Паук на снегу.

Глава 1

Вдоль оглушенных зноем улиц пыльные потоки воздуха лениво волочили за собой обрывки газет, пустые пачки из-под сигарет, мотки каких-то ниток, листву и прочий мусор. Молодой человек, выглядевший значительно моложе своих лет благодаря розовой невинности пухлых, позолоченных нежным пушком, щек и выпуклой изумленности влажных каштанов глаз, прижимался к стене дома рядом с телефонной будкой, никак не решаясь оторваться от нее и преодолеть, наконец, перекресток. Ему было необходимо перебраться через улицу, но он не мог решиться, как бы половчей это сделать. С этими перекрестками всегда так, словно во время войны – открытое и простреливаемое пространство. И вроде не война, и опасности никакой нет, опять же – вроде, но вечный страх живет в душе, и никуда не исчезает. Проклятие, которое всегда с ним. До конторы рукой подать – вон она, окнами посверкивает, но, однако же, перерыв уже давно закончился, а он все еще смотрел на желанные окна издали, безнадежно опаздывал и потому нервничал. А что было делать? Разве он виноват, что не в состоянии перескочить через эту проклятую улицу? «Я твой раб!» – бормотал он отпечатавшуюся в мозгу формулу. «Я твой раб!» Разве он знал тогда, что все будет именно так? Да что он знал и о чем думал? Ничто и ни о чем! Кроме одного: остаться в живых. Но, чем так жить, быть может, лучше было тогда умереть? Погибнуть, но остаться свободным? Может, оно и лучше, да, наверное, лучше, но где взять силы на это? Где набраться смелости? Откуда вообще берется смелость в трепетной, не привыкшей к противостояниям душе? Вопросы. И пока без ответов.

Бумага, точно жесть, скреблась о серые камни мостовой, и носилась туда-сюда с явными агрессивными намерениями. Почти на каждом обрывке газеты он различал символы своих бед и страхов – портреты человека с густыми мохнатыми бровями. Брови его были такими вразлет разлапистыми, что больше походили на рога жука-оленя, которыми он пытался схватить, за что придется, очередную свою жертву, и было очевидно, что именно эта хищная забота являлась истинной причиной такой суетной его активности, а вовсе не ветер. Но, может быть, он зря себя накручивает? Что было, то было, чего уж теперь? Просто ветер, не ведая, кому подыгрывает, занялся приборкой, и надо включиться в его игру и постараться, и представить себе, что улицы становятся чище. Ну, конечно! Даже мусор разбегается прочь, не желая иметь с ним, мохнатым, дела. А вот люди, как ни странно, напротив, не ведая страха, сами липнут к нему, обладателю такой обаятельной, такой простой физиономии. Вы только посмотрите на него, милейший человек! Человек? Да разве... Ах, если бы он знал! Если бы только мог! Если бы посмел...

Он привычно увернулся от летевшей прямо в него сигаретной пачки и беззлобно плюнул ей вослед. «Полуденная Нива»! Здесь все курят эту идиотскую «Ниву». Еще бы! С такой-то рекламой и кизяк курить станут. Вот она, повсюду.

Он пробежался глазами по огромным рекламным щитам, утыкавшим все обозримое пространство. Что-то угрожающее было в этой армии металлических истуканов, какие-то тяжелые аллюзии они навевали, напоминая штурмовиков, изготовившихся к решающему броску. Желтыми шеренгами по синим плацам плакатов маршировали буквы:

«Курите сигареты

"ПОЛУДЕННАЯ НИВА» –

Только эти сигареты

курит

товарищ Стингер»

«Сигареты «Полуденная Нива»

делают мужчин мужественнее,

они приятны дамам и доступны

для школьников.

Помните!

С каждой затяжкой «Полуденной Нивой»

вы приближаетесь к идеалу!»

Курите только

курите всегда

С-И-Г-А-Р-Е-Т-Ы

«Полуденная Нива»!

Точно, подумал он, все они горячечные. Желтая эпидемия, выборная лихорадка.

А рядом – повсюду – портреты того, с мохнатыми бровями и обаятельной, простецкой улыбкой. Товарища Стингера.

«Выборы. Выборы. Выборы.

Все

как один

отдадим голоса

за

товарища Стингера!»

И еще:

«Твердая позиция,

умеренная демократия,

железный порядок.

Мы

говорим товарищу Стингеру

ДА!»

Вот-вот, только это и осталось. И можно спокойно ложиться в гроб. Нет, всем он, конечно, умереть не даст. Не позволит. Кем тогда править? Ну, а мне...

Он поджал губы. Умирать, несмотря ни на что, не хотелось, вот уж точно. Но и чтобы всерьез думать о жизни, будущей жизни, ему надо было как-то умудриться протянуть еще хотя бы полгода. Незаметно, не высовываясь. Тихо, словно мышь в подполе. Как и было предписано. Да, придется жаться по углам, стелиться по поверхности, а что делать? В этом переменчивом мире все так: то за тобой гонятся, то ты догоняешь. То тебя боятся и ты великан, то ты боишься, мельчаешь и забиваешься в щель. Закон жизни: или ты, или тебя. Жить хочешь – терпи. И, главное, пошевеливайся.

Наконец, зеленый и, кажется, никого страшного поблизости. Он оттолкнулся от стены и переметнулся через улицу, точно через линию фронта. Удачно. Не засекли, не накрыли. Дальше двадцать метров по тротуару, направо в переулок, и... И здесь он чуть не влип. Едва увернулся от чьих-то громадных ступней в стоптанных тяжелых ботинках и проскользнул через приоткрытую дверь в контору. Оказавшись в холле, перевел дух.

Швейцар тетя Феня посмотрела на часы и укоризненно покачала головой. Он в ответ только развел руками и пожал плечами, обычный его жест. А что он мог сказать? Усмирил дыхание, обуздал сердцебиение и лишь затем поднялся к себе в отдел.

Он старался идти как можно тише, чтобы не скрипнула половица, не стукнула дверь, однако незамеченным юркнуть на свое место ему не удалось. Он был перехвачен, можно сказать, в полете. Начальник отдела – все запросто звали ее Мэд – оросила его поверх очков синими брызгами и строго встряхнула кудряшками. Пришлось остановиться на полпути до цели.

Не слишком приятно, прямо сказать, было ощущать себя сосредоточием перекрестных взглядов всего отдела. Казалось, что вогнали булавку в темя, насквозь, и пригвоздили к полу. Он даже ощутил скользкий металлический холодок в том месте, где секундой раньше не ощущал даже позвоночника, хотя он там, несомненно, должен был быть. Теперь вот холод, который есть уже не симптом, а предвестие. По правде говоря, он вообще не любил, когда на него смотрели, а тут такое внимание... Даже не в витрине – хуже. У позорного столба. Закидают, побьют каменьями, или всего лишь сломают шпагу над головой?

– Ты опять опоздал, Люкс, – голос у Мэд низкий, мягкий, даже бархатный, без малейшего намека на злость. Усталость, упрек, тревога? Для себя, для личного своего потребления, Люкс определял голос Мэд как темный панбархат. Он мог быть пурпурным, синим или коричневым, но обязательно – темным. Объяснения этой ассоциации у него не было. А ассоциация вот была. Он любил такие сравнения, кажущиеся оксюмороны: вроде несопоставимые понятия, разнородные качества, а метафоры рождаются мгновенные и точные.

– Очередь... В столовке, – потупив глаза, промямлил он в оправдание. Так, полминуты выдержки в позе покорности, и можно тихо отползать в сторону. Мэд отходчива и, как ни странно, ему симпатизирует. Порой даже кажется, что благоволит. Знать бы еще точно, почему так и что ей от него нужно? Вот что? Ему, кстати, Мэд вполне нравилась. Как женщина. Как феномен женщины. Мягкая и теплая, такая притягательно домашняя, что хочется обнять, прижаться и спрятать лицо в этом мягком и теплом. Вот, тоже, его внутренняя ассоциация, которую другому не выскажешь, не объяснишь, а ему понятно и объясняет все. Мэд, правда, уже за тридцать, но выглядит она так, как дай Бог выглядеть каждой, которой столько же за двадцать. Плюс блондинка, к тому же – натуральная, таких теперь не делают, днем с огнем не сыщешь, даже в этой, как ее, в Швеции. Ну, чисто Мальвина, только из панталончиков выросла.

