Пернатый друг

Пернатый друг

Жил на свете мальчик, и имя ему было Васютка.

Детство его текло обычно и никаких чудес не предвещало. Но как-то вышел с ним непонятный случай.

Катил Васютка куда-то на велосипеде, как вдруг услышал из палисадника за пятиэтажкой громкий и жалобный птичий крик.

Васютка подъехал, взглянул сквозь кусты и тихонько попятился: то местный хулиган и обалдуй Егорий, лохматый и здоровенный, мучил какую-то большую серую птицу, галку или ворону – сбил, видать, камнем, да и поймал. Птица вырывалась и шипела клокочущим ши́пом, и одно крыло у неё болталось, вывернутое. Васютка запрыгнул на велик и уже крутанул два раза педали, когда птица снова закричала, да так безнадёжно и отчаянно, что Васютка вывернул руль и дал по тормозам.

По знакомой тропинке он забежал под деревья и, сам себе удивляясь, сказал твёрдо:

– Эй, а ну отпусти её!

Обалдуй Егорий вздрогнул от неожиданности, и птица выпрыгнула у него из рук. Она тут же заскакала, волоча крыло, по траве и нырнула в кустарниковые заросли. Егорий ринулся следом, но было поздно, из-под густых колючих веток птицу было уже не достать.

– Ах ты ж!.. – Верзила выпрямился и уставился на Васютку, и тот понял, что пропал.

Он бросился назад к велику, и там, на открытом месте, враг его и настиг. И не было никого вокруг, чтобы помочь Васютке. Только протарахтел по дороге, подняв пыль, мотоцикл с коляской, и худой дедок в танкистском шлеме держался за руль и смотрел перед собой, не замечая ничего вокруг.

Верзила замахнулся, и Васютка вжал голову в плечи.

И тогда в небе вдруг потемнело, и сгустилось там что-то большое, и закрыло оно солнце. В небе сгустилось что-то большое, и большое это было птичья стая. Захлопали крылья, пронеслись над землёй хриплые птичьи вскрики, и обалдую Егорию стало не до Васютки. Сначала он махал руками и пробовал отбиваться, а потом завизжал по-девчоночьи, прикрыл голову и рванул прочь со всех ног.

Васютка собрался и себе рвануть, потому что ну как тут не рвануть-то. Тогда откуда ни возьмись встал перед ним человек в сереньком костюме, высокий такой и несуразный. Волосы его топорщились наподобие перьев, а носище был большущий и острый, ну точно клюв.

И обратил высокий тот носатый человек к Васютке удивительные речи. Мол, незачем тебе, паренёк, рвать отсюда прочь со всех ног, ты лучше, мол, постой да меня послушай. Так говорил непонятный человек в сереньком костюме, и одна рука у него не двигалась, а висела, будто плеть.

– Как звать тебя? – молвил человек дальше.

– Васютка.

– Ты смелый мальчик, Васютка. И так вышло, что теперь я перед тобой в долгу. Давай вот что: как случится у тебя в жизни тяжкая минута – а жизнь, она, брат, такая штука, и чего в ней только ни случается, – ты зажмурься, вдохни поглубже и произнеси: «Пернатый друг, помоги!» И тогда увидишь, что будет.

Не стал Васютка ничего спрашивать и уточнять, а только пожал протянутую руку – ту, что была здоровая, – прыгнул на велик да и заскрипел поскорее оттуда педалями. Он-то от всего этого натерпелся страху ещё больше, чем обалдуй Егорий: сначала от самого Егория страху натерпелся, потом от птичьей жуткой атаки, а в конце ещё и этот клювоносый вылез.

Васютка про это всё никому, понятное дело, не поведал. Жил себе дальше.

Вокруг звенело и мельтешило детство, брызгало красками, вертелось велосипедным колесом, гналось за этим же колесом бестолковыми гавкучими собаками, проплывало по речной воде поплавком из гусиного пера, а ещё стучало о траву и летало туда-сюда потёртыми кожаными мячами.

В какой-то момент Васютка загоревал. Ему показалось, что мячи эти кожаные чёрно-белые летают как-то слишком уж быстро. Он сидел на траве, размазывая сопли дерматиновыми перчатками, и поцарапанные колени торчали из дырок в шароварах. За спиной его высилась выкрашенная в белое труба, что была приварена к другой, а та к третьей, и на это всё цеплялась ячеистая сетка. И мячей быстрых залетело сегодня в эту сетку безобразно много.

