчас я видел его спину и джинсы, сзади перепачканные мокрым песком.

Тогда я сказал себе, что перегрелся на солнце, увлекшись работой.

Там, откуда мне слышались голоса, какое-то насекомое или краб выкапывалось из своей песочной норки.

Потом «краб» отряхнулся, совсем как собака, только вылезшая из воды, чихнул, хлопнул себя руками по бокам, топнул, подпрыгнул, присвистнул, покрутился вокруг своей оси, ненадолго застыл, подняв одну ногу, как бы невзначай приветственно махнул мне, и направился к замку.

Теперь он переплывает ров в лодке-раковине, весло — перо альбатроса, поднимается по лестнице в тронный зал.

Сейчас я уверен, что им ничто не угрожает, воспоминания о той трагической неудаче из далекого прошлого, когда я еще не совсем понимал, что делаю, больше не причиняют невыносимой боли, я могу пролистать их, как старый диафильм, пробную пленку перед настоящей работой, принять как опыт.

Тогда замок мистера Иво́ простоял на берегу всего пару дней, пока не начался шторм, и большие волны, одна за другой, размывали арки, ступени и башни, превращали в безжизненный мокрый песок еще недавно двигавшиеся фигурки.

Уйдя в свои мысли, я не заметил, что Макс уже вернулся с термосом и даже сунул мне в руки кружку с почти горячим кофе. Я механически прихлебывал его, остекленевшими глазами уставившись в одну точку, и еле заметно шевеля губами, «произносил» беззвучные реплики.

Сейчас молчаливый мистер Ши, смешливая принцесса Маэ́ и остальные человечки, успевшие появиться в замке (кроме мистера Иво́, он, заложив руки за спину, бродил по залу, измеряя шагами его диагонали, и едва заметно улыбался) спешно старались найти укрытие, вжимались в ниши, втискивались между колоннами, забирались под столы.

— Почему они прячутся? — Немного уставший, но звонкий голос Макса пробудил меня. До этого момента я не мог определиться, кем я считаю маленьких песочных человечков, появившихся в замке, который я снова построил. Я мог принять их реальность для себя, но я не задумывался о том, что они могут быть так же реальны для другого живого человека. Как будто мир моего творчества был наглухо отделен непроницаемой стеной от «реального», или материального мира, в котором мне довелось жить.

И вот эта стена неожиданно обрушилась, как будто простой вопрос ребенка оказался ключом к потайной двери, которую никто и никогда не пытался открыть.

— Я же говорил, он тоже нас увидит! Он помогал строить замок! — из-за большой статуи слона в углу раздался взволнованный, почти ликующий голос.

— Конечно, Мо́у. Но дело не только в этом, — спокойно ответил мистер Иво́, так и продолжавший измерять шагами длину зала. — Вы забыли о девочке, которая боялась с нами играть. Сюда едет девочка, которая боялась с нами играть.

Я и Макс одновременно поворачиваемся друг к другу с гримасой «А ты понял, о чем это он?»

Затем мы вопросительно смотрим на мистера Иво́ сквозь еще не зашторенные окна главного зала. Но он прикрывает глаза, наклоняет голову к груди, на которой покоятся его скрещенные руки — на сегодня аудиенция окончена.

Мы видим в действии полуручной механизм, созданный нами самими: два человечка, поднимая рычаги, закрывают створки-ставни (две полуарки) с рисунком, повторяющим символ герба.

Уставший Фрэд уткнул свой влажный нос в мою ладонь — пора домой.

***

Сейчас я строю маленькую улицу, одну из тех, что будут радиальными линиями расходиться от замка — таким мы задумали город. Несколько одно- и двухэтажных домиков и ограда с дверью для парка песочных фигур (с ними сейчас возится Макс) уже готовы. Я вымащиваю «дорогу» ракушками и плоскими камешками, фигурка альбатроса, «прорисованная» разноцветными стекляшками, смотрит на замок. Мы назвали эту улицу Тропой Птицы (конечно же, предварительно спросив согласия мистера Иво́).

Едва закончив с птицей, я вздрагиваю (не от испуга, а от неожиданности), услышав шум мотора и приветственный лай Фрэда.

Повернув голову в сторону источника шума, я удивляюсь еще больше: в нашу сторону направляется девушка, совсем не песочная, из плоти и крови, в просторных тонких брюках чуть светлее песка, кофточке ажурной вязки, надетой поверх купальника, волосы (сейчас непонятно, какого они цвета) повязаны тонким шарфом, на симпатичном загорелом лице едва заметен макияж, легкие сандалии она держит в руке, мягко ступая босиком по песку, на запястье — браслет из ракушек и жемчужин. Я где-то уже видел такой, но это было так давно… Моя голова снова как будто взрывается.

***

Мне едва ли десять. Вчера я построил на песке замок, самый красивый из всех, что я когда-либо мастерил, рисовал или воображал себе, и — сейчас это почти что сводит меня с ума — в нем появились маленькие человечки с кожей, похожей на самый чистый песок, разбавленный жемчужной крошкой перламутрового оттенка. Они совсем не страшные, наоборот, красивые и улыбчивые, их движения полны достоинства и грации. Я очарован ими, но, пожалуй, не готов принять то, что вижу, и вряд ли я когда-нибудь расскажу кому-нибудь о них.

Сейчас в деревушке полно туристов, и торговля сувенирами идет как никогда хорошо. Дядюшка все ночи проводит в своей мастерской, чтобы утром пополнить прилавок.

Я стою на холме, смотрю на замок сверху, представляя, как линии песочных улиц превращают его в целый городок.

К замку подходит девочка. Едва ли старше меня. Ее волосы такие светлые, как будто их тоже сделали из песка. Она присаживается на корточки и протягивает ладонь к одному из окон. На ее пальце сверкает перламутровая искорка, прыгает по руке, взбирается на плечо, теряется в волосах. Девочка смеется — звонко и счастливо. Я не верю своим глазам: она тоже их видит.

— Сумасшедшая Сара опять возится со своими ракушками!

К ней подходит девочка постарше, такая довольная собой, что кажется, она сейчас лопнет. Она держит за руку мальчика, лицо которого напоминает самый кислый на свете лимон. Противным голосом он изрекает:

— Пойдем отсюда! У этой помешанной опять галлюцинации.

Сладкая парочка удаляется.

Девочка с песочными волосами встряхивает головой — перламутровая искорка падает вниз — встает и уходит в другую сторону, не оглядываясь. Ее лицо очень бледное, но она не плачет.

Бедная Сара. Над ней смеялись, потому что она видела то, что другие видеть не хотели или не могли. И это «нечто» было (по крайней мере, отчасти) делом моих собственных рук.

Бедная Сара.

Потом я видел ее еще раз: она купила браслет у дядюшки, я как раз помогал ему за прилавком, но тогда я был буквально убит горем (это было сразу после шторма) и даже не ответил на ее улыбку.

***

Сейчас в замке мистера Иво́ какая-то суета. Поверх герба на верхней башне два человечка крепят кусочек белой материи. Я не знаю, где они успели раздобыть его. Наверное, стянули из моей коробки. Песочный замок встречает Сару белым флагом.

