Пещера над Землёй

Увертюра

«ЭКСТ. КРЫША ЖИЛОГО КОРПУСА. ДЕНЬ.

На краю крыши сидит, болтая ногами, ЮНОША (17). Он смотрит на закат между домами напротив. Вздыхает.»

И что? Как история развернётся дальше? Чего этот персонаж вообще хочет и к чему должен прийти в финале? А я не знаю. Нет идеи. Я без задней мысли написал эти строки, не представляя себе ни конца, ни даже начала.

Спрашивается: зачем я тогда вообще это написал? Отпет таков: задали написать драматургический этюд на тему «Мечта о мечте». А приходить в институт с пустыми руками неприлично. Не хочу мастера разочаровывать. Вот теперь и корчусь в графоманских муках. Нельзя ждать вдохновения, надо работать. Стуча клавишами ноутбука, пытаюсь достучаться до музы. Но та сегодня либо глуха к моим страданиям, либо занята и тусуется в голове более одарённого студента-сценариста.

Ладно, хватит хандрить. Попробую написать ещё.

«Юноша встаёт с крыши и...»

И? И что дальше? Может, он просто скажет в камеру «Экзистенция!» и спрыгнет с крыши? Если бы я писал для фестивального кино, этого бы оказалось достаточно. Но мастер такого не одобрит — он всё-таки хочет, чтобы я и мои сокурсники сочиняли для людей, а не для постмодернистов.

Ладно, до музы не достучусь. Не сегодня.

Эпизод 1

Из раскрытой пасти ноутбука бил свет. Я погружался в квадратную бездну.

Не помню, с какого момента я стал питомцем для груды металла, микрочипов, проводов и кнопок. Мне в 13 лет подарили ноутбук, который мог исполнить мечты. На тот момент у меня уже были любительская камера, задумки и многочисленные программы. У меня было всё, чтобы снять любительский фильм.

Но это квадратное существо любило играть с моими желаниями. Красивые шутеры и подключённый Интернет лёгким мановением курсора отогнали потребность в работе.

Я зависал во Всемирной сети, иногда заглядывал в окно, наполовину прикрытое синей занавеской. Кстати, что собою символизирует синяя занавеска в моей комнате? Она подчёркивает глубокие переживания моего мировоззрения? Она отождествляет меня с бездонным синим морем, в котором плескаются окуни моих страданий? Или она показывает, насколько я испорчен телевидением и Интернетом?

Ну, на самом деле мама достала эту занавеску из чулана, повертела её в стиральной машине и повесила в моей комнате, чтобы высушить и потом подарить давней подруге на день рождения. Но потом нашла более подходящий подарок. А занавеска так и осталась висеть у меня. Вот и ответ на весь вопрос...

Впрочем, мы отвлеклись. Начну-ка я заново. Ну, не совсем заново, конечно. Про Большой взрыв не обязательно вспоминать.

Итак, я зависал в Интернете и поглядывал в окно, наполовину прикрытое синей занавеской. Восхищался тем, как по асфальту ритмично топал дождь, как нежно падал снег, как мечтательно закат освещал проспект. Хотя подобные картины иногда навевали тоску: как безнадёжно кончаются жизни высоколобых капель дождя, как добровольно погребают себя седовласые снежинки, как закат покидает бессмысленно прожитый день... Впрочем, дожди, снега и град поредели в последнее время. Но мы ещё вернёмся к этому.

Каждый день меня кусает назойливая мысль: «Этот сериал бесконечен, но в нём я эпизодический персонаж. И однажды я покину этот проект. Так или иначе. Либо меня выкинут на мороз, в вечность, либо астероидная длань закроет этот проект навсегда. Ну, или наступит хиатус (т. е. перерыв в показе сериала) в период ядерной зимы, а затем стартанет ребут в каком-либо виде. Ну, чёрт с ней, с планетой нашей. А что делать мне, такому уникальному и особенному?».

И ведь действительно, что делать? Какой смысл жизни? Писать сценарии будущих дешёвых сериалов для телеканалов? Об этом я мечтал с самого детства? Разве что есть надежда на стриминговые сервисы… Но насколько мои идеи окажутся по душе местному руководству?

Я предположил, что не найду счастья в будущем. Поэтому я принялся искать его в прошлом. Я долго засиживался в социальной сети «ВКонтакте». Пересматривал посты, читал комментарии, любовался лайками от друзей на своих нетленках, осилил множество фотографий и видеозаписей. Я окунулся в счастливое школьное время, когда я сперва считался изгоем в классе, а затем наработал авторитета, исполняя роль говорящей шпаргалки на контрольных. Я вспомнил одноклассников, которые по большей части были дебилами (впрочем, как и я). Но они были весёлыми и родными дебилами. У нас даже была общая группа в «ВКонтакте», где мы скидывали домашку и информацию по учёбе. Пару раз, после окончания школы, двое приятелей писали в эту группу с предложением устроить маленькую встречу выпускников. Но дальше этих постов дело не сдвинулось.

И я решил: почему бы не попробовать позвонить кому-нибудь из них? Это казалось безумной затеей для такого интроверта как я. Но была причина сделать это. Это связано с одним очень странным городским явлением.

Несколько лет назад мама меня учила тому, что я должен быть готов к этой жизни. В беззаботные времена трава была действительно зеленей, а небо … оно было не только ярче, но и больше. А сейчас мы не так часто его видим. Наш город сильно потускнел с тех пор, как над ним зависли тучи. При чем они оказались такими плотными, что можно забраться на крышу небоскреба, забраться в эти тучи и прогуляться в них.

Мои друзья из «ВКонтакта» уже гуляли по ним и говорили, что внутренность этих «облаков» похожа на пещеры. Только в обычных пещерах царствует тьма, а в неведомых тучах преобладает серость: в меру светло и в меру темно. Фотографии этих пещер выложили в Сеть. Просмотра цифровых картинок мне оказалось достаточно для ознакомления с городской аномалией. Побывать внутри пещеры над землёй как-то не хотелось. Боюсь, что тучный пол провалиться подо мной и я слишком быстро покину бесконечный сериал.

Если верить новостям, учёные побывали в этих тучах, раздобыли туда какие-то полезные ископаемые. А уважаемые телевизионные синоптики заявили: «Да нормально всё! Сами собой отколупнутся, если надо будет». Да и мы привыкли к этим тучам, перестали воспринимать их как смертельную опасность. Разве что солнца маловато, и депрессии прибавилось. Правительство ломает голову, надо ли с этими тучами вообще что-то делать? Судя по фотографиям из Думы, выложенным в Сеть, правительственные деятели страдают откровенной фигнёй. Пока один лысый дядя в смокинге излагает вызубренные лозунги на трибуне, остальные господа устремили глубокомысленные взгляды в смартфоны. Похоже, их умы тоже захватили гаджеты. А от этого ситуация в городе лучше не становится.

С каждым годом дома и люди, в них обитающие, становятся более серыми и пасмурными. Изредка можно насладиться солнцем. Чаще приходится пить витамины. Удивительно, как растения ещё не вымерли... Слава богу, хотя бы пару раз в неделю по этим тучам проходят трещины, сопровождающиеся громом и молнией, и иногда можно искупаться в лучах солнца (растениям в том числе). Также, в бетонных тучах имеются дырки, через которые проскальзывают солнечные нити, высыпаются на город дожди и снега.

Тучи на ощупь как бетон. По крайней мере, так говорят некоторые учёные. Поэтому создаётся такое ощущение, будто город накрыло тяжёлой каменной крышкой, и мы словно живые мертвецы, заранее погребённые в могиле Вселенной. И в этой могиле копошатся черви среди нас. Они называют себя машинами, компьютерами, технологическими достижениями человечества.

Страшно осознавать, как всё обернулось. В детстве же тучи не нагнетали! Тогда всё было в радость. Безусловно, в то время уже были машины, и многие мечтали приобрести их во взрослой жизни. Но в детстве было достаточно вообразить собственный автомобиль и стать его счастливым обладателем. Мы жили в играх, готовились к реальности в учёбе и за пределами школы. У нас бывали с одноклассниками общие хобби, и мы могли сделать что-то вместе. Это был прекрасный мир. И он распался. Мы, одноклассники, жители «прекрасного мира», разошлись по разным путям. Но хотелось верить, что этот мир ещё жив, хотя бы кусками.

Поэтому я позвонил бывшему однокласснику Игнату. Благо, в мобильнике сохранились номера бывших «братанов». Оставалось надеяться, что Игнат не поменял контакты.

Телефон издевательски долго гудел в ухо. Затем раздался шорох по ту сторону трубки.

– Это кто? – спросил грубый голос.

– Алё, Игнат? – с волнением ответил я.

– А? – гаркнуло из телефона.

Похоже, Игнат плохо слышал. Видимо, он был на улице, где в полную силу ревела городская суета.

– Игнат, это я, Олег! – пытался я перекричать шумы. – В школе учились, помнишь?

– Кто? – снова спросили меня, и тут я услышал какой-то трудно описываемый шум. Связь прервалась.

Обидно, что разговор не состоялся. Но я решил: потом перезвоню. Может, к следующему разговору он будет у себя дома…

Если бы так оно и было! Если бы…

Я пытался дозвониться, но безрезультатно. Игнат не брал трубку. Я не понимал: то ли он вне зоны досягаемости, то ли не хотел общаться. Но сейчас понимаю, насколько была бы прекрасна жизнь, если бы причины были именно такие...

Следующим вечером в «ВКонтакте» мне написала бывшая одноклассница. Сперва я так удивился и обрадовался этому! Но повод, по которому состоялся разговор, не располагал к веселью.

– Знаешь, что случилось с Игнатом? – написала давняя подруга.

– Что? – спросил я.

И каких-то два слова, обрамлённые в виртуальном пузыре, на мгновенье перевернули мозги вверх тормашками: «Он умер.»

Я выждал несколько минут. Пальцы не слушались, а надо было что-то написать.

– Что? – единственное, на что я сумел потрать усилия.

Вскоре пришёл ответ:

«На станции. Вроде, он был в наушниках. Слушал музыку, шёл по рельсам. А тут электричка...».

Пол под ногами раскрошился. Меня поглотила бездна. А я смеялся. Вот что я могу сказать о реакции на эту новость. Потребовалось несколько минут, чтобы принять реальность происходящего.

Стоп! А что если… Когда я пытался поговорить с Игнатом, я слышал уличные шумы из телефона. Говорят, Игнат был в наушниках. Слушал музыку и переходил через рельсы, пока на него неслась электричка. А я слышал, как что-то заверещало, после чего прервалась связь. Я же потом дозвониться не смог. А что если… А что если это я? …

Было очень трудно сдерживать свой ржач.

А так хотелось вернуться в мир детства! И, вроде бы я отыскал один из его отголосков. И стоило попытаться коснуться, как уничтожил его. А если древняя мозаика лишилась хотя бы крошечного фрагмента, она уже никогда не станет прежней.

Я списался в «ВКонтакте» с другими одноклассниками. Узнал, что хоронить Игната будут в субботу. Мы договорились встретиться утром возле супермаркета. Признаюсь, я предвкушал этот день и ждал с нетерпением. Появилась возможность увидеть старых товарищей.

Сначала я думал: «Нет, ни в коем случае». Я так и не разобрался, по моей ли вине его сбила электричка? Если бы я не позвонил ему тогда, был бы жив? Хотя… Если он был в наушниках, значит, он слушал музыку. Он уже тогда загородил уши от крика надвигающейся смерти!

Значит, я не был виновником, я был скорее свидетелем… Или… или… Чёрт, я не могу взять себя в руки!

Дерзая себя сомнениями в том, виноват ли я в смерти Игната, я не заметил, как пролетело полночи. Я не выспался, вследствие чего я чувствовал себя скверно. Хотя… Как бы это кощунственно ни звучало, но мысль увидеть одноклассников немного приободряла.

Эпизод 2

Утром я подошёл к супермаркету. Удивительно, но в этот день бетонные тучи немного продырявились, из-за чего утро выдалось на редкость солнечным. И я увидел небольшое скопище людей возле входа в супермаркет.

Бывшие одноклассники. Странно, они не особо изменились за 4 года разлуки. Ну да, стали выше. Ну да, некоторые из них стали обрастать щетиной. И голоса погрубели, но не у всех.

Приятно вновь пожать руки былым товарищам.

– Ну вот тебе и встреча выпускников, – попытался пошутить я.

– Ага, – вяло поддержали мою остроту приятели.

Потом я повстречал одноклассниц в цветочном отделе, где купил пару тюльпанов. А когда дождались бывшей классной руководительницы, мы отправились на автобусную остановку.

Странное ощущение. С одной стороны – хорошо. Солнце ярко сияло из широких трещин бетонных туч. Мы общались с друзьями, говорили о том, как жизнь нас раскидала и так далее. С другой стороны, мы провожали ровесника в последний путь. Это пугало. Мало того, вчерашние терзания усилились. Рана только-только начала заживать, как расширилась вновь и заныла в глубине щуплой души.

Определённо, со мной что-то не так. Не могу сказать, что меня преследовали глюки. Нет, ни в коем случае. Я все-таки учусь на драматурга, мне нужно смотреть на мир так, как его не видят обыватели. Данный фактор никак не возвеличивает меня, потому что драматург я средней руки (если не ниже средней), и наверняка я ошибся профессией, и мне бы стоило пойти в дворники!…

Тем не менее, в этот день транспорт подозрительно переменился. Он стал более… агрессивным, что ли. Круглые фары проезжающих автомобилей напоминали глаза то ли мух, то ли комаров. В них сверкала затаённая злоба. Или, скорее, осуждение. Неужели они тоже считают меня виновным в гибели Игната? Но откуда об этом знают какие-то левые автомобили? Возможно, в транспортном обществе всякого рода новости и слухи распространяются со скоростью сапсана (даже не важно, какой сапсан — птица или поезд).

Я с трудом заставлял себя ходить, когда мы забирались в автобус, в чьих фарах просвечивало столько же осуждения, сколько и в других машинах. Мне нужно с кем-нибудь поговорить, только не с психиатром.

Гоша – тот самый человек, которому можно излить душу. С ним стоит поговорить после проводов школьного товарища.

Вскоре мы доехали до морга. Если измерять микрорайоны оттенками серого, то прощание с Игнатом состоялось в самом мрачном участке городка.

Мы собрались в одноэтажном доме, где должно начаться воспевание усопшего. К этому месту подъехали друзья и родственники Игната. Мы скопились в комнатушке, посреди которой поставлен гроб на столе. Тело прикрыто белым покрывалом. Наша толпа создавала духоту.

Прощальный ритуал проводил упитанный священник с пышной тёмной бородой, из которой пробивалась седина. Он монотонно и энергично проговаривал молитву. В наших руках пылали маленькие свечи с проткнутыми насквозь кусками тетрадных листов — они напоминали шпаги с квадратными эфесами. Слышно, как тяжело молчали близкие друзья Игната.

Стыдно, что не могу по-настоящему разделить с ними этот пирог отчаяния. Игнат не был особо близок. Бывало, я сидел с ним за одной партой. Помогал ему, как и многим другим, в домашних заданиях и контрольных работах. Часто смеялся над его пошлыми и наркоманскими шутками (а как иначе могли шутить школьники нашего поколения?).

Я растерян. Игнат мог прожить насыщенную жизнь. Он младше меня всего на неделю и уже встретил смерть! Это в очередной раз доказывает, что для Смерти возраст не имеет значения, для неё все равны. К тому же, Игнат, в отличие от меня, служил в армии — он прошёл тот путь, от которого я спрятался в институтских стенах. И, кто знает, может, среди этих товарищей, которые скорбили по нему, служили вместе с ним. Я лишь догадываюсь, что с многими из них Игнат тусовался, дурачился, «корешился». И это так странно – видеть потерянные взгляды в этих великанах.

Чего уж говорить о матери, о бабушках, одноклассницах и подругах (среди которых, возможно, и сама девушка Игната) – никто не сдерживал слёз. А у меня подло вылезала дурацкая улыбка. Очень хотелось смеяться. На протяжении церемонии приходилось прикрывать эту «неуместную» половину лица рукой. А ведь ни черта не весело! Но хохот желал вырваться наружу. Наверное, это лучшее, что я мог дать Игнату перед тем, как он отправится под землю – засмеяться ему на прощание.

Мы не разглядели его плоть в белом покрывале. Оно и понятно, встреча с электричкой не оставила его целым и невредимым. Зато над гробом стояла огромная фотография с улыбчивым покойником, облачённым в военную форму. Странно осознавать, что больше никогда не увижу его физиономию вживую. Эта мысль и эта улыбка на фотографии сильнее заставляли меня улыбаться самому.

Каждый из нас вознёс цветы в могилу. Затем произошёл самый пугающий эпизод в этой церемонии – заколачивание гроба. Крики его родной бабушки усилились.

– Игнатик, так нельзя, так нельзя!

Девушки – и те расклеились. Плач, крики, бормотания и бескомпромиссные стуки молотков о деревянную крышку – неприятная мелодия, которую доводилось слышать.

Затем, когда гроб стали выносить в сторону автобуса, из отверстий бетонных туч посыпался белый град. Крупинки колотили по гробу, по тёмному асфальту, по скорбящим лицам. Одноклассница проливала слёзы так, что тушь текла по щекам. Её пыталась успокоить другая одноклассница, с которой у неё были в своё время натянутые отношения.

– Всё нормально, – нашёптывала подруга.

– Ничего не нормально, – сквозь плач выговаривала одноклассница.

Я хмурился от бьющего по лбу града и думал: действительно, а когда-то было нормально? В нашем-то мире, который все больше и больше покрывается бетонными тучами, а нашей свободой владеют наши же технологические достижения?

Когда мужики погружали гроб в автобус под град, я думал над тем, как это кинематографично выглядит. Если и есть какой-то Бог, то этот Бог – любитель прекрасного. Он как будто специально подгадал момент, когда нужно пустить град, чтобы вынос гроба выглядел прямо как в нуарном кино. Хотя… Будет ли Бог настолько заморачиваться ради наших похорон? Это ведь, наверное, крохотный и незначительный эпизод для Бога? В мире творятся войны, терроры — вот куда бы Божье вмешательство не помешало бы… Если бы он действительно был…

Где-то я слышал, что Бог — он, по сути, режиссёр. Он создал свое кинополотно под названием «Земля», и это творение теперь живёт самостоятельной жизнью. Это чушь! Нельзя так прямолинейно сравнивать кинофильм и нашу планету. Фильм статичен, фильм никогда не меняется! Вряд ли Женя Лукашин, запертый в кинопространстве, за эти тридцать лет изменил режиссёрскому замыслу и не полетел пьяным в Ленинград навстречу счастью. Нет, он как напивался в бане, так и будет пить! А вот Земля — она, сволочь, меняется постоянно. И Бог эти изменения никак не контролирует!

Между тем, мы расселись по машинам, чтобы добраться до кладбища и закончить проводы Игната на тот свет. Я ехал вместе с бывшими соседями по парте. Когда мы докатились до кладбища, град перестал барабанить.

Мужики копали яму. А мы, родственники и одноклассники, подходили к гробу, прикладывали руку к деревянной крышке, прощались с Игнатом. Непривычно. Никогда я не провожал кого-то в такой дальний и бесконечный путь. И нельзя предугадать, встречусь ли с ним когда-нибудь. Впрочем, не он первый, не он последний, кого мне придётся проводить в иной мир.

Бабушка снова плакала. Особенно когда погружали гроб в яму, и мы бросали куски земли на крышку. Нам раздавали конфеты и пластиковые стаканы, в которых наливали водку. Пойло крепко обожгло мне горло. Я ещё слишком молод, чтобы контактировать с этим напитком…

Затем я и некоторые бывшие одноклассники решили незаметно уйти. Сейчас самое время сузить круг провожающих. Теперь рядом с Игнатом должны остаться самые близкие и любимые. Я был всего лишь старым знакомым. Мы покинули кладбище со своими приятелями. Один из них вёл машину. Я не мог привыкнуть к тому, что мой ровесник, ещё некогда дурачился на переменах в школьных коридорах, играл в PSP,разбивал автомобили в виртуальных гонках, теперь сидел за рулём и гонял машину по шоссе в реальности. Неужели мы стали такими взрослыми? Прошло всего три года после разлуки, но ощущение взрослости угнетало.

Ровесники так возмужали в отличие от меня... В моей жизни ничего не изменилось. Я не обзавелся постоянной работой. Я только учусь овладевать профессией в институте. У меня нету ни водительских прав, ни девушки. Живу с мамой. Часто сижу за ноутбуком, за моим технологическим хозяином – иногда для того, чтобы заполнить «вордовские» документы бессмысленным набором букв или погулять по просторам Всемирной Сети.

Вернувшись домой, я сел за ноутбук и попытался стереть память о прошедшем утре. Я барабанил пальцами по клавишам. А в мониторном свете виднелось отчуждение, похожее на то, что я увидел утром в фарах машин. Я пытался не обращать на это внимания, но тщетно. Одна и та же мысль вертелась в голове: «Его похоронили. Его больше нет. Я никогда его не увижу! Он младше меня на неделю! Его убили!».

Что это могло значить? И почему столько презрения я вижу в свете ноутбука? Почему ты, мой технологичный хозяин, вдруг стал отчуждаться меня? Ведь не я управлял этой электричкой, не я управляю человеческими судьбами!

За окном бетонные тучи зализывали «раны», трещины заживали – солнца становилось меньше. Снова мрачнели улицы. Снова надвигалась тоска.

Эпизод 3

Вечером я списался в «ВКонтакте» с Гошей и предложил ему встретиться. Благо, в этот вечер он оказался свободен. Мы встретились возле того же супермаркета, где мы собирались на похороны утром. Погода была умеренно холодной. Бетонные тучи уныло висели над головой, пропуская в узкие трещины красные отголоски закатного неба.

Обычно я опаздываю на встречу примерно на 10 минут назначенного времени. Ведь магазин расположен напротив моего дома. Вследствие этого я обманываюсь мыслью, что прибегу вовремя. Но сегодня редкий случай, когда я действительно не опоздал.