На лавке за полем сверкали голыми спинами худые фигурки, и чей-то голос кричал и кричал что-то насмешливое, как будто ворона каркала, и было это невыносимо.

– Пернатый друг, помоги, – прошептал Васютка, уткнувшись лицом в перчатки и зажмурившись.

Потом он брёл к своей одинокой сумке, и в лужах на беговой дорожке отражалось пасмурное небо. Друг не спешил ему на помощь – ни пернатый, ни какой другой.

Васютка долго зашнуровывал туфли, а когда выпрямился, на лавке напротив сидел, сутулясь, высокий носатый человек.

– Привет, – сказал он.

– Я хочу стать великим спортсменом! – выпалил Васютка в ответ.

Птицевидный взъерошенный человек вскинул бровь, потом задумчиво пожевал губами.

– Понимаешь, – начал он.

Едва ли Васютка понял всё из того, о чём толковал жутковатый птицеподобный человек, уставившись в него чёрным своим глазом и водя по воздуху руками (повреждённая его конечность, видать, уже зажила). Что-то о быстротечности спортивной карьеры, о травмах и загубленном здоровье, о «звёздной болезни» и ещё о чём-то. Скорее, сам факт того, что взрослый дядька – да ещё не простой, а какой-то волшебный – говорит с ним вот так, на равных, помог Васютке поверить, что становиться спортивной «звездой» при помощи птичьего волшебства ему, пожалуй, не нужно.

Оставался, правда, способ покорения спортивных вершин своими силами. Васютка его испробовал, а когда понял, что получается у него не особенно, огорчился, честно сказать, уже не очень.

О пернатом друге он забыл надолго, впечатлений хватало. Вертелись велосипедные колёса, а с ними вместе прокручивалось колесо времени.

Среди бетонных коробок, где проводил свои дни Васютка, ветры засвистели по-новому. У товарищей подросшего Васютки стало принято носить выпирающие подбородки и сбитые кулаки. Тёмные улицы манили к себе, и зов их был неодолим.

И однажды Васютка очутился в таком месте, где всё что-то строили-строили и никак не могли достроить. Он жался спиной к шершавой стене, а напротив стояли четверо. Они были такие же, как Васютка, но другие, и далёкий недобитый фонарь светил им в спины, и в руках у каждого виднелось по заточенному арматурному пруту.

Спасения для Васютки ситуация не предусматривала.

Что-то затрепыхало крыльями и пролетело над головой. Едва ли это была птица, скорее, летучая мышь.

Но лицо Васютки ожило неочевидной надеждой.

– Пернатый друг, помоги! – прозвучал его голос среди песчаных гор и бетонных нагромождений.

Фигуры напротив него переглянулись.

– Чего?!

Они загоготали, не забывая, впрочем, подходить вплотную и примеривать для удара свои орудия.

Тогда поблизости хлопнула автомобильная дверца, а потом площадку перечеркнула длинная тень.

Появившийся человек оценил обстановку, и в руках его что-то клацнуло. И негромкий этот металлический клац Васюткиных противников сильно обеспокоил. Зазвенели по бетону отброшенные арматурины, захрустел под подошвами щебень, и фигуры их, о чём-то негромко переговариваясь, проследовали поспешно в темноту.

А высокий птицевидный человек прошёлся по плите взад и вперёд.

– Не шлялся б ты по ночам в таких местах, – произнёс он. А затем растворился в темноте, а может, скрылся за углом – в общем, исчез.

Васютка его совету последовал.

Васютка последовал совету птицевидного, и жизнь его переменилась.

Опять крутилось колесо времени, и с ним вместе двигались теперь по кругу стрелки часов в большом и светлом помещении. Вокруг шумели весёлые и интересные люди, и люди те были студенты.

С ними Васютка и отправился, когда пошла такая мода, свергать режим.

Пару дней их компания бегала по улицам от толпы к толпе, потом двух Васюткиных друзей увезли в кутузку, а его самого и остальных просто развернули и толкнули в спину: идите-ка, мол, по домам.

Васютка вернулся в общежитскую пустую комнату, сгрёб со стола грязную посуду и долго сидел, уткнувшись подбородком в кулаки. Затем позвал птицевидного и сказал, чтобы тот помог ему стать верховным правителем. Потому что ну кто в юности не максималист. К тому же, Васютка точно знал, как нужно всё устроить в государстве.