Через пару минут мы трое уже смеемся во весь голос, катаемся по песку, обнявшись. Счастливый пес носится вокруг нас, пытаясь облизать всех сразу.

***

Уже три года в деревне не было сильного шторма. Домики заново отстроены, здесь даже живут ребятишки, и школа снова работает. Максу здесь очень нравится. Он помогает мне делать «домики», когда заказов очень много, а Саре — ухаживать за малышкой.

Городок мистера Иво́ в полном порядке. Правда, его слишком часто фотографируют туристы, поэтому человечкам иногда приходится подлатывать свои домики и улицы ночью, когда люди на пляже чуть поодаль заняты совсем другим.

И, кажется, всех это устраивает.

Сон. Любовь. Перевоплощение

Inside me is unusual tree, whose leaves and roots are disagreeing.

And there is a Small Butterfly, which has its own sky.

***

Ты обнимаешь мой ствол. Я оплетаю тебя корнями. Вместе мы уходим под землю. Мягко, тепло.

Всё глубже и глубже. Нам жарко. Мы улыбаемся и смеемся. Вдруг ты говоришь: «Давай посадим дерево!» — Наклоняешься ко мне и осторожно срываешь зубами один лист, быстро уходишь и прячешь его куда-то.

Я делаю вид, что хмурюсь. Но когда ты возвращаешься, ветви сами тянутся к тебе, и серебристые серьги обрушиваются на нас сумасшедшим дождем.

Вдалеке слышны раскаты первого грома этой весны.

***

Ночь была душной. Хейли встала, чтобы открыть окно настежь и глотнуть чая со льдом. Комната, где она жила в последнее время, была уютной и тихой, несмотря на то что сама квартира находилась в высотном доме оживленного района с нескончаемым движением людей и машин.

Под окном раскинулся как будто чудом оказавшийся здесь оазис из высоких благородных деревьев, хвойных и лиственных, прячущих свои мудрые корни под игривым ковром на удивление душистых трав и легкомысленно-золотистых цветов.

Вдыхая смешанный волнующий запах летней ночи большого города, Хейли, прикрыв глаза, мысленно совершала путешествие по уже хорошо знакомым местам. На соседней улице есть широкая старая лавка, любезно спрятавшаяся под большим кустом, растущим прямо за автобусной остановкой, где можно часами сидеть, праздно глазея по сторонам и беспечно болтая ногами — и никто-никто тебя не заметит.

В узком проулке неподалеку от магазина старинных безделушек есть кованые ворота без замка, без труда приоткрыв которые, ныряешь в глухой двор-колодец с окошками-бойницами вместо пластиковых витрин, булыжной брусчаткой вместо асфальтовых дорожек, бесчисленным количеством граффити-шифров и настенной переписки влюблённых школьников на годами не обновлявшейся отделке.

А если повернуть за угол, пройти пару кварталов налево, осторожно проскользнуть по самому краю шоссе, мимо старых заводских складов и протиснуться сквозь расшатанные прутья ржавеющей ограды, можно попасть в заброшенный парк, где замшелые древесные стволы оплетены вьюном, где запахи бензина и пыли теряются в лабиринте разномастной листвы, где над маленькой — непонятно где берущей начало и неизвестно в каких зарослях травы теряющейся — речкой как будто парит полуразрушенный мостик из старого камня.

Часто Хейли, забывшись, простаивала здесь до темноты, пока уже спустившаяся вечерняя прохлада не заставляла её, начав дрожать, вернуться к реальности, где её тело, опирающееся на едва ли надежный край мостика, ныло без движения, а онемевшие пальцы машинально поглаживали холодную, влажную, пористую поверхность.

Сейчас Хейли живо вспомнилось русло маленькой прохладной речушки с прозрачной водой и миниатюрными рыбешками, с кусочками желтоватых травинок, скользящих над песчано-илистым дном. Этот маленький непостижимый мир зачаровывал и манил её к себе. Притягивал и забирал. Забирал, потому что она была готова уходить.

Она стояла у окна, как будто в пол-себя находясь здесь; была, дышала и чувствовала. И всё же, какой-то — незаменимый, неповторимый и важный кусочек её внутреннего мира — был навсегда оставлен где-то, куда она уже не сможет вернуться, чтобы найти и забрать его. Она забыла дорогу к разноцветному домику, в котором беспечно жил её внутренний ребёнок. Она больше никогда не будет держать его за руку, смеясь и танцуя на мостовой под проливным дождём.

Она стояла у окна, не замечая, как слёзы чистыми крупными бусинами звонко разбиваются о пустой подоконник, стояла, не чувствуя ног и не ощущая опоры. Стояла и таяла.

Она не могла бы сказать, сколько времени прошло с тех пор, как они совсем перестали звонить или писать друг другу. Но она точно знала, что именно с этого времени её неотступно преследовали сны.

Раньше она никогда не видела снов, или не помнила о них. Теперь же она относилась к ним, как к живым существам: существам, которым не требовалось разрешения на то, чтобы познакомиться поближе, существам, которые не стучали в дверь перед тем, как собирались войти — они просто крали. Крали её у самой себя, бесцеремонно возвращая в постель использованной оболочкой.

И было ещё кое-что. Кое-что, что она знала наверняка: он тоже был там. Был и помнил.

***

Ты стоишь у самого края крыши, я стою напротив, у другого края.

Твои огромные печальные глаза безучастно смотрят вдаль. Бешеный ветер треплет твои небрежные волосы.

Мы соединены тяжелой цепью. Ни один из нас не двигается. Небо становится свинцово-колким. На моих руках появляется лёд. Сколько мы так стоим, неизвестно, но я больше не могу терпеть и делаю шаг вперед.

Ни секунды не колеблясь, ты отступаешь назад. Моё сердце едва не вырвано под твоей тяжестью.

Я просыпаюсь. Идёт снег.

***

Мэри и Джек были приветливыми людьми среднего возраста: статный, полный достоинства мужчина и нежная женщина с лучистыми глазами, — с виду абсолютно довольные жизнью, души не чающие друг в друге, каждый по-своему успешен в собственном деле.

Мини-роботы, спроектированные в лаборатории Джека, работали в больницах и научных центрах, сортировали продукцию на складах, помогали обрабатывать растения растворами, убивающими паразитов, преобразовывали солнечную энергию и даже летали в космос.

Каждому из своих «детей» Джек давал индивидуально-выдуманное, по звучанию всегда похожее на человеческое, имя. Он чутко следил за успехами и неудачами каждого и, без сомнения, гордился своими малышами. На стенах кабинета и гостиной уже не хватало места для фотографий, подписанных: «Рокки и Бренни строят свой первый анализатор»; «Мокки-младший по дороге на космодром»; «Тод и Флик ремонтируют квантовый компьютер»… Такого рода мини-отчеты о жизни его большой механической семьи постепенно заполоняли всю их добротно обставленную и слишком уж просторную для всего двоих людей квартиру.

Мэри целыми днями — часто до позднего вечера — пропадала в маленькой мастерской, где по её эскизам ученики создавали чудесные миниатюрные фигурки, декоративную посуду, оригинальные вазы и горшки для цветов, или же просто тренировались в искусстве лепки и обжига, проявляя изобретательность и воплощая в жизнь собственные — иногда довольно смелые — фантазии.