Особых талантов за Мэд вроде не значилось, и ни для кого в Конторе не было секретом, как она из секретаря директора поднялась до начальника отдела. Секретом не было, но и правдой, скорей всего, тоже. Общее место, зуб за который никто дать не рискнет, но поваляться, как собака в тухлятине – всегда, пожалуйста. Впрочем, таланты у нее наверняка имелись, по крайней мере, один, именно, быть женщиной желанной, но это ведь и чудо и тяжкий крест одновременно, и за него Люкс Мэд не осуждал, нет. Как можно? Во-первых, личная жизнь потому и называется личной, что каждый себе ее сочиняет самостоятельно и сам же несет за нее ответственность, а, во-вторых, кто из нас в молодости не ошибался? Ну-ка, высуньтесь, кто? Вот именно, вот именно. За все на свете придется расплачиваться, каждому, не сразу, так после, не единовременно, так по частям, но все равно по полному счету. Что-что, а уж это Люкс знал совершенно точно. Поэтому, о себе надо думать, а не выискивать и считать чужие промахи и ошибки. Кроме того, за ней, за Мэд, отдел – и он, Люкс, вместе со всеми – как за каменной стеной, за что ей отдельная благодарность и огульное прощение всех грехов, какие есть и какие еще будут.

Все, полминуты истекли, теперь вздохнуть сокрушенно и покаянно, поднять глаза, посмотреть виновато и медленно начинать двигаться дальше. Так он и сделал, но, оказалось, поторопился.

– Люкс! – окликнула, словно выстрелила в спину, прямо между лопаток, Мэд, и впервые в голосе ее обозначились незнакомые металлические нотки. Оно и понятно, выстрелила же, картечь. – Люкс! Тебе только что звонили. Женщина!

Люкс оглянулся.

Как раз вовремя, чтобы перехватить направленные на него острые шила зрачков остальных сотрудников отдела, взволнованных, судя по всему, нарушившим устоявшуюся повседневность событием. Взгляды, как по команде преломившись, опустились долу, он явственно услышал, как с мокрым причмокиванием острия вонзились в крышки столов.

Противно похолодело в желудке. Ему никогда сюда никто не звонил, никогда! Поэтому, внезапный звонок априори ничего хорошего не сулил. Он, строго говоря, вообще ничего хорошего не ждал, а тут еще такое... Тем более, женщина. Плохая примета, плохая. Может быть, Верона? Только откуда ей известен номер отдела? Да вообще, про отдел, откуда она знает, если он не говорил ей даже того, где работает? «Не хватало еще!» – ужаснулся он. Но надо было как-то реагировать на слова Мэд, весь отдел, затаив дыхание, ждал, какой будет эта его реакция. Продемонстрировать бы им эрекцию, ну, фигурально, конечно, в ручном режиме, на пальцах показать. Но нельзя, пока – только реакция.

– Да? И что же? – спросил он притворно равнодушно. Он так усиленно напускал на себя это чертово равнодушие, что чуть не грохнулся в обморок.

– Не знаю, что, – Мэд явно копировала его интонацию. – Но только женщина была в сильном волнении. Да просто возбуждена была, вне себя. Не поверила, что тебя нет на месте, кричала... что-то там... Странная особа. Ты уж приходи, пожалуйста, вовремя, и сам разбирайся со своими знакомыми. У меня и без тебя работы хватает.

Мэд жестом отпустила его на место, но он даже не успел облегченно вздохнуть, только выпустил воздух из легких, как, словно взорвавшись, забился в пароксизме звонка черный пузатый телефонный аппарат.

Люкс готов был поклясться, что у телефонов, у каждого, есть свой характер, и проявляется он, прежде всего, в том, какой у него голос, как он звонит, исполняя миссию коммуникации. Этот был явно припадочным и, кроме того, склочником, начисто лишенным деликатности и щепетильности, поочередно впадавшим в одно из двух состояний – истерика либо летаргия. Он и теперь трезвонил так, что трубка подлетала высоко, чуть ли не на всю длину шнура, переворачивалась в воздухе и шлепалась обратно на рычаг, рискуя расколоться но, к сожалению, не раскалывалась. Люкс его ненавидел, уже давно и, как он подозревал прежде, и как выяснилось теперь – взаимно.

Телефон обретался на столе у Мэд, но она, похоже, была равнодушна к его недостаткам. Притерпелась, тем более что другого в отделе не было, и взять было негде. Люкс не знал, что думала по этому поводу Мэд, но был уверен, что его о ней самой мнение значительно бы поднялось, если бы она немедленно отказала от места, указала бы на дверь этому самовлюбленному, пузатому эбонитовому болвану.

– Вот, – сказала Мэд, совершенно не слушая его внутренних призывов, – вот. Опять звонит.

Она сняла трубку и замурлыкала в нее томно, протяжно, словно лаская микрофон бархатным лоскутом. Секретарская привычка. За этот голос, за эту сводившую с ума манеру говорить Люкс готов был простить ей все, даже ее терпимость к негодному телефону.

– Ало-о... Да-а... Уже зде-есь...

Она сделала ему круглые глаза, положила трубку на край стола и демонстративно взялась за работу: шарик ее ручки с неистовым энтузиазмом впился в бумагу. Нет, может, ему это только кажется, но как-то странно вела себя начальник отдела сегодня.

Трубка завибрировала в его руке, сопротивляясь напору прорывавшегося через нее наружу голоса. Звонила-таки Верона. Говорила она громко, почти кричала, а сильная мембрана наушника распространяла конфиденциальную все-таки информацию на весь отдел. Люкс расплющил ухо трубой, так сильно прижал ее, пытаясь поглотить весь звук, а с ним и содержание разговора сам, но ничего не получилось. Скороговорка Вероны, словно пулеметная очередь прошила его голову насквозь, навылет, кроме того, он совершенно оглох.

– Люкс! – сразу принялась кричать Верона. – Что это ты от меня прячешься? Мужик ты или что? Или где? – голос ее в конце предложений улетал в ультразвук. – Впрочем, ладно, слушай внимательно. Я ложусь в больницу. Прямо сейчас отвозят, по скорой помощи. Дней через десять, даст Бог, вернусь, ты мне тогда позвони, понял? И давай без фокусов!

– Что произошло? – попробовал он спланировать пониже. Не получилось.

– Ничего! – бросила, точно мокрую тряпку в лицо, Верона. – А то ты сам не знаешь! Ну, значит, потом все поймешь!

Она бросила трубку. Люксу показалось, что он расслышал, как на другом конце провода раскололся аппарат. Гудки отбоя, проникая прямо в мозг, таили в себе опасность. Люкс инстинктивно пригнулся, почувствовав, что стал еще меньше, зато очередь просвистела над головой. Он положил трубку и, не поднимая глаз, осторожно, боясь, что происшедшее с ним заметят сослуживцы, скользнул на свое место. Суча ножками, взобрался на стул, притаился за кромкой стола, потом осторожно выглянул. Что? Нет, просто нервы. Показалось, накрутил себя понапрасну. Все давным-давно заняты своими делами, иными словами, никому нет до него дела. И хорошо, и, слава Богу! Одна только Мэд посмотрела в его сторону, проводила его долгим взглядом, в задумчивости покусала ручку жемчужными своими зубками, вздохнула чему-то своему, повела шелковистой бровью и отвернулась. Как, однако, естественно и мило все у нее получается, все эти движения, ужимки, гримаски... Люкс и сам вздохнул с неожиданной грустью, случайно и непреднамеренно, но тут же спохватился. Подумаешь, отвернулась. Ну, и прекрасно! То есть, так даже лучше будет. Не хватало только еще с одной старухой связаться. Хотя, спору нет, приятно было бы. Но, мой Бог, как все-таки много хлопот и с ними тоже! С женщинами постарше. А, казалось бы, должны все понимать и не предъявлять лишних, так сказать, претензий. Но нет, никак без этого. Женщины всегда и в любом возрасте женщины. Нежность их и сладость – всего лишь приманка, ловушка для простаков, которая захлопывается, едва только жертва войдет в нее.

Вот и Верона оказалась точно такой. Дурманящая наживка, шелковый капкан.

Верона... Ей было, видимо, тоже за тридцать, чуть меньше, чем Мэд, но все же значительно больше, чем ему самому. Однажды где-то в городе, он уже не помнил, где, он уловил не предназначенную для его ушей характеристику незнакомой на тот момент ему женщины. Бывает, нескромные парни делятся друг с другом, чем не следует. Смотри, мол, какая шикарная женщина, говорил кто-то кому-то, указывая на проплывавшее мимо прелестное создание, разведенная и молодая еще, детей нет, все остальное – есть. Мало ли он слышал подобного? Да чуть ли не каждый день! Почему же именно на нее он обратил внимание, почему именно с ней сблизился до такой степени, что дальше некуда, а ближе уже начинается ядерный синтез? Ну, вот почему запал на нее? Что это было? Тоска и страх одиночества? Прихоть режиссера? Ведь кто-то же руководит всеми этими процессами, не само собой же происходит это бурление и перемешивание генов. Нет, ничего такого он сказать не может, Верона нормальная вполне подруга, ничем не хуже, но, однако, и не лучше других. Миловидная, – если долго не вглядываться в ее лицо. Потому что тогда становится заметна несколько тяжелая нижняя челюсть, что впечатления совсем не портит, но свидетельствует о властном и неуступчивом характере. Но тогда он не обратил на этот признак внимания, а, может, просто не понимал по молодости, какие трудности это сулит ему в дальнейшем. Напрасно, как теперь оказалось, напрасно. Приметам можно не верить, но прислушиваться к ним следует всегда, и уж точно не списывать со счетов, ни в коем случае, ни за что.