Гоша разглядывал берёзу возле супермаркета. Дерево в пасмурной тени казалось полу-сдавленным окурком, над которым замерли пепельные листья. Оно обрастало то ли чёрными ожогами на сером стволе, то ли туннелями обкуренных червей. Гоша водил задумчивым взглядом по веткам. Я встал рядом с ним.

– Отчего люди не летают как птицы? – спросил я.

– Не птицы, потому и не летают – лениво проговорил Гоша.

Примерно такой ответ я и ожидал получить от юного медика. Да, Гоша учился на хирурга в медицинской академии.

– Как жизнь? – спросил я.

Гоша лишь пожал плечами. Видимо, ему мало что можно было рассказывать: пары, лекции, семинары, зубрёжка строения костей… Я как-то заглядывал в помятый конспект юного медика: там столько формул, каракулей посвящено одному лишь среднему фалангу… В моём гуманитарном мозгу никак не укладывалось, зачем человеку такая сложная замудрённая конструкция! В одном лишь запястье можно обнаружить восемь маленьких плотных косточек, каждой из которых присвоено латинское название… Ну и какой с этого толк? Зачем эволюция так усердно перерабатывала нас, если цель нашей жизни — задыхаться под гнётом бетонных туч?

Воистину, я чувствую себя дорогостоящей игрушкой с дистанционным управлением, с кучей проводов и микрочипов внутри. Мой мастер долго и упорно трудился надо мной, а на что я оказался способен? Моей воли хватает на то, чтобы оставаться в уютной упаковке...

– Спасибо, что позвал, – пробормотал Гоша.

Он выглядел уставшим. Меня это не беспокоило. Я уже привык видеть его таким за последние два года.

– Ни от чего не отвлекаю? – спросил я.

Гоша отмахнулся.

– Надо же как-то выходной прикончить, - сказал он.

– А как успехи? Практика?...

Гоша дёрнул рукой, будто отогнал муху. Стало ясно, что перспективы работы в лучшей клинике, оснащённой техникой, утопают в густом тумане. Гоша решил сменить тему: «Чего позвал?»

– А что, я не мог просто так?… – бормотал я.

– Обычно я зову просто так, – сказал Гоша. – Что-то случилось?

Время собраться с духом. Я рассказал другу о сегодняшних похоронах. Гоша немного удивился внезапной гибели Игната.

– Но вот что удивительно, – говорил я, – кажется, машины начали презирать меня.

– В смысле? – у Гоши от недоумения приподнялась бровь.

– Ну, они стали такие, ну прям как сейчас на меня этот «Жигуль» смотрит, – я указал на ближайшую машину, припаркованную возле киоска.

Гоша оглядел автомобиль. Его полу-усталые глаза казались такими же стеклянными, как выключенные фары «Жигулей». Если в них и сверкал какой-то свет, то он давно померк в тусклых клетчатых стенах поликлиники. Гоша сам казался живым мертвецом, облачённым кожей здорового цвета. Широкая операционная, журчащая инновационными технологиями и сверкающая дорогими препаратами, была бы воплощением мечты юного хирурга. Но здесь прослеживается замкнутый круг: Гоше нужен технический фундамент, чтобы жить. Но, чтобы работать с фундаментом, нужно самому быть живым. Быть живым, чтобы дарить жизнь другим — такое, по идее, хирургическое кредо. Только непонятно, ради чего стоит выныривать с того света, если в этом мире практически негде «плавать»? Хорошо, что я стараюсь не транслировать эти мысли за пределами губ… Не хотелось бы подобным глаголом тушить сердца людей. Впрочем, некоторые фестивальные фильмы с этим отлично справляются. Может, напишу сценарий для подобной штуковины?

Гоша отвёл взгляд от машины и пошёл по бордюру. Я последовал за ним.

– Они всегда так смотрят, – Гоша пожал плечами.

– В смысле? – теперь уже спрашивал я.

– Они всегда так на всех зырили. Потому что люди щас беспомощней, чем раньше.

– Да разве? – недоумевал я.

Мы остановились у перекрёстка. Мимо нас пробурчал неторопливый «Москвич». Мы сохраняли молчание. Меня будто овладела тревога, что железный зверь подслушивал и ворчал по поводу нашей клеветы. Когда машина поплелась за поворотом, мы продолжили путь.

– Машины по крайней мере так считают, – продолжил Гоша. – Считают, что люди слабее их самих. Помнишь, ты говорил, что машины стали нашими хозяевами? На то они и хозяева. Либо с презрением, либо со снисходительностью относятся к питомцам.

– Но почему я раньше этого не замечал?

– Ну ты в глубине души оптимист, хотя и строишь из себя этого… Ну как его…

Гоша нахмурился, пощёлкал пальцами, будто подзывал в голову забытый термин.

– Которые декаденсом занимаются? – предположил я.

– Типа того, – Гоша кивнул. – А теперь, похоже, ты увидел в этих машинах что-то ещё…

Мимо нас проехал микроавтобус, напомнивший о поездке на кладбище. Примерно в таком же транспорте возили гроб Игната. Я разглядывал колёса транспорта. Серые диски с островками ржавчины бешено вращались, размывая очертания. А вокруг бурлил машинный рёв, от которого ушам становилось неуютно. При виде дисков я вспомнил «Божественную комедию» Данте. А когда в голову приходит история про Ад, недалека мысль о самом страшном и непонятном явлении нашего мира.

– Я в них вижу смерть, – высказал я догадку, – ведь это электричка сбила Игната. Это она принесла ему смерть. Машина способна убить своего создателя. И тут возникает вопрос, кто из них кому является хозяином, а кто – питомцем? Смерть властна над человеком. Смерть заключена в машинах. Поэтому-то машины и властны над нами.

– Типа того, – Гоша снова кивнул.

– Печалька… – вынес я вердикт. – И ведь никто не воюет с ними?

– Ну, чай, не дураки. Чего с машинами воевать? Чтоб дикарями становиться?

И то верно. Мы всю жизнь стремились к тому, чтобы жить в комфорте. Какой смысл восставать против достижений электротехники? Мы их породили, и мы их убьём? Не слишком ли много «логики» в этих словах?

– И как теперь жить? – подумал я и не заметил, что задал этот вопрос вслух.

– Просто, – Гоша пожал плечами.

В этом тривиальном слове не хватало правды. Гоша явно не хотел забивать голову подобной проблемой. Особенно когда у него самого хватает хлопот, вполне материальных. Но всё-таки я задал ещё один вопрос, адресованный скорее себе. А может, и самой пустоте.

– А можно жить сложней? – попросил я, пнув кленовый лист на асфальте. - Я не понимаю, как это – просто жить. Просто жить так сложно…

Эпизод 4

Прогулка не принесла облегчения. Я понятия не имел, что делать и как существовать. Хотелось одного – сгинуть в пасти ноутбука. Сев за компьютер, я принялся погибать, погибать, погибать. Ну, хотя бы попытался.

И вот… Клавиатура принялась медленно нагреваться. Страницы «ВКонтакте» глючили. Они умножались и превращались в бесконечный зал. Мною овладело такое невыносимое любопытство, что я наклонился поближе к монитору, и не заметил, как провалился в пространство ноутбука. Меня несло в бездну, которая разинула пасть из бесконечных веб-страниц.

Но вот я проснулся, отлепив лицо от горячей клавиатуры. На дворе ночь. На мониторе отображалась страница «ВКонтакте» с сообщением Гоше. Оказывается, я прислал ему непонятную абракадабру. Видимо, моё лицо написало её, как только я незаметно вздремнул на клавиатуре. Как оказалось, Гоша прочитал сообщение и ответил: «Иди спать».

Но больше не спалось. Хотя часы показывали полпятого. Хотелось только думать.

К чему явился сон? Впрочем, в нём как раз нет ничего мистического, оно лишь проиллюстрировало мысли, не отпускающие несколько недель. Но надо что-то делать! Неспроста приходят подобные видения.

Смерть Игната не отпускала. Я уже осознал, что гибель всегда где-то рядом и она нередко кроется в обыкновенных повседневных вещах вроде электроники. Но этой мысли недостаточно. К чему я должен прийти?

Смерть прячется в электронике. А человек… Он увлекается электроникой. Он передвигается в электронике. Он живёт электроникой! Смерть сама нас притягивает к себе.

Я периодически вспоминаю, как в детстве играл на компьютере. А рядом болела бабушка, которую рвало в зелёный пластиковый таз. А мне было всё равно. Я тогда и думать не думал, что она была при смерти, что это были её последние дни…

Почему нас так тянет к электронике, как никогда? Полагаю, дело в нехватке солнца. Бетонные тучи порой жадничают и не дают столько солнца, сколько хотелось бы для наслаждения жизнью. И единственное, что остаётся делать – искать солнце на сверкающих страницах Всемирной Сети.

Иногда хочется улететь в другую страну. Бывает, угрюмый вид кирпичных многоэтажек настолько угнетает, что хочется от них скрыться на какой-нибудь курорт, где пальмы весело покачиваются, умываясь солнечными лучами, а морские волны с пышной пеной гладят яркий песок. Тем более, зарубежные фильмы буквально кричат с экранов: переезжайте к нам, у нас хорошо! Несколько моих знакомых умудрились туда попасть — огромных денег им это стоило…

Но, судя по рассказам от релокантов в Интернете, в тех странах точно так же, как и у нас — те же тучи, та же депрессия. А солнце если есть, то только в элитных районах. Правда, об этом не принято транслировать на широкую публику. Не знаю, почему так. Говорят, что потому что наши правители хотят сами ориентироваться на зарубежные страны. Впрочем, не хочу лезть в эту политику — только грязью обмазываться. Хотя, судя по историям киносъёмок фильмов, грязи там ничуть не меньше…

Тучи, тучи… Бетонные тучи… Как же вас много! Как же вы мешаете свободно дышать мне и моим мыслям!

Так, хватит депрессовать! Давайте по порядку.

Я сценарист.

Моя обязанность – писать сценарии.

Моё предназначение – обеспечить кинематограф интересными историями.

Я слуга искусства. И значение искусства на текущий момент – это разгон бетонных туч. К сожалению, в нашем городе их так никто и не разогнал. И всё-таки я должен придумать историю, которая отложится в зрительских душах. Может быть, и дыр в бетонных тучах станет намного больше.

Как там говорил один признанный классик? Чтобы хорошо писать, нужно страдать?

Я встал со стула и принялся страдать.

И так, какая тема актуальна? Борьба против системы? Она опопсела до безобразия, но если подать её с умом… Как бы так не оказалось, что ума у меня не хватает…

И так… Сюжет…

Есть герой, который живет в антиутопическом мире, обделённом солнцем. Это мир, накрытый бетонным куполом. И люди живут в страхе, ими запросто управляет злю-ю-ющая система. И только молодой герой решается на опасный шаг: он намеревается подорвать бетонный купол, чтобы впустить свет в тёмное царство. Да, примерно так. И смерть, конечно, должна быть героической. Герои должны жертвовать собой ради высоких целей. Такие герои будут примером для подражания. Даже для меня. Хотя я бы на такие поступки ни за что не решился.

Надеюсь, мой друг-режиссер одобрит такую историю. Он давно просил, чтобы я написал сценарий для его курсовой, с убийствами, предательствами и пр.

Итак, мой герой решает взорвать серый купол и ради этого жертвует собой. Для короткометражки должно хватить. Вообще, по идее, стоит ещё коснуться любовной линии. Или стоит порвать шаблоны и не вводить её?

Не понимаю, почему некоторые авторы так любят делать бунтарей и революционеров романтиками, имеющими любовные отношения? Причем многим из них наиболее интересно, с какой из девушек ему лучше погулять, нежели какое будущее они готовы построить для нового мира.

Этого я никогда не понимал. Бунтари должны быть одиноки, как мне казалось. Бунтари должны посвящать себя высшей идее, которая способна изменить мир. Ну какую пользу он принесет обществу, если облызает дёсны какой-нибудь щекастой девушке, причём сильной и независимой? Да, я понимаю, что сценаристу нужны разнообразные конфликты, потому как на одном столкновении бунтаря с обществом далеко не уедешь.

Нет, мне нужно быть более оригинальным. Я же хочу, чтобы меня запомнили, чтобы меня полюбили…

Хм, мне иногда кажется, что я мню себя бунтарём. Я вроде бы говорю бунтарские вещи, но воплощаю ли их в деле? Возможно, мне, как мнимому малолетнему интеллигенту, не слишком годится роль реального бунтаря. Ведь единственное, что я могу сделать из разряда «бунтарское», так это написать сценарий про бунтаря. И ведь, несмотря на зашкаливающее одиночество, лелею надеждами, что когда-нибудь поцелуюсь с той, которая готова стать моей музой до конца своих дней... Знаю, это крайне эгоцентрично с моей стороны. Как и весьма эгоцентрично думать, что мои книги будет читать каждый человек, причём ежедневно и ежечасно.

А может, к чёрту любовную линию? Будет только взрыв. Но есть проблема: как мы его снимем? Мы всего лишь студенты института культуры. Возможно, в каком-то авторитетном университете и выдают бюджет на фильм, но в нашем заведении деньги на кино придётся добывать самому.

А так хочется, чтобы в моём кино случился взрыв. Чтобы герой подкладывал бомбу. За ним была бы погоня. А он подрывает себя вместе с представителями власти. И люди внизу поднимают головы и видят солнце. Полагаю, где-нибудь можно скачать более-менее приличные футажи. Хотя…

Нет, есть вариант поинтересней, более неоднозначный. Герой подрывает себя внутри бетонного купола, и обломки падают на город. Дороги, дома, леса и реки — всё завалило камнями. Люди пытаются выбраться, помогают другим. И некоторые гибнут. Это будет куда более мощная концовка. История про то, какой ценой даётся людская свобода и тяга к солнцу. Да, это будет круто. Только бы себя не перехвалить... А то чем круче кажутся свои придумки, тем хуже они воспринимаются окружающими.

Главное, придумать предысторию протагониста. Почему ему приспичило бороться против системы? Ну в принципе и так понятно — мало кому нравится жить под бетонным куполом и мало кто решается взорвать себя под ним.

Хотя буду честен, кто из студентов решится экранизировать такой сценарий? Эта штука сама по себе идеологически опасная. Но мы же покажем, к каким последствиям это приведет! Эх, ну как бы так показать, что бороться нужно, но с умом? Мой персонаж с одной стороны, должен быть примером, с другой стороны – анти-примером.

Придётся заморочиться, почитать что-нибудь про динамиты. И нужно придумать, как поступить со взрывом? Конечно, его необязательно демонстрировать в кадре. Достаточно, если режиссёр покажет крупным планом, как герой поджигает фитиль, затем мы как зрители видим его одержимый взгляд, реакцию нагоняющих его полицейских. Потом – затемнение. И можно отснять сцену возле полуразрушенного дома, показать актёров, измазанных грязью и одетых в тряпьё, а вместо туч дорисовать на компьютере ясное небо. Только как на тучи хромакей приклеишь?

А, нет, вот идея! Артисты должны лежать на земле и играть мертвецов. В моей истории не выживает никто. Некоторые из них валяются под обломками, а на их глазах с пустым широким взглядом отражается ясное солнечное небо. На пыльные лица падает солнечный свет. Благодаря такому финалу зрители задумаются о том, нужен ли нам солнечный свет такой ценой? И меня никто не упрекнёт в том, что я пропагандирую терроризм!

Нет, конечно, не стоит думать, будто бы я живу в какой-то антиутопии. Просто я действительно не хочу призывать людей устраивать взрывы. Достаточно того, что вспыхивают теракты под землёй. Не хватало ещё, чтобы бетонные тучи взрывались над головой!

В общем, я открыл вордовский файл и начал писать. И в кои-то веки ноутбук перестал казаться хищником. Чёрные буквы бегали по белым страницам, выстраивались в очередь и создавали новую историю, которую я оставлю после себя на тот случай, если Смерть внезапно встретит из-за угла.

Сценарий печатался и печатался. Пока я корпел над ним, дни казались малорослыми толстяками – они были короткие, но жирные плодотворностью! Пока я писал, дышала мотивация жить. Даже серая пустота, грузно нависавшая над домами, вдохновляла. Тучи будут применены к делу, и это радовало меня.

Особенно приятно осознавать, что не придётся ничего играть. Я только напишу текст, впарю его знакомому режиссёру, а страдать будет съёмочная группа!

А пока я писал текст, параллельно пытался довести до конца сценарий в жанре мелодраматической новеллы. Всё-таки потихоньку близился конец полугодия, а значит, надвигалась сессия. Нужно ещё представить мастеру курсовой сценарий...

Впрочем, на всё про всё хватало времени. Даже Интернет перестал отвлекать.

Несколько дней подряд я вставал в шесть утра, садился за ноутбук, стучал по клавиатурному языку, рождал из мониторной пасти новеллу, в девять уезжал в институт, возвращался домой к пяти, рождал сценарий про бетонные тучи, затем гулял по озеру с восьми до девяти, затем – ужин, просмотр глупых видеороликов на Ютубе – и снова впадал в весеннюю спячку.

Я витал в собственном мире. С тех пор не замечал бетонной серости и не слышал рыков со стороны машин. Такое происходило в те дни, когда я увлеченно писал какую-нибудь фигню.

Когда я довёл короткометражный сценарий до финального взрыва, дело оставалось за малым – убедить одного режиссёра снять эту короткометражку.

Я прислал сценарий потенциальному постановщику личным сообщением в «ВКонтакте». Режиссёр ответил, что хотел бы снять что-нибудь на другую тему, про маньяков и гопников. Я не возражал, хотя в том районе живота, где обычно щекочут бабочки, полыхали мотыльки греческим огнем. Конкретно так полыхали... Страшно обидно, что некоторые хотят снимать про уличный бандитизм, хотя им предлагают снять историю про революционера-романтика с важным актуальным посылом. По крайней мере, моё эго шептало, что мой посыл неимоверно важен и неимоверно актуален!

Я пообещал, что напишу сценарий про маньяка, который режет гопников. Я этому режиссёру симпатизировал и всегда рад ему помочь. А другая часть мозга обдумывала, куда бы пропихнуть историю про революционера.

— Любопытно, — говорил мне один режиссёр. — Почитаю как-нибудь на досуге.

В большинстве случаев это означало, что сценарий никогда не будет прочитан.

— Я бы про любовь сняла, — говорила другая начинающая режиссёрша.

Я делился идеей со своими сокурсниками, но те и сами не знали, куда свои писанины девать. А начинающие режиссёры хотели, по большей части, снимать нетленки по своим сценариям.

Я бродил по коридорам института. Стены лимонного цвета казались картонками. Были трещины, из которых выдавался голый бетон. Трудно учиться созданию прекрасного в том месте, где это самое «прекрасное» трещит и разлагается. Боюсь представить, как выглядят профессиональные киностудии...

Неудивительно, что некоторым хочется больше снимать про неудачные «любови», разлуки, преступления. Трудно сценаристам настроиться на положительные истории, сложно режиссёрам выстраивать в кадре иллюзию счастья, а актёрам невыносимо тяжело имитировать счастье. Не получается прикрывать правду жизни правдой искусства. Серая бетонная правда жизни довлеет над нами.

Я считал, что создал идеальную комбинацию света и мрака в своём сценарии. Но я не мог рассуждать здраво, поскольку я только недавно поставил в этом тексте точку. Если покажу свою работу мастеру или любому другому профессионалу, мою потенциальную картину разнесут в щепки. Я хотел полетать в возвышающем обмане и возомнить себя непризнанным гением. Хотя рано или поздно придёт время признаться себе, что я просто ремесленник с завышенной самооценкой.

Я гулял с ненужным сценарием по парку, глядел на бетонные тучи и не мог понять, почему никто не брал историю. Возможно, фишка в том, что этих туч хватало по жизни, а в кино народу хочется развлечения. Зритель предпочитает отдыхать от туч, а не думать над ними в свободное время.

Огонь, который пылал во мне последние несколько дней, затухал в тенях надвигающейся пасмурной тоски. Я снова перестал понимать, ради чего живу.

Я живу для того, чтобы творить. Но что делать, если творения игнорируются публикой?

А для чего мы занимаемся подражательству жизни? Почему седовласые дяди с важными морщинами, которые сняли пару никому неизвестных телефильмов более десяти лет назад, призывают нас к выстраиванию достоверной реальности? Зачем создавать некие правдивые фразы, живых персонажей? Зачем я должен конструировать целые судьбы в одном небольшом мирке? На эту реальность уйдёт немалое количество времени, терпения. А ведь из-за сценария собираются мужики с осветительными приборами, тётки с кистями и гримом, терпеливая молодая ассистентка и темпераментный режиссёр, который должен сотворить целую жизнь. И эта жизнь будет повторяться вновь и вновь, в зависимости от того, захочет ли зритель пережить историю заново...

А я постоянно обманываю себя тем, что создаю нечто новое. По сути, я лишь компилирую ходы, которые проделывали другие ремесленники.

Я никогда не понимал высказывания: не изобретайте велосипед. Сколько времени потратится, прежде чем изучу все велосипеды, чтобы убедиться, что мой велосипед будет неповторим? Причём нередко я слышу эту фразу от людей, чьи велосипеды не так уж новы. Может, тогда лучше вообще не изобретать? И почему велосипед должен соответствовать достоверной реальности?

А какая она, достоверная реальность? Машины мне чудятся говорящими – это реальность? Или смерть Игната – где тут хвалённая драматургия? Где мотивировка паровоза? Или самого Игната? Персонаж в сценарии должен поступать по своей воле. По этой логике получается, что Игнат сам хотел попасть под поезд или притянул его к себе с помощью левитации? Или главный герой здесь машинист – и он сам захотел убить? А что бы на это сказал какой-нибудь священнослужитель? На всё воля Божья, ответил бы он. То есть Бог должен быть главным героем. А мотивировка его какая? Непонятно. Вот так вот и работай с этой вашей реальностью. И кому она сдалась, ваша реальность? Какой уставший планктон, засидевшийся в офисе, хочет пережить жизнь, похожую на его, в тёмном зале кинотеатра? Он хочет спецэффектов, ярких красок, эмоций – он хочет то, что ему не хватает в реальности.