И вот однажды — уже было начавший превращаться в абсолютно бесполезный, бездарно занимающий пространство предмет — телефон Джека громко и настойчиво зазвонил. Это была дальняя родственница (Джек не мог припомнить, приходится ли она ему троюродной тётушкой, или же четвероюродной бабушкой), сбивчиво бормотавшая какую-то чепуху, из которой Джек с трудом смог вычленить что-то вроде: «Дочка-каникулы-комната».

Гибкий изобретательный ум Джека, к счастью, быстро сумел расшифровать этот незатейливый код и выдать нужный ответ: «Конечно, без проблем! Мэри будет очень рада!» В том, что Мэри действительно будет рада тому, что дочка племянницы его дальней тётушки займёт их «заднюю» — как они в шутку называли её между собой — комнату на время университетских каникул, Джек ни секунды не сомневался.

Так в их жизни появилась Хейли, совершеннолетняя, но на вид совсем юная девушка, подрабатывающая в закусочной, расположенной неподалеку, и пару раз в неделю по вечерам посещавшая курсы художественной фотографии.

***

Мои глаза завязаны. Тихо улыбаясь, я качусь вниз по почти пологому склону, выстланному ковром из осенних листьев, прочесывая их мягкий покров.

Теперь моё карусельное путешествие завершено. Лежа на спине, я замираю, не дыша, и срываю повязку. Серьёзно смотрю в отсеревшее небо.

Где-то высоко две одинокие птицы, вскрикнув, столкнулись и исчезли из видимого пространства.

Больше вокруг никого нет.

***

Перед приездом в город Хейли часто думала о том, какой будет первая встреча с Джеком и Мэри, и о том, не будет ли она обременять их. Но как только она переступила порог их квартиры, каким-то «шестым» чувством сразу же поняла: её здесь ждали и здесь ей рады.

Мэри ненавязчиво помогла Хейли расположиться и устроить дела с работой и учебой, затем, удостоверившись, что у девушки всё в порядке, снова — как и энергичный и непоседливый Джек — с головой ушла в работу.

Но вот прошла неделя-другая, и Хейли с удивлением стала замечать, как жизнь и атмосфера в доме — теперь ставшем общим для них троих — изменилась.

Девушка уже было начала привыкать к тому, что если она слишком устала для того, чтобы после работы пойти куда-то ещё, то до позднего вечера придётся пробыть дома одной. Одиночество никогда раньше не тяготило её, однако эта большая квартира без людей казалась пугающе пустой. Пространство здесь как будто страдало оттого, что оно никем не занято. Этому полузаброшенному месту явно недоставало жизни.

И однажды вечером Хейли, возвращаясь домой, с удивлением заметила свет в окне их кухни. Она тихо вошла и минуту-другую заворожено наблюдала сквозь полупрозрачную дверь за «новыми» Мэри и Джеком. Мэри с сосредоточенным и одновременно довольным видом ребёнка, нашедшего забытую, но увлекающую игрушку, готовила оладьи и повидло, Джек неуклюже и старательно чистил картофель, при этом сбивчиво и непрерывно рассказывая жене что-то — как будто они не виделись и не говорили лет эдак пять, и он очень боится упустить какие-то очень важные факты и детали.

Теперь Хейли с лёгким сердцем возвращалась вечерами домой, зная, что найдёт на кухне горячий ужин, а самих хозяев — уютно устроившимися возле маленького искусственного камина в гостиной, обнявшимися, как молодые влюбленные, переговаривающимися вполголоса и тихо смеющимися.

В одну из пятниц, задержавшись на работе, девушка, открывая входную дверь, нечаянно споткнулась о нагромождение чужих — мужских и женских — пар обуви. В гостиной было шумно, пахло шампанским и закусками, а раскрасневшаяся Мэри встретила Хейли в коридоре и, приобняв, подвела к гостям: «А это — наша Хейли!»

Выяснилось, что Мэри и Джек вдруг решили — прямо у себя дома — устроить «встречную» вечеринку для молодежи из лаборатории Джека и студии Мэри. У этих юношей и девушек, имеющих с виду такие разные интересы, оказалось, было много общего. Все, включая хозяев — шутили и смеялись, чудесно провела вечер и Хейли.

***

Ты стоишь, прислонившись спиной к высохшему дереву, которое едва различимо в окружающей тебя черноте. На умирающей без влаги земле — то тут, то там — красные одинокие розы.

Багрово-тёмное солнце хладнокровно опускается за горизонт. Редкие листья на дереве засыхают и падают.

Ты достаешь и закуриваешь сигарету, нервно затягиваешься и небрежно стряхиваешь пепел на одну из роз. Она чернеет и исчезает в земле.

На небе теперь нет ни одной звезды. Оно совсем холодное и пустое.

Бросив недокуренную сигарету, ты уходишь в темноту.

Дерево занимается. Сгорает. Рассыпается обугленной трухой.

***

Но время шло, лето приближалось к концу, и предстоящая разлука нависала над всеми троими; тёплые, сладко пахнущие ночи августа готовились уступить место беззвёздному холоду сентября.

Сегодня Хейли снова видела ТАКОЙ сон. Она не могла объяснить себе, откуда, но она точно знала, что в определённом смысле этот сон — последний. Последний в этой истории. В истории, ставшей эхом разрушенной реальности, которая стремится воссоздать себя.

И теперь она точно знала, что делать дальше. Знала, какой сон сегодня приснится им обоим, и какой сон будут видеть всю жизнь те, кто знал их, те, кто останутся здесь.

***

Темнота такая густая и вязкая, что трудно даже дышать. Однако, к моему удивлению, здесь есть что-то, по чему можно ходить.

Поверхность ровная и твердая, и если приоткрыть глаза, можно заметить едва различимое слабо-серебристое мерцание.

Я же закрываю глаза как можно плотнее. Ледяная птица внутри бьётся гулко и больно, но только ей я могу доверять.

Делая первый робкий шаг, я начинаю движение, и всё встает на свои места — большая тёмно-синяя птица точно знает, что делать дальше, и вот уже навстречу нам мягко движется золотисто-желтый поток света и тепла.

Время здесь летит так быстро, а успеть нужно так много, но на долю секунды память возвращает давно потерянный образ, и я — на кончиках пальцев — успеваю ощутить тебя прежнего.

От этой внезапной близости тугая и неподатливая пустота взрывается.

Наши птицы заполняют собой всё.

***

Мэри и Джеку понадобилось немало времени и мужества, чтобы открыто обсудить друг с другом вопрос усыновления ребёнка. Но этим вечером всё произошло само собой. На город опустился густой тёплый туман, его мускусный запах, мешающийся с запахом уже уставшей от летнего солнца земли, просачивался в полуприкрытые окна, заполонял дом.

Рано вернувшийся домой Джек застал Мэри в дальней комнате, сидящей на кровати, отрешенно поглаживающей усталыми пальцами слегка запылившееся покрывало. Он присел с другого края, так, чтобы его ладони смогли без труда накрыть её руку. Не напряженное, а умиротворенное молчание длилось пару минут. А потом они просто поговорили обо всём. И спустя неделю, наведя справки, выяснили, что процесс им вполне по силам.