Когда через некоторое время случай, слепой или зрячий, ничего определенного тут сказать невозможно, вновь столкнул их в узком месте, Люкс набрался храбрости и заговорил с ней. А она ответила, даже будто не заметив то, какой он на самом деле мелкий. Может, для нее это было не важно, а, может, она воспринимала его как нормального человека. В общем, отношения завязались. Свидания, встречи, прогулки. Не все было гладко и мило поначалу, а было нервозно, странно, и словно не с ним. Не сразу, и не в первый его приход к ней домой случилось то, что случилось. Если честно – во второй. Люкс поначалу ошалел от той легкости, с которой достиг желаемого, он даже подумал, что надо обдумать все как следует. Не получилось, как следует. Когда кровь бурлит и играет, а обстоятельства складываются довольно удачно, не слишком-то думается, поэтому он положился на свою удачу, словно она его когда-нибудь слишком баловала, и стал приходить к Вероне ночевать. Впрочем, он сразу дал ей понять, чтобы на слишком многое в отношении него она не рассчитывала. И поначалу так казалось, что кроме естественно-оздоровительного потенциала их близости больше ничего ей от него и не нужно. Ведь бывает же так, что людям, женщинам в частности, ничего больше не нужно?

Не бывает... Человеку всегда нужно что-то еще.

А он почему-то решил, что именно ему повезло. Ведь, думал он, Верона женщина, несомненно, умная, следовательно, сама должна понимать, что значительно его старше, и что у нее багаж за плечами, а у него, соответственно, багажа никакого нет, зато вся жизнь впереди... Тогда он еще в это верил. Ну, встретились, поддержали друг друга, отогрели, помогли забыть предыдущие неудачи и даже трагедии – и замечательно! Будем же благодарны друг другу, сохраним тепло отношений – и станем двигаться дальше, каждый в своем направлении… Ага, да-да… Когда разговор идет за жизнь, совсем, совсем другой счет ведется.

И нельзя ведь сказать, что очень уж, что чрезмерно был он тогда счастлив, что был переполнен чувствами, и связь с Вероной укутывала и ласкала его душу словно норковой шкуркой. Нет-нет, все было совсем не так. Не так просто, по крайней мере. Временами отношения с Вероной тяготили его своей безысходностью, иногда отвращали, когда он вдруг задумывался о любви, которой не было, а порой даже, да-да, страшили. Эти иррациональные страхи он никак не мог себе объяснить, но они накатывали со страшной периодичностью, словно волны прибоя, и тогда ему хотелось бежать, куда подальше, сломя голову. Не раз он говорил себе, что – все, это было в последний раз, пора прощаться, или, не прощаясь, рвать по живому, не жалея ни себя, ни ее. Но наступал новый вечер, и в его декорациях незаметно улетучивались давешние трезвые мысли, и на смену им приходили другие, сгенерированные не в голове видно, а в других частях тела. И он снова тащился к Вероне, в ее коморку на третьем этаже, в которой кроме кровати-полуторки умещались еще двустворчатый шкаф, пара расшатанных стульев, куцый стол и черно-белый телевизор на незапоминающейся тумбочке, которой все равно, что не было. Тащился, то ли уступая желаниям естества, то ли скатываясь в пучину привычки, не в силах отказаться от той нежности, прикоснуться к которой, ему казалось, он не мог больше нигде. А, может быть, ища убежища от одиночества, спасаясь от притаившегося где-то за плечом страха пустоты. И он проигрывал себя, раз за разом, сознавал это вполне отчетливо, но не мог противостоять. И, самое страшное, даже не пытался, потому что альтернативы у него не было, во всяком случае, он ее не видел. Как результат, он становился все меньше и меньше. Тот есть – мельчал, душой и телом.

Однажды, глубокой уже весной, когда он едва только начал отогреваться после затяжной зимы, Верона, отводя глаза в сторону, сказала:

– Готовься стать папашей. Да, милый мой, чему ты удивляешься! Помнишь, 8 марта ты полез ко мне? Нельзя было...

– Зачем же пустила?

– Погоди, а не надо было? В чем проблема? Ты ведь хотел.

– Да, действительно, – подумав, согласился Люкс. – Хотел.

Хотя, чего уж теперь-то, раньше нужно было думать.

С того момента Верона сделалась капризной, сварливой, неуступчивой – просто невыносимой, и вся эта их любовь вскоре встала Люксу поперек горла. Но – терпел. Мрачнел, скрипел зубами, но терпел, понимая, что ничем облегчить ни ее, ни свое положение не может. Верона хотела этого ребенка, так она говорила, и имела на него право. А он… Он должен был нести свою меру ответственности. Тем неожиданней для него прозвучали ее слова. Это было уже в конце лета, когда изматывающий зной и тяжелый, обволакивающий, словно влажные простыни, воздух лишил уже его, казалось, последних сил превозмогать слабость и ждать облегчения. Наступил вечер, и он как раз собирался идти к себе, когда она неожиданно сказала ему на прощанье:

– Люкс, ты сейчас уйдешь, и никогда больше сюда не вернешься. Слышишь? Никогда!

Он почувствовал, как что-то скукожилось, завязалось узлом и тоскливо похолодело в желудке. Что там могло так сжиматься? Нечему ведь… «Вот удивительно, – подумалось ему, – так часто сам мечтал о таком именно исходе, но, поди ж ты, все равно стремно...» Было что-то пугающее в словах Вероны, в самой возможности того, что снова все изменится. Он, как ни странно, после того летнего происшествия, изменившего его жизнь, стал страшиться перемен, с каким бы знаком, плюс или минус, они не происходили. Ему казалось, что лучше, ничего не меняя, привыкать ко всему, принимать в себя и внутри, словно переваривая, преобразовывать. Странная, если разобраться, мысль… Не мысль даже, а некая установка, базовая, на уровне подсознания

Тут, словно аккомпанемент и звуковая виньетка события, подчеркивая его драматизм и важность, крупные капли дождя, сдвоенные, строенные и даже счетверенные, забарабанили по подоконнику. В первый момент их еще можно было различать, каждую в отдельности, их можно было, наверное, даже сосчитать при желании, но потом, да почти сразу, все разрозненные удары слились в единый мощный гул падающей воды, сквозь который лишь редко-редко прорывались единичные всплески – вечные несуразные исключения из общего правила однообразия. Сорвался, обрушился, наконец, давно и загодя объявлявший свой выход, но все отчего-то тянувший с началом и тусивший вокруг да около ливень.

Сквозь раскрытое настежь окно, оттесняя теплое удушье комнатной атмосферы, влажной салфеткой дотянулась до лица его уличная дождевая прохлада. Прикоснулась, накрыла, остудила… Люкса прошил сильный, конвульсивный озноб, от холода или от того, что слова Вероны неожиданно совпали с его тайными мыслями – не разобрать. Мышцы напряглись, он резко передернул плечами, пытаясь унять совсем ненужную эту дрожь. Не унял, его так и продолжало трясти, снова и снова.

– Хорошо, – не нашелся он ничего другого сказать. – Хорошо, – повторил, чувствуя неизбежную подлость своего согласия с ее словами и сопутствующее ей отвращение к себе. Ему бы просто промолчать, но уже вырвалось у него: – Я... Он понял, что несет невесть что, словно кто-то другой, не он, а кто-то, но при всем при том его голосом говорит то, что говорить не следовало, во всяком случае – не теперь.

– Я и сам, давно уже, или недавно, не важно – собирался с тобой поговорить, – механическим образом производили его губы слова, – только не хотел теперь, пока. Но раз уж ты сама начала, послушай и меня. Я, действительно, уйду, сегодня и, действительно, не вернусь. И не потому, что ты так сказала. Не только потому. Я не могу больше продолжать все это... Весь этот кошмар. На самом деле, есть другая. Есть другая девушка, которую я люблю. Да, я снова люблю. Мы поссорились когда-то, еще до тебя, и... Я словно омертвел, онемел. Я... То, что мы с тобой были вместе, это не было ошибкой, и не было обманом, а лишь временной неизбежностью и спасением, для нас обоих, как мне кажется. Но теперь, похоже, все изменилось. Ты изменилась. И у меня снова есть надежда вернуться туда, где был когда-то, найти вновь то, что потерял. Пойми меня правильно, я не хочу быть тебе в тягость, но если останусь, ничего хорошего из этого не выйдет. Нет. Прости. Наверное, не вовремя все, и звучит подло, но раз уж ты сама...

Он, конечно, бессовестно лгал, никакой девушки у него не было, как не было никогда и другой, хоть какой-то любви в прошлом, но, воодушевляясь, или, распаляясь с каждым словом, он все больше забывал об этом печальном обстоятельстве, и последние слова произносил уже с жаром обретенной веры.