Я присел на скамейку. Доски подо мной уныло скрипнули. Вокруг никого не было. Осины молчали, склонив лиственные лбы. И я хандрил в такой же позе. Кажется, от того, что много дышу серостью, я теряю нюх к другим цветам. Я перестаю чувствовать жизнь.

Зачем я стремился писать про серость? Кому она нужна сейчас? С другой стороны, я совсем не хочу писать про яркие краски. Моя душа глуха к ним.

Я повёл указательным пальцем по холодной древесине. Её цвет – бледно-синий. А может, просто голубой. Не знаю, под тучами хуже разбираются цвета. Ноготь впивался в засохшую краску. Я будто пытался хотя бы на кончике пальца заново почувствовать жизнь.

Ай! Кажется, я чуть сустав не вывихнул! Да, поменьше нужно заниматься само-копаниями. Потом будет сложно само-выкопаться.

Пока я выковыривал сухую краску из-под ногтя, мой взгляд упал на помятый буклет, лежавший возле истоптанных кроссовок. На этом чёрном куске бумаги кривлялись сиреневые силуэты с изящными фигурами. Я подобрал буклет, осмотрел его. Это была реклама заведения, которого я прежде сторонился – ночного клуба «Ядерный оазис».

И тут меня осенило. Жажда новых красок стонала в мрачных утробах моей иссыхающей души. Меня тянуло на поиски оазиса, где можно утолить эту непростую жажду. Но что-то подсказывало: рискованно соваться в подобные места. Иногда поиски оазиса могут обернуться купанием в губительной лаве. Правда, я не уверен, что подобные случаи были в оазисе... (Просто я сейчас пытаюсь придумывать претенциозные фразы, которые стали бы потом цитировать в каких-нибудь социальных сетях.)

С горя я решил сходить оттянуться в ночном клубе. Честное слово, прежде никогда там не был. Терпеть не могу такие заведения. Но ощущение полной ненужности, чувство зря проживаемой жизни и бетонные тучи, не пропускающие солнца в сереющую душу – всё это так и гнало меня куда-то подальше в ад. И я решил отправиться туда.

Эпизод 5

Так я и думал. То, что творилось в клубе, оказалось сборищем диких животных. Эти клубы – отголоски прошлого, вернее, каменного века. Молодые люди, считающие себя суперсовременными, обвешанными гаджетами, татуировками, модной рваной одеждой и попугайчатыми причёсками, на деле оказываются питекантропами, которым угольки из костра залетели в задницу.

Они кривлялись, орали, вращали головами и тазом, словно юла, вращающаяся в урагане посреди Канзаса. Но были и те, кто сидели ближе к столу и щёлкали кнопками на смартфонах.

Я попробовал покачать тазом из стороны в сторону, словно маятник. Покачивался, покачивался. И в какой-то момент даже закачался. Я сливался среди прыгающих трудно различимых силуэтов, переливающихся синеватым светом.

И я стал всё больше понимать, зачем нужны подобные места. В эпоху бетонных туч, когда город накрывает страшной депрессией и ощущением тягучей неопределённости, очень хочется скрыться от реальности. А лучший уход от реальности – в пещерах. Пещеры – уютный дом для первобытных людей. Таким же домом он стал для моих ровесников. Именно в подобных «пещерах» удобно хотя бы на несколько часов забыть о бетонных тучах и почувствовать себя живым существом (вернее, животным).

К тому же в клубах можно прожить жизнь на полную мощность. Правда, чем дольше держишься на этой мощности, тем больше шансов отключиться. Причём, навсегда. В клубах пытаются получить всё удовольствие, какое только можно в цивилизации. И бывает, вследствие этого человек умирает, приняв в себя слишком огромную дозу удовольствия. Именно это приходило в голову, пока я наблюдал, как несколько парней опрокидывало рюмки, а в тёмном углу молодые люди что-то сыпали в нос из чёрного коробка.

Чем больше я расслаблялся и отдавался пискляво-электронной какофонии, бьющей по ушам, тем больше ощущал себя безвольным, тупым и голодным орангутангом. Я хотел поплясать возле попсового костра и сгореть в нём дотла.

Честное слово, так не хотелось жить. Не хотелось дожидаться, пока меня собьёт электричка, как того же Игната. Гореть так гореть! Будьте вы прокляты, бетонные тучи!

И тут я почувствовал, как на меня навалились чьи-то руки. В уши ударило тёплое дыхание. Стало не по себе — казалось, моя гусиная кожа могла бы выпустить иголки, как напуганный ёжик. Я попытался вырваться. Но руки оказались крепкие, хотя и тонкие. А также, судя по длине ногтей, еще и девичьи.

– Слышь, спаси, а? – раздалось в моё ухо нечто, отдалённое напоминающее женский голос.

– Чё? – спрашиваю я. Из-за града дискотечных мелодий плохо различались слова. Я сперва подумал, что меня просили о чём-то неприличном.

– Спа-си! – прокричали в ухо по слогам.

– Чё? – переспрашивал я.

– До остановки донеси, грю! – проорала девица.

– Я занят, – попытался я избавиться от ненужного груза во всех смыслах.

– Ага, – равнодушно восклицали в ухо. – Неси давай!

Звать на помощь я не решился. Боялся, засмеют. Да и в этой гуще музыки и смеха никто бы не услышал моего крика. Будучи нагруженным, я прорвался сквозь трясущуюся рощу пляшущих девиц и потащился с тяжкой ношей к выходу. Нужен свежий воздух.

Признаюсь, было страшно. В меня вцепилось какое-то жуткое существо с непонятными намерениями. Что может быть ужасней, чем бродить по пещере с танцующими питекантропами, а на шее висит неведомое чудище? В который раз жалею о том, что заглянул в эту цитадель мрака и попсы!

Когда я вышел на улицу, моей радости было ни конца, ни края.

Тишина. И чёрная пустота ночного неба с широким брюхом нависает над головой, упираясь в обшарпанные жилые корпуса. Иногда пронесётся по шоссе очередной отголосок Смерти в виде безобидной «девятки» или «БМВ». Я пробыл в клубе всего ничего, но за такое короткое время успел соскучиться по унылым городским улицам и дорогам, где постоянно витает Смерть и косится на меня яркими фарами. Честное слово, лучше гулять рядом со Смертью, чем прятаться от неё в пещерах, где найдётся место только животным инстинктам. Тем более, именно в таких «пещерах» зловещий рок больше всего любит лакомиться жертвами, откинувших копыта от передоза. Кажется, жизнь пройдёт дольше и спокойней, если бродить со Смертью рядом.

Чудище по-прежнему висело на мне, мычало нечто невнятно-мелодичное, пускало тёплое дыхание в шею. Как бы это чудище не съело меня, прежде чем я смогу приземлить её... Наконец, я нашел пустынную автобусную остановку и приземлил туда своего пассажира. Этим существом оказалась худощавая девушка. Вроде моя ровесница, только небольшого роста. Её фиолетовые волосы напоминали копну фиолетового (кто бы мог подумать, что не коричневого!) сена. Лицо небольшое, округлое. Усталые весёлые глаза выглядывали из тяжёлых век, намалёванных чёрной тушью. Кофта полосатая, джинсы с дырками на острых коленях. Туфли без каблуков, с искусственными пышными бантиками. Наверное, юная современная интеллигентка. Я бы не удивился, если бы девица знала наизусть творчество Цветаевой и Ахматовой.

– Чё, устал? – пробормотала она.

– Ага, – я кивал и не мог подобрать слова.

Я не знал, что сказать. Я не знал, что делать. Мне, как учащемуся драматургу, очень стыдно говорить подобные слова. Всё-таки я не часто функционирую с реальным миром, не дружу с его бескомпромиссными законами. Поэтому я просто сел рядом и продолжил молчать. Надеялся, в этой тишине хоть какие-нибудь мысли приедут в эту автобусную остановку. Проблема в том, что если автобусы приезжают по расписанию, опаздывая минуты на две-три (а то и на все пятнадцать), то с мыслями гораздо сложнее. У мыслей нет расписаний. И мне, как драматургу, эта аксиома особенно тяжка.

Девушка сипела рядом, разглядывала асфальт с лежащими окурками. Похоже, ей очень скучно. Поэтому она первая нарушила молчание.

– Ты кто ваще? – спросила она.

Мне совсем не хотелось разговаривать, но всё-таки я выдавил из себя ответ: «Олег.». Через пару секунд до меня дошло, что нужно для вежливости спросить: «А ты?».

– Не важно, скучное у меня имя, – ответила девушка. – А так-то ты чё, школьник, или чё?

За «школьника» стало так досадно, во мне что-то загорелось, и я с большим энтузиазмом продолжил диалог.

– Вообще я драматург… Вернее, учусь на него. Второй курс уже.

– Хм, круть, – девушка устало усмехнулась, – а я режиссёр.

Стало ещё обидней. Похоже, девушка не только не поверила, но ещё и издеваться начала! Но я решил не спешить с выводами и спросил:

– А чё ты там делала, режиссёр? – с этими словами я указал в сторону, откуда доносились гулкие отголоски ночного клуба.

Девушка повернулась ко мне, и её тяжёлый взгляд принялся таранить ворота в моей души. Стало немного не по себе.

– А ты там чё делал, сценарист? Вдохновение искал? – спросила спутница с издевательской нотой.

Я поколебался с ответом. Да и это «сценарист» было произнесено так, что девушке хотел по губам дать! Какие мы, однако, сценаристы, самолюбивые существа… И очень обидчивые.

– Депрессовал, – ответил я.

– Вот и я тоже… того… – девушка слабо кивнула и снова принялась разглядывать асфальт.

Эта особа заинтересовывала меня всё больше. Но не в романтическом плане! Просто я хотел понять, разговариваю ли с настоящей режиссёршей или дамка просто дурачится?

– А чё так? – спросил я.

Девушка достала из кармана джинсов сигарету, зажигалку и закурила. В глазах «режиссёрши» тут же прибавилось многозначительной интеллигентности.

- Снимать нечего, – со вздохом ответила девушка. – Учусь, понимаешь, а для курсовой не на чё снимать.

Я потихоньку начинал верить, что это режиссёр. По крайней мере, голос у неё суровый, властный. Похоже, она учится в заведении, отличном от моего. Я решил продолжить разговор.

– Чё сняла? – спросил я.

Девушка отмахнулась, по-прежнему глядя на асфальт.

– Фигню всякую, скучную.

– А чё так? – снова спросил я.

– Косила под Тарковского, думала стану такой же «ву-у-умной», что пипец, а оказалось — ну такое...

Меня это почему-то рассмешило в глубине души. Но я сдержался. Вместо этого высказал кое-что из наболевшего.

– Никогда не понимал, почему некоторые так любят косить под Тарковского. Он же скучный… для некоторых… Нет, я люблю Тарковского. Но когда у меня плохое настроение, называю его скучным.

Девушка улыбнулась и повернулась ко мне. Её тяжелый взгляд заметно полегчал.

– Почему под Тарковского косим? – переспросила девушка. - А чтоб не париться! Навалял кучу красивых пейзажей, сказал актерам сделать многозначительный вид, поснимал чик-чик, планы минут по пять, и готово! Остальные зырят и страдают синдромом поиска глубинного смысла. А сама сидишь себе и ЧСВ своё почёсываешь.

– То есть сценарий нормальный написать лень, – сказал я.

– Конечно! Мозги кипят же! У тебя же кипят?

– Кипят. Но у меня выбора нет.

Девушка сощурила глаза. Что-то хищническое появилось в её глазах.

– Значит, у тя есть сценариусы?

Стало неловко. Мои «сценариусы» звёзд с неба не хватали. Что показательно, их никто не экранизировал. Не знаю, насколько долго длилось мгновение, прежде чем я ответил. С одной стороны, не хотелось хвастаться (особенно когда нечем хвастаться), а с другой стороны – кокетничать тоже не желательно.

– Ну… не знаю, насколько они годные… – промямлил я.

– Скинешь, короче? – резко спросила девушка.

Я растерялся сильнее прежнего. Как стыдно же должно быть всем драматургам за меня! Я должен понимать во время написания истории, как должен поступать герои, какое действие или слово будет следующим. А я, герой собственного сценария жизни, не имею понятия, как поступить в той или иной сцене!

– А куда? – спросил я.

– Да в «ВКонтакте» же, – ответила девушка.

Наконец подъехал автобус. Я помог девушке подняться. Огромный металлический носитель Смерти зашипел закрывающимися дверями и вяло поплёлся по пустынной дороге. Я посадил девушку возле окна и сел рядом.

– А тебя как там зовут? – спросил я.

Девушка отвлеклась от окна, словно только что вынырнула из транса.

– А? Ты о чём? – спросила она.

– В «ВКонтакте», – уточнил я.

– А, – протянула девушка, – меня легко найти. Я назвала себя там «HnhnIkoko». Латиницей. После «Hnhn» пробел. Я проверяла. Я там такая единственная и неповторимая, с таким-то именем!

– А в реале как? – на всякий случай спросил я.

– Да… - девушка снова повернулась к окну, – скучное имя.

– Говорила уже. Можно подумать, «Олег» офигеть какое веселое!

– Ну ладно, – вздохнув, протянула девица и призналась, – Татьяна. Тебя, кстати, не смущает, что я баба, а учусь на режиссера?

- Ну, вроде женщина «17 мгновений весны» ставила, так что не принципиально, -сказал я, но все же добавил комментарий, - хотя то, что столько баб учится на режиссеров, бесит, да!

– Ага! –Таня кивнула. – Мужская профессия, как бы.

– Ну ты вроде не сильно на девушку похожа.

– Ага, спасибо, - фыркнув, сказала Таня.

Осознав, что я ляпнул, попытался исправиться.

– Не, ну на транса ты не похожа, просто…

– Да поняла всё, забей, – девушка махнула рукой.

Нравятся мне люди, которые на всякие мелочи машут рукой и не лепят из них слонов.

– Скажи, а ты позитивные вещи пишешь? – спросила девушка. - А то меня всё пилят, что депрессуху снимаю.

– Тоже депрессую, бывает, – поддержал я Таню. – А что остаётся делать под бетонными тучами?

– Тя они, видно, тоже парят, – в расслабленном взгляде Татьяне мелькнул блеск сочувствия.

– Да, – на миг заколебавшись, ответил я, – про них у меня и сценарий.

– Круть. Присылай тогда, читану.

Похоже, девушка заинтригована, хотя и не так эмоционально, как хотелось бы. По правде сказать, я не уверен, что она всерьёз воспримет мою писанину и тем более возьмётся за съёмки. От моих знакомых не дождёшься, когда они предложат работу, а тут – какая-то левая девица хочет почитать левый сценарий от левого чувака! Непривычная ситуация.

– Тебя куда высадить? – спросил я.

– На станцию. Утром электричкой укачусь.

– Долго ждать. Часов 5. Электрички только в 4 утра выезжают.

– Ничё, переживу. Может, вдохновение подхвачу.

И тут я задумался. Хотел ли я, чтобы начинающая режиссёрша подхватывала вдохновение 5 часов подряд в железнодорожной станции, по которой гуляют холод, тоска, алкаши и полицейские? Хотя, возможно девушка очень любит жанр социальной драмы и хочет набрать там сюжетов для будущих шедевров. Но я решил, что она не в том состоянии, чтобы искать шедевры. И, тем более, становится главной героиней в подобных историях!

– Как-нибудь в другой раз, – сказал я. – Ко мне поедем.

– А ты маньяк? – ухмыльнувшись, поинтересовалась девушка.

– Не знаю, – ответил я, пожав плечами, – я пока не пробовал.

– Ну ладно, – ответила девушка, и её голова упала на плечо.

Я сидел и думал, а не заболит ли у Тани висок от того, что её голова лежит на моём костлявом плече? Пьяная девушка задремала. Я разглядывал окно автобуса и пытался разглядеть небо. Свет в салоне отражался на стекле и не давал ясного обзора.

– Да и фиг с ними, – подумал я, – не всё время же пялиться на бетонные тучи!

Автобус катился и убаюкивал девушку, словно виляя тяжелым динозавровым хвостом. Похоже, я наполнялся умиротворением – тем, чего мне не хватало в последние дни. Я слишком часто думал о Смерти, слишком часто видел её в автомобильных фарах, улавливал в сиянии компьютерного монитора гибель свободного времени.

Но сейчас было не так. Я находился внутри автобуса. Внутри того, что может сбить человека, перебегающего дорогу в неположенном месте. В конце концов, автобус сам рисковал попасть в какую-нибудь аварию. Можно сказать, я был внутри Смерти. И в ней было… спокойно. Как бы я хотел, чтобы на старости лет было так же хорошо!

Подъезжая к нужной остановке, я разбудил Таню, вывел из автобуса и притащил к себе домой. Мама спала. Таня вела себя очень тихо. Шумела, в основном, Августина – домашняя пёстрая кошка, любившая нападать из-за угла и носиться по квартире, пока все спят.

Я постелил Тане диван в гостиной, а сам ушёл в свою комнату. Хотелось поскорее заснуть и перезагрузить мозг. Сейчас он соображал крайне туго. Многовато пережито. Отказ режиссёра от моей истории, депрессия, одиночные прогулки возле озера, бесовщина в дикой обители попсы, внезапное знакомство с фиолетовым «чудищем», называющим себя будущим режиссёром социального кино, приглашение этого существа к себе домой, без маминого ведома. Хотя чего тут такого? Мне уже 20 лет! Можно проявить хоть немного самостоятельности!

Я лежал и смотрел в потолок. Тёмный потолок. Наверное, он чем-то похож на те бетонные тучи, что нависли над городом. Как обидно, открытое небо у нас в дефиците! А ведь когда-то я терпеть не мог прогулок. Я предпочитал сидеть дома, а выходы на улицу казались пыткой. А сейчас, когда тянуло на улицу, как таковых улиц оказалось очень мало – слишком много бетонных туч над городом, которые были таким же потолком, как в моей комнате, только шире, огромней и «пыльней».

От тоски хотелось плакать, прямо как какому-нибудь рефлексирующему интеллигенту. А это крайне неприятный и раздражительный персонаж для женской аудитории. Да и мужчинам не нравится. Надеюсь, что я не являюсь героем какой-нибудь книги или дурацкого рассказа? А то хотелось бы поплакать.

А впрочем, не важно. Плакать хотелось фигурально. Надо действовать. Надо поспать и решить, что делать со своей жизнью. Высплюсь и всё решу.

Я погружался в сон под скрежет когтей бегущей по коридорному полу Августины.

Что снилось, вспомнить не могу. Вроде что-то связанное с кинотеатром. Там под конец сна шли титры, а я выходил из зала прямо на улицу, откуда шёл неестественный белый свет.

Противная мелодия из мобильника, поставленная в качестве будильника, вырвала из сновидения. Пришлось снова включаться в реальность.

За окном серо и немного красно: сквозь серость пробивался красноватый свет зари, от чего на душе становилось спокойней.

Я пришёл проведать Таню. Девушка спала, свесив голову с дивана и «расстелив» фиолетовые волосы на полу. Между её ног сладко дремала Августина, вдоволь набегавшаяся за ночь. Некоторое время я разглядывал эту умиротворяющую картину, но всё же пришлось подавить внутреннюю «ми-ми-мишность», приподнял голову Тани, приземлил на подушку, несколько раз толкнул плечом режиссёршу. На девушку это не подействовало. Пришлось толкнуть увереннее. Ноль реакций.

Затем я толкнул её таким образом, что это можно было расценить как удар. В этот раз Таня недовольно и протяжно замычала, приоткрыла глаза и спросила: «Чё?».

– На пары надо? – спросил я.

Таня снова промычала.

– Не-е-е, – ответила она. – Мне ко второму...

– А мне надо, – ответил я.

– Умный, что ли? – спросила Таня.

– Нет, – ответил я, – иначе бы не учился.

Таня снова помычала. Приподняла голову, полусонным-полузакрытым взглядом оценила своё положение и бухнула голову обратно на подушку.

– Кошака не хочу будить, – пробормотала она.

– Потом выспится, – уверенно сказал я, взял Августину с Таниных ног и поставил её на пол.

Кошка недовольно, полу-сонно поморгала на меня и поплелась на кухню. Я пошёл за ней готовить завтрак и вслед сказал сваливающейся с кровати Тани: «Лишней зубной щёки нет, но ты держись! Можешь попользоваться моей. Не гигиенично, но всё же…»

– Обойдусь, – пробормотала девушка, поднимаясь с пола.

Пока я варил яйца, Таня завалилась в ванную, намазала указательный палец зубной щёткой и провела им по зубам.

Во время завтрака Таня активно тёрла виски. Режиссёрская голова испытывала не самые кинематографичные муки. Таблетки, какие нашлись в кухонной аптечке, не сильно помогли. Мы особо не разговаривали. Каждый из нас пытался проснуться до конца, переварить вместе с яйцами и кофе недоваренные впечатления предыдущей ночи. Августина грызла сухой корм и не парилась о пасмурном бытие человеческом.

Домашним кошкам хорошо. Им можно спать и жить в сновидениях, не сильно злоупотребляя тучною явью! А хозяева всё сделают за них! А мы, мы – люди, должны страдать! Хотя, если так подумать… А что, если мы кошки, запертые в коробке, выструганном из бетонных туч? И запер нас некий Всевышний Хозяин, которого некоторые называют Богом? Что, если это он ставит над нами эксперименты ради каких-то целей? Может, он испытывает на нас яд под названием «Тлен» и пытается проверить, сможет ли человек выработать иммунитет? Возможно, Хозяин экспериментирует и готовит нас к некой важной миссии?

Я поделился своими догадками с Таней. Та ответила на них с широким зевком: «Да… по-о-офиг! Давай собираться, а?»

Мама проснулась и вышла из комнаты как раз к тому моменту, когда мы с Таней одевались в прихожей. Мама слегка удивилась, но приветливо поздоровалась с Таней. Я быстро познакомил Таню с мамой, и оба покинули квартиру. Я решил, что объяснюсь перед родительницей потом. Я знал, скандала не будет. Мама поймёт и осуждать не будет. А сейчас актуальней всего успеть на электричку.