Крошка Марин, казалось, прекрасно себя чувствует на новом месте.

Иногда, когда она, слегка нахмурившись, сосредоточенно разглядывала какую-нибудь яркую игрушку, Мэри казалось, что у девочки чересчур уж взрослые глаза (хотя, может быть, виной тому был едва заметный, непонятно откуда взявшийся шрамик между бровями, который со временем совсем исчез), и ещё, что её хорошенькое личико неуловимо напоминает ей кого-то. Кого-то вроде бы близкого, и в то же время — уже недосягаемого.

ЭПИЛОГ

Марин идёт по улице. Сегодня особенный день — двадцать лет со дня её перемещения в этот мир и разлукой с настоящими родными. И хотя ни о чем не подозревающие Мэри и Джек уже наверняка ждут её, она должна в последний раз увидеться с Хейли и остальными.

На долю секунды мир вокруг замедляет движение. Марин замирает перед огромной витриной, сквозь стекло которой ей видно всё, что она хочет видеть сейчас. Возле многолетнего высокого дерева стоят все её близкие: Хейли держит на руках совсем крошечную девочку, красиво сложенный мужчина с никогда не старящимися глазами бережно обнимает их обеих, её братья тоже здесь.

Марин едва заметным движением уголков губ улыбается им.

Уличное движение снова обретает свой обычный ритм, как и граница между мирами — физическую форму. В стекле витрины теперь отражаются машины и люди, стенды и ларьки. Всё в порядке. Эксперимент удался.

История реки времени возвращается в естественное русло.

Бумажные цветы в камине

Как обычно, мы не обсуждали, как и где провести вечер пятницы. Вот и на этот раз, не сговариваясь, собрались в гостиной Маргарет, и, образовав нетесный полукруг по центру комнаты, сидели в уютных отсветах огня настоящего старинного камина. Со сводчатого потолка свисали зеленые веточки омелы, с бутонами, готовыми распуститься над… В общем-то, каждый из нас ждал наступления Рождества не без надежды на какое-нибудь, хотя бы маленькое, чудо.

Сегодня высокие окна были задрапированы плотными, темно-бирюзового цвета шторами, ниспадающими до пола, на стеклах красовались грациозные бумажные олени в серебристых блестках, диван и кресла были покрыты пушистыми, почти белыми покрывалами, а торец камина украшали венки из живой хвои, сочащиеся ароматной смолой.

Время от времени по дороге проезжал редкий автомобиль, подсвечивая заснеженные деревья за окном, и тогда уличный зимний свет на несколько секунд сливался с отблесками каминного огня и настенных ламп, и обстановка комнаты становилась продолжением вечернего пейзажа нашего тихого поселка.

Невольно вспоминался вечер Самхейна, когда гостиная Маргарет была украшена оранжевым и черным, в вазах стояли не цветы, а листья клена и упавшие на землю веточки с поздними ягодами. Светильники не горели вообще, зато из углов комнаты улыбались тыквы-рожицы, в их искусно вырезанных глазах танцевали живые огоньки пламени, а посреди ковра развалился огромный черный кот, похоже, чувствовавший себя как дома (хотя это был единственный вечер, когда мы его здесь видели).

Его шерстинки, казалось, живут собственной жизнью, хаотично вставая дыбом, искрясь и потрескивая. Если же кот еще и мурлыкал, казалось, что представляет он собой некое электрическое поле, или, скорее, шаровую молнию, застывшую перед тем, как изменить траекторию. Никто из нас так и не решился его погладить, хотя он и выглядел (или старался выглядеть) миролюбивым и дружелюбно прищуривал фосфоресцирующие глаза, оглядывая нас.

Маргарет в тот вечер была как никогда оживленной и разговорчивой. На ней были серые свободные брюки в крупную клетку и вязаный свитер тепло-кирпичного цвета. Волосы она заплела в две косы, ничем не закрепленные на концах, и если одна из них расплеталась больше чем наполовину, девушка снова сплетала ее. При этом она нежно почесывала ступней спину «трещащего» кота, который, вытягиваясь от удовольствия во весь рост, казался невообразимо большим – хотя у него каким-то образом и получалось занимать совсем немного места на полу.

— Это Кат Ши, — сказала Маргарет, в очередной раз сплетая распустившуюся косу. — Сегодня он мой гость.

При слове «гость» мы все невольно вздрогнули и отвели глаза от Маргарет и ее искрящегося друга, потому что услышали стук в окно.

Стволы деревьев, растущих перед домом, чернели на фоне оранжевого кусочка неба, подсвеченного заходящим солнцем последнего осеннего дня. На одной из маленьких веточек, царапающих оконное стекло, сидел отчаянно цепляющийся за нее лапами и все еще размаивающий крыльями — чтобы не упасть — ушастый совенок, явно хотевший, чтобы его впустили в комнату, что мы с радостью и сделали (кто из нас не мечтал приручить сову?!)

Играя с умным птенцом, мы совсем забыли о Кат Ши, и тут он подал голос — в ответ Маргарет улыбнулась и легко кивнула ему. Кот потянулся на передних лапах, то ли распрямляя свою длинную спину, то ли кланяясь, его шерстинки громко затрещали, а когда мы снова повернулись в его сторону, Кат Ши бесследно исчез.

В этот вечер, как и всегда, когда мы, не сговариваясь, собирались здесь вместе, обстановка в гостиной была особенной, и то, что мы видели из окна комнаты, всегда перекликалось с тем, что находилось внутри.

Но самым странным в гостиной Маргарет было не это, и даже не то, что здесь никогда не работали наши телефоны и фотоаппараты (мы уже давно перестали таскать их с собой — как и созваниваться перед тем, как собраться у Маргарет) — внутри камина всегда лежал маленький букетик искусно сделанных бумажных цветов, которого не касалось пламя.

Рассказывание историй (реальных или нет) было «основной темой» наших спонтанных вечеринок у камина. Но когда бы мы ни просили хозяйку дома поведать нам «секрет ее маргариток», она, как всегда улыбаясь глазами, тихо отвечала: «Это слишком длинная история…»

Мы все были очарованы Маргарет (а не только Джейреми, влюбившийся в нее с первого взгляда). Ее полудетские губы — как и немного раскосые, темно-зеленого цвета глаза — казалось, всегда немного улыбались.

Сегодня на девушке было светло-бежевое платье, без рукавов, с длинной, до пола, юбкой, на поясе украшенное широкой бирюзовой лентой, расшитой серебристым узором. Густые волосы — чуть темнее нежно-персиковой кожи — были подвязаны атласной лентой цвета высветленной бронзы.

Говорила Маргарет редко, но каждый из нас наслаждался звуками этого голоса: тихого, но звонкого, как серебристые колокольчики, как танец маленьких снежинок в лунном свете, как смех Сахарной Феи, как напев древнего волшебного народа, селившегося на высоких деревьях…

В этот вечер — как и всегда — девушка оставалась тихой и улыбчивой и старалась держаться поближе к камину, как будто ее задумчивый взгляд, обращенный к огню, не давал тому угаснуть. Джейреми, не сводивший с Маргарет глаз, сейчас сидел совсем близко к ней, она не отстранялась и смотрела ему в глаза прямо, с нежной улыбкой (всякий раз, когда он заговаривал с ней), но, как и в любой другой вечер, не позволяла его руке нечаянно соприкоснуться со своей.