– Понимаешь, – ответил на это носатый человек.

Он заговорил о том, что попробовать, в общем-то, можно. Но риск слишком велик. Там, наверху, клубятся невидимым дымом свои, жестокие волшебства. Ещё он поведал о том, что с того, высокого кресла, конечно, открывается доступ к неким рычагам, но возможности там далеко не безграничны. Что, сменив лишь верхушку, не изменить всего остального. Что народ, как это ни печально, всегда заслуживает своего правителя.

В конце разговора птицевидный протянул задумчивому Васютке визитную карточку:

– А друзей твоих, конечно, нужно вытащить. Вот по этому номеру прямо сейчас и позвони.

Всё получилось, волнения схлынули. Потом собирались, вспоминали те дни, кто-то гордо, кто-то с неловкостью.

А у Васютки появился другой интерес.

Она носила короткие юбки, и причёска-хвостик телепалась из стороны в сторону, сводя Васютку с ума. Но там было не подступиться.

Птицевидный человек к просьбе Васютки отнёсся почему-то совсем скептически.

– Дело, конечно, твоё. Но если хочешь моего совета…

Васютка не хотел совета – он хотел её, длинноногую и воздушную.

Птицевидный человек пожал серыми пиджачными плечами и исчез. Васютке достались и ноги, и всё остальное.

Когда после месяца счастья и ещё полугода обид и истерик ноги процокали каблуками в гулкой тишине подъезда и пропали из его жизни навсегда, Васютка вздохнул с облегчением.

Васютка вздохнул с облегчением, а потом пустился во все тяжкие.

Тогда-то он и понял, что ему действительно нужно.

Он проговорил фразу о пернатом друге и, слегка смущаясь, сообщил невозмутимому носатому собеседнику свою просьбу. За неловкими словами и обтекаемыми формулировками крылась простая суть: Васютка пожелал большого богатства.

– Понимаешь, – сказал птицевидный человек.

Он заговорил о том, что крупное состояние не всегда благо. А, неожиданно упавшее на человека, оно может и вовсе загубить ему жизнь. Что счастье не то чтобы совсем не в деньгах, но уж точно оно не в громадных, ко многому обязывающих капиталах. О том, в конце концов, что времена на дворе лихие, и можно запросто разлететься на кусочки вместе с дорогой машиной или прилечь с пробитой пулями грудью на пороге своего особняка, не успев крикнуть пернатому другу о помощи.

Васютка подумал и с доводами этими скрепя сердце согласился. И даже не стал ничего себе выторговывать.

Птицевидный проницательный человек и сам не захотел оставлять Васютку после разговора совсем ни с чем, протянул новую визитку:

– Позвони-ка вот сюда. Глядишь, что-нибудь и срастётся.

Васютка позвонил, и что-то срослось. Не сразу, постепенно. К тому же, открыл он в себе некоторые таланты.

А ещё Васютка встретил девушку, и теперь всё случилось по-настоящему.

Новая Васюткина избранница была чуть менее длиннонога и тоже вся воздушная, но по-другому – она была не пустая внутри.

Её Васютка сумел добиться, не прибегая к пернатому колдовству.

Потом в доме Васютки зашлёпали по полу маленькие ножки, и стало совсем хорошо. И хорошо это длилось и длилось.

А потом Васютка вроде как заскучал. Такая вот дурацкая человеческая натура – когда долго хорошо, тоже плохо. Заскучал Васютка, да и не Васютка это уже был – вполне себе Василий, крепкий солидный мужчина среднего возраста.

Птицевидный человек посмотрел на него, усмехнулся.

– У нас с этим так: работай крыльями и ищи ветер. Нашёл – тогда пари.

Помог ли Василию тот разговор, неизвестно, но жил он дальше спокойно, глупостей со скуки, как с иными случается, не делал.

А дальше пришла внезапная беда.

В дом, что служил Василию с семьёй летним пристанищем, заглядывал зелёными своими глазами сосновый лес, привычный и, казалось, вдоль и поперёк исхоженный. И вот этот лес зашумел вдруг неприветливо и, приняв с утра одиннадцатилетнюю и семилетнего, к вечеру возвращать их передумал.

Напрасно Василий носился по тропинкам, а потом кричал и звал, забравшись на торчащий и отовсюду здесь видный зуб невысокой скалы – не отвечало ему зелёное хвойное море. Внизу суетилась и плакала жена, собирались у двора дачные соседи.