По пути Таня купила пиво и смогла, наконец, вдоволь опохмелиться. У неё заметно приподнялось настроение, и в электричке девушка напомнила о моей догадке про Бога.

– А ты че, верующий? – спросила Таня.

– Я верю в некую высшую силу, которая упрятана в космосе, – ответил я. – А раз мы закрыты от космоса, может, это что-то и значит.

– А может, ничего и не значит, – отрезала Таня, – щас для меня это не главное.

– А что для тебя актуально?

Таня ненадолго задумалась и заполнила паузу глотком из бутылки.

– Дипломку отснять и свалить из института, – сказала она. – Кстати, с тебя сценариус.

– Да, скину я, скину.

Мы молчали и как будто не сильно скучали от этого. Даже наоборот. С Таней приятно молчать. Тишина прервалась, когда я задал резонный вопрос: «А чё ты в мой округ припёрлась, если так далеко живешь?».

– Да мне подруга говорила, что в вашем округе много зелени, – сказала Таня, но тут же добавила, – то есть деревьев там, лесопарков! Щас это особенно ценно. Скажи пока вкратце, чё за идея?

И я рассказал Тане сюжет про интеллигента, которого терзали муки и мучали «терзновения», мучали тучи, мучали Гуччи и прочие «вонючи». Таня слушала, нахмурившись, закрыв глаза и покачиваясь под ритмичный стук колёс электрички.

– Любопытно так-то, – ответила она, дослушав сюжет, – но я подумаю. Главное, скинь.

Я вышел на своей станции и потратил несколько часов на витании в облаках во время нудных лекций про «Утопию» Томаса Мора и бесполезную болтовню с преподавательницей о её насыщенной жизни.

Эпизод 6

Вечером я отправил в «ВКонтакте» сценарий Тане. Я опасался её реакции. Мне и так тяжело выносить критику своей писанины. Хотя… С одной стороны, безразлично, а с другой – не так уж и безразлично. Что это изменит? Я не был уверен, что девушка действительно примется за историю. Таня сочтёт её заезженной и банальной, а потом переключится на свои идеи, которые, в отличие от моих, крайне оригинальны от первой до последней буквы.

И вот, мне пришло уведомление, мол, HnHnIkoko прислал весточку в «ВКонтакте». (Кстати, на её страничке нет никакой личной информации и даже аватарка пуста! Видимо, Таня наводит на себя флёр таинственности.) Я побоялся открывать её сообщение и решился на это только в час ночи, когда я понял, что тянуть бесполезно. Её отзыв был прост: «Не, ну а чё… Можно снять, в принципе. Кое-чё покоцаем, потеребим, но снять можно.»

Я был растерян около секунды. Но тут же охватила радость. Как будто бетон, давным-давно застывший в моей груди, растрескался и разлетелся в пыль. Ну неужели я не зря писал эту штуковину!? Неужели появился смысл жизни?

Я решил, что буду работать с Таней, непременно помогу ей поработать с фильмом. Непременно приложу усилия, чтобы кино по моему сценарию было снято. До чего обжигающе сладок и крепок алкоголь под названием «Тщеславие»! В эту ночь я в нём вдоволь искупался!

Я списался с Таней. Мы решили встретиться и вживую обсудить вопросы. Я предполагал, что придётся несладко. Кто знает, что Таня собралась «покоцать» в моём тексте. И всё же радовало: нашёлся таки будущий родитель моего фильма (как бы сие странно ни звучало). С этого момента дни в нашем городе не казались такими серыми, тяжёлыми, бетонными.

Мы договорились пересечься неподалеку от телецентра, в парке. В те дни деревья изливали серо-зелёным цветом, а по асфальту неслись помятые фантики от шоколадных батончиков и жвачек. От чего столько мусора на улице? Ну неужели всем так хочется обгадить землю, хотя уже и так загрязнено небо. И откуда у людей столько тяготения к сладкому? В этом есть какой-то скрытый смысл. Есть ли такая возможность, что в десертах заложен свет сияющего солнца? Люди ищут его в сверкающих фантиках конфет. И хотят, чтобы хоть что-то сверкало в асфальте, раз уж не сверкает в небе? Возможно, возможно. Обидно только, что яркие фантики быстро пачкаются.

Наконец, Таня пришла к тому моменту, когда я начал пинать фантик по асфальту. Девушка привела себя в порядок. Она больше не походила на ту странную смесь алкаша и гота, коей была во время нашей первой встречи. Она куда больше напоминала женщину. Глаза бодрые, живые. Вместо матроски – кофта с улыбающимся скелетом, бегущим по кладбищу с широко раскиданными руками. Юбка полосатая, до колен, колготки сиреневые. Нормально, короче. Настоящая юная интеллигентка. Я как глянул на неё, в груди что-то чиркнуло. Когда я успел проглотить зажигалку?

– Ну чё, как делишки? – спросила Таня, хлопнув по плечу.

Я, растерявшийся, постарался взять себя в руки.

– Нормально, чё, – попытался я ответить как можно более беззаботно, – а ты?

– Фигово, как всегда, – Таня махнула рукой. – Серовастенько.

– Стабильно, значит, хорошо.

– Да ну-у-у... Пойдём, кое с кем познакомлю, – Таня взяла меня за руку и повела к выходу из парка.

– Куда?

– В «Фиолетовую дверь».

С одной стороны, настораживало, что девушка заводит меня чёрт знает куда. С другой – если она пообещала с кем-нибудь познакомить, значит, не ставила перед собой цели уединиться. Но Таня могла и соврать, а на деле… Ну не-е-ет. У меня слишком завышенная самооценка!

Мы вышли из парка и немного побродили по узким улицам. Чем больше мы углублялись в дворы, тем душнее казался город.

Истрёпанные временем кирпичные дома, угрюмые бетонные корпуса, одинокие качели и горки. Так мало деревьев и так мало детворы. Спальный район становился воистину спальным в выходной день. Так много людей перестало видеть смысл в прогулках. Проще найти свет в компьютере, чем на улице с бетонными тучами. Впрочем, об этом мы уже говорили. В своем «зеленистом» округе я чувствую себя гораздо уютней. Не то, что бы мой район кардинально отличается от остального города... Просто у нас много деревьев и живой природы, чего иногда не хватает нашей столице.

Вскоре Таня привела в пустынный двор, и мы остановились возле фиолетовой двери, скромно устроившейся где-то в углу между двумя домами. Это был вход в антикафе «Фиолетовая дверь».

Я редко бываю в таких местах. И хотя нужно заплатить немало денег за посиделки, всё равно приятно побывать в таком месте. Зарегистрировавшись, мы вошли в комнату, в которой сверкало солнце уюта. Бородатые мужики играли в настольные игры. Патлатый юноша перебирал струнами тёплую мелодию из песни об отважных путешественниках. Туда-сюда бродили молодые люди с чашками разнообразного чая. Шелестел смех «петросянящих» девиц. Когда мы с Таней «похимичили» с чаем, накидав разнообразные травы в оранжевые чашки с кипятком, то устроились на матах возле шкафа с книгами Юрия Никитина, Андрея Белянина, Вадима Панова и прочих фэнтезистов. Опьянённый ламповой атмосферой, я спросил Таню:

«И так, чё хотела обсудить?»

– Я привлекла консультанта, – сказала Таня. – Сначала думала, что покоцаем вдвоём. И тут вспомнила его. Недавно с ним созванивалась.

Внутреннее тепло охладилось тревогой.

– Какой консультант? – спросил я.

– Да так, приятель один, – Таня махнула рукой, – он сечёт, чё почём.

– Ну, главное, чтоб консультировал нормально. А то бывают такие, что так проконсультируют, что от сценария ничего не остаётся…

Вскоре в антикафе явился парень крепкого телосложения, плотный, с широкими плечами. Подбородок квадратный, будто из компьютерной игры 90-х. Глаза маленькие, улыбчивые. Футболка обычная, белая. Таня обняла его и познакомила нас друг с другом. Паренька звали Богданом.

– А кто он? – спросил я. – Оператор? Художник?

– Круче, Олежек, круче, – хитро улыбнувшись, сказала Таня. – Он сверлитель.

– Кто?

– Сверлитель, – повторила Таня и осеклась, – а, похоже, ты не знаешь, да?

– О чём?

Стало надоедать, что меня держат за идиота.

– Ну ты же в курсе, что иногда в этих тучах дырки и трещины появляются? – спросила Таня.

– Как бы да, – ответил я.

– Так вот, – Таня выдержала драматическую паузу, – это все заслуга сверлителей!

– Да ну?! – изумился я.

– Ну да, – сказал мягким голосом Богдан.

Честно скажу: о том, что в тучах работают некие сверлители и фактически добывают ради общего блага солнце в малых количествах, я не знал! Стыд взял да и вспыхнул во мне скоротечным пламенем. Впрочем, в Интернете это нигде особо и не освещалось. Стоит ли себя винить в неведении?

– Мы особо не афишируем, – наклонившись, сказал Богдан, будто прочитав мои мысли. – А то, не дай Бог, запретят. Совсем плохо будет.

У меня засосало под ложечкой. Стало не по себе от мысли, что я разговаривал с потенциальным преступником. Вот и пиши после этого сценарии про бунтарей! Есть в этом какое-то нездоровое лицемерие.

– Я попросила его проконсультировать насчёт сценария, и, может, чего хорошего насоветует, – сказала Таня, кивая в сторону Богдана.

– Так, – я пришёл в себя и приготовился к мозговой боли.

– Ну значит, – начал Богдан, шлёпнувшись на свободный мат, – прочёл, значит, штуку эту самую…

– И? – я мучился от нетерпения.

– Да чё-т не знаю, – Богдан почесал затылок, – ты, Олег, ваще как? В тучах бывал?

– Нет, – ответил я и густо покраснел.

– А чё тогда пишешь? – не убавляя мягкости в голосе, спросил Богдан.

Самый ненавистный вопрос. Это такой колючий и предательский огонь, который падает на фитиль моего самолюбия, после чего взрывает изнутри. Или бомбит, как говорит моё поколение.

– А Данте бывал в Аду, когда писал свою «Божественную комедию»? - пытался парировать я.

– Мы так-то не там, – тяжело покачав пальцем, возразил Богдан, – мы так-то здесь. И уж в тучах-то нормально так. Я те отвечаю. Там, понимаешь, не так всё уныло как говорят.

– Но мои приятели говорили, там ужасно тоскливо! – пытался оправдаться я.

– Все так трындят, – Богдан махнул рукой, – вернее, те, кто побывал там минут пять и свалил.

– То есть?

– Тем, кто работает там больше недели, нормально.

– Да ну?

– Сам проверь.

– Я не понял… Вы мне предлагаете поработать сверлителем? – я был ошарашен подобным предложением.

– А чё нет? – Богдан пожал плечами, - позыришь, посмотришь всё, на себе всё испытаешь. Польза от этого какая!

– Ну я не знаю…

Я был страшно растерян. Как надо было поступить в этой ситуации? Очень хотелось встать и уйти. Я не хотел усложнять размеренную и спокойную жизнь. Я даже был готов просто отказаться от сценария. Встать и уйти, избежать ненужных проблем.

Стоп!

Тогда мой сценарий уйдёт в пустоту! Получается, что я зря терял время. Но я же пообещал себе, что не потрачу молодость в пустую. Я с каждой секундой близок к Смерти, и не знаю, какая Смерть выберет себе фары и бампер.

А может, рискнуть? Тем более, нужно дать ответ. Богдан и Таня смотрели на меня подозрительно странно. Или странно подозрительно. В общем, они КАК-ТО на меня смотрели… Нельзя долго молчать.

– А во сколько? – спросил я.

Как мне показалось, Таня моргнула как бы с одобрением. Даже не знаю, как объяснить. Ну типо, она моргнула медленно и нежно. Что я вообще несу?!

– Можешь по вечерам? – предложил Богдан. – Хотя бы час-полтора посверли. Заодно и насвведёшь в сценарий. Небось, только лучше станет.

Устами обычного работяги глаголет истина. Пока что сценарий представляет из себя навозную кучу. Её придётся разгрести, чтобы из дерьма выкопать золото.

Признаться, я чувствовал себя не в своей чашке. Я как сухая травинка, из которой с минуты на минуту сделают чай. А я так опасался кипятка!

Зачем я только связался с Таней? Боюсь, как бы с ней в авантюру не вляпаться... Похоже, с ней нахлебаюсь на съёмочном процессе. Чего только не сделаешь ради славы и вечной счастливой жизни…

С другой стороны, Таня явно желала сделать этот фильм. И ради этого она уделяла огромное внимание матчасти. Разве это признак плохого режиссёра?

И, похоже, девушка решила поменять главного героя в моём сценария. И нет, изменение не касалось гендерной принадлежности. Просто Таня и Богдан уговорили не делать персонажа интеллигентом. Такие герои слишком скучные, многословные и бездействующие. А суть главного героя в кино в том, что нужно больше действовать, а не размышлять и жевать сопли. Надутое эго с боязнью промычало мне: «Как бы в боевик не скатилось…»

Но я решился на то, что бы немного попрактиковаться в «грязной работе». На следующий день после моих пар мы встретились с Богданом возле заброшенной стройплощадки. Богдан провёл меня через дыру в проржавевшем заборе, прошуршали в проросшем кустарнике и забрались на бетонную постройку. Парень держал спортивную красную сумку через плечо, и судя по выражению лица, у него было прекрасное настроение. Когда я подходил к нему, в животе как будто затрепетали многочисленные пискари-интроверты, чей аквариум тряхнул какой-то идиот. Перспектива пощупать серость своими руками несколько пугала.

– Ну чё, готов? – спросил Богдан.

– Ага, – единственное, что я мог ответить.

– Всё будет пучком, – Богдан легонько хлопнул меня по плечу. – Всё ради искусства.

Меня это мотивировало. Наверное, себя я любил несколько больше, чем искусство. Я не готов жертвовать собой ради искусства, даже ради собственного сценария. В конце концов, я же не обязан сочинять в дурацких текстах чистую правду! Я занимаюсь тем, что пытаюсь поднять зрителей с кресел с помощью возвышающего обмана. Я имел полное право обманывать… Хотя... Самый лучший обман – это тот, в котором заложена частица правды.

Эпизод 7

Мы долго поднимались наверх. Стены исписаны глупыми словами с помощью чёрного маркера. Ноги покрывались небольшими неусидчивыми мурашками. В горле пересохло.

– А где полиция? – спросил я. – Почему не охраняют?

– Не все ходы знают, - ответил Богдан. – Понимаешь, проход в тучи – он не на каждом доме. Тут не угадаешь. Вот на моем доме есть проход, но вход на крышу заперли. У тебя так же?

– Ага, – ответил я.

– Вот, но, видать, не в каждом доме, – продолжил Богдан. – Так-то здесь никто не живет. Вроде как хотели дом построить, но не достроили. Чего-то им там не хватило. То ли капуста кончилась, то ли ещё чего... Забыли, короче. И будет лучше, если дальше и так забудут. Правда, тут, бывают, ходят всякие. Но мы с дрелями, шумные, крепкие. И вообще работу прекращаем, пока время детское.

Между тем Богдан вытащил из сумки два противогаза, один отдал мне. Затем вытащил из той же сумки пару потёртых дрелей с аккумуляторами.

– А зачем? – спросил я, разглядывая противогаз.

– Техника безопасности, ничего особенного, – Богдан пожал плечами.

– А на вашей работе кто-нибудь погибал?

– Не, – ответил Богдан, – но надышаться можно. Потом грустный весь день будешь. Была пара-тройка случаев. Так что носи противогаз.

Как бы этот противогаз ни был мне мал, как сильно он ни сжимал мою кожу, но в нём я чувствовал себя немного надёжней. Да и тяжёлая дрель в руке прибавляла уверенности в собственных силах. Наверное, вся соль в тяжести предмета – она мотивирует мышечную деятельность.

Неминуема встреча с бетонными тучами. Появилась возможность вкусить тот участок жизни, который поможет мне при переписывании сценария...

– Ну, ты как? – спросил Богдан, легонько толкнув плечом.

– Нормально, – выдавил я.

– Ну, тогда поехали!

Мы вышли на чердак. Аккуратно переступали валяющиеся на полу шприцы и прогибались под трубами.

– Тут постоянно?... – задал я не до конца сказанный вопрос.

Богдан меня прервал, поскольку он тоже видел шприцы.

– Щас нет, – ответил понявший меня Богдан, – щас они в других местах, наверное, кутят. Просто как-то не обращаем внимания. Не до того как-то.

Наконец, мы выбрались на крышу. На моей коже мурашки устроили марафон. Я почувствовал себя… ну… как бы вам сказать… Представьте себе гору, из которой посыпались камни. Вот примерно такие ощущения!

Над крышей висел бетонный потолок, к которому вела такая же бетонная серая лестница, приросшая к полу крыши. Казалось, что мы стояли не на вершине здания, а на каком-то втором слое чердака… И вообще странно, что тучи оказались такими предусмотрительными, что материализовали ступени для гостей!

– Ну, давай-давай, – Богдан хлопнул меня плечом.

Я наступил на первую ступень, вторую, третью. В ногах нарастала дрожь с каждым шагом. Только бы не упасть, только бы не упасть! А вдруг, лестница не выдержит, по ней пробегут трещины, ступня провалится в дырку? Да и отверстие в туче, к которому вела лестница, напрягало. Оно подозрительно сверкало. Что меня ждёт? Я будто поднимаюсь на космический корабль к приезжим инопланетянам, которым приспичило захватить Землю.

В который бесконечный раз жалею о том, что мои пальцы вздумали пробежать именно по тем клавишам, из-за которых написался сценарий про бетонные тучи! Лучше бы написал про каких-нибудь школьников, я хотя бы учился в школе, я хотя бы знаю тот мир детства… И не нужно ничего изучать!

Хотя, наверное, пришлось бы. Нынешние дети совсем не такие, какие мы были сами...

– Ну, смелей, – твердил позади Богдан.

Шаг за шагом. Сверкающее отверстие всё ближе. Вместо ног я будто перебираю булыжниками. И вот, ещё пару шагов, и я пересёк проём. Обратного пути нет. К тому же, этот путь и так оказался пройден.

Я внутри бетонных туч. Я там, где прежде боялся оказаться. Я там, где, казалось, располагался первоисточник нашей нынешней депрессии, и из-за которого технологии увеличили власть во всем мире.

Что из себя представляло внутреннее пространство бетонных туч? Обыкновенные круглые коридоры. Серые, с выемками. Удивительно, что эти впадины пульсировали, неспешно и мягко. Никакая фотография с этими коридорами в Интернете не смогла передать ту красоту, которая была в бетонных тучах. Чувствовалась гармония. Моему телу было ни холодно, ни жарко, ему было просто нормально. Только я хотел коснуться рукой выемки, как Богдан хлопнул по руке.

– Блин, забыл! – промычал в противогазе Богдан и достал из сумки брезентовые перчатки, протянул мне.

Я их послушно надел и на всякий случай спросил: «Техника безопасности?»

– Ага, – кивнув, ответил Богдан.

– Ладно, – подумал я, – потрогать всегда успею.

– Пройди пару метров, и насверли дырень наверху, а потом – внизу, – провёл Богдан невероятно насыщенный инструктаж.

Пора приступать к работе. Я поднял дрель. И тут же осознал: никогда бы не подумал, что инструменты такие тяжёлые! Вот что бывает, когда последние несколько недель не поднимаешь ничего тяжелее компьютерной мышки!

А стоило нажать на кнопку, так дрель заверещала до невозможности! Казалось, это чудище вылетит из рук и просверлит дыры во лбу.

– Аккумулятор не трать, – предупредил уходящий от меня Богдан. – Негде подзарядить.

Я поднёс дрель к потолку. Благо, он был низкий и не пришлось вставать на цыпочки, с этим рычащим грузным существом в руках. Его нос проник в бетонное пространство, и стёкла противогаза мгновенно покрылись серым порошком. Со страху я чуть не выронил дрель. Я ничего не видел, а слышал только верещание машинки. Руки напрягались, ноги дрожали. Ещё несколько секунд, и я сойду с ума!

Наконец, нащупав кнопку на дрели, я мгновенно выключил симфонию ужаса. Верещала только дрель Богдана, и то издалека. Мозг снова начал работать. Как только я вдавил пальцы на очки и стёр с них бетонный порошок, в глаза щёлкнул, словно пальцами, свет. Хотелось матюгнуться. Поморгав и безрезультатно попытавшись протереть глаза сквозь стёкла, я понемногу привык к свету. Удивительно, просверлил я всего ничего, а результат уже появился.

– Надо же, – думал я, – какой кайф!

– Чё остановился? Сделал уже? – услышал я голос Богдана позади.

– Так просто? – недоумевал я, повернувшись к парню.

Неужели в этих бетонных тучах такие тонкие потолки? Так просто добраться до солнца?

Из противогаза Богдана донёсся, скажем так, «пышный» вздох. Это, как потом я понял, был «сожаленческий» вздох. Ничего более «сожаленческого» я не слышал. Если не считать тех случаев, когда какой-нибудь читатель или критик сожаленчески вздыхал, когда вычитывал в моём тексте такое словосочетание как «сожаленческий вздох».

– Ещё дырявь, – произнёс Богдан, – «недодырил». Глянь.

Я всмотрелся в просверлённый свет. Теперь, когда я к нему привык, то понял, что это не солнечное сияние. Свет оказался сероватый.

– А что это? – недоумевал я.

Богдан поднёс к отверстию дрель, включил её и через секунду же выключил. У наших ног посыпались маленькие серые камни, чьи ромбовидные грани отливали мелким колющим сиянием. Богдан поднял несколько камней, поднёс к моим глазам. Я с интересом разглядывал высверленные бриллианты, пока мне пояснял Богдан:

«Это не солнце, это второй слой пасмурных туч. Слоёв много. Это капуста как бы. Только не круглая. Чтобы просверлить потолок до солнца, потребуется хотя бы несколько дней. Чем глубже потолок, тем дольше сверлить. А эти камушки… Не стоят ни фига!»