Я рассеянно и умиленно наблюдал за ними, про себя гадая, сколько еще пройдет времени, прежде чем кудрявая голова Джейреми впустит в себя очевидную мысль: он и Маргарет совершенно не подходят друг другу, — и о том, узнает ли когда-нибудь моя длинноногая и всегда немного бледная сестра (требовавшая, чтобы мы называли ее не иначе как Тин-Тин), что он целый год отчаянно пытался обратить на себя ее внимание, но сдался, решив, что она никогда уже не предпочтет реальной жизни свой «непостижимый» внутренний мир.

Эти мысли, тепло комнаты, негромкие разговоры друзей и мерное потрескивание в недрах «волшебного» камина вишневых веточек заставили мои веки отяжелеть, а тело — блаженно обмякнуть, и я сам не заметил, как погрузился в сон.

Видимо, проспал я достаточно долго, потому что разбудила меня сильная ноющая — от неудобного положения — боль в спине. Наконец-то разлепив глаза и кое-как размяв ноги, я огляделся вокруг. Потирая виски, я пытался собрать воедино пазл памяти, вспомнить, как оказался внутри заброшенного старинного особняка спящим, привалившись к стене, сидящим на собственном полупустом рюкзаке.

Мало-помалу туман в голове рассеялся, и я вспомнил, как мы трое оказались здесь: за несколько дней пребывания на курорте нам наскучило катание на лыжах и посещение сауны, и Тин-Тин уговорила меня и Джейреми прогуляться по местной довольно живописной деревушке. Моя сестра, как всегда, горела желанием «найти что-нибудь странное и сфотографировать», поэтому бродили мы достаточно долго, и когда нашли то, что искали, все изрядно вымотались, к тому же поднялся ветер.

Внутри старинного дома было на удивление тепло и сухо, и мы сидели возле одной из стен, обмениваясь впечатлениями от длительной прогулки. Я не помнил, как уснул, но солнце еще не село, значит, я спал недолго.

Перед тем как разбудить Тин-Тин и Джейреми, я решил кое-что проверить. Подойдя к старинному камину, я не удивился, почувствовав легкий запах только что сгоревшей бумаги, и меня не испугало то, что я увидел, смахнув перчаткой еще теплый пепел. Надпись, выточенная легким шрифтом с изящными засечками, гласила: «Thank you all for being with me». На долю секунды ко мне вернулось ощущение тепла, а уши уловили отголосок тонкого серебристого смеха.

Когда мы спускались на дорогу, я немного отстал, чтобы еще раз оглядеть старинный дом снаружи. Джейреми держал Тин-Тин за руку, чтобы она не соскользнула вниз по склону, я жестом объяснил им, что отстану и всю дорогу шел чуть поодаль, догнав друзей только на подходе к лагерю.

Они все еще держались за руки.

Девочка с бумажным фонарём

Была середина зимы. Рабочий вечер пятницы выдался неприятно суетным и затяжным, погода радовала ещё меньше: морось, ветер и зябкая сырость. Сегодня я напросился в гости к Эли́н, зная, что её соседка уезжает на выходные и нас никто не побеспокоит. Я пообещал, что освобожусь вовремя, в последнее время ей часто приходилось меня дожидаться: на улице или в кафе.

Сама она не жаловалась, но я вовсе не хотел злоупотреблять её терпением, что-то внутри меня упорно не хотело принимать эти так недавно, неожиданно и стремительно начавшиеся отношения за ничем не отличающийся от всех остальных мимолетный роман.

Эли́н не была похожа ни на одну девушку, с которой мне когда-либо доводилось быть так или иначе знакомым, да и, честно говоря, я вообще не мог припомнить хоть одного похожего на нее человека, которого мне когда-либо доводилось встречать. Хотя, в чем именно заключалась эта выраженная «непохожесть», я вряд ли мог бы более-менее внятно сформулировать.

Когда она физически находилась где-то рядом, я мог явственно ощущать её присутствие даже с закрытыми глазами; когда она входила в комнату, меня как будто обдавало тёплым ветром, и чем ближе она подходила, тем сильнее становился ветер — вот-вот унесёт…

Если же мы не виделись несколько дней, и я забывал ей позвонить, меня неотступно, как наваждение, начинал преследовать её образ. Не раз я — на улице или в подземке — бросался догонять абсолютно незнакомых девушек, до последнего момента уверенный, что это именно она — пока нос к носу не сталкивался с абсолютно ничем не напоминающей Эли́н обескураженной женщиной…

Неудивительно, что все вещи, принадлежавшие ей, и вообще всё окружающее Эли́н пространство были так же странны и загадочны, как и сама девушка. В её комнате не хранилось ничего, что могло бы рассказать о личном прошлом: никаких фотографий с подругами или сёстрами или постеров с автографами — ну и прочей макулатуры, которой обычно окружают себя обычные девчонки.

А вот чужих историй здесь было пруд пруди: какая-то окаменелая штуковина, старинный (причём исправно работающий) патефон, книга, изданная так давно, что язык её было практически невозможно распознать (хотя у Эли́н получалось отлично), а однажды я заметил в углу странного вида поношенную туфлю (выглядела она так, как будто её обронила на булыжной мостовой некая Золушка из века эдак девятнадцатого, а потом на эту туфлю случайно наступила лошадь). «Это-то тебе зачем?» — спросил я, слегка поморщившись. «У неё красивое прошлое», — как всегда в таких случаях категорично отрезала Эли́н и своей восхитительно-изящной рукой расправила мой искусственно сморщенный нос.

И чем дольше длилось наше знакомство, тем больше сундучков с секретами в Волшебной Комнате По Имени Эли́н являлось моему невооруженному сознанию, и, наконец, уже не надеясь выбраться из лабиринта этого замка прежним и невредимым, оно смирилось и стало принимать всё происходящее как неизбежную данность.

И эта безмятежная капитуляция длилась вплоть до того злополучно-промозглого пятничного вечера, когда я, в спешке, оскальзываясь и спотыкаясь, почти что бегом сокращал расстояние до дома Эли́н. Чтобы срезать путь от метро, я спустился к реке и шел — точнее, скользил — между трассой и парапетом (или тем, что от него осталось).

Вдруг произошло нечто, от чего я, пытаясь резко затормозить и обернуться, упал, точнее, вдруг обнаружил себя сидящим, растопырив ноги, как какой-нибудь диснеевский утёнок, когда на него что-то упало сверху: в моем правом ухе (а по ощущениям, прямо в голове), вдруг раздался голос, звонкий, и в то же время нежный. Он изрёк: «У тебя шнурок развязался!»

Не обратив ни малейшего внимания на скрежет и грохот, раздавшийся в этот момент в паре метров от меня, я, глуповато моргая, уставился направо, ошалело разглядывая обладательницу загадочного голоса. Я мог поклясться чем угодно, в том, что действительно вижу её, но в то же время понимал, что это зрение какое-то особенное, как бы внутреннее — обостренное до предела. Виски покалывало, в ушах стоял шум, всё тело обуяло сильное – совсем не характерное для меня лично — чувство предельной тревоги, волнения и… заботы.