Он поцеловал онемевшую и словно оцепеневшую Верону, похоже, вовсе не ожидавшую такого развития событий, в холодный мраморный лоб.

Он так торопился.

– Не уходи, – едва смогла невнятно произнести она ставшими непослушными одеревеневшими губами, и Люкс скорей по догадке, чем на слух уловил смысл ее слов. – Я не то сказала... Я сама не знаю, как это вырвалось у меня. Послушай, прости меня. Не уходи. Не бросай. Не...

Люкс не дал себе воли дослушать.

Он повернулся – по-военному, кругом, желая одного – разом оборвать все. Ужасаясь, до чего сделался мелок и низок, с трудом дотянулся до дверной ручки и выскочил за порог. Там, не совладав с малодушием, пустился бегом. На втором этаже за ним припустил кот и, стреляя электрической искрой, гнался до самого парадного и только там остановился, не пожелав ради такой мелочи выскакивать под дождь.

Убежал, думалось, навсегда.

И вот, теперь этот звонок.

Во всем не было видно совершенно никакой логики. Хотя, если задуматься…

Люкс знал историю короткого замужества Вероны, в общих чертах и с личных ее слов, разумеется. Там, как ему казалось, были любовь, и даже страсть, и ощущение счастья. Но были и разнонаправленность, и разнополюсность характеров, нарастающее раздражение и, тем не менее, закономерная беременность. Не прекращающиеся ссоры, ревность, истерики. Выкидыш, как итог. Конец. И вот теперь, похоже, история повторяется снова. А ему совершенно не хотелось в ней участвовать, ни в каком качестве. Все так тревожно и крайне неприятно. Что там с ней? Неужели?.. Но, может, оно и к лучшему. Как бы там ни было, что бы ни было – какой с него отец? Тем более, сейчас.

Он попытался переключиться на работу, придвинул к себе очередную папку с технологической документацией. Что, снова «Курочка»? Как не надоест! А ему все уже как кость в горле. Ну, что ж! Даешь «Курочку»!

И стал давать.

Глава 2

Дорогу от Конторы до общежития Люкс освоил вполне сносно. То есть, достаточно, чтобы не попасть на ней впросак. Он выбегал из дверей учреждения ровно в 17.20. Именно выбегал, потому что иначе ему никак было не успеть на трамвай. Восемьдесят четыре метра вверх по проспекту, нырок в подземный переход, наискосок под площадью, снова на поверхность и еще три шага до подножки трамвая. Тройной прыжок. Он всегда считал его своим призванием, а за последние два года довел до совершенства. Не то чтобы дальше стал прыгать, но как-то быстрей и ловчей. И каждый элемент – разбег, шаги, сам прыжок – выполнял с высочайшим, просто международным уровнем мастерства, жаль, не видели те, кто реально мог бы его оценить.

Итак, прыжок, и он в трамвае. Ровно в 17.26 – это с учетом всегдашнего его опоздания. Три остановки прижавшись лбом к стеклу на задней площадке, энергичная высадка, рывок на соседнюю улицу, и там сходу в подруливающий к остановке троллейбус. Долгий выдох на укромном местечке за поручнем у задней двери. Оно практически всегда свободно, поскольку эта остановка – первая после конечной.

Заняв место, голову уронить на грудь, закрыть глаза, изобразить на лице крайнюю степень утомления, чтобы уже до конца, все восемь остановок никто даже не пытался приставать к нему с глупостями, вроде «юноша, уступите место даме». Он сам знал, кому, что и в чем уступать. И главное – когда.

Из троллейбуса прямиком в заросшую старыми ивами аллею. Здесь, в густом полумраке, можно расслабиться и пройти оставшиеся триста шестнадцать шагов до дверей общежития, в среднем темпе и не горбясь. Продукты – в портфеле, он всегда запасался ими в институтском буфете, что позволяло экономить время и средства и плюс меньше толкаться по людным местам.

Кому-то его образ жизни мог показаться – и казался – странным, что ж, он мирился с таким отношением, как с меньшим из зол. Но задачей его было выжить, уцелеть, продержаться критический отрезок времени, который ему отмерили в два года, для чего следовало, в первую очередь, избегать опасности попасться на глаза кому не следует. Отсюда и его поведение, и, если угодно, тактика перемещения по городу, и выверенные до мелочей, до секунд рассчитанные походы. Так было изо дня в день, этот порядок не нарушался в течение последних почти уже двух лет – вот как приехал он в этот город, так и установил для себя правила конспирации. Не удивительно, что Люкс до такой степени привык ко всем особенностям своего маршрута, что проделывал его автоматически, не отражая в сознании, словно спящий летчик в летящем на автопилоте самолете. Если, конечно, не случалось ничего, порядок событий нарушавшее. Как в тот день, когда в привычный сценарий внесли поправки сторонние силы.

Началось все со звонка Вероны, но им, к сожалению, не ограничилось. В самом конце рабочего дня Мэд обрадовала его сообщением:

– Вот что, Люкс. Хоть ты и любишь опаздывать на работу, и другие – кое-какие – шероховатости и в характере, и в поведении имеются, с женщинами вот у тебя отношения запутанные, коллектив отдела, тем не менее, верит в тебя и потому выдвигает делегатом – от нас всех – на городскую Конференцию избирателей. Надеемся, что на нее ты явишься вовремя, ну и достойно там нас всех представишь.

Он тогда еще припомнил мудрое изречение: пришла беда – отворяй ворота, и срывающимся от неприятных чувств и мрачных предчувствий, голосом поинтересовался:

– За что же вы меня так? Я ведь здесь самый молодой!

Он чуть было не сказал – маленький, но постеснялся озвучивать очевидное. Это была очень слабая и неубедительная, и потому просто нелепая попытка защиты, поэтому Мэд ее тут же отмела.

– Молодой – значит перспективный, – сказала она со значением. – Будем, будем тебя выдвигать.

Позже, когда он готов был уже улизнуть из Конторы, Мэд перехватила его возле самой двери. Придавив его упругим бюстом к стене и обволакивая исторгнутым из груди темным бархатом голоса немыслимо низкого и интимного обертона, спросила:

– Что ты грустишь, малыш? Разве ты не рад нашему к тебе вниманию?

По правде говоря, Люкс был не рад. Более того, он, похоже, пребывал просто в панике.

Но блузка на Мэд, не справляясь с напором ее груди, так и стремилась распахнуться. Лишь маленькая белая пуговичка на самом тонком и опасном участке каким-то чудом удерживала оборону. Сквозь узкую щелочку под ней просвечивало именно то, розовое и непостижимое, мысли о чем он был не в силах отогнать. Люкс неосторожно уронил туда взгляд, и почувствовал, что пропал. Голова пошла кругом, ой! Восточная греза! Лоб разогрелся, словно машинный радиатор без вентиляции, и сразу вскипел, покрылся испариной. Стало трудно дышать. Люкс покраснел и осторожно поправил ставшие тесными брюки.

– Рад я, – согласился он, с трудом проглотив набрякший ком в горле, и обреченно улыбнулся. – Рад.

Мэд, похоже, поняла его улыбку по-своему, поэтому накрыла его руку, которую он словно последний бастион выставил перед собой, ладошкой и еще плотней прижалась к нему. Теперь он мог бы вполне поджать ноги и остаться в том же положении.

– Не робей, мой мальчик, – низким глухим контральто, почти мистическим, опрокидывающимся в инфразвук шепотом произнесла она. – Все мы с чего-то начинали. А ты в самом подходящем и приятном для такого начала возрасте. Для любого начала, поверь мне.

Голос ее был тягучим, слова тянулись и таяли, словно карамель, откладываясь активным осадком даже не в сознании, а в каком-то другом, расположенном в изначальном, коренном слое, месте. Бархат, бархат... Ну, вот что с нее взять? Одинокая женщина...

Люкс почему-то оказался не в состоянии поблагодарить за честь и оказанное доверие, как собирался, как того требовали обстоятельства. Он стоял на сделавшихся вдруг ватными ногах и молчал, лишенный бесценного дара речи. Только глаза его раскрывались все шире и шире, и через них наружу вместе с влагой проступало все изумление его души. И смятение, ибо душа его пребывала еще и в глубоком, как нокаут, смятении.

Мэд забралась в его глаза, в его сознание еще глубже, Мэд наполнила, удушила, отравила его синим газом...

Люкс был повержен, пленен, распят...

Мэд еще больше понизила голос, хотя, куда уж ниже? Инфразвук, инфернальность…

– Я надеюсь, ты проводишь меня домой сегодня, да? Ведь у тебя нет других планов на вечер? Ух ты, какой молчун! Ну, подожди внизу, я быстро.