Богдан сжал кулак с бриллиантами. Раздался хруст, и Богдан раскрыл ладонь. Вместо сверкающих камней с неё сыпалась серовато-сверкающая пыль.

– Хрупкие и бесполезные, – сказал Богдан.

– А чё будет, если голыми руками полапать? – спросил я.

– Не стоит, – Богдан покачал головой.

– Боитесь?

– Не только. Был случай, трогали. Пару раз.

– И чё было?

– А ничё. Недавно те, кто потрогали, потом на работу не выходили. По крайней мере, не видел я их больше. Где они, до сих пор непонятно.

– Думаешь, они пропали из-за этих камушков?

– Не знаю, из-за них ли, – Богдан отмахнулся. – Но закономерность есть.

Звучало подозрительно. Может, из-за прикосновения бетонных туч люди имеют тенденцию пропадать? Чёрт, из-за этой мысли захотелось потрогать эти бриллианты ещё сильнее. Ведь так интересно узнать, что случилось с без вести пропавшими. Может, самому имеет смысл пропасть, тогда и узнаю, наконец?

– Не трогай, понял? – Богдан пригрозил мне пальцем. – Сверли.

Я вернулся к работе. Сверлилось долго. Камни звенели и сыпались. Глазам уже не слепило так, как прежде. Дрель вела себя более послушно. В ногах прибавилось сил, укачивать перестало. В общем, работа шла терпимо.

Я сверлил и сверлил. Как бы ещё лучше передать ощущение нудной и продолжительной работы, от которой стонут мышцы? Никак иначе, кроме как нудно и продолжительно повторять: «Я сверлил и сверлил. Я сверлил и сверлил. Я сверлил и сверлил. Я сверлил и сверлил. Я сверлил и сверлил. Я сверлил и сверлил.». Мне кажется, достаточно.

Не знаю, сколько всего прошло времени. Наверное, около часа. Богдан объявил перекур и спросил меня об общих ощущениях.

– Ну как?

– Больно, – ответил я, отряхивая свободную руку.

– Ничё, поработаешь с недельку, привыкнешь.

Когда я уже не дотягивался до потолка, я одолжил стремянку у одного сверлителя с длинными тонкими ногами. Забравшись на верхнюю ступень, я почувствовал неуместную дрожь. Казалось, металлическая конструкция была старой клячей, которая рисковала не выдержать двоих всадников. Этими всадниками были я и дрель. Правда, эта дрожь забылась, когда в очередной раз в моих руках заверещал инструмент.

Ближе к вечеру, моя дрель проделала на потолке большую воронку, размером с мою голову. Но главное, что на дне серой воронки хлынул сиреневый луч закатного неба. На языке будто закапало сладким живительным молоком. Прежде я не был так близок к небу. И в лёгких как будто воздуха прибавилось. Нет, мне не было душно в противогазе и я не снимал его. Но казалось, что я пил воздух из вечернего неба, а не из баллонов. Сиреневое небо, как же меня влечёт к тебе! В детстве я недолюбливал ночь. Я недооценивал тёмное небо, усыпанное редкими светящимися точками. Но сейчас я бы с удовольствием переночевал здесь.

И таким образом, моя «производственная» практика прошла около недели. По правде говоря, страшно не хотелось изо дня в день возвращаться к этой муторной работе в пещерах над землей. В коридорах, где сверкает одна лишь серость, пыхтеть в тесном противогазе и управлять тяжёлой и яростной дрелью – мало бы я кому позавидовал с такой работой. Безусловно, есть профессии хуже, тяжелее и опаснее, чем сверлители в бетонных тучах. Но мне не с чем сравнивать. Хотя, ближе к концу недели, мои ощущения несколько поменялись.

Однажды я, как всегда, сверлил в сером коридоре. Пустота в проходах веяла умиротворяющим светом. Дрель природнилась к руке и даже обрела некоторую лёгкость, а её яростное визжанье со времен стало казаться более меланхоличным. Тоска сменилась обыкновенным спокойствием.

В тот же день Богдан обратился после смены: «Слушай, сценарист… Планы есть на сегодня?».

Я как следует подумал: мой мастер-драматург заболел, и, следовательно, завтра не придётся ездить на пары. Значит, я уже сегодня мог устроить себе выходной.

– Нет, а что? – ответил я.

– Сегодня шабаш.

Предложение звучало заманчиво.

– А повод?

– Дык… днюха у меня, – как бы невзначай проговорил Богдан.

– Блин, мне презентовать нечем, – кажется, я покраснел.

– А, забей, – Богдан махнул рукой. – Снимите с Танькой фильм, вот это будет подарок!

Что ж… У меня появился дополнительный стимул воплотить сценарий в жизнь.

Мы поехали с Богданом и несколькими его коллегами-сверлителями к нему домой. Так странно. Неделю назад я бы и не подумал, что когда-нибудь окажусь в другой компании, отличной от прежних. Раньше приходилось бывать на поэтических квартирниках, университетских вечеринках, посиделках у режиссёров-сокурсников… А теперь я катился в автобусе плечом к плечу с людьми, которые не имели никакого отношения к молодёжной богеме. Но это были не менее интересные… А возможно, даже более интересные, чем юные, признанные лишь собственным самолюбием деятели искусства.

Первое, что меня впечатлило, это дом Богдана: над крышей бетонная туча проливала едва заметный водопад света. Интересно, почему именно над этим зданием каменное облако образовало брешь?

В квартире у Богдана оказалось полно шкафов с различными книгами, чьи потрёпанные корешки улыбались трещинами. На обоях с ромашками висели фотографии с туннелями, чьи потолки напоминали нёба голодных драконов.

– Вот это моя прошлогодняя практика, – Богдан указал мне на одну из фото, в котором запечатлена бездонная пропасть вокруг камней с голубоватым освещением. – Здесь мы изучали строение подземных вод.

– А ты на кого учишься? – спросил я.

– На спелеолога, - сказал Богдан. – Пещеры исследую. С детства тянуло на всякую такую тьму. Но это было тогда так… Игры… Как в пиратов играешь, представляешь себе, что ты на каком-нибудь острове сокровищ находишься и клады ищешь всякие… И вот, получается, опять ищу.

– Слушай, а те пещеры вы изучаете? – я ткнул пальцем в потолок.

Богдан, видимо, понял намёк. Его беззаботное лицо слегка нахмурилось.

– Пока не разрешают туда лезть, – сказал он. – Вот и приходится… Исподтишка… Сверлить незаметно от всех. Изучать незаметно от всех. А вообще те пещеры действительно интересны. Прикинь: по нему целое направление открыть! Первыми бы были. Но нельзя! Пока не разрешают...

Богдан порылся в шкафу, достал зелёные полупрозрачные папки, вынул из них карту города и несколько калек. На пол случайно выпало несколько фотографий. Я тут же ринулся их подбирать. Но, как только я поднял одно фото, мои глаза замерли.

Мои руки держали общий портрет группы сверлителей перед входом в пещеру на уже знакомой крыше. Всё бы ничего, но… Среди сверлителей стояла улыбчивая Таня, которую сзади с нежным взглядом обнимал какой-то высокий мужик с каштановой пышной бородой, в чёрной шапке и военной куртке. В груди тихо, но неприятно зарычало.

Неужели Таня с кем-то встречается? Но вот что странно — я этого бородача раньше не видел среди сверлителей…

Я спросил, указав на бородача: «Это кто?».

Богдан тут же забрал у меня фото со словами «Потом как-нибудь...» и поспешно засунул в шкаф. По его помрачневшему взгляду видно, что с этим мужиком связанная неприятная история. Я выбросил этого мужика из головы, чтобы не портить Богдану праздник.

Сам же именинник накрыл тумбочку картой и наложил на неё кальки.

– Чтоб ты понимал, - говорил Богдан, – мы не можем сверлить где попало. Вот просверлил я потолок — с этим нет проблем. А вот как пол начну сверлить, и обломки начнут на землю падать? Ладно, если оттуда крошки посыпятся — никто не пострадает. А если что не так, и от тучи отломится целый кусман? И куда упадёт? На голову прохожему? Или машину чью разобьёт, крышу дома? Вот тут и надо думать.

До моего гуманитарного мозга начинало стучаться озарение.

– Это карта пещеры? – сказал я, указывая на кальки.

– Она самая, – Богдан кивнул. – Мы её долго чиркали. Проверяли, чтоб карта соответствовала местности. Вроде бы получилось корректно. И алгоритм действий получается такой: пока один товарищ стоит под тучами, второй товарищ сверлит в тучах, прямо над ним. Естественно, каждый раз мы согласовываем точку.

– А ловко вы это придумали, – восхищённо пробормотал я. – Я в начале даже не понял. Молодцы…

Богдан сложил кальки обратно в папку.

– Вообще эта карта есть в цифровом виде, для GPS, – сказал он. –Сам сделал.

– А ты ещё и программист? – изумился я.

– Не, ну пробую помаленьку, – Богдан пожал плечами. – А чего добру пропадать? Так работается проще. Я эту карту могу в твой GPSна телефоне загрузить. А то вдруг ещё заплутаешь там...

Я согласился. Казалось, что карта бы мне не помешала.

В этот вечер мы много пили, и некоторые из сверлителей неплохо играли на гитаре. Некоторые из них были сокурсниками Богдана. Они обсуждали с именинником перспективы по изучению южных пещер на следующей практике. Для меня они говорили на каком-то инопланетном языке, будто я смотрел какой-то фестивальный претенциозный фильм. Разница лишь в том, что в творении очередного гениального режиссёра я ощущал скуку и безысходность, а в обществе сверлителей и исследователей пещер я чувствовал уют и шёпот неизведанной тайны.

И всё-таки кто был тот бородач из фото?

Эпизод 8

На следующий день я решил развеяться и сходил в библиотеку на презентацию поэтического сборника одной молодой поэтессы. Правда, я ей завидую. Как это, наверное, здорово — увидеть собственное имя печатными буквами на офсетной бумаге в твёрдой гладкой обложке.

В читальном зале собралось множество людей, которые незначительно старше меня. Как я понял по их возгласам, большинство из них — подруги этой творческой личности. Особенно приглянулась девушка с розовыми кучерявыми волосами. Я хотел бы с ней познакомится… Только понятно, что она на меня не обратит внимание. Ведь я не умею писать стихов. А сказать, что я учусь на сценариста — всё равно что представиться коучингом, который якобы знает секреты достижения успеха… Или чего лучше — актёром из Голливуда, который на самом деле снимается в третьесортных триллерах с вышедшими в тираж американскими лицедеями.

Юная поэтесса на встрече рассказывала о том, что как она ловила вдохновение дуновениями ветров, которые проходят через какую-то метафизическую ткань первобытия… Я краснел от стыда, поскольку я мало понимал что-то из её слов.

Затем девушка с трепетом прочитала один из своих шедевров:

«Тоска хрипит

Голосами камней.

Тяжёлыми тенями

Падает бетонная пытка.

Ни тебе, ни мне

Не выбраться из ямы.

Визги пропасти

Пронзают глухие облака.

Тону я в полете. Падаю вниз.

Ветры кромсают, как лопасти.

Не вылезу из закрытого дна.

Пропасть моя – пропасть города,

пропасть мысли.»

Во мне что-то щёлкнуло. Перед глазами проносились воспоминания о снах, в которых я куда-то падал… Бетонная пытка… Тучи. Мы как будто под ямой… Только почему эти вирши называются стихами? Я не понимал: а рифма вообще ночевала в этом стихотворении?

А юная поэтесса продолжала гнуть своё:

«Скажите,

А вам не надоело любить?

Покажите,

Какой цены этот рубин?

Сегодня

Шелестят звёзды-острова.

А через год –

Свистят уносящие ветра.

Ускользает,

Как из папирос, дым мечты.

Раскалывают

Коньки гладкие льды.

Январь.

Мы катаемся словно в тумане.

Забирайте

Холодный бриллиант.

«Любить»-

Не для меня этот рубин.

Разбита

Любовь к слову «любить».

Я сломался. Мои ноги не выдержали и сами понесли к выходу. Благо, я сидел на заднем ряду и никого не беспокоил. До ушей доносились вздохи и восхищения подруг поэтессы над глубиной её глубинных глубин. Мне не хотелось погружаться то, что я не понимал.

Где рифма? Где красота слога? Причём тут любовь к слову «любить», если речь идёт просто о любви? Какой-то выпендрёж с языком вместо внятной мысли.

Выйдя из библиотеки, я вдохнул свежего воздуха. Хотя из-за бетонных туч этот воздух не баловал чистотой. А на той встрече я хотел получить свежего воздуха в голове, а не пасмурной мути поэтической непревзойдённой мысли!

На крыльце я почувствовал себя сломанным роботом. Тяжело находиться в этой улыбчивой и уютной среде друзей-творцов. Но и для среды рабочих я не сильно годен… Возможно, мне ещё потребуется время, чтобы к ним адаптироваться. Но зачем? Я ведь присоединился к сверлению туч из-за своего посредственного сценария.

Ну вот зачем я пошёл в сценаристы, если не знаю жизни. Слишком рано пошёл в такую профессию.

Неужели я «нетакуся»? По идее, этим можно гордиться — ведь этот типаж широко распространён в поп-культуре.

Но если я «нетакуся», который не гордится своей «нетакостью» в отличие от остальных «нетакусь», я, в таком случае, являюсь «нетакусей» в квадратной степени?

Ближе к вечеру я вернулся домой и написал Тане в «ВКонтакте»: «Слушай, как ты относишься к нетакусям?»

– Это которые не так кусают? – напечатала та в ответ.

– В смысле? – спросил я в следующем сообщении.

– Ну смотри, – писала Таня. – Кот умеет делать «кусь». Но кусь надо делать уметь. А если кусь неправильная, то получается «не та кусь». Мне, например, всегда казалось, что препод часто «кусает», т. е. ругает мои работы. И бывает, что критикует не по сути. А бывает, что по сути.

А мой сценарий было за что «покусать…» Мой герой бунтует против системы. Но ничего не может предложить для этой системы. Он — глупое существо, которому нужно было «дать ремня» и заставить хорошо учиться.

Я понял: нужно переписывать сценарий. Но сперва… Я хочу понять, что это за тучи? В чём её природа? Почему она заставляет меня писать такие унылые тексты? Почему она заставляет сочинять такие стихи, от которых моя замусоренная душа замоталась в ещё большем хаосе?

Я всю ночь не спал, глядя в потолок, будто я мысленно требовал от него ответы. А потолок безмолвствовал.

И моё терпение кончилось. Я решил прогулять пары.

Утром я пришёл раньше всех сверлителей и приступил к работе. На меня снова посыпались эти бриллианты. И тут же возникла мысль: «Никто, вроде, не видит!». Я снял перчатку и подобрал бриллиант с пола.

Я не удержался. Да-да, я не удержался! А камень на ощупь оказался… Ну… Как вам сказать…

Да никаким!

Нет, вы не поняли! Вообще никаким! Ни холодным, ни горячим, ни острым, ни мягким, ни пушистым, ни стеклянным! Ни-ка-ким!

Я сжал камень сильнее, хоть что-нибудь почувствовать. Бесполезно. Между пальцев посыпался порошок.

Эпизод 9

Этим же вечером я встретился с Таней. Я решил, что подобный разговор не должен быть по телефону и ни в коем случае оказаться в Интернете. Мы встретились возле детского сада, и я поведал девушке о том, как потрогал запретный плод.

– И чё? – недоумённо спросила Таня после рассказа.

– Пока ничё, – признался я, – я вот чё думаю. Если все, кто лапают камни, пропадают непонятно куда, так может, ты проследишь за мной, заснимешь на камеру, куда я пропадать буду? Сделаем лучший в этом году неигровой фильм.

– А как же твой сценарий с бунтовщиком?

– Перепишу, – ответил я. – Сейчас правдивое кинцо будет поважнее, чем моя художественная фигня.

– Ну окей, – Таня вздохнула, – а как я за тобой прослежу?

– Возьми камеру, аккумы побольше и зайдёшь ко мне, у меня переночуешь, – ответил я. – Желательно в моей комнате. Ведь я не в курсе, чё со мной в ту ночь творится будет!

Таня вскинула брови.

– Если б я не знала тебя несколько дней, – сказала девушка, – я бы подумала, что это самый бестолковый пикап, с которым я когда-либо сталкивалась! А чё маме скажешь?

– Скажем, что ты пришла над сценарием работать.

– Окей, ладно, поняла, – со вздохом сказала Таня. – Попробуем. Хотя я без понятия, что у нас получится из этого…

– Я тоже, – признался я.

Этим же вечером Таня явилась ко мне. Пока не настало время моего «таинственного» исчезновения, мы решили обсудить, как будем править сценарий.

– Ну и как твою нетленку коцать будем? – спросила Таня, приняв позу лотоса на моей кровати.

– Возможно, сперва нужно разобраться, что представляют из себя бетонные тучи и нужно ли их взрывать? – предположил я, присев на стул.

– Ты же понимаешь, да, что взорвать их не можем? – чуть наклонив голову, поинтересовалась Таня.

– Конечно, понимаю, – говорил я, – мы лишь сделаем вид, что взрываем. Иногда зрителю не нужно показывать каких-то вещей напрямую. Достаточно намекнуть маленькими штрихами. Показать обычный город, как люди ходят туда-сюда, на свою работу. А над их головой раздается грохот, треск, они поднимают головы, и тут же давай затемнение! Ну или нейронкой чего зафигачишь…

Девушка чуть поморщилась, сказала: «А может, ну её? Пока так се будет смотреться.»

Я кивнул, говорю: «Я не настаиваю. Делай как знаешь.»

– Да без «бэ», – ответила Таня, махнув рукой, – а чё со сверлителями будем делать?

– Думаю, сверлителем будет друг главного героя, – предположил я. – Он добрый малый, сверлит эти тучи просто так, ради общего блага, он пытается помешать главному герою устроить теракт и…

– А давай там баба будет сверлить? – выдвинула предложение Таня. - А то мужики да мужики…

– А, типо нужно ввести любовную сюжетную линию? – сказал я с еле уловимым досадным оттенком.

– Не, ну зачем… – похоже, эта затея Тане самой не понравилась. – Просто надо впихнуть сильную и независимую… Хотя мы не за границей, нам не принципиально.

– Вообще, – продолжал я вслух обдумывать улучшение сценария, – идея может быть такой: типа сверлить бетонные тучи – дело куда более благородное, чем их взрывать. К тому же, о тучах-то мы ни фига не знаем. А стоит в них порыться и… Правда, внутри бетонных туч ну очень красиво! Надо бы туда тебя привести. Сама оценишь…

– Ну мы же все равно там снимать собираемся, – сказала Таня и тут же осеклась, – Погоди, это щас типо на свидание приглашение было?

– Э… нет, – растерянно ответил я, – я и в сценариях не очень-то люблю прописывать любовные сюжетные линии, а уж по жизни-то…

– Ну ладно, – с облегчённым вздохом ответила Таня, – мне, кстати, именно это и понравилось в твоём сценарии. Отсутствие этой самой «силы любови»!

– Мне вообще кажется, – ответил я, от радости приподняв плечи, – на эту романтику нужно санкции вводить.

– Ну… если чуть-чуть, – сказала Таня. – А вот со взрывом всё-таки нужно что-то решить. Не обязательно взрывать над городом. Есть множество безлюдных мест. Напомню, что тучи есть и за пределами нашего города.

Что правда, то правда. Бетонная аномалия растянула щупальца над лесами, горами. Правда, тучи пока не успели закрыть собой океаны. Поэтому у тех, у кого хватало денег на перелёты, появилась возможность насладиться лазурным небом, ярким солнцем, чистыми облаками или — если по времени повезёт — звёздами. Проблема в том, билеты на аэроплан или пассажирский пароход в последнее время достигли межгалактических вершин.

И тут меня осенило. Я незамедлительно выстрелил ядром идеи из своего рта-пушки: «А что, если герой передумает взрывать тучи и просто решит переселиться на море, вдали от всех… Типо уход от цивилизации, уход от всей этой системы… Герой сам теперь творец судьбы.»

Но вместо восхищения Таня фырканьем выразила колючий для моего эго скепсис.

– Чего же тогда на самом деле хочет твой герой,– Таня усмехнулась.

– Ну, герой хочет свободы, – неуверенно говорю я. – Он же не один уйдёт. А некоторые пойдут за ним. Все будут свободны.

– От чего свободны?–тут же атаковала новым вопросом режиссёрша.

– От системы этой бетонной, – отвечал я.

– А что твой герой может предложить взамен?– на лице девушки озарилась хитрая ухмылка.

– Наверное, другую систему, – выдавливал я.– Правда, я пока не придумал, какую. Полиция в нём по-любому должна быть, порядки там, законы… Да я вообще не про то пишу! Суть про то, чтобы человека перестала сдерживать бетонная гадость, чтоб каждый человек может взять судьбу в свои руки.

Таня фыркнула. Она чуть наклонилась вперед и задвинула такой монолог, какой я не рискнул прерывать: «Знаешь, я недавно смотрела такой проект. На стриминг выложили. Про то, как девица одна заклинаниями пуляла, а её агенты всякие пытались заюзать её по-всякому… По сути, она у них в плену была. И в общем, в неё влюбился один из агентов. И они вместе сбежали в лес в другую страну. И злодею, который к этой девице клеился… Ну, короче, он начал войну. Причём Вторую Мировую… Не спрашивай меня, чё это за ахинея… Это альтернативная реальность у них там. И на этом закончился первый сезон. И понимаешь, я не поняла, а в чём посыл этого сериала. Я послушала интервью сценаристки, которая эта замутила. И эта девица, а ей ещё тогда и тридцатник не стукнул… Ну, она повторяла несколько раз: «взять судьбу в свои руки». Что это означает — не вдупляю. Причём эти её слова ну никак не коррелируют с концовкой! Ведь чё получается, если уйти от системы — то это уже изгой, практически дикарь. И если вот эта вот жизнь в лесу — это и есть «взять в судьбу в свои руки», то пускай уж лучше эта сценаристка сама туда уходит. Нахер такая свобода нужна? Эта ж авторка не на камнях свои сценарии долбит. Строчит их на своём ноуте, в тепле, со светом и водой. Она ж сама понимает, что нужно жить в какой-то системе. А её герои решили ничего не выбирать и просто убежали от всех проблем!