Прямо на парапете, беспечно болтая ногами, обутыми в какие-то старомодные (хотя по виду, недавно купленные) домашние туфли, сидела симпатичная хрупкая девчонка лет двенадцати. На ней была простая просторная кофта и нечто похожее на леггинсы. Левой рукой она облокачивалась на парапет, а в правой держала фонарик из цветной бумаги, и он… светился изнутри. Светился ярко, осязаемо тепло.

— Эй! Ты там цел?! — только теперь я обратил внимание на источник недавнего грохота: из-за скользкой дороги водитель огромной фуры немного заехал на тротуар и снёс массивный столб, край которого сейчас находился в каком-нибудь полуметре от моих злополучных и абсолютно целых — ботинок. Кстати, на них совсем не было шнурков.

Поднявшись и отряхнувшись, я бодро ответил (шум в голове очень кстати совсем улетучился): «Порядок!» — и двинулся было дальше, но тут, вдруг вспомнив недавнее наваждение, оглянулся направо, затем назад, подошел к парапету, перегнулся через него и ещё раз осмотрел всё вокруг. Ничего. Ничего похожего на странную симпатичную девочку и никаких следов её пребывания здесь.

Эли́н открыла мне дверь, когда я еще не успел постучать — такое случалось и раньше — и обняла меня первой, не дожидаясь, пока я сниму пальто. Я успел заметить, что она выглядит бледной и уставшей, и что её тонкие пальцы холоднее, чем обычно, и как будто слегка дрожат. Ничего не говоря, я зарылся лицом в её густые, коротко подстриженные волосы, и ненадолго закрыл глаза.

— Хочешь кофе? — своим обычным голосом спросила оттаявшая Эли́н.

— Очень. — Честно ответил я, открыв глаза и по привычке блуждая взглядом по квартире в поисках какой-нибудь новой чудной вещицы. И я её нашел. На подоконнике красовался ярко-оранжевый фонарик — как видно, недавно — сделанный из бумаги.

— Может, всё-таки как-нибудь покажешь свои старые фотографии? — скорее чтобы что-то сказать, нежели с надеждой спросил я, глядя через плечо Эли́н прямо в глаза девочке за окном. Та заговорщически улыбнулась, и, прижав палец к губам, мягко растаяла во влажных туманных сумерках.

— Думаю, сегодня ты и так видел больше, чем достаточно. — Как всегда неожиданно и безапелляционно задвинув на место моё неоправданно-высокомерное любопытство промолвила очаровательная Эли́н и мягко отстранилась от меня, направляясь в кухню.

Я быстро догнал её и крепко прижал к себе.

Снимаю шляпу

В городке под названием Блекхэт живут очень серьёзные с виду граждане. Однако серьёзность эта — очень забавная. Дело в том, что все без исключения жители — кроме разве что самых крошечных — носят длинные волосы и бессменную чёрную шляпу.

Да, человечки разного роста и возраста, совершенно по-разному одетые и держащиеся венчают свою голову абсолютно одинаковой причёской и традиционной чёрной шляпой.

Шляпы эти не продаются в специальных магазинах и не шьются на заказ у портного. Проживая в Блекхэте, вы не можете выбрать себе шляпу по вкусу (или по карману) — однажды вы её просто получаете — вместе с маленькой ведьмочкой, которая эту шляпу считает ничем иным, как своим собственным домом (ведьмочку по своему вкусу вам, кстати, тоже выбирать не придётся).

Маленькие ведьмочки появились в Блекхэте задолго до того, как там вздумалось жить обычным людям, поэтому и считают здесь они себя полноправными хозяйками и делают, что хотят.

Испокон веков эти вздорные дамы имеют привычку проводить весь год, уединённо занимаясь им одним ведомыми важными делами, отгородившись от остального мира уютным домиком (который представляет собой не что иное, как ту самую преобыкновенную чёрную шляпу).

И только в одну из летних ночей эти премилые создания оставляют свои привычные убежища и слетаются на холм (на котором ныне высится городская башня), чтобы себя показать да на других посмотреть, а заодно и рецептами разных зелий обменяться и новые знакомства завести. Ну и, конечно, вволю налетаться на метёлках. А те, кто подружились во время праздника, ставят шляпы-домики по соседству — чтобы тайком бегать друг к дружке в гости весь следующий год.

Когда на территории будущего Блекхэта объявился первый человечек, первым, что он здесь обнаружил, была та самая чёрная шляпа, и этому человечку не пришло в его длинноволосую голову (в те времена все человечки, даже очень маленькие, носили длинные волосы, а то и парики) ничего умнее, чем эту самую шляпу поднять и примерить.

Конечно, ему очень повезло, что молоденькая ведьмочка, жившая под ней, в это время сладко спала — да и вообще была добренькая. Зато когда человечек попытался эту шляпу снять, ведьмочка уже давно проснулась и обосновалась на новом месте, а уж если этой малышке понравилось какое-нибудь место — даже и не пытайтесь её оттуда выгнать.

Соседка этой самой ведьмочки, тайком побывав в новом домике подруги, пришла в полный восторг, и уже на следующее утро незатейливый товарищ Первооткрывателя, проснувшись, обнаружил себя украшенным такой же самой шляпой. Так и повелось.

Все до единого жители Блекхэта в одну из летних ночей выходят на улицы и — единственный раз в году — снимают свои шляпы, чтобы тысячи маленьких ведьмочек отпраздновали свой невинный шабаш.

После этой волшебной ночи горожане часто переезжают — поближе к новым друзьям, нередки и свадьбы. Старые блекхэтяне любят поговаривать: «Браки заключаются под шляпами!» Или: «Насильно под шляпу не влезешь…»

А что до длинных волос — об этом сами жители до сих пор ничего не знают — спросите у маленьких ведьмочек.

Загадка Дженни

Когда бы Майк ни встречал Дженни — он никогда не узнавал ее.

Точнее, когда она мягко толкала его в плечо и весело говорила: «Хе-эй!», — он несколько секунд с блаженной улыбкой идиота пялился на хорошенькую незнакомку, которая явно заигрывала (вообще-то говоря, Майк отроду не был обделен женским вниманием), и только когда Дженни закатывала глаза и состраивала одну из своих дежурных «прискорбных» рожиц, Майк наконец-то опускался с небес на землю и со смущенным видом приветствовал давнюю подругу.

Дженни и Майк, по большому счету, даже и не были друзьями, хотя все, кто видел этих двоих вместе, неизменно принимали их за «сладкую парочку».

Дженни и Майк знали телефоны и адреса друг друга, но почти никогда не договаривались о встрече: просто, когда приходило то самое время, один из них появлялся на пути у другого — просто и естественно — так уж у них повелось.

На этот раз встреча настигла их в очереди на последний киносеанс. Вообще-то, очередью это было назвать сложно: кроме Дженни и Майка здесь была небольшая группа тинэйджеров и одна крепко «слипшаяся» парочка. Показывали фильм ужасов, да и то неновый и малобюджетный.