Куда Мэд исчезла, Люкс не заметил. Собственно, в глазах его было темно, и потому он мало что различал вокруг. Но ему внезапно стало легче дышать, он обмяк, лишенный поддерживающей силы ее бюста, и сполз по стене на пол. «Нет! – хотелось крикнуть ему. – Нет! Только не это!» Однако, голос пропал, видимо туда же, куда делась и сила его ног, и он лишь по-рыбьи шелестел сухими губами. Потом подхватился, и бросился бежать, подбадривая себя на ходу утробными возгласами, как то: «никуда», «ни за что» и «только не это». Оказавшись на улице, в очередной раз подивился тому, насколько мелок и мерзок, даже самому себе, он стал. Причем, тут он заметил одну закономерность: чем более мерзким он был, те мельче становился. То есть процессы были разнонаправленные и взаимосвязанные, как два сообщающихся сосуда с обратной связью, и если из одного вытекало, то в другом, соответственно, прибывало. Может быть, стоило вернуться, и высказать Мэд все прямо? Ну, про невозможность, про весь свой ужас, про то, что он чувствовал сейчас на самом деле и так смело, проговаривал про себя? Почувствовал, что нет, не сдюжит. В другое время, может быть, в другой раз. Но сегодня, сейчас путь назад для него непреодолим и потому отрезан. Для него – отрезан. Кто другой и вернулся бы, и сказал бы все, что требовалось, да вот только не он. Какая-то сила толкала его в спину, взашей, гнала, заставляла бежать все дальше и дальше. И он не мог ее пересилить, не мог. Все же недаром она – сила.

Эта сила управляла, властвовала над ним много лет, он уже не помнил, когда впервые ощутил в себе ее проявление. По крайней мере, два года назад она взорвалась в нем точно. Да-да, два года назад, тем жарким летним днем, впервые... Или нет, не впервые. Тогда он уже знал, что не сможет противостоять, как и сегодня, как и сейчас, ее пинкам и толчкам в спину. Вот откуда он это знал? Кто навязал ему знание? Вынужденно, или же по личному побуждению, но ему хотелось убежать, и он бежал, совсем не задумываясь о том, что и как будет объяснять Мэд завтра. Было бы оно, завтра, а что сказать – придумает. Тогда и придумает. Завтра же и придумает.

Итак, он бежал. Убегал со всех ног, прежде всего от себя самого, как заведенный и запущенный автоматон, получая от своих механических движений странное и болезненное удовольствие. Навстречу ему попалась процессия, выливавшаяся из соседней улицы на площадь, под которой, как мы помним, по подземному переходу лежал его путь к трамвайной остановке. Близились выборы, и их внешние признаки и проявления сделались совсем уж явными. Вот и процессия, тоже, была частью срежиссированной кем-то кампании. Люди, заполонившие улицу, казались мрачно-торжественными, многие несли в руках увитые желто-зелеными лентами портреты человека с густыми бровями и тяжелой квадратной челюстью, и все как один клялись отдать свои голоса. И призывали других поступить так же. За кого? Разве они знают, за кого собираются голосовать? Конечно, нет, тот, на портрете, умудрился уже обмануть пол страны. Люкс это понимал очень хорошо, и изо всех сил старался избавиться от этого понимания, забыть все, не вспоминать, не вдумываться. Не ввязываться. Ему бы тоже хотелось, быть может, идти вместе со всеми, единым шагом, испытывая тождественность с живым монолитом толпы, сотрясаясь единым ритмом, прорываясь и извергаясь одним криком со всеми. Но он все-таки понимал. Все-таки. Хотя бы… Потому к манифестации не присоединился, а, испугавшись, шарахнулся в сторону.

Пришлось сделать дополнительный крюк, что было не так уж и легко для него. Маленькие ножки семенили мелко-мелко, бежать пришлось долго, и он сильно устал против обыкновения. Оттого и тройной прыжок ему не удался, не допрыгнул он до подножки, дверь трамвая закрылась перед самым его носом.

Вагоновожатый, не обратив никакого внимания на отчаянную жестикуляцию онемевшего от ужаса Люкса, дал звонок и отчалил машину от остановки – точно катер от дебаркадера. Непреодолимая пропасть между ними, такая же, как и водная, которую не перескочить легкими шагами, быстро увеличивалась. Через мгновение Люкс остался один одинешенек на необитаемом асфальтовом островке, обтекаемом со всех сторон вечерними потоками машин. «Стой, гад!» – запоздало, очень запоздало прорезался у него голос, но тщетно, нечего уже было кричать и звать назад ускользнувшее счастье. Трамвай отошел далеко, и удалялся неумолимо все больше и больше. Вот он, раскачавшись, словно баркас на мертвой зыби, повернул за угол, прозвонил прощально и исчез из виду.

Выбившись из привычного ритма раз, Люксу никак не удавалось вернуться в него и в дальнейшем. Троллейбуса ему тоже пришлось ждать с четверть часа, а то и больше, и он весь, конечно, испереживался, что так неудачно складывался сегодня его маршрут, но он еще не знал, что главные неприятности ждали его впереди. Когда машина подкатила, наконец, к остановке, она оказалась битком набита народом. «Ну, вот откуда столько?» – чуть не плакал Люкс. Он очень, очень злился, но молча, по-тихому. Хочешь, не хочешь, а пришлось воспользоваться поданной каретой, не испрашивая другой, потому что не предвиделось другой, и весь свой путь в восемь остановок прятать лицо в складках чего-то суконного и шершавого, и терпеть пинки и толчки от посторонних, совершенно не деликатных лиц. Слава Богу еще, что не затоптали насмерть.

В ивовой аллее какой-то болван натянул веревку поперек дороги, он, конечно, не заметил ее, споткнулся и, упав лицом, больно ударился. Ругаться, однако, не стал, так как из кустов, раздался чей-то громкий смех, очевидно, того самого болвана. Что там на уме у шутника неизвестно, весельчак вполне мог выскочить из кустов и наподдать за ругань, а может, сделать что и того хуже, поэтому, превозмогая боль, Люкс как мог быстро поднялся на ноги. Кровь, вспенившись, ударила в голову, зашумела. Мир закружился, закачался, стал зыбким, ненадежным, податливым. Однако Люкс нашел в себе силы прибавить шагу. Так, придерживая себя руками, он избежал новых нападений и вскоре добрался до общежития. Чувствуя нависшие на своих плечах все опасности мира, не оглядываясь, он быстро юркнул внутрь.

У дверей комнаты он, наконец, отряхнулся и отер лицо. Успокоив дыхание, достал из кармана ключ. В замке что-то крякнуло, он нажал сильней – там хрустнуло, и половинка ключа осталась у него в руке. «Да пропади все пропадом!» – разразился он универсальной магической формулой, и под ее звенящее окончание зашвырнул обломок ключа в дальний темный конец коридора.

Через четыре секунды ключ прилетел обратно и больно клюнул его в ногу.

Люкс стиснул зубы.

«Спокойно, – сказал он себе. – Это просто полоса. Темная полоса. Надо всего лишь ее преодолеть, переступить, выйти за ее пределы».

И он вышел на крыльцо, и закурил там. Как ни верти, оставалось одно – ждать сожителя. То бишь, соседа по комнате, парня с простецким, но звучным именем Джон. На счет простецкого он, конечно, погорячился, а вот что имя звучное – да. Обычное звучное имя обычного парня... Ерунда какая-то...

Люкс курил неглубокими частыми затяжками, щекоча дымом лишь верхушки легких. По сторонам при этом поглядывал внимательно, не забывал, потому что бдительность и осторожность – главные условия его существования. Как ни редки были большие люди в этом районе города, однако, случалось, что и они забредали сюда, поэтому осмотрительность терять не следовало.

Все стихло в округе, успокоилось. Ветер умолк, прервал свою извечную песню на полуслове. Унялся и ее постоянный аккомпанемент – листва обвисла на деревьях безвольно, лишь изредка вздрагивала отдельными своими членами, перебирала, словно собака во сне лапами. Казалось, что и машины остановились на полпути, никуда не доехав, заглушили свои моторы, уснули. Птицы вот тоже замолкли, от испуга или усталости, замерли, попрятав головы под крыло. Все, все помалкивало в трепетном благоговении. Покой и тишина, как это ни странно, царили на Земле в это тонкое, волшебное, хрустально ясное мгновение. «Вот так бы и жить», – подумалось Люксу, помечталось о невозможном. Но вот уже проскрипела дверь, рассеивая чары, следом послышалось чье-то тяжелое дыхание, сопение, и тогда он понял, что не один наслаждается жизнью здесь и сейчас. Мгновение совершенства рассыпалось, растаяло в наплывах реальности с хрустальным звоном. Пережитое наслаждение скользнуло в прошлое по смазанному эфиром наклонному желобу, стало воспоминанием о том, чего, возможно, никогда не было, осталась одна жизнь.