Мои мозги будто завалило камнями от этой тирады. Поскольку мои извилины оказались не в состоянии переварить эти камни, я лишь смог промолвить: «Фига тебя бомбануло...»

– Да я просто не понимаю, как можно такими эгоистками быть, – Таня вздохнула. – Кино же как бы коллективная вещь. Прикинь, если на съёмочной площадке каждый думал о себе, «брал бы судьбу в свои руки». Да мы бы просто кино не сняли! Даже моё «угэ» бы не осилили.

– Знаешь, ты иногда такая душная, – усмехнулся я.

– Лучше быть душным, чем тупым, – чуть приподняв нос, гордо произнесла режиссёрша.

– Я предпочитаю быть тупым, – сказал я с лёгкой грустью.– Думаю, надо быть последовательным. Если уж собираюсь писать тупые сериалы, то и я должен этим сериалам соответствовать. А то это как-то лицемерно. С умным видом говорить про какого-нибудь Хуциева или Феллини, а сам, между тем, в голове пытаешься придумать концовку 123-й серии «Кухарки из Бирюлёво» для телеканала «Домашний».

– А ты уверен, что способен написать тупой сериал? – скрестив руки, насмешливо сказала Таня.

– А ты как думаешь? – спросил я.

- А я откуда знаю? – Таня пожала плечами. – Я Вангой ещё не подрабатывала, не пробовала. Ты лучше скажи, Олег, только честно... Вот представь, что у тебя нет потребностей в деньгах, нет нужды писать что-то на заказ. Ты полностью свободен. Представил?

– Ну?– промычал я.

– Что бы ты тогда писал?

– Ну, наверное, этот же сценарий, – протянул я.

– Ещё раз подумай, – с ухмылкой сказала Таня. – Тебе не нужно зарабатывать.

– Ну мне же интересно! –я продолжал настаивать.

– Интересно, потому что популярно? – с лукавым взглядом Таня наклонила голову набок. – Хочешь отломить свой кусок пирога из этого хайпа?

Я промолчал. Осталось признаться самому себе: не хотел я никому делать добра. Личная популярность – вот что трепетало душу, вот чего я желал на самом деле. Чтобы я писал истории, которые становились популярными. Чтобы я стал шоураннером какого-нибудь сериала в жанре городского фэнтези с элементами детектива и антиутопии. Чтобы у моих персонажей появился свой фандом. Чтобы люди делали фан-арты, фики и теории по моему сериалу. А что будет после моей смерти? Этот вопрос меня мало волнует. Если я не верю в загробную жизнь, то мне, мёртвому, будет всё равно. Я просто буду не в состоянии горевать или гордиться. А насладиться жизнью хочется уже сейчас.

И плевать на последствия моего творчества. Плевать, если мои проекты только усугубят эскапизм среди зрителей, и они будут утопать в грёзах попасть в мир моего сериала вместо того, чтобы решать проблемы в реальности.

Сердце потяжелело. Кулаки сжимались так, что хотелось пустить их в ход. Но кого бить? Таню? Возможно… Но нельзя. Она хоть и дерзкая, но всё же девушка… Тем более, её острый язык хоть и царапнул по моей душе. Но в этой образовавшейся трещине сверкала частица правды. Если кого и бить, то только самого себя.

Таня смотрела на меня вздохнула.

– Ладно, извини, у меня просто накипело, – сказала она. – Хотелось выговориться. А ты…

– Под руку попался? – с ехидцей я закончил её фразу.

Таня, зажмурившись, мотнула головой. Она открыла глаза, в них засквозила едва ощутимая теплота.

– Просто ты мне показался небезнадёжным, – сказала она. – Тем более, ты познакомился с моими друзьями, работаешь, вкалываешь с ними. Какой-нибудь тюфяк застремался бы туда лезть, руки пачкать. А ты рисковый. Я это оценила. И хочу дальше с тобой коннектиться. Значит, сценарий тебе так дорог? Почему?

От её слов защекотало в груди. Прежняя, некогда твёрдая злоба попала под дуновение лести и раскололась как глиняный кувшин. Я успокоился.

– Ладно, расскажу – пробормотал я.

Таня, похоже, сама не понимала, что засунула руку так глубоко в почву тайн. Несколько секунд я колебался, признаваться, не признаваться… И в конце концов, я рассказал ей про смерть Игната. Рассказал ей, что чувствую я себя виноватым в его гибели. Чувствую, что наши технологии стали неподвластны нам, представились мне носителями не только информации, но и смерти. Мы стали глубже погружаться в них с тех пор, как над головой тяжело нависают бетонные тучи. И мы всё больше жаждем солнца, и нередко его приходиться искать в сиянии мониторов современных гаджетов. Правда, на словах художественного текста это еще звучит более-менее красиво, а вот в реальности, когда я все это излагал Тане, выходило местами косноязычно, с запинками, с повторениями. Правда, Таня меня ни разу не прервала и внимательно выслушала мой бубнёж, за что ей благодарен.

– Слушай, – сказала Таня после короткой паузы, – ты чё-то втирал про кристаллы… Или как их там, бриллианты? Может, в этих бриллиантах есть свет?

– Я тоже об этом думал, а так не знаю, – ответил я, пожав плечами.

Я чувствовал, что готов был общаться с Таней до полуночи. В голову влетала шальная мысль расспросить про того бородача, который обнимал её на фотографии со сверлителями.

Но девушка начала клевать носом. И я понял: пора закругляться. Я приготовил для Тани постель, а сам устроился на ковре. А чтобы режиссёрша не проспала мое «таинственное» исчезновение, я привязал свою ногу к её руке верёвками, которые мы выпороли из нескольких спортивных штанов.

Затем мы полегли, и принялись ждать, тяжело моргая. Не знаю, в какой момент я закрыл глаза. Но, когда я их открыл, сперва мне страшно захотелось выйти из дома. В это время Таня уже безмятежно посапывала в кровати. Я встал и направился к выходу. Привязанная к моей ноге рука Тани задёргалась, и девушка с неохотой выползла из покрывала сновидений.

– Ты куда? – бормотала Таня, будто опасаясь разбудить маму.

– Не знаю, – через силу ответил я, направляясь к выходной двери.

Мы вышли из квартиры. Я бежал по лестнице, Таня не отставала. Вот мы оказались на улице... На небе не видно ни зги. Оно и понятно, три часа ночи на дворе.

Я шёл незнамо куда. Таня держала в руке видеокамеру, снимала наш поход.

Момент истины близился.

Сейчас мы узнаем, откуда столько исчезновений!

Сейчас перед нами откроется всё!

Меня уносило по знакомым улицам. Обшарпанные дворы, пустынные улицы, «ламповые» взгляды светящихся окон в домах, где страдают от бессонницы «совы» – я глядел по сторонам и, можно сказать, прощался с этими местами. Ведь кто знает, куда заведёт дорога? Кто знает, что будет впереди?

В животе бабочки не столько трепыхались, сколько пытались окуклиться заново. Очень страшно и немного страшно интересно. И совсем чуть-чуть храбро интересно.

Этот надвигающийся момент был такой волнительный, аж приспичило в туалет. Но ступить в неизвестность хотелось гораздо сильнее, поэтому низменные нужды могли подождать.

Мы приближались к тому самому дому, где я последнюю неделю работал с Богданом. Я и задуматься не успел, как мы с Таней мчались по лестнице.

Всё выше и выше!

Наш топот и наше дыхание нервно скользили по лестничной площадке. Тени, застилавшие стены, казались занавесками, которые нужно было порвать, чтобы пройти дальше.

Всё выше и выше!

Пролёты сменялись один за другим, ступени не думали заканчиваться.

– Сколько осталось? – спросил я Таню.

– Чего? – доносился до меня голос Тани с прерывистым дыханием.

– Сколько аккумов?

– Нормально! Должно хватить, – с трудом выговорила Таня.

Нервничать я стал меньше. Выживу или нет – это неважно. Больше волновал вопрос: та истина, которую я открою, дойдёт ли до народа? Ведь вся эта странная канитель делается именно для неё, для нашей будущей аудитории!

– Слушай, давай передохнём, а! – взмолилась привязанная ко мне (в буквальном смысле) Таня.

– Не могу, – ответил я, – чешется…

Это правда – ноги страшно чесались.

Мы взобрались на чердак, оттуда вышли на крышу и подошли к ступеням, ведущим к бетонным тучам, где я сверлил.

– Осталось немного, – попытался я успокоить Таню, чьё сбивающееся дыхание слабыми волнами доходило до меня.

Ступени. Раз ступень, два ступень, три, четыре. Топ. Топ. Топ-топ. И вот! Чуть-чуть. Ещё чуть-чуть! Ещё немного, и меня просто вырвет от счастья… Ну!... Всё! Я здесь! Я тут! В ней! В ней, родной. Я снова оказался туда, куда меня так страшно тянуло последние полчаса! Я снова оказался в бетонной туче!

И (так не типично для меня) захотелось прыгать и смеяться. Я помчался было к дальнему проходу и… Привязанная нога резко рванула назад, и я шмякнулся на пол. Когда ушибленные места перестали стонать от боли, я огляделся. Что меня,чёрт возьми, остановило? Заметив ногу и привязанную к ней верёвку, я всё вспомнил.

Чёрт! Как я мог о ней забыть? Речь даже не о веревке, а о Тане. Благо, не нужно было включать свет. Внутри бетонных туч по-прежнему пульсировало серое сияние, в нём различались тёмные людские силуэты.

Таня лежала на полу неподалеку от меня. Без сознания. Лицом к полу. Её рука с камерой растянулась вперёд. Было похоже, будто пьяная режиссёрша изображает Супермена в полёте с камерой в руке. Я подполз к девушке. Сама аппаратура не пострадала, запись по-прежнему шла. Я остановил съёмку и выключил камеру, снял с руки Тани и отложил в сторону. Не стоит энергию тратить впустую.

Я пощупал Танино запястье. Пульс есть. Впрочем, проверять наличие пульса оказалось не обязательным. Я хоть и плохо разбираюсь в жизни, но я не уверен, что трупы могут лениво стонать и мычать: «Брысь!».

С трудом перевернул Таню на спину. Странно. Вроде бы не толстая девушка. Или мне нужно больше отжиматься?

– Отвали, – всё так же лениво мычала Таня, – харэ лапать.

– А тебе чё, так нравится нюхать бетон? – парировал я.

Таня промычала что-то неразборчивое.

Я лёг рядом с Таней. Потолок над нами сверкал как-то успокаивающе.

– Ну чё? – спросила Таня, – не чешется?

– Не, отпустило, – ответил я.

По крайней мере, ясно, что все пропавшие люди находятся в бетонных тучах. Похоже, эти кристаллы пробуждали в человеке зависимость от «пещер над городом».

Кстати, я в первый раз нахожусь здесь не в противогазе. И Таня тоже. И я тут же понял, насколько это легкомысленно с нашей стороны. Почему мой мозг запамятовал о такой важной детали?

– Слышь, Таня, – я повернулся к девушке, – сбегай за противогазами. Или перчатками.

Девушка, уныло моргавшая в потолок, лениво повернула голову и обратила всё своё уныние на меня. Стыд во мне заворочался, как спящий кот.

– Зачем? – спросила Таня.

– На всякий случай, – говорил я, – я боюсь, меня потянет вглубь. А что там, в глубине – чёрт его знает.

Таня показала мне свою привязанную руку.

– А это?

– Привяжи куда-нибудь, – предложил я, – я дрыщ, вырваться не смогу.

– Значит, надо выйти на крышу, – Таня ненадолго задумалась, – а если будешь сопротивляться?

– Примени силу.

Таня немного подумала и сказала: «Вот что. Встань-ка».

Я поднялся, она тоже.

– Встань прямо, – приказала Таня.

Я выровнил спину, выпятил подбородок. И тут же почувствовал, как в нижнюю врезалось что-то небольшое и твёрдое…

Эпизод 10

Я очнулся, когда лицо обдувало ветром. Я лежал на крыше, привязанный верёвкой к ручке металлической двери. Таня выбрала, на мой взгляд, самый рациональный способ по отношению ко мне. Пока она бегает за перчатками, я не смогу вырваться на свободу. По крайней мере, на какое-то время.

Я бы мог расслабиться, ни о чём не заморачиваться и просто поспать, прижавшись к двери. Утро ещё далеко. Таня шлялась незнамо где. Ветер холодил сонное лицо. Дела обстояли достаточно неплохо.

Я закрыл глаза и пытался погрузиться в сон. Но что-то мешало. Чесотка. Она топчет мелкими дразнящими ногами по коже, конечностям, спине. Везде, где только можно! Наверное, стоило помыться этим вечером… Или…

Опять эти бетонные тучи! Так и приманивают к себе! Небось там хорошо, уютно в серой тьме! Мне бы только вырваться к ним. Только бы разорвать эти верёвочные цепи!

Я словно марионетка, которая желает одного – свободы. Мешают только какие-то нити. Конечно, в «Википедии» нету статьи о бетонных тучах, и наукой пока не доказано, что свобода и блаженство находятся именно в этих бетонных пещерах над Землёй. Но, с другой стороны, институт давно научил тому, что «Википедии» нельзя верить. К тому же, много важной информации не попало в сети Интернета, многое ещё тайн и пробелов плавает в бескрайних просторах пасмурного океана, который мы назвали реальностью.

Я должен вырваться из этих нитей! Я не должен быть чужой марионеткой! А то что ж такое, в самом деле! Обидно же! К тому же, чешется. Страшно чешется!

Я начал рваться на свободу. Я брыкался, дёргался из стороны в сторону. Верёвка и не думала лопаться.

Неужели я настолько слабый, что не могу порвать какую-то верёвку? Во имя свободы? Ради счастья? Прочь от неё, от этой долбанной цивилизации с этими чудищами на ревущих шинах и монстров, пожирающих время в сети! Спасение здесь. Вернее, там! В бетонных тучах!

Давай, поднажми! Напряги мышцы! Порви эти долбанные нити!... Кстати, было бы намного символичней, если бы я был связан проводами от компьютера и мне стоило бы их порвать. К сожалению, в этой кульминационной сцене была только верёвка. Пришлось довольствоваться ею.

Я рвался на свободу. Оковы слабели. Руки стонали вместе с металлической дверью, кровь кипела… Ладонь, казалось, лопнет от затянутой петли. Я вгрызался в узлы.

Я вырвусь на свободу, чего бы то мне ни стоило!

Треск! Ладони полегчало. Узлы развязались. Я могу двинуться. Я потряс руками. С меня упала верёвка. Я свободен. В голову ударила кровь, словно луч солнца сделал луне щелбан. Вперёд, к бетонным тучам! Вперёд, в серую тьму!

Я бежал по ступеням. Кровь горела. Дыхание пылало. Адреналин дирижировал бравурной музыкой в голове. Я бежал по ступеням, а проход в бетонные тучи ждал меня с распростёртыми объятиями.

– Стой! – раздалось сзади.

Таня! Пришла-таки! Она помешает мне. Нужно поскорее от неё валить. Бегом! Бегом!

– Стой! Стой!

Я вбежал в свою родную тучу. Я уже в ней. Серые стены, как я по вам скучал!

Я бежал в соседний коридор, оттуда – в ещё один. Появились ответвления. Я бегал абсолютно рандомно, не запоминая повороты и особо не задумываясь над выбором правильного пути. Главное – оторваться от погони!

В какой-то момент я споткнулся и упал, ободрав руки. В голове загудело, сердце напряглось, царапины на руках словно скрипели от боли.

Больно, больно, больно.

Я переводил дыхание. Когда сердце перестало стучать так громко, я смог услышать себя и всё, что творилось вокруг.

Никого не было. Таня отстала. Только я и сверкающие серые стены вокруг. Прекрасно. Я разглядывал ладони с царапинами. На них колыхались блики от сверкающих стен, словно от озёрных волн. Казалось, я попал в сказочную лужайку романтическим вечером, а я… Диснеевская принцесса, что ли? Может, мне ещё и запеть? Не-не-не, принц я, принц!

Боль отошла. Её как будто и не было. Усталость? Её тоже не существовало. Я поднялся на ноги и принялся всматриваться в блики. Что-то в них вырисовывалось… Что-то очень знакомое.

Люди. Вернее, людские лица, полные восхищения. Под лицами вибрировали какие-то линии. Что же они напоминали? А, руки! Лица с хлопающими руками. Это зрители и овации. Ради этого стоило жить. Ради этого стоило пройти непростой путь по цивилизации, переступить свои страхи и прийти к тому, о чём так желал в последние годы.

Я строчил романы и сценарии, недосыпал ночами ради этих самых аплодисментов. А из-за чего они, кстати, аплодируют? Я создал нечто потрясающее? Не знаю. Я вроде никогда со своей графоманией не пользовался спросом у публики. Впрочем, не важно. Может, я и ничего не сделал, но мне аплодируют. Это факт. Очень приятный и сладостный факт. Ради этого можно стоять перед зрителями вечно. Главное, чтобы не переставали аплодировать. Стоило ли ради этого горбатиться каждый день? Тебе аплодируют, а потом на следующий день — снова паши, и только потом — очередные аплодисменты. И так всё время! А здесь — всё так бессовестно просто!

Кто говорил, что ради этого нужно вкалывать? Ерунда!

Впрочем, эти аплодисменты так надоедают… Стоп, в бликах что-то изменилось. Новая картинка. Огромное сердце, размером с компьютер, а справа от него меняются цифры. 1, 2, 4, 9, 10, 17, 29, 33. Количество людей, поставивших такой огромный лайк, растёт с каждой секундой.

А что я слышу в тишине? Слова. Хвалебные отзывы, местами очень лестные. Меня хвалят. Но кто хвалит и за что? Впрочем, это не важно.

Блаженство… Блаженство. Блаженство!

Я расположился на полу и помахал руками-ногами, словно делал ангела на снегу. Так бы лежал и лежал. И ничего не стоило делать. А, впрочем, что мешает остаться? Меня никто не найдёт, как и не нашли тех, без вести пропавших. Я могу поселиться здесь и получать отзывы о себе, купаться в зрительском восхищении и при этом ничего не делать. Кайф.

Правда, опять что-то надоедает. Маловато для счастья. Хочется чего-то ещё. Повкуснее.

О. О! Похоже, пещера услышала моё пожелание. В серых бликах на потолке вырисовывалось что-то такое-эдакое!…

Раздалось мычание. Странно, я вроде никогда не мечтал о коровах. Откуда они здесь?

Снова мычание. Тут определённо что-то не так. Нет, корова мне не приносила никакого наслаждения! Это явно какой-то баг, глюк! Что-то мешает кайфовать! Пойду и выгоню отсюда корову. Или пущу её на говядину!

Я встал и пошёл по коридорам, ориентируясь на звук. Благо, нечто мычало периодически и мне было значительно легче бродить по однообразным серым туннелям.

Мычание усиливалось. Я близок к мычащему «нечту». Сейчас я её встречу и…

Увидев что-то чёрное и мухо-образное, торчащее из-под пола и оттуда же громко мычащее… В общем, я вскрикнул и отпрыгнул назад. Я не это ожидал здесь увидеть.

– Хватит кричать, дебил! Подсоби! – ворчливо промычало мухо-образное.

Голос знакомый, женский, но с пацанскими оттенками. Где же я его слышал? Я вгляделся в круглые стеклянные глаза мухо-образного существа и различил в них…

И у меня всё тут же перевернулось. Словно недавно замусоренная комната встала вверх тормашками, затем приняла прежнее положение, а валявшиеся на полу книги и игрушки разлетелись по полкам.

– Таня!? – крикнул я. – Это ты?

– Нет, блин, Хуциев! – невероятно остроумно пошутила Таня. – Помоги мне вылезти.

Оказывается, Таня в противогазе провалилась в округлую яму, достававшую ей до подбородка. Я помог ей выбраться. Таня отряхнулась и дала мне под дых. От такого удара реальности облака высоких мечтаний мигом развеялись из головы.

– Че попёрся, блин? – возмущалась Таня, – я кому сказала не идти? Кого привязала на поводке и приказала ждать?

– По ходу, бетонные тучи типа как заколдованные, – предположил я.

– Да уж поняла!

– Ага. Один раз полапаешь камешки и… Кирдык.

– В смысле? – Таня почесала затылок. – Поконкретней?

– В общем, – начал я пояснять, – эти тучи не так просты, как кажутся. В этих тучах – наши мечты, желания. В общем, всё, что мы так хотели, оно воплощается здесь. Ты слышала, как мне аплодировали?

– Не, ни фига, – честно призналась Таня.

– Ого, – я задумчиво подёргал за нос, – значит, все эти желания наши… Они тут, значит, воплощаются, но только в наших головах. Не в реале.

– Ммм, – кивнув, промычала Таня, – вот оно чё. Тогда на те... защиту.

Таня извлекла из пакета, который она таскала все это время с собой, антиаллергенную маску и резиновые перчатки. Надев современные доспехи, я почувствовал, как некогда разрушенная стена рассудка заново разложила кирпичи.

– И похоже, – продолжил я свою лекцию, – человек не сразу видит всю прелесть бетонных туч. Ему нужно либо привыкнуть к тучам, чтобы их обаяние смогло прорваться к ним сквозь бетон. Либо нужно просто выдолбить стену и коснуться хотя бы одного серого бриллианта. А в нём и заключены наши мечты. То бишь пленником туч можно стать очень быстро!

– Так, и чё терь делать? – сказала Таня.

– Есть варианты – либо свалить отсюда, либо идти дальше и найти потерянных людей, – сказал я. – А они тут есть, как бы!

Таня задумчиво постучала стеклом по стеклянному глазу противогаза, и сказала: «Вообще, по чесноку, мы могли бы свалить отсюда и доверить профессионалам это дело. Хотя… Мы ж зачем-то сюда припёрлись?»

– Камера с собой? – спросил я.

– Ага, конечно, – Таня достала из пакета камеру, – я всегда с собой беру видеокамеру!

– Тогда хоть поснимаем, что ли, немного, хоть документалку сделаем, – сказал я.

– Верняк, – сказала Таня и включила на камере «Rec», – ну пошли, протагонист.

Я понятия не имею, что со мной творилось. Похоже, это приключение затянуло меня! Сам того не подозревая, я сделал себя главгероем.

И мы, ключевые действующие лица, отправились снимать кино. Мы шли, окружённые серым сиянием, серым бликом и странной гармонией холода и жары. Не было ни тепло, ни зябко. Не было ни страшно, ни радостно. Просто никак. Вот что было. Было никак. По-другому сказать не могу. А в этих плывущих бликах, так напоминающих суетливые волны в городской реке, рисовалось много разного. То ли морды, полные восхищения. То ли странные пародии на картину «Крик» Эдварда Мунка. То ли какие-то монахи. Ерунда какая-то. Меня это не цепляло.

Мы шагали, прислушивались. Вдруг, услышим кого-нибудь из людей? Предусмотрительная Таня оставляла пометки красным маркером в виде обычных галочек.

– Вообще я хотела хэштеги на стенах оставлять, – говорила Таня, оставляя на стене очередную галочку, – но передумала. Хэштеги так напоминают решётки… А галочки – это же птички там всякие. Символ свободы или типа того…

Побродив около 10 минут, мы поняли, что теряем время. Пока мы никого не нашли из людей, Таня записывала, как я бродил по тучной пещере, рассказывал о сегодняшних приключениях. И когда я довёл свою былину до конца, до меня вдруг долетела одна мысль. И я поспешил поделиться ею со зрителями.

- Знаете, – начал я, – кажется, ясно, откуда эти тучи, почему они бетонные и никуда не уходят от нас. По ходу, эти вот бетонные тучи – это наши с вами мысли. Вернее, нет. Бетонные тучи, это, в общем, наши мечты, наши желания. Мы столько с вами мечтаем о том о сём, и всё это пропитывается бетоном, в котором мы как бы живём. И наши дома вырастили, прям как какое-то дерево, эти самые тучи вырастили, прямо из крыш, и заслонили небо. А в этих тучах– все наши желания и мечты. И если кто потрогает камушки в этих тучах, вас потом так потянет сюда! Фиг вас оттуда вытащишь, да… В общем, как-то так… Здесь очень пусто на самом деле и ничего тут нет. Бессмысленное место. За нашими мечтами мы, по ходу, не видим самого главного. Солнца не видим, луны не видим. Дожди там, снег редко видим на наших улицах…

– Слушай, а чё так? Чё на Земле людям не нравится? – Таня задала вопрос, не ставя запись на паузу. Видимо, она хотела добавить в фильме немного диалога.

Я подумал над вопросом девушки и вскоре нащупал ответ.

– А на Земле много смерти, как бы. Машины там, автобусы, поезда, компьютеры. Все это как бы способно нас убить. В один момент.

– А компьютеры тут при чём?

– Они время убивают.

– А разве не экономят?

– Ну как бы да. По идее, технологии экономят время. А получается наоборот. Иногда. И вот мы убиваем время, а технологии мочат нас. Все наши мечты и желания пропитываются в пустоту или в бетон, а бетон порождает тучи. И мы уходим от смерти навстречу своим мечтам, в бетонных тучах, где мечты – это иллюзия и серые блики. Вот как-то так…

– Мудрёно как-то, – пробормотала Таня. – Смерти, электроника… Ну хорошо, допустим, как бы, что телик виноват и тачки тоже. Ну давай сломаем всё! Будем как эти… Обезьяны пещерные.

– Ну… – я растерялся, – как бы да… Электронику же уничтожать глупо… Исчезнет кино, и тогда… Но тогда не придётся писать сериалы… И мыло всякое…

– Может, в мыле дело? – сказала Таня.

В моей голове громыхала непогода. Как будто снегопад сменялся дождем. Я пытался нащупать извилинами истину, которая ловко пряталась в пасмурной густоте. Это очень непросто – мыслить прямо на камеру, рожать мысли на глазах у аудитории. Наверное, это очень забавно смотрелось.

– Может… – говорил я, с трудом переваривая старые мысли, пытаясь приготовить из них новые. – Только… Смысл тогда человечеству развиваться без машин? А может… Может, мы как-то неправильно электронику используем и от этого хандрим… От какой-то неправильности… Для нас технологии – это так, игрушки… А когда-то это были не совсем игрушки… Или вообще не игрушки… Но… Возможно, да…. Мы хандрим и порождаем тучи из-за того, что как-то неправильно живём. Но где эта неправильность… Я не знаю. Я чего-то не понимаю. Пока не понимаю.

– И как жить-то теперь, драматург долбанный? – с саркастической нотой спросила Таня.

Я чуть не вспыхнул. Терпеть не могу, когда меня с такой интонацией называют драматургом. В такие моменты чувствуется, что публика не воспринимает мои мысли всерьёз. Ведь я школьник, хотя студент. Я студент, но по сути – школьник. Прожил мало, в армии не служил. А чему-то ещё научить других намереваюсь. Вдруг, я вспомнил, что Таня – режиссёр. И по идее, она занимается тем же, чем и я. Режиссёры же по жизни умеют совсем немногое и при этом говорят другим, как лучше жить.

– А ты, режиссёр, че предлагаешь? – спросил я.

– Да я фиг знаю, чё делать, – сказала Таня, – давай сначала найдём кого-нить, выберемся отсюда, чаи погоняем, просмотрим материалы и на монтаже чё-нибудь додумаем.

В этом плане я согласился с Таней. Ещё будет время для размышлений, а сейчас нужно найти потерянных людей.

– И всё-таки, – я не унимался, – как нам…

– Тихо! – Таня шикнула на меня, – слушай!

Мы оказались не одни. Наконец-то живая душа! Кто-то хихикал за поворотом. Женский голос. Мы вышли за поворотом и оказались в следующем коридоре. К нам спиной стояла женщина с распущенными нечёсаными волосами, в потрёпанной, уличной одежде. Она стояла и хихикала. Она казалась ненормальной, к ней страшновато подходить. Таня подтолкнула меня, и мы подошли к женщине поближе. Я осмотрел её осунувшееся бледное лицо. Женщина слабо хихикала и смотрела куда-то сквозь меня, словно я пустое место. Её лицо знакомое, только я не мог вспомнить, где видел раньше. В какой-то момент женщина перестала хихикать. Я напрягся и на всякий случай отошёл от неё подальше. Мало ли, что она может выкинуть. И вдруг, женщина прошептала: «Игнат…».

Меня будто плёткой хлестнуло. В голове словно проснулся вулкан с намерениями разнести чёртову Помпею. Я узнал женщину.

– Чё с тобой? – голос Тани вывел меня из ступора.

– А? – я дёрнулся, словно меня только что разбудили.

– Знаешь её? – спросила Таня.

– Ага... Помнишь, я тебе говорил про Игната? – сказал я.

– Которого электричкой?…

– Да, его, – я мгновенно прервал Таню и кивнул на женщину, – мать.

Таня больше не расспрашивала. Она так же, как и я, поняла, что родительница Игната не смогла смириться со смертью сына, проникла сюда и решила остаться здесь с воображаемым, но таким же любимым отпрыском.

Я не знал, как поступить. Я неоднократно говорил о том, что нужно избавиться от бетонных туч. Нужно уничтожить место, которое представляет из себя серую пустоту. Эти бессмысленные мечты… Они мешают нам видеть солнце. Они часто отвлекают нас от жизни. А как быть с теми, кому ничего не остаётся, кроме как мечтать? Что делать матери, потерявшей единственного сына?

По идее, я должен вытащить отсюда женщину, образумить её, сказать ей, мол, живи дальше. А как жить? Куда дальше? Да и вообще, так поступают уверенные, с чётко прописанной мотивацией и идеологией герои. Такими должны быть герои фильмов. Я хоть и учился быть автором таких героев, но сам не был таковым. К сожалению. Я не знал, как поступить в этой ситуации.

– И чё? – спросила Таня, – делать чё будем иль так, потупим?

– Я не знаю, – честно признался я, – реально не знаю… Оставить здесь или… А с другой стороны, а как же муж? А она что? Да и вообще?... Что-то как-то запуталось всё.

– Давай решай, мужик ты или нет?

– А ты режиссёр, – ответил я, – это, между прочим, мужская профессия!

– Чёрт, ну вытащить надо? – раздражительно сказала Таня.

– А потом что? Слушай, мне нужно уединиться и подумать, – заявил я.

– А тут разве можно?... – сказала Таня, поняв мой тонкий намёк.

– Ну вроде нигде табличек нет, никто не запрещает вроде…

– Ладно, иди, подумай. Только побыстрей!

– Спасибо, – и я пошёл «думать».

Я отошел в соседний коридор и «подумал». Мои «думы» никак не сказались на серых бликах. Хотя я очень надеялся, что мои «думы» прожгут тучу насквозь, и мы, наконец, поймём, что есть более гораздо простые пути пробиться сквозь тучи к солнцу.

И вот, как следует «подумав», я решил подумать по-настоящему. Оставить женщину одну, наедине с мечтой? Она вроде как счастлива. А если её организм будет умирать от голода, женщина даже не обратит на это внимание. Но… Последствия… Последствия… Нужно же думать о последствиях… Мать Игната не единственная, кто запер себя в бетонных тучах. Потерянные жены, дети, мужья… Полно разных людей, и у всех есть семьи. Если эти люди умрут с мечтами, что будет с родственниками? Ненависть к бетонным тучам, бунт… Начнутся теракты, над нашими головами раздадутся взрывы, и город покроется обломками бетонных туч… Ммм, красиво… Я бы про это сценарий написал. Жаль только, бюджет маловат.

Стоп, я не о том думаю! Ненависть… Последствия… А, да! Если будут такие последствия, то необходимо вытащить эту женщину!

Я вернулся к Тане и матери Игната.

– Надо забрать! – заявил я.

– Да понятно уже, – у Тани кончалось терпение, – но как?

– Может, уговорим её? – предложил я.

– Ну попробуй, – с недоверием сказала Таня.

Я подошёл к матери Игната, остановился напротив неё. Что сказать? Успокойтесь, мол, это всё не по-настоящему? Живите дальше, смотрите вперёд и прочая белиберда? Чёрт, как трудно быть активным персонажем… Всё время нужно принимать решения. И как к ней, главное, обратиться? Я же не знаю её имени. И она меня, скорее всего, не помнит. Я не был Игнату близким другом.

– Это… – обратился я к женщине, – слушайте. Это всё не по-настоящему…

– Гениальный, мля, ход, – сказала Таня, продолжая снимать меня на камеру.

– А я не знаю, чё делать, – ещё немного, и я вспыхну.

– Давай, соберись! Будь решительней, ты же герой.

– Слушай, а на фига я позирую? На фиг мы вообще так делаем? Тань, выключи камеру.

– Да ладно…

– Выключи, говорю! А то ща как поцелую взасос! – сказал я и сделал шаг к девушке.

Угроза сработала, и Таня выключила камеру.

– Чё не нравиться? – возмутилась Таня.

– Я просто теперь не понимаю, на фига так живём?

– А чё так?

– Мы не живём, а позируем. И для чего? Для Сети?

– Ну так мы же всё равно туда выложим? Разве нет? Кто-то же должен наши фильмы смотреть?

– Ну да, но… – я задумался и тут же поделился новыми мыслями. – Какой-то парадокс, ты не заметила? Выкладывают же иногда на Ютубе видеоролики, с призывами почаще бывать вне просторов Интернета. Но разве среди многочисленных создателей подобного непотребства не найдётся хотя бы пара-тройка лицемеров, которые делали бы подобные ролики ради лайков, ради платной рекламы и одобрения сетевой публики? То есть делают вроде бы как против Интернета, но на деле – для Интернета. Разве нет?

– Ты это к чему?

– Давай хотя бы на пару минут забудем про кино и сосредоточимся на жизни, лады?

– Ради Бога. И чё будешь делать?

И недолго думая, я сделал крайне нетипичную для себя вещь. Я обнял маму Игната. Я редко прикасаюсь к посторонним, но сейчас особый случай. Я чуть не отпрянул, коснувшись заледеневшей кожи потерянной матери. Как давно здесь она обитает и как не замёрзла? Тёплое дыхание, ярый стук сердца. Видно, женщину сильно подбадривали мечты, воплощённые серыми бликами.

– Игнат, – шептала женщина, – Игнат.

Вот это мне не понравилось. Совсем. Это очень-очень плохо. Я должен пробудить её, я должен… А хотя… Может, и не должен. Может, так оно и надо?

– Мама, – сказал я, прошептав едва знакомой женщине, – здесь холодно. Пошли уже.

– Ага, щас пойдём, – женщина шептала словно на автомате.

– Нет, пошли сейчас, – я вырвался из объятий и потянул женщину к себе. Она не сильно сопротивлялась.

Шокированная Таня (хоть она и оставалась в противогазе, но я уверен — происходящее производило на неё впечатление) продолжила съёмку и повела нас по коридорам, на чьих стенах выделялись красным цветом галочки. Я вёл под руку маму Игната и разговаривал с ней о том о сём. О том, как я сегодня «троллил» своих товарищей возле парты. О том, как один из одноклассников какую-то шутку отмочил на алгебре. Я притворялся Игнатом, которого я помнил в школьные годы. Вживаясь в роль, бродя по серым пещерам, я даже потерял чувство времени. Казалось, сейчас детство. Завтра в школу. Готовиться к очередным экзаменам. И никаких пар, курсовых работ, сессий, размышлений о неизбежности взрослой жизни...

И всё бы ничего, но внезапно раздался взрыв, сбивший нас с ног. Я грохнулся животом к полу, вокруг тревожно задрожали серые блики. Они трепетали яростней обычного, расширились и стали напоминать гром и молнию.

В груди так и стонало. Кости ныли. И звон заел в ушах. Никуда не хотелось двигаться. Когда я немного пришёл в себя, то смог оглядеться.

Рядом лежали мама Игната и Таня, ещё живые.

– Чё за?... – пробормотала Таня, ругнувшись про себя.

Я хотел что-то сказать, но слова…. Что-то во мне заело, будто между шестерёнками вклинилась палка. Я боялся этих слов.

Нет, только не это? Только не то, чего я боюсь. Это ведь не эти… Как их там?...

Пускай то будет настоящий гром над бетонными тучами, пускай это будет усталость в ногах и иллюзии серых блик!

Только не то, что я подумал! Только не это!

И главное, кто? Зачем?

Чёрт! Вместо мыслей какие-то осколки!

Мать Игната подняла лицо. В широко распахнутых глазах сиял страх. Она смотрела на меня в упор, словно отмороженная. Стало не по себе. Я отполз от неё, боясь, что она набросится на меня. Но женщина словно в статую превратилась. Она в шоке и не осознавала, что произошло. Таня приподнялась, сорвала с себя противогаз, сбросила его на пол, ощупала голову и проверила камеру на целостность. Её лицо кривилось от боли.

– Цела? – спросил я.

– Ага, записывает, – ответила Таня.

– Да не камера, ты! – воскликнул я.

– Да, нормально, – отозвалась режиссёрша и посмотрела на мать Игната.

Сама женщина аккуратно перевела взгляд на Таню. Чёрт знает что творилось в её голове. Но объяснять некогда!

– Нужно бежать, срочно! – сказал я, с трудом.

Я попробовал встать. Ноги не слушались. Может, никуда не уходить? Остаться здесь? Полежать…

– А ну встать! – заорало в мое ухо.

Кто-то взял меня за шиворот, как куклу. Меня трясло. Меня взяли за плечо, потащили в сторону. Ноги заплетались, делали узлы.

Меня тянула за собой мать Игната. Рядом с ней плелась Таня, которую женщина держала второй рукой.

– Галочки! – кричала Таня, – галочки!

Женщина всё поняла и тащила нас по тем коридорам, где намалёваны галочки, оставленные Таней. Но взрыв раздался и впереди. Едкий дым ударил в лицо. Нас повалило на пол. Мы кашляли и ползали назад, что было сил. Едва поднявшись на ноги, мы поспешили прочь от взрыва, как можно скорее.

Мы надеялись, что выберемся по нашим стрелкам. Но на очередном повороте нас ожидали ужас и разочарование: нужный проход завалило. А по бокам от него было ещё два прохода. Я чувствовал, как между Таней и матерью Игната усиливался ток тревоги.

– Стоп! – вырвалось из моего рта.

Я достал из кармана телефон, открыл нужное приложение с картой.

Богдан! Ты наш спаситель! Воистину ты Богом дан!

Не зря мне этот творческий сверлитель загрузил карту бетонных туч в телефонный GPS. На экране развернулся лабиринт, среди которых подрагивала оранжевая стрелка. Этой стрелкой были мы – трое бегунов. Судя по плану, неподалёку располагался другой выход. А чтобы попасть к нему…

– Нам направо! – крикнул я.

Мы побежали по нужному пути.

Пройдя очередной поворот, я заметил, что мать Игната не защищена от пыли маской или противогазом, в отличие от меня (хотя и Таня сама оставила противогаз позади). Я снял было маску, протянул женщине, но та грубо оттолкнула мою руку. Бесполезно уговаривать.

В спину дышало эхо очередного взрыва. Нас нагонял дымный табун. Вокруг бушевали серые блики.

Океан. Просто какой-то океан. Шторм. Буря. А мы на проклятом дне. Ослепите меня! Я не хочу быть на дне! Боюсь морского дна. Прочь отсюда!

Сзади взрывают, впереди — фиг знает что, пылающее серостью! Мы бежали по лабиринту. Один коридор, другой, третий. Ответвления. Мы бежали право. Всё время в право. Оранжевая стрелка, плававшая по тёмно-серым проходам на карте GPS, уверяла, что мы бежим правильной дорогой.

Один поворот направо, другой, третий! Мы сбили с пути ещё одного человека. Пацана, который обнимался с серой колонной. Он очнулся от своих иллюзий, и мать Игната пнула его вперёд.

Когда перед нами появился очередной мечтатель, здоровый мужик в белом халате, я сорвал с себя маску и просто укусил узника туч за плечо. Чего только не сделаешь в состоянии аффекта! Мужик тут же включился, мы кричим ему, мол, бежим. И он помчался за нами.

Сколько ещё мы встретили этих мечтателей… А какую толпу мы за собой повели!

Серые блики дрожали яростней и яростней. В уши резал треск разрушающегося бетона. Земля словно становилась мягче.

А страх… Я о нём даже забыл! Видно, спасение людей и бегство с такой массой истоптало былые страхи. И, хоть я потерял маску, пещерные чары больше не действовали на меня. А боль? Где эта боль? Чёрт! Не нужно о ней думать! Нельзя! За мною толпа! Она не пощадит! Она уничтожит, если замедлишься. Не думать, не размышлять. Только бежать. Вместе со всеми. Под треск бетона и ярко-серое сверкание тучных стен. Бежать… Раз-два! Раз-два! Раз… Два… Раз… Два…

Вот он, вот он! Сердце ударилось в горло! Вот он, свет впереди! Как раз вовремя! В моём телефоне уже садилась батарейка! Три метра, два, один… Щёлк!

Эпизод 11

Я открыл глаза. Больничная койка. Неужели я?... Мне?... Даже не могу правильно спросить. Мне ампутировали ногу? Вырезали почки? Поменяли тело? Что со мной, что?!

Странно, в меня ничего не протыкали, никаких проводов… Сколько я лежал без сознания?

И вообще, разве это не самый заезженный штамп, на который попадаются главные герои популярных книг? Терять сознание сразу после кульминации и очухиваться в медицинском учреждении? И что теперь? Кто-нибудь расскажет, что произошло? Поведает ли кто-то краткий эпилог этого скучного произведения?

В палату вошла мама. Давайте перемотаю сопливую сцену с её плачем, нашими разборками по поводу моей ответственности и безответственности, а лучше сразу перейду к самой главной её части?

– Мам, ну хватит уже? Чё случилось-то? – спросил я. – Расскажи!

– А, – мама вытирала слёзы на лице. – А? Чего?

– Чего там было-то? Кто взрывал?

Спустя ещё несколько литров слёз, мама рассказала всё, что знала. Оказывается, так уж получилось, что нашлась целая группировка идиотов, которые устроили теракт внутри бетонных туч неподалёку от нас. Террористы проникли тем же путём, что и мы. Взрывали рандомно, в нескольких местах. А мы рандомно от них спасались (хотя мама не знала, что в моей карте есть GPS от Богдана).Эти террористы, как я понял, совершили соответствующий акт из благих целей.

Забавно, конечно, что они решили устроить сие действо в ту же ночь, когда мы случайно оказались в этих тучах. Если бы я писал по этой истории сценарий, я бы непременно сделал хотя бы какие-нибудь мотивировки. Я бы непременно объяснил на драматургическом уровне, почему террористы решили взрывать тучи именно в ЭТУ ночь. Но в реальности во всём оказалась виновата случайность. Я не думаю, что в этом виновата какая-нибудь высшая сила. Просто так бывает – судьбы пересекаются. Мир тесен, особенно в нашем суетливом городе. Хочешь – не хочешь, а жизнь подбрасывает испытания каждый день, невзирая на твои планы. Даже знать не хочу, что случилось бы с матерью Игната, не окажись мы с Таней вовремя…

Мы набегались за эту ночь и даже спасли некоторых потерянных людей. Нам очень повезло, и мы выбежали из бетонных туч через выход на крышу школы.

Пока мама рассказывала о прошедшей ночи, моё сердце заныло. Хотелось чего-то такого, что трудно выразить словами. Немного покопавшись в себе, я понял, что жаждал увидеть человека, с которым я действовал бок о бок в последнее время. Разве что я не целовался с ним...

– А можно Таню увидеть? Она в какой палате? – спросил я.

Мама тут же осеклась. Её глаза вращались по сторонам, словно мама была на экзамене и пыталась разглядеть на потолке шпаргалки.

– Таня? – переспросила мама.

– Да, Таня, – нетерпеливо подтвердил я, – фиолетовая такая… Режиссёрша. Режиссёриха.Она же у нас ночевала!

– А, – мама растерялась, – а она с тобой была?

– А что, нет?

– Её не было…

Кажется, в моём сердце включили красную кнопку тревоги.

– В смысле не было? – пробормотал я.

– Ну то есть… – мама пыталась подобрать слова. – Ну, в общем… Когда вас нашли там на крыше, рядом была только эта… у которого сын того… А вот Тани… Нет, её среди вас не было.

Я напряг память, пытаясь вспомнить миг, когда мои глаза зафиксировали Таню в последний раз.

После того, как на нас впервые налетел серый дым и мы побежали куда задница чуяла, то… После этого Таню я не видел… Но она вроде бежала с нами! Да, помню её прерывающееся дыхание. Точно! Была с нами! Но потом, когда мы бегали с толпой пропащих… Неужели она свернула не туда? Тогда куда?

Голова потяжелела, словно черепную коробку наполнило бетонными тучами. Настроение стало серым-пресерым. Хотелось встать и побежать. Я резко встал с кровати, но кто-то схватил меня за руки. Я ничего не соображал. Сознание будто накрыло теми же тучами. И из-за этих туч доносился знакомый женский голос.

– Стой… Стой… – говорил мне этот голос и звал по имени.

Откуда я его помню… Что-то знакомое… Погодите, это же мамин голос! Как я мог позабыть о ней в одну секунду!

Тучи в голове развеялись, и я снова включился в реальность. Меня держали за руки мама и худощавый мужчина в квадратных очках, в белом халате.

– Это чё было? – спросил я.

– Да так, побочный эффект, – простодушно ответил врач, – ваши мечты по-прежнему тянут вас туда.

– Куда?

– Туда, откуда привезли, – вроде как пояснил врач, пока рылся свободной рукой в кармане.

Снова сгустились тучи. Снова ощущение железной хватки в локтях.

– Может, не надо? – доносился до меня всхлипывающий голос матери.

– Да не волнуйтесь, неделя и всё пройдёт, – сказал доктор.

Укол в шею. Глаза слипались. Голова снова тяжелела. Я не помню тот миг, когда закрыл глаза. Но когда их отворил, то оказалось, что меня приковали к больничной койке ремнями. Рядом со мной лежали другие пациенты, такие же, как я, прикреплённые к лежанкам. В животе неприятно забурлило от страха. Я огляделся. Комната с холодными зелёными стенами. К стене присобачен плазменный телевизор, по экрану которого бегали Том и Джерри.

– Всё нормально, – донёсся спокойный мужской голос.

На соседней койке лежал полноватый мужик с залысиной. Рядом с ним установлена капельница, чья нейлоновая трубка вела прямо в рот соседа по палате. Я вспомнил этого мужика. На нем ещё был белый халат . Я его укусил тогда, в бетонных тучах. Он глядел на меня спокойными глазами, от которых мой страх развалился, как тающий снеговик. Время от времени он посасывал прозрачную жидкость из капельницы.

– Всё нормально, – повторил мужик, – скоро отпустят.

– А зачем это? – спросил я и подёргал руками, тем самым продемонстрировав ремни.

– А чтоб в тучи не убежали, – пояснил мужик, – мы все только что оттуда. И нас снова тянет туда. Там хорошо. Там наши мечты. Нам уже вкололи вакцину, должно отпустить.

– А мы не станем какими-нибудь там зомбарями?...

– Не-не-не, всё будет нормально, – мужик по-доброму улыбнулся. – Только депрессии прибавится. Но это так, на несколько месяцев. А там и отвыкнем. Если случайно в эти тучи не заглянем. Впрочем, не получится…

– Почему?

– А всё, под запретом теперь! – с некоторой грустью мужик вздохнул. – Недавно по новостям передали. Охраняют, вон, по ящику сказали, – мужик кивнул в сторону телевизора. – Да уж, стоило мне только за это взяться?

– Вы о чём? – поинтересовался я.

– Да так… Я ж как бы исследовал эти тучи.

– А! – я вспомнил старые новостные видеосюжеты, где люди в белых халатах посещали пещеры над Землёй. – Вы один из тех учёных, которые туда заглядывали? Да? Взяли эти офигенные кристаллы… Или как их там… Бриллианты… А затем вас потянуло к этим тучам и всё, застряли там?...

– Да-да, – мужик усмехнулся и еле заметно кивнул. – Буквально позапрошлой ночью потянуло. Ещё бы день, и коньки бы отбросил, от обезвоживания...

– Странно, а почему нигде не говорили, что вы пропали?

– А чтоб народ не запугивать, – сказал учёный, – небось, в правительстве подумали, мол, меня иностранные шпионы захватили, а про тучи не подумали. Ну что с них взять?

– Надеюсь с них когда-нибудь финансовую поддержку для фильма взять, – ляпнул я. – Но это так… Мечты… А вы, кстати, о чём мечтали?

– Да так… – мужик перевёл потускневший взгляд на потолок. – Была у нас в институте разработка много лет назад. Хотели сделать программу для анализа генов опухоли и нормальных генов. Чтобы можно было сравнить и понять, как с этой опухолью работать дальше. Там, глядишь, и новые методы лечения можно было бы разработать. Но не пошла работа… Средств не хватило.

Мужик замолчал. Видимо, ему очень хотелось выговориться. Я дал ему повод. А теперь его словесное топливо исчерпалось. Больше я его не донимал.

Прошло несколько дней. Я и несколько пациентов лежали на койках, целями днями смотрели телевизор, периодически ходили с медсёстрами по своим делам, питались. Один раз я видел в коридоре проходящую мимо меня маму Игната. Её держала за руку юная медсестра. У самой женщины была вялая походка и потухший взгляд. Она даже не заметила меня, да и я не стал привлекать к себе внимания.

Кажется, среди медбратьев, уныло проплывавших мимо моей палаты, я как-то заметил своего товарища, студента-медика Гошу. Да, от подобной практики вряд ли жизнелюбия прибавиться у моего приятеля… Когда выпишусь, обязательно пообщаюсь с ним о его приключениях… Если у меня будет настроение и силы...

С каждым днём в душе становилось всё серее и серее, и новости – грустнее. Рассказывали о последствиях теракта. Пострадали пару домов. Пострадали люди на верхних этажах. Причем пострадали и те, кто были в тучах и не успели сбежать во время взрывов, так и те, кто гуляли по улицам.

Похоже, бессмысленно искать Таню. Ко мне уже приходил Богдан, передал камеру с нашими отснятыми материалами. Он, втайне от правительства, искал Таню по пещерам, но нашёл только её камеру. Аппарат потрескался, но карта памяти чудом осталась целой. Вероятней всего, Таня погибла в тучах, и её завалило камнями. Но зачем, для чего она осталась там? Потеряла камеру и побежала искать? Или есть другая причина? Бессмыслица какая-то.

Я поблагодарил Богдана за то, что тот своевременно составил карту. Она помогла нам сбежать от неминуемой, как нам казалось, гибели.

– Ну, значит, не зря пальцы пачкал, – ухмыльнувшись, ответил Богдан.

Я тогда понял, что хотел бы общаться с этим человеком как можно чаще.

Я недооценил Богдана. За маской простака скрывался творец, который мог бы поменять этот мир по-настоящему, своими руками. А ведь среди нашей городской богемы видел я немало так называемых «художников». Все они мнили себя «не такими как все», с длинными шарфами, в красивых очках, с разукрашенными волосами. А на холсте и на бумаге они творили то, что было понятно только им самим. «Тварцы», «тварившиеся» в собственном творческом соку. А Богдану не нужно носить шарфы, делать нарочито отстранённый взгляд и держать в руках кисточку, чтобы быть творцом. Он мог создавать то, что реально нужно людям. По крайней мере, в нём скрывается подобный потенциал…

Поскольку судьба снова свела меня с Богданом, я воспользовался моментом и задал ему вопрос, который мучил меня последние дни: «А Таня… она встречалась с кем-то из вас?».

Богдан помрачнел. Он сел на стул. Его взгляд казался мрачнее морской бездны, какую можно было улицезреть в картинах Айвазовского. Когда он говорил, его голос заметно подрагивал: «Ну… Точно не я… Был у нас тут один Игорь. Тоже с нами сверлил. Ну ты видел его на фото… Помнишь? Как он познакомился с Таней, я не знаю. Но, видимо, очень сблизились. Да и что говорить, мужик он был что надо. Много всякого интересного рассказывал. Всегда он, знаешь, был с какими-то такими целями… Ну явно идеалы были какие-то. Всегда хотел что-то делать для общества, для людей… Он, собственно, всех нас сынициировал и организовал вот это вот всё. Из-за него мы стали сверлителями. А потом… Понимаешь, в нашем мире всё не спокойно, за границей тоже всякое творится… Видимо, тоже из-за туч… И в общем… Игорь поехал за границу, с гуманитаркой. Сказал, что так было нужно… Он уехал, не сказав Тане… Не хотел её с собой брать. Он уже ей по телефону всё сказал. Но… Понимаешь… Не вернулся он. А Таня… Кажется, много чего у него понахваталась… Вот.»

Значит, Игорь. Это он обнимал Таню на том фото, который я случайно увидел дома у Богдана! Я понял, что мои глаза, ослеплённые эгоцентрическими фантазиями, не замечали настоящих сюжетов и героев, о которых нужно было писать сценарии. Ещё многое предстояло понять. И мне предстояло вырасти.

– Извини, – выдавил я, понимая, что я растревожил старую рану сверлителя. – Я не знал.

Богдан со слабой улыбкой махнул рукой, мол, дело житейское.

– Вообще говоря, Таня не так часто с нами общалась… Ну, не хотела просто… А щас вот ты появился, и она, кажись, загорелась тогда… Снова с нами заобщалась… Глядишь, с нами бы засверлила… Ну… – Богдан замолчал.

Я не смел больше доставать его вопросами. Он и так поведал мне больше, чем требовалось. Оставалось лишь понять: то, что мы совершили с Таней, было ведь не зря?

И после этого разговора я решил, что не стану терять контактов со сверлителями.

А между тем, смертей и мучений теракты принесли много, но явного результата не дали. Те тучи, что были взорваны, восстановились сами собой за несколько дней. Бессмыслицы в мире стало подозрительно больше.

Когда меня выписали из больницы, на душе ничуть не полегчало. Пиявки тщетного бытия облепляли моё тело, высасывали тепло и радость. Хотелось, если не умереть, то просто закрыться от реальности. Мой сценарий никто не хочет снимать, потому что слишком болезненная тема и слишком болезненная концовка. А тот режиссёр, который хотел снимать – его (вернее, её) больше нет. Человек, который мне был интересен в последнее время – его (вернее, её) больше нет. Причем режиссёр и интересный человек – одно и то же лицо. Мои мечты о всемирной славе и фантазии про то, как я обнимаю живую Таню, вызывают острую боль в костях. Вакцина неплохо выполняла свою работу — они отучивают меня мечтать.

Удивительно, как можно привязаться к этому человеку. Таня никогда не отличалась особой отзывчивостью и доброжелательностью. Некоторым людям она могла бы показаться редкостной с… скотиной. Она ставила кино выше всего остального. Впрочем, в этом плане я был не далёк от неё. Но искусство она любила больше, чем себя. И она любила человека, до которого мне ещё расти и расти. Глупо было надеяться, что мы бы с ней сошлись как мальчик и девочка.

А что теперь делать? Нельзя мечтать. Нельзя вернуться в пещеры бетонных туч, где я мог бы упиваться в несбыточных желаниях. А попытки незаконно прорваться туда могут закончиться тюрьмой. А я не хотел умирать. Хотя и жить не охота. Тем более, в городе так мало солнца. Опять же, из-за этих проклятых туч!

Выход один – если нельзя найти солнце в реальности, его можно найти в сверкающем мониторе смартфона или компьютера.

Эпизод 12

В автобусе по возвращению домой, впервые за долгое время я включил смартфон. Хорошо, что мне его вернули в больнице. Его пришлось долго заряжать возле мобильной койки. А теперь я намеревался уйти от реальности. И тут оказалось, что на телефон пришло сообщение около недели назад. Номер был Танин!

Кровь закипела, задрожали пальцы.

– Неужели? – заела в голове пластинка, – неужели???

Я нажал на сообщение. Внутри него оказалась видеозапись с превьюшкой в виде тёмно-серой стены. Я нажал на значок проигрывателя, и кино запустилось.

Камера тряслась. Видео снималось на бегу. Оператор, судя по всему, бежал вдоль какого-то коридора. Погодите, это же пещера бетонной тучи!

Впереди виднеется проход. Нет, это не проход. Коридор попросту обрывается. Впереди – пропасть, разделяющая одну сторону, со снимающим оператором, и другую сторону, которая разваливается прямо на глазах. Оператор снимает, как бетонные сверкающие куски откалываются от пасмурного туннеля, падают вниз и давят машины, гаражи и паникующих внизу людей. Удивительно. Вместо того, чтобы взлететь, освободившиеся тучи падают вниз. Наверное, слишком привязались к Земле.

Затем оператор высовывает камеру подальше, за пределы коридора и снимает панораму города. Между отверстиями нескольких взорванных туч виднеется красный рассвет. А внизу – разруха, паника, хаос. Красиво и пугающе. Затем раздаётся треск. Оператор пятится назад, чертыхается, падает. В объектив попадает потолок, по которому пробегают трещины. На этом моменте видео резко обрывается.

Значит, вот что сняла Таня. Она сделала эти кадры на своём телефоне, когда уже не было возможности записать на видеокамеру. Затем её коридор начал рушиться. Таня не смогла далеко убежать, споткнулась. Возможно, она даже себе что-то сломала. Так или иначе, она успела отправить видео мне. Вот что она сделала перед смертью!

Внутри опять забурлило. Кровь будто вспыхнула. И тут же заныли кости. Чёрт, как тяжело влюбляться в мёртвых людей и мечтать о встрече с ними…

Но… Боль тут же прошла. А мечта осталась…

Мечта! У меня появилась мечта. Мечта, которую можно реализовать. Похоже, вакцина действовала только против неисполнимых мечтаний.

Я понял, что должен делать. Я решил, что нужно сделать документальный фильм, использовав все кадры, которые сняла Таня. Она пожертвовала жизнью, чтобы сделать последний кадр! А я должен всё бросить?! Это и есть моя благодарность?! Чёрта с два!

Так-с… Возможно, кое-что нужно доснять. Но что?...

Потратилось несколько дней, чтобы прийти к решению. У меня появилась мысль, и потом, когда я узнал о телефонном номере отца Игната через бывших одноклассников, мне удалось встретиться с ним и завести важный разговор. Он был ко мне на удивление лоялен. Возможно, это связано с тем, что я помог его жене выбраться из бетонных туч. Он рассказал о том, в какой депрессии пребывает его жена. А ведь из-за этой болезни ей вздумалось прийти в бетонные тучи и застрять там! А сейчас ей хуже, чем раньше. Оно и неудивительно. Неприятно, когда жизнь отнимает у тебя сына и вдобавок запрещает мечтать о его возвращении. Я рассказал мужу матери Игната о своём замысле фильма, поведал, какую роль должна сыграть его жена в итоге. Муж матери Игната… Нет, слишком сложно для повествования… Короче, дядя Стёпа, после некоторых колебаний согласился поучаствовать в моём замысле.

Дело в том, что я решил совместить приятное с полезным. Я задумал сцену, которая будет решающей в моём фильме. Сцена исцеления той, которая пострадала от жизни и от бетонных туч.

Дядя Стёпа привёл жену в автомобильный салон. Я тайно следовал за ними. Дядя Стёпа якобы собирался купить жене машину в подарок, но не мог решить, какой именно автомобиль она предпочитает. Супруги решили купить «жигули». Дядя Стёпа предложил провести тест-драйв. Супруги сели в машину. Мать Игната заняла место за рулём. В это время я уже сидел со знакомым водителем дяди Стёпы, дядей Лёней, в другом автомобиле и держал наготове камеру.

Пока мать Игната рулила машиной, мы ехали рядом, я запечатлел её лицо, и затем наша машина обогнала автомобиль матери Игната. Дальше я уже издалека снимал, как мать Игната водила машину. «Жигули» ехал местами плавно, местами резко, при этом делал аккуратные повороты. Мать Игната, оказывается, очень даже неплохо водит! Как будто уверенная в себе рыба-мотылёк плыла по нужному ей течению.

Я знал, что в то же время дядя Стёпа снимал на свой смартфон свою жену и подбадривал её. Затем я отснял из окна своей «шпионской» машины, как мать Игната выходила из автомобиля. В её глазах появилась искра, чего не наблюдалось у неё в последнее время, особенно в больнице.

Вечером дядя Стёпа прислал по электронной почте видеозаписи с телефона и видеорегистратора. Я остался доволен. В роликах видно, с каким оживлением и энтузиазмом водила машину мать погибшего подростка. Это был тот самый эпизод, которого я и добивался.

Я обратил внимание, что мать Игната вела себя очень решительно, когда мы спасались из бетонных туч. Я сделал вывод, что ей нужны именно такие «процедуры». Чтобы пробудить в себе жизнь, не упиваться в горе и не тосковать по бетонным тучам, нужно занять себя чем-нибудь экстремальным. У женщины не было времени задумываться об ушедшем сыне, пока она водила машину, принимала решения: куда повернуть и какой повернуть рычаг, на какую кнопку нажать. Мать не просто управляла машиной, она управляла жизнью. Сосредотачивалась на том, какой сделать правильный выбор, и принимала решения. Как только дядя Стёпа рассказал о её увлечениях машинами, мы оба придумали этот «психологический сеанс».

Удивительно, как автомобили могут исцелять человека. А ведь некогда я считал их носителями Смерти. А теперь оказалось, они ведут за собой жизнь. От жизни до смерти – один рычаг. Всё зависит от того, кто машиной управляет. В нашей власти решать: жизнь мы приносим людям или смерть.

Возможно, в этом и есть наш выход? Это и есть наше солнце в царстве бетонных туч?

Жить, следуя реальным мечтам, которые тянут к солнцу! Ведь их может найти каждый из нас? Возможно. И, наверное, найдутся те, кто сможет упорным трудом, стуча молотками и работая дрелью, найти выход из бетонных туч. Главное, терпеть и искать. И различать мечты, которые делают мир светлее и которые закрывают нас от Света. Неспроста, как мне кажется, есть такая закономерность: чем больше я углубляюсь в низменные желания — выпить что-нибудь крепкого, алкогольного, погрузиться в виртуальность — тем плотнее становятся бетонные тучи. А когда я после съёмок воодушевляющего фильма подходил к дому, то заметил, что тучи над моей крышей оказались прозрачнее. То есть солнце начинает постепенно пробиваться через серую толщу! Это значит: если пытаться реализовывать мечты, которые казались несбыточными, бетонные тучи начнут расщепляться? Не исключено. Не исключено… Кстати, это объясняет, почему тучи над жилищем Богдана не такие плотные!

Только как быть с теми мечтами, которые не получается реализовать на системном уровне? Как те же разработки по созданию лекарств от опухоли? Или мои сценарии, которые вряд ли будут нужны официальному искусству? Рано или поздно мне придётся работать и создавать то, что требует поп-культура… А мои предпочтения и предпочтения мейнстрима иногда могут не пересекаться. Из-за этого тучи снова сплотятся над моим домом… Значит ли это, что бетонная аномалия так или иначе останется в нашем городе? Возможно… Только какие методы борьбы с этими тучами должны быть, я даже не представляю! Но бороться с ними надо. Иначе точно станем питекантропами, каким я был в ночном клубе.

Кстати, надо бы ещё договориться с Богданом, чтобы он помог отснять эпизоды со сверлителями. Они также будут включены в финальный эпизод. В конце концов, для Богдана – это дело чести! Только с этим будут другие проблемы. Профессия сверлителей может оказаться под запретом из-за терактов. Богдан уверил мне, что найдёт лазейку. Конечно, безопасней для людской массы не трогать бетонные тучи. Но нельзя совсем оставлять мир без света!

Мы ещё увидим солнце, за пределами бетонных туч, и вновь увидим небо, не раскопанное до конца. Похоже, мысли о смертоносности электроники должны остаться позади. Нужно искать истину где-то там, над бетонными тучами. Но желательно ещё разобраться с тем, что происходит под ними, вокруг нас… Кажется, что неспроста тучи нависают над нашим городом — кому-то это выгодно...

Я попытаюсь понять этот мир. Сейчас моя мечта – доделать документальный фильм о «царстве бетонных туч», лучи солнца которого – реальные мечты. Я сделаю его, со всеми неоднозначностями, конфликтами, отображёнными в отснятых материалах. Посвящу фильм Тане и незнакомому мне Игорю. И постараюсь в дальнейшем выковать солнце в зрительских сердцах. Вернее, сначала выкую солнце в себе и отдам его другим. Ведь именно этим должно заниматься искусство, верно?

А когда-то я считал, что документальные фильмы – это та-а-ак скучно…

Эпилог / Сцена после титров

«ЭКСТ. КРЫША ЖИЛОГО КОРПУСА. ДЕНЬ.

На краю крыши сидит, болтая ногами, ЮНОША (17). Он смотрит на закат между домами напротив. Вздыхает.

ЮНОША (зрителю): Ну и на что уставился? Хватит в монитор зыркать. Делом займись. В конце концов, ну не пишется у тебя этот этюд! Начни другой. Всё равно время потерял. А экзистенция ваша (водит пальцем по горлу) у меня уже вон где!

Юноша взлетает навстречу солнцу, превращается в маленькую точку. Точка замирает. Возле нее возникает титр «Конец».»

Ладно. Покончил с этюдом. Мастеру всё равно показывать не буду. Оставлю какому-нибудь режиссёру для фестивального студенческого кино. А пока приступлю к новому тексту. Попробую написать что-то нормальное, для людей, а не для себя.

Стучу по клавишам. Муза, открывай дверь!»