— Скучно спать? — произнесли в один голос Дженни и Майк и утвердительно кивнули друг другу в ответ. Так они всегда честно объясняли себе причину совместных ночных шатаний где придется.

***

Развалившись в кресле нога на ногу, Майк хрустел попкорном, уставившись в какую-то точку экрана, где безучастные цветовые пятна хаотично сменяли друг друга. Мимолетные подруги приходили в его жизнь и уходили, как будто, прогуливаясь по шумному городу, вдруг решали ненадолго присесть на скамейку в тихом парке. Но то ли в этом парке обитали чудовища из потустороннего мира, то ли уж очень ответственный сторож обходил перед закрытием дозором все дальние закоулки — проходили ли пара дней, или пара месяцев, и скамейка неизменно пустела.

В мире же, где они с Дженни так беспечно и бесцельно проводили время, не было ни сторожей, ни чудовищ. После этих встреч оставалось лишь чувство всеобъемлющего покоя, хотя скорее, блаженного забытья. Как она вообще выглядит?!

***

Майк повернулся направо. Ему хотелось смотреть на нее. Смотреть долго и жадно, не отрываясь, пока на самой подкорке мозга не отпечатается каждая еле уловимая черточка, каждый едва заметный дефект.

Там, где, как казалось Майку, только что сидела девушка, зияло опустевшее пространство. На кресле лежали смешные очки, которые они однажды вместе выиграли, когда случайно встретились в парке. Дженни любила вот так внезапно исчезая, оставлять «автограф» — это был ее излюбленный способ избавления от надоевших вещей, и, как Майк наконец-то осознал, побег от прощания.

Оказывается, он столько всего помнил о ней и так мало понимал. Но теперь Майк знал, что никогда не найдет ключа к загадке Дженни, потому что никакой загадки не было.

А еще он точно знал, что завтра позвонит ей и назначит свидание.

Снежинка Флоры

Маленькая Флора сидела за своим столом и рисовала. В последнее время она проводила вечера именно так: каникулы уже начались, дни были короткими и холодными, — самое время для рисования.

Хотя, по правде сказать, занятие это Флоре нравилось больше всех остальных. Она любила сидеть и вглядываться в темноту за окном, согревая уставшие пальцы под светом настольной лампы, чтобы разглядеть в этой темноте что-то, видимое ей одной, и вновь вернуться к своим линиям и пятнам.

Рисунки Флоры были далеки от технического совершенства, но каждое цветовое пятно как будто говорило: «Я всегда было здесь, и если ты будешь долго смотреть на меня, я оживу и стану частью твоего мира».

Но сегодня Флоре хотелось чего-то особенного. Она не знала, чего именно хочет: это было не похоже на всё, что она чувствовала когда-либо раньше.

Это было волнующее, смешанное чувство, парящее на грани между тайной, восторгом, смущением и откровением. И это чувство, в пёстрой гамме своих ярких противоречий, доставляло ни с чем несравнимое удовольствие.

Повинуясь внутреннему порыву, Флора взяла чистый лист, карандаши и несколько красок и стала быстрыми уверенными движениями наносить штрихи и линии, почти не видя, что получается, и не осознавая, где именно она находится.

Вдруг линии и пятна исчезли, точнее, сложились в единый образ, и Флора поняла, что работа окончена. Она не знала, сколько прошло времени: за окном было всё так же темно, только небо приобрело какой-то еле уловимый, но совсем новый оттенок, и ветер стал тихим и мягким.

Флора ещё раз посмотрела на рисунок, затем, как бы провожая кого-то, с нежностью взглянула за окно.

Девочка-снежинка, подмигнув, помахала Флоре, слегка оттолкнулась от подоконника изящными ножками и взлетела, тонко позвякивая серебристыми юбками.

Флора подмигнула и помахала девочке и, украдкой бросив взгляд на белый лист бумаги на столе, погасила свет, и, улыбаясь, вышла из комнаты.

Из окна лился мягкий белый свет — выпал первый снег.

Женщина, вырастившая солнце

В одной деревне жила женщина.

Как и все, она собирала хворост и сухие листья, и бросала в очаг.

Над этой деревней простиралось высокое небо, усыпанное россыпью далеких-далеких звезд.

Это было очень красивое, но холодное небо. Звезды мигали и освещали ночь, но совсем не грели людей.

Люди эти были красивыми и высокими, но сердца их были такими же холодными, как свет далеких-далеких звезд.

Они свысока смотрели на детей, появлявшихся из бутонов ночных цветов, потому что дети были малы ростом и смешливы. Они свысока смотрели на хрупких ночных бабочек и пугливых птиц, на светлячков и маленьких животных, сновавших в траве.

Они пытались согреть свои длинные пальцы возле своих очагов, но их руки все так же цепенели, оставаясь непригодными ни для какой работы. И люди продолжали собирать хворост и листья, свысока оглядывая мир вокруг них. Заглядываясь на безнадежно-далекие звезды, засыпали на холодной земле.

* * *

Женщина пробудилась от звука глухого удара о землю. Кто-то ойкнул и засмеялся. Она протерла глаза и села, обхватив колени руками.

Напротив нее сидел только что появившийся ребенок, тоже потиравший глаза маленькими руками. Над ним покачивался раскрывшийся бутон цветка, посыпая его пыльцой.

Женщина и ребенок молча смотрели друг на друга.

Ребенок сунул руку в карман своих коричневых брючек, перепачканных пыльцой и вытащил оттуда что-то, сжимая в кулачке.

Он разжал кулачок и сложил ладони лодочкой. Осторожно подул на маленький огонек, паривший над ними. Огонек разгорелся ярче.

— Хочешь погреться? — Он протягивал женщине свои маленькие ручки.

Она дрожала: сидеть на земле было холодно.

— Спасибо. — Она подставила ладонь и огонек поплыл по воздуху, застыв над ее рукой.

Женщине стало очень тепло, дрожь прошла, а вместе с ней — и холодное оцепенение, сковывавшее мысли.

В ее груди проснулось желание подружиться с ребенком, отблагодарить его.

— Хочешь погреться у моего очага? Я набрала хвороста.

— Мы все хотим. Но нас никогда не зовут к очагу. — В его голосе звучала странная грусть. «Он ведь только родился, откуда он столько знает?» — думала женщина.

Она взяла хворост и пошла в направлении своей хижины. Ребенок следовал за ней. В его кармане светился огонек. По дороге им встречались другие дети, мальчики и девочки: одни — ниже, другие — выше. Некоторые были перепачканы цветочной пыльцой, как ее новый знакомый. Все они, поравнявшись друг с другом, обнимались и смеялись.

«Странно, раньше я как будто не видела их по-настоящему», — подумала женщина. Она и малыш уже подошли к хижине.

В очаге догорал огонь. Женщина подложила в очаг принесенный хворост, и хижина озарилась светом. Женщина обвела ее глазами. «Она ведь совсем пустая, а раньше я как будто не замечала этого».

Ребенок присел возле очага, и снова достал из кармана шарик. Теперь он жонглировал им. Шарик был похож на огонь в очаге, только был еще светлее.

— А что это? — спросила женщина, любуясь танцующим в руках ребенка огоньком.