Посторонняя личность, появившаяся на крыльце, словно из скрипа двери, сжимала желтыми укороченными пальцами с широкими ногтями коробку «Полуденной Нивы» и сверлила Люкса взглядом. Личность была облачена в черный в тонкую полоску распахнутый пиджачок и мятые брюки из того же самого материала. К низкому лбу неандертальца-мыслителя, в котором шевелились непонятные пока мысли, прилипли редкие прядки волос. Личность слюнявила и грызла окурок папиросы, сплевывала и прищуривала правый глаз. А росточку была небольшого, вровень с Люксом, но держалась очень, очень самостоятельно. А что вы хотите? Личность же. Это определение вполне годится для обозначения итога целой жизни. Он стал, наконец, личностью! Или – не стал. Звучит как эпитафия.

Личность вдруг низменно икнула и изрекла сиплым простуженным голосом:

– Гаси волчицу!

– Что вы, простите, сказали? – переспросил Люкс, не уловив сути изречения. Вообще-то, общаться ему не слишком хотелось, но личность, а она оказалась мужеского пола, смотрела прямо на него, значит, и обращалась к нему, следовательно, нужно было как-то реагировать.

– Я говорю, нравишься ты мне, парень, – пояснил свою позицию внезапный собеседник.

От такой неожиданной комплиментарности Люкс столь же внезапно зарделся, и только повел плечом в ответ, мол, смущен, и довольно, довольно…

– Да ты не дрейфь, парень, – покровительственно изрек мужичек, и сразу словно бы прибавил в росточке. – Все нормально. Я говорю, ты мне нравишься. Не знаю, почему, нравишься и все. Как только тебя увидел, так сразу и понял: нравишься. И все. И не надо песен. Вот так вот. Ты здесь живешь? – мужик кивком указал на дверь общаги.

– Нет, – соврал Люкс на всякий случай. – Не живу. Я к другу приходил.

– Ага, к другу... И я к другу. Вот прямо как откинулся, так сразу к другу. А... Может быть, друг у нас один? В смысле, общий? Стоп! Ни слова больше! Вижу, мы из разных карманов, но ты мне все равно нравишься. И ни слова больше. Гаси волчицу!

Люкс не узнавал мужичка. Тот явно и неоспоримо, буквально на глазах прибавлял в росте. Рос, по расхожему определению, словно на дрожжах. Не весь, однако, лоб его оставался все так же низок, но фигурой, телом он как-то все тянулся – и вытягивался! – вверх. Ох, нехорошо это! Люкс почувствовал внезапно возросшую опасность, и несколько раз тревожно озирнулся по сторонам.

– Не горбься, малый, – посоветовал ему собеседник, – не сутулься. И не сомневайся. Я свой срок взял правильно. Что взял, то и имел. И еще возьму, если уж на то пошло. Потому как наша жизнь – что? Мусор. С какой стороны ветер, туда и огонь. Чем сильней ветер, тем выше пламя, а нет ветра, значит, лежит, гниет и смердит. От такой вони и леший задохнется, а он ко всяким ароматам привычный. Я тебе скажу, парень, чтобы выжить, нужно рисковать. Не по-глупому, конечно, а сознательно и расчетливо идти на риск. Вот я, например, риск люблю. И шампанское люблю, а ты ведь знаешь, кто не рискует – остается без шампанского. Я, например, рисковый. А ты парень, что? Арифметика жизни простая: хорошо поработал – так же хорошо отдохнул. Я люблю и упасть, и отжаться, и взлететь – и оттянуться. Гаси волчицу!

Люкс слушал неожиданного учителя молча, лишь изредка кивал головой, выражая не столько согласие, сколько участие. Он так же раскатывал периодически в улыбке колбаски онемевших губ – для полноты впечатления, что, мол, ничего, ему тоже нравится. Хотя, ничего ему, конечно, не нравилось, а только пугало все больше. Однако, несмотря на явную нештатность ситуации и все растущее внутреннее беспокойство, он сохранял еще способность трезво оценивать и анализировать увиденное и услышанное, поэтому все, в принципе, было ему понятно. Все, кроме одного. «Что значит, гасить волчицу?» – терзался он вопросом, но спросить напрямую не решался, отчего терзался еще сильней. Обреченность, вот как называлось чувство, которое захватывало его постепенно, следуя за растущим ощущением присутствия чужой ледяной ладони возле своего трепетного сердечка. А мужик, тем временем, все рос и рос. Только что он был размером с цыпленка, и вот уже стал ростом с киклопа, и выбрался из пещеры.

– И я еще раз говорю тебе, – продолжал растолковывать за жизнь Люксу киклоп, – ты мне нравишься, парень. Да ты мне словно брат! И если что – ты только скажи. Даже не надо говорить – лишь намекни. Подай знак, махни рукой. А найти меня легко, я завсегда здесь, – он очертил рукой вокруг себя круг.

Внезапный порыв ветра отодрал прилипший к его губе давно погасший и забытый окурок, и швырнул его в Люкса, так что он едва успел увернуться. Циклоп наклонился к нему.

– Слушай сюда внимательно. Тут неподалеку, в деревне, километров тридцать, не больше, кум мой живет. Поехали, приглашаю! Он меня ждет, но где один, там и два, где я, там и ты. Кум и встретит, и накормит, и баньку истопит. Не волнуйся, все будет чики-чики! Мотоцикл видишь? Мой! Истинный крест, мой! У одного знакомого приятеля одолжил. Домчим, как ветер. За час уже там будем, не больше, я верно говорю. У кума первачок никогда не переводится...

«Вот оно! – понял Люкс. – Вот как оно теперь делается и происходит. Я так и знал! Нет, я ждал, ждал! Час пробил, и нет спасенья!»

Как назло Люкс не видел поблизости никакой подходящей щели, в которой можно было бы, юркнув, укрыться. А тут еще киклоп, он же циклоп, попытался ухватить его за плечи. Люкс едва вывернулся, отступил назад, но недалеко, поскольку уперся спиной в перила. Он был уже, по собственным ощущениям, должно быть, не больше мыши. Он лихорадочно соображал, прикидывал, как бы для спасения живота своего половчей проскользнуть под дверь, и отчаивался, что не сможет этого сделать под пристальным взглядом киклопа. Но тут, на счастье его, раздался знакомый голос со стороны улицы, и мир, готовый обрушиться и похоронить его под своими обломками, замер в хрупком равновесии, уцепившись пальцем за надежду на спасение.

Глава 3

– Что это вы тут за балаган устроили, стервецы? Опять понажирались на ночь глядя? А?

Это был Джон. И это действительно было спасение. Спасение по обыкновению весело щурило близорукие глаза свои за выпуклыми стеклами сильных очков.

– Ты снова притащился, ханурик? – неожиданно признал Джон мужичка. – Сколько раз тебе объяснять, что здесь не малина? Чтобы больше не показывался? Может, с лестницы тебя спустить? Это мы быстро…

– Да я, вот... – попытался оправдать свое присутствие в этой точке пространства бывший киклоп, но Джон, похоже, совсем не был расположен выслушивать его в этот вечер.

– А если уж притащился, так нечего к людям приставать!

– Да я с этим пацаном, как с родным братом! Ну, правда? Скажи!

Циклоп, он же киклоп, быстро, прямо на глазах съежился до размеров крысы. Люкс, глядя на это, хоть и с некоторой опаской, но расправил плечи.

– Ладно, ладно! – миротворчески разрешил конфликт Джон. – Дуй отсюда! Быстро!

Он подтолкнул мужика к ступеням: – Гаси волчицу!

Когда мужик торопливым шагом скрылся из виду в темноте аллеи, позабыв, видимо, про позаимствованный им где-то мотоцикл, Джон повернулся к Люксу.

– Ну что же ты, старина, уши поразвесил? Гнать их в шею надо, шибздов этих, приблатненных!

– Что значит «гаси волчицу»? – поинтересовался Люкс. Ему явно стало легче, хотя и не совсем еще отпустило. – Гаси да гаси, говорит. Не пойму, чего хочет?

– А шут его знает? – сосед пожал плечами. – Воровской жаргон, не засоряй себе мозги.

Уже войдя в общагу, на ходу, бросил через плечо:

– А ты что это, собственно, на крыльце стынешь?

– Да, понимаешь, такая фигня... Ключ сломался.

Высоченный Джон резко остановился, так что шедший позади него Люкс не успел притормозить и ткнулся ему носом в спину между лопатками.

– И что теперь? Замок, конечно, не открывается?

– Точно так, – вздохнул Люкс. – Не открывается.

– И это я слышу речи инженера-технолога? О, горе мне! С кем я связал свою одинокую холостяцкую жизнь? С кем делю жилплощадь? Эх, ты, муж, облученный несчастливой звездой!

Надо сказать, что общежитие было межведомственным, и только благодаря этому обстоятельству могли оказаться в одной комнате начинающий инженер-технолог, как Люкс, и Джон, после военной кафедры в институте призванный в армию на год с присвоением первичного офицерского звания лейтенант. Такие офицеры, как Джон, всегда выделялись в среде военных своей неустранимой инородностью, как в куче чугунных ядер розовый воздушный шарик, хоть выкраси его зеленым. Форму они, за ненадобностью, никогда не шили на заказ, а подобранные на складах кители, хоть ты что, сидели на них мешками. Этих офицеров, в глаза и за глаза, до конца срока их службы называли студентами, а начальство предпочитало селить их отдельно, дабы оградить кадровых военных, особенно молодёжь, от их тлетворного, разлагающего воинскую дисциплину влияния. Все-таки временный, он всегда временный, не то, что постоянный. Хотя и свою пользу армии, несомненно, студенты приносили. Джон, например, был электронщиком, очень талантливым, и службу свою проходил в каком-то закрытом военном институте. Как узнал Люкс, дед у Джона был маршалом, поэтому военные к нему относились с особенным вниманием. Форму Джон почти никогда не носил, а когда ее все-таки надевал, фуражку держал подмышкой, словно папку с бумагами. В общем, жизнь Джона особенно не напрягала, и где-то даже нравилась, так что он даже задумывался иногда о том, чтобы продлить свой армейский контракт на полный срок на постоянной основе. Тем более что дед, и что военная жилка в нем все же была.

Остаток пути по лестницам и бесконечно длинным коридорам, до самой двери комнаты, Джон громко сокрушался, всплескивал руками и чесал свою косматую голову. Его длинная сутулая фигура выплывала из темноты в свет каждой очередной лампы под потолком, вспыхивала под ней свечой рыжиной волос, и, уплывая обратно в тень, гасла, чтобы через десять шагов возгореться вновь. Онбыл словно горящий уголь, бесшабашно ныряющий прямо в воду и выныривающий из нее всякий раз без какого либо ущерба для своего солнечного жара. Только, казалось, сильней разгорался после каждого освежения в купели. Что-то было в этой игре теней и света, в периодичности погружения во тьму и явления из нее – что-то было от истинного характера Джона. Ему так же было свойственно колебался со светлой стороны на темную и обратно, заглядывать за угол, за линию раздела и беспечно трогать что-то в сумраке носком ботинка, ожидая ответной реакции. Люкс отметил это обстоятельство мимоходом, по неутраченной еще природной склонности подмечать разное, в общем, бесполезное для устройства своей собственной судьбы. Правда, заранее ведь невозможно было предугадать, бесполезной окажется мелочь или, напротив, сыграет неожиданную и существенную роль в жизни. Поэтому-то, наверное, он и подмечал все подряд.

Они остановились у двери комнаты, Джон впереди, Люкс на шаг позади него.

– Эта? – спросил Джон, обернувшись, словно никогда прежде здесь не бывал.

Люкс ответил глубоким утверждающим кивком, точно в полиции, присутствуя на опознании преступника.

Нагнувшись, Джон заглянул в замочную скважину, поковырял длинным узловатым пальцем засевший в ней обломок ключа. Разогнувшись, вздохнул глубоко и решительно.

– Как же это ты его? – спросил он у Люкса. Ответа, впрочем, не дожидался. – Эх ты, облученный! Смотри, как это делается!

Джон отступил на шаг назад и, без разбега и замаха, каким-то очень элегантным ударным движением ноги раскрыл дверь. Легко и просто, словно всю жизнь только и занимался вышибанием дверей. На белой филенке, поближе к замку, как свидетельство его мастерства – словно оттиск печати на документе – остался четкий отпечаток саламандровского ботинка сорок четвертого размера.

– Кому-то из нас придется заняться ремонтом двери. И, кстати, замка тоже, – сказал он, войдя во вскрытое им помещение и осматриваясь. – Я так думаю. Тут же он рухнул на койку и забросил свои натруженные ноги на спинку. – Устал я, старик...

Через секунду он уже сопел, засасывая воздух величественным, словно форштевень ледокола, носом. Увеличенные очками веки закрытых глаз подрагивали. Он опрокинулся в сон, словно в обморок, он ушел в него, точно вышел на балкон покурить, и находился там все то время, что понадобилось Люксу на починку двери. Но едва лишь тот отложил инструменты в сторону, как глаза Джона тут же раскрылись.

– А не размяться ли нам красненьким? – спросил он заинтересованно. Глаза его превратились в две узенькие хитренькие щелочки. – А? Ты как? Говорят, при облучении помогает.

Дразня Люкса облученным, Джон намекал на наметившееся преждевременное поредение его челки. Он прекрасно видел, что задевает приятеля за живое, но продолжал раз за разом тыкать в это больное место пальцем, быть может, для того, чтобы Люкс привык к подобным воздействиям и перестал на них реагировать. Люкс, и правда, поначалу обижался, и даже крепко обижался на бесцеремонность Джона, а потом подумал: а чего это я собственно? И, следуя принципу – чем нелепей, тем действенней, он в ответ придумал Джону кличку – Хрустальное яйцо. Удивительно, но действовало безотказно. Что уж там Джон усматривал своего и обидного в этих случайных, в общем-то, словах, неизвестно, но сердился он на них сильно и обижался до слез.

– Что за ерунду такую ты придумал? – спрашивал он, покрываясь по щекам пунцовым хороводом пятен. – Какое еще яйцо?

– То, которое у тебя при ходьбе звенит, – злорадно пояснял Люкс. – Фаберже.

Иногда, следуя логике перетекания, Хрустальное Яйцо трансформировалось просто в Фаберже, и, надо отметить, к этому варианту имени Джон был более благосклонен.

Так они и жили, так и спали на соседних кроватях, один облученный и одно Хрустальное яйцо.

Так вот, прозвучало:

– А не размяться ли нам красненьким?

Люкс, довольно фальшиво, изобразил на лице несогласие и нежелание.

– Да ну-у… Что-то сегодня не хочется.

Хотелось. Он явно кривил душой. Так явно, что самому противно было. Именно выпить, и, скорей всего, напиться, ему сегодня таки хотелось. Но хитрость ситуации заключалась в том, что ему неловко было в том признаться, потому что, при прочих равных условиях, чаще все же угощал Джон. Не потому что Люкс жадничал, а в силу лучшей обеспеченности денежным довольствием и своей большей активности и инициативности в данном вопросе. Из-за этого Люксу было просто неловко сразу соглашаться на предложение Джона, следовало хотя бы три секунды поломаться.

– Ладно, ладно, – унял мучения Люкса давно изучивший его товарищ. – Не ломайся. Чем еще нам вечерами в общаге заниматься? Больше ведь не чем. А я смотри что достал. «Огненный танец»! Вещь? М-м-м?

Джон был давним, и при этом весьма страстным, поклонником красненького, что, по-видимому, было обусловлено особенностями местности, его взрастившей. Продвижение его по стезе поклонения состояло в неуклонной и последовательной дегустации всех новинок, которые ему удавалось обнаружить среди винопродуктов красного цвета. Или же, если не случалось найти чего-нибудь неизведанного, тех экземпляров, которые прошли свою дегустацию раньше, были оценены положительно и заслужили повторной, углубленной. «Огненный танец» относился как раз ко второй категории – старый испытанный препарат.

Вино было теплым, так как Джон, будучи в гражданском, транспортировал его во внутреннем кармане куртки, было ароматным и терпким. Люкс с усилием проглотил образовавшийся во рту вместе с послевкусием вязкий ком слюны. Он сразу ощутил тепловой удар под дых, в мягкое, в желудок. Свет в глазах его мигнул, померк и ярко вспыхнул – Люкс с удовлетворением, так как именно этого ожидал, огляделся по сторонам, расправил плечи. Горизонт, его собственный горизонт вновь раздался до бесконечности, и не потолок больше был над его головой, а небо, которое было похоже на твердь, и оно все раскрывалось и раскрывалось куда-то туда, вовне, являя простор и беспредельность. Стало легче дышать, комната словно наполнилась свежим горным воздухом, пропитанным ароматами Огненного танца. Люкс сейчас же почувствовал то, что знал и всегда, а именно, что Джон ему – единственный друг, а сейчас больше, чем когда-либо прежде, и возлюбил его с евангельским жаром, до умиления, до крупной горячей слезы, что вдруг собралась в уголке глаза и потекла вниз. Слезу он медленно растер по щеке кулаком.

Он любил это состояние раскрепощенности, свободы и безграничной любви, возникавшее вследствие употребления первого, именно первого стакана красненького. По его мнению, это был наилучший и доступный для всех способ реализовать на практике мантру о всеобщей любви. Но с оговоркой: не злоупотреблять, не частить, то есть, ибо от чрезмерного употребления терялась безвозвратно острота чувства, и, следовательно, пропадал сам смысл пития. С этим как раз были проблемы, ибо первый стакан тянул за собой второй и все последующие с такой неодолимой силой, что противостоять этому влечению было практически невозможно – особенно если в бутылке оставалось еще хоть пару капель.

Джон, как удалось им выяснить однажды, стоял примерно на тех же позициях, с той только разницей, что не признавал ограничение первого стакана. Каждому дай по потребностям его, говорил он, и отплатит он тебе сторицей. Когда проспится и будет в состоянии.

Люкс не считал их разногласия принципиальными. Так, вариации на уровне тактики, при единстве цели и общности подходов. А когда чувства его были нежны и отзывчивы, он давал волю своей любознательности, и спрашивал Джона обо всем, что, по его мнению, могло бы помочь сблизить их позиции. Даже о том, о чем с точки зрения человека нормального и трезвого лучше было бы помолчать. К счастью, Джон реагировал на вопросы Люкса спокойно, даже благосклонно. Он знал, что они – суть неизбежный эффект и свойство красненького, и по этой причине момент общения не только допустимый, а и желанный, его изюминка, и не упускал возможности пофилософствовать.

Итак, Люкс прочистил горло.

– Джон, один вопрос. Только серьезно.

Джон откинулся на подушку, заложил руки за голову. Глаза его с тяжелыми веками превратились в щелочки, но не закрылись совсем, взирали на мир с довольством и умиротворением. Он улыбался, внешне и, что важней, внутренне, локализовав свое нахождение в точке наивысшего комфорта.

– Давно замечено, глобальные темы начинают вскрываться уже после первого стакана. В этом я усматриваю главную прелесть – и ценность – красного. В отличие от белого, между прочим. Вино прямым потоком вливается в жилы и разгоняет по ним кровь. Красное, я имею в виду, белое наоборот холодит. Впрочем, давай свой вопрос. Только, если можно, сформулируй проще.

– Совсем просто. Только ответь, ты трус?

– Ого! – Джон от неожиданности даже сел на кровати – из положения лежа перешел в положение сидя. – Ты, брат, совсем тронулся? Сегодня, я смотрю, красное тебе не впрок. Чего это так тебя забирает? Что-то случилось? Ситуация?

– Да что я, – уклончиво настаивал Люкс, – ты сам ответь. Ты ответь…

– Нет, не могу я так, – сопротивлялся Джон. – Боюсь, буду необъективным, и, конечно, начну сочинять. Сам понимаешь, утвердительно ответить не могу. Да и вряд ли кто сможет. А отрицательно… Черт его знает, бывают же случаи разные, и в одних ты герой, а в других как бы и не совсем. Давай по порядку, пошагово, рассматривая реальные ситуации. Конкретный вопрос – сенсуалистический ответ.

– Какой-какой ответ?

– Сенсуалистический. Не парься, – махнул рукой Джон и снова откинулся на ложе. – Валяй свои вопросы.

– Ладно, поехали... – Люкс поскреб ногтями лоб. – А скажи мне для начала, вот ты такой всегда в себе уверенный, независимый, идешь по жизни, как ледокол по легкому льду… На чем она основывается, эта твоя в себе уверенность?

Джон поднял правую руку, свернул ее в увесистый кулачище и повертел им перед собой.

– На том, наверное, что всегда могу в ответ дать в зубы, – хитро прищурившись, предположил он. – Во всяком случае, попытаюсь это сделать.

– Понятно. И убедительно, – согласился с предположением Люкс. – А вот как бы ты поступил, ну, скажем, если бы нелюбимая тобой женщина ждала от тебя ребенка?

– Ну, ты перескакиваешь! – Джон задумался. – Если ждет ребенка, значит, ты ее все же любил, значит, была любима, верно?

– Я не о себе. И я не о физической близости, а о душевной склонности спрашиваю.

– Вполне себе душевная склонность к физическим удовольствиям. Ну ладно, будем считать, что успел разлюбить... Не знаю, видимо, придется ей делать аборт.

– А если нет? Если она не хочет?

– Тогда, перво-наперво, сменил бы координаты. Хотя, это, конечно, не выход. Да, ситуация… А вообще... Трахнуть кого-нибудь бывает приятно, и даже необходимо с точки зрения физиологии, но я, если честно, не люблю заниматься любовью с нелюбимыми. Какая-то сразу нелюбовь получается, чувствую себя после нее настолько опустошенным, будто раскрылся в вакууме, и он из меня и силы, и чувства последние отсосал. А ты что?

– Нет! – поспешил рассеять его подозрения Люкс. – Нет. Я просто моделирую ситуацию. Типа, а вдруг?

– А-а-а, – протянул Джон с явным разочарованием, поскольку любил копаться в заковыристых ситуациях, в которые попадали другие, и распутывать тугие клубки чужих отношений. – Ну-ну. Давай тогда, моделируй дальше.

– Пожалуйста, вот еще, другая совсем ситуация... – Люкс снова поскреб ногтями лоб, решаясь, спросить или не спрашивать. Решился все же. – А если бы женщина, скажем, твоя начальница, скажем, старше тебя лет на пять, или даже больше, решила вдруг затащить тебя к себе в постель?

– Это Мэд, что ли? Да я бы за счастье!..

– Да нет же, нет! Я же сказал: моделирую.

– Или фантазируешь?

– Ну, вообще. В общем.

– Если вообще, если, в общем... Тогда, значит, я придерживаюсь такого принципа. Никогда не отказывай женщине в том, о чем она тебя просит. И тем более в том, о чем женщина не решается попросить. Если это сделать затруднительно, выпей водки и погаси свет.

– Да ты циник, друг мой Джон!

– А то! Жизнь вынуждает облекать душу в броню.

– Ой, вынуждает! Ну, хорошо. Давай дальше. Вот выпил ты, предположим, водки, выполнил просьбу, и? Как бы ты потом чувствовал себя на работе? С начальницей?

– Отлично бы чувствовал! Хотя, конечно, должен признать, что положение щепетильное. К нему и надо относиться щепетильно. То есть, деликатно. Не подставлять женщину самому, но и ей не позволять всякие такие демонстрации. Соблюдать достоинство, и свое, и ее тоже. Тонкое дело, искусство, можно сказать. Ну, так жизнь и сама есть искусство, совершенствовать которое следует постоянно, без отрыва от процесса и до полной его остановки. А вообще, вот что я тебе скажу. Невозможно все просчитать наперед. Но я скажу тебе и больше. Если женщина стоящая, ради нее можно рискнуть всем на свете. А что такое особенное мы с тобой можем потерять? Да ничего. А обрести можем все. Тем более, если женщина – Мэд, например. Что есть у тебя, у меня такого ценного, что можно было бы поставить хотя бы на один уровень с возможностью обладать Мэд?

– Например, жизнь.

– Жизнь? Ха, старик, жизнь ценна, в том числе, тем, что можешь в ней обладать, скажем, Мэд. Или такой, как Мэд. Сама по себе она не дорого стоит. Мэд... А давай-ка выпьем за ее здоровье!

Люкс разлил остатки вина по стаканам. На донышке в бутылке оставался осадок.

– Сколь бы ни было прекрасно вино, в нем всегда есть осадок, – изрек он глубокомысленно. Посмотрел бутылку на свет, взболтал и выплеснул, что было, в угол. – Вот так и в жизни: как бы хорошо ни было, всегда есть осадок.

– Ну, как ты к жизни относишься, такой она у тебя и будет, – возразил Джон. – От тебя зависит, осадок останется, или нектар воспоминаний. Поэтому, не хандри. Давай, чокнемся, за Мэд. И гони дальше свои умные вопросы, пока я не заснул.

Они выпили, Люкс закурил.

– Скажи, а вот смог бы ты, скажем, на общем собрании коллектива выступить против начальника? Покритиковать его? Обличить в чем-то?

– Хм. Знаешь что? Лично я имею твердое убеждение, что на собраниях по своей инициативе выступают лишь в двух случаях. Во-первых, по глупости, во-вторых, по молодости. Что, впрочем, практически одно и то же. Я выступаю только по принуждению, или по очереди, если кто-то, облеченный полномочиями, следит за ее соблюдением. И, если отвертеться или улизнуть не удается, стараюсь разыграть маленькую клоунаду. Народ посмеется, глядишь, и в жизни просвет наступит. Все остальные выступления не имеют смысла, вопросы так не решаются, дела так не делаются. Если, конечно, смысл не в самом выступлении, но это уже совсем другое.

– А если бы тебе повстречался Кривой Укус?

– Кривец, что ли? Ты тоже веришь в подобную чепуху?

– Ну-у-у...

– Знаешь, что? Не морочь себе голову. Никакого Кривого Укуса нет, и быть не может. Городской фольклор, народное творчество, что угодно. А проще, выдумки и бред, материализованные страхи низшего порядка.

– Да? – Люкс усмехнулся. Живо представилось ему лицо с тяжелой челюстью и густыми бровями на рекламных щитах по всему городу. В глазах его вспыхнул на миг огонек запретной тайны. Вспыхнул – и погас. Знание это