Лес этот умел быть зубастым и хищным, особенно там, в тёмных чащах – это Василий знал не понаслышке.

Когда солнце приблизилось к силуэтам далёких гор, Василий позвал пернатого человека.

Время шло, а пернатый человек всё не появлялся.

Пернатый человек не появлялся, зато в небе над лесом замелькали вдруг птичьи стаи. И было их много.

Птичьих стай было много, и они носились над деревьями, перетекая внутри себя причудливыми фигурами.

«Мурмурация», – вспомнил Василий, как называется такая птичья геометрия, и смешное это слово было сейчас ни к селу, ни к городу.

Стаи всё кружили и мурмурировали, и солнце стремительно погружалось в застывшие волны гор. А затем одна из стай, не прекращая внутренних своих метаморфоз, зависла на одном месте.

Василий всё понял правильно. И когда другие стаи слетелись к той, в данный момент главной, слились и образовали подобие большущего пульсирующего конуса, он, взглянув коротко на компас, уже нёсся к дому за фонарём.

Крикнув на бегу жене, что всё будет хорошо, он ринулся в хвойную темноту.

Он отыскал их через час, напуганных и невредимых.

«Теперь мы, пожалуй, в расчёте» – думал Василий, прижимая к себе дрожащее и плачущее самое дорогое, что у него было.

И дальше жили они счастливо вчетвером, потом втроём, а потом как раньше – вдвоём, но в иные дни дом их наполнялся теперь уже целой разновозрастной толпой, и всё в нём кричало, хохотало и весело звенело.

Такими, весёлыми, и застала их двоих новая беда, основательная и беспросветная.

В одной из комнат дома пахнуло лекарствами, потом этот запах поселился у них надолго. И скоро Василий стал проводить больше времени в другом доме, где медициной пропахли уже все этажи. Он бродил там по коридорам, а когда его пускали, сидел рядом с койкой и держал в ладонях тонкую, истыканную иголками руку.

Люди в белом говорили невнятно и смотрели больше в сторону. А из подушек и простыней глядели на Василия усталые глаза, только они и оставались здесь живыми.

От силы месяц, прошелестели наконец осенним листом страшные слова.

Тогда Василий, хоть они и были уже в расчёте, позвал понятно кого.

Птицевидный и носатый человек в сторону не смотрел, и слова его были прямые. Он и сам был всё тот же, высокий и прямой, с чёрными, похожими на перья волосами, а Василий стоял перед ним седой, с поникшими плечами.

– Поздно, – сказал пернатый человек.

– Тень от крыла Сумрачного Врана уже коснулась её лица, – сказал пернатый человек.

Василий пропустил эти поэтичности мимо ушей.

– Должен быть способ.

Птицевидный заходил, меряя комнату шагами, заскрипели большие его туфли.

– Способ есть.

Он усадил Василия на стул, уселся напротив и стал рассказывать. Пока он говорил, глаза его поменяли цвет, как будто заволокло их тёмной какой-то плёнкой.

Он закончил и произнёс: подумай хорошенько.

– Понятно, – сказал Василий.

– Думать тут и нечего, – сказал Василий.

Добавил, поднимаясь:

– Неделю мне только дайте.

Ему дали неделю, и была то неделя прощания.

И как миновала та неделя, встал Василий у раскрытого окна. Он долго смотрел в небесную синеву, а затем прошептал нужные слова.

И как только прошептал он те слова, небо вмиг стало ярким и стремительно к нему приблизилось.

– Понаделают сквозняков, – пробормотала, открывая дверь, старушка в косынке и рабочем халате. Притворила окно, прошлась шваброй по истёртому линолеуму.

Провернулась дверная ручка, и в комнату заглянула тоненькая женщина в пижаме.

– Вы что, – испугалась старушка, – нельзя вам вставать.

– Да ничего, – женщина печально улыбнулась. – Мне уже, кажется, получше.

Она прошла и встала у окна. Ветер проникал в раскрытую форточку и трогал её волосы и лицо. Ещё он шевелил небольшое пёрышко снаружи окна, светло-серое, как будто седое.

Женщина стояла у окна, и бледность медленно покидала её усталое красивое лицо.

Из глубины облетающей аллеи, скрытый листвой, на неё смотрел принявший договор непонятного колдовства человек Василий. Потом он взмахнул крылом, взлетел над верхушками деревьев и больше никогда не возвращался.