— Это солнце. Каждый ребенок рождается с солнцем в кармане. Оно щекочет нас и заставляет смеяться и бегать.

— Солнце… — ребенок произнес это слово так, будто само слово сияло и грело. Он ненадолго замолчал. Перестал жонглировать и снова сложил ладони лодочкой. Он ласково смотрел на огонек, паривший над ними. С теплотой в голосе он продолжал. — Солнце делает твои глаза ярче, голос — звонче, руки — теплее и проворнее, а сердце — ранимым и чутким, поэтому оно всегда поет.

Женщина не понимала его слов, но они нравились ей. Ей хотелось, чтобы он говорил еще.

У малыша были яркие лучистые глаза и ловкие пальчики. Курчавые волосы цвета огня пружинками торчали вокруг головы, а по обе стороны носа рассыпались маленькие оранжевые пятнышки.

А ведь этот малыш такой хороший, такой славный и… лучистый. Неужели и она когда-то была такой?

— Но... куда же девается солнце, когда дети вырастают? И почему я ничего не помню о нем?..

— Чтобы солнце выросло вместе с человеком, нужен очаг. А детей к очагу не пускают.

— И правда. Так здесь принято... но... неужели... и у меня когда-то было солнце?

— А ты проверь свои карманы.

Женщина запустила руки в недра своей струящейся одежды. Она и забыла, что у нее есть карманы… а ведь когда-то…

В верхнем свободном платье были прорези. Под ним было платье короче и теснее. Сквозь его прорези она нащупала платье поменьше.

Самое маленькое и короткое платье облегало ее тело вплотную. Оно было так натянуто, что едва не рвалось. Прорезей больше не было. Женщина осторожно потянулась ладонью дальше и ощупала маленькое платье везде, где только могла достать.

Почти под грудью был нашит крошечный накладной карман. В нем лежало что-то маленькое, твердое и круглое.

У женщины были длинные тонкие пальцы, и она смогла достать вещицу из кармашка.

Ее пальцы оказались перепачканы чем-то черным. То, что она сжимала в ладони, было не холодным и не горячим.

Ребенок протянул ей раскрытую ручонку, она разжала пальцы. На его ладошку упал черный круглый уголек. Он красиво блестел, но совсем не светился.

Ребенок накрыл руку с угольком той рукой, в которой держал свое солнце. Из пространства между его пальцами вылетали искры. Что-то шипело между его ладонями. Он смеялся, запрокинув назад голову и стучал по полу босыми ступнями.

Шипение и треск в его руках вскоре стихли. Сквозь его пальцы сочился светло-желтый спокойный свет. Малыш серьезно смотрел на женщину.

— Теперь наше солнце — общее. Ты будешь помогать мне растить его?

Его серьезные большие глаза смущали женщину.

— Я бы… с радостью помогла... но… я ведь совсем не умею этого делать.

Женщина беспомощно развела руками и скрестила их на груди, вжав голову в плечи, как будто пыталась защититься от ясных пытливых глаз.

— Это совсем не трудно. Его просто нужно держать возле очага, тогда оно не забудет, что такое тепло и свет.

Женщина снова огляделась. Очаг по-прежнему хорошо освещал хижину.

В чем же можно держать такое маленькое и юное солнце?

В углу стояла плетеная корзина для хвороста. Женщина поднесла ее к очагу и неуверенно поставила возле ног малыша.

— Это все, что у меня есть... Подойдет?..

Малыш обхватил ногами корзину и притянул к себе. Он разжал пальцы и осторожно положил солнце на дно корзины. Оно было светлее и больше, чем раньше. Женщина любовалась им. Ей хотелось улыбаться. В груди стало тепло и легко, пальцы стали теплыми и подвижными. Они хотели все хватать, вертеть и сгинать. Ноги стали гибкими, они хотели танцевать, прыгать, бежать куда-то, взбираться на холмы и деревья. Волосы стали густыми и яркими, они выбивались из-под тканевой повязки. Смеясь, женщина сорвала ее с головы и бросила в очаг, и стала танцевать вокруг него, кружась. Ее густые вьющиеся волосы хлестали ее по лицу, это смешило ее.

Малыш тоже встал и стал кружиться в танце и прыгать. Женщина заметила, что теперь он почти в два раза выше, чем был. Наверное, он вырос вместе с солнцем. Оно светило еще ярче, хижина утонула в теплом желтом свете.

Женщине хотелось танцевать еще и еще, энергия свободы движения переполняла ее. Она танцевала долго, пока сон не обнял ее, уняв возбуждение.

Женщина пробудилась, чувствуя себя отдохнувшей и счастливой. Она протерла глаза и почувствовала, что кожа на ее лице совсем мягкая и юная, а волосы достают до пояса. Она рассматривала свои руки: они были почти детскими. Ловкие пальчики хотели за все браться. Они хотели рисовать и мастерить, лепить и строить, срывать и прятать.

Огонь в очаге догорал, но в хижине было тепло и светло. Солнце выросло, теперь оно еле умещалось в корзине. Оно было большим и оранжевым.

Малыш тоже проснулся и сел, потирая глаза. Только теперь это был совсем не малыш, и даже не юноша.

У него тоже отросли волосы, они ниспадали на плечи, и росли даже на лице. Женщину немного смутило это, но она любовалась его лицом. Она раньше никогда не видела мужских лиц: мужчины в деревне сторонились женщин, считая их опасными.

Мужчина тоже смотрел на нее.

— Ты красивая.

Она вздрогнула от звука его низкого бархатистого голоса и прикрыла руками лицо, как будто на ощупь проверяя его слова.

Мужчина обошел очаг и взял в руки корзину с солнцем.

— У нас получилось. Оно большое. Больше уже не вырастет.

— Что же нам теперь делать с ним?

Женщина удивилась: ее голос стал совсем молодым и певучим.

— А что бы тебе хотелось сделать? — Мужчина улыбался по-доброму, прищуривая серьезные глаза. Его широкие брови игриво подпрыгнули вверх, так его лицо чем-то напоминало лицо малыша, родившегося в цветке.

— Я всегда любила сидеть у озера, в нем так ясно отражались яркие звезды... я подумала... может быть... если поставить его там, то у озера станет светло... как возле очага?..

— Давай попробуем! — Мужчина распахнул дверь хижины и вышел в ночь, держа в руке корзину с солнцем.

Вместе они побрели к озеру.

Они обогнули озеро, в котором отражались далекие холодные звезды.

За ними бежали дети, много детей.

Дети громко перешептывались: «Взрослое солнце! Взрослое солнце! Ты когда-нибудь видел взрослое солнце?!»

По другую сторону озера стояли несколько женщин с хворостом в руках, и молча наблюдали за процессией.

Мужчина и женщина, принесшие солнце в корзине, стояли на холме за озером. Дети обступили их, держа свои солнышки в руках над головами.

Мужчина подмигнул женщине и вытолкнул созревшее солнце из корзины в сторону озера — как будто выплеснул воду из ведра.

Все дети радостно закричали и подбросили вверх свои крошечные солнышки.

Оранжевый шар светил всем, отражаясь от поверхности озера.

В деревне наступило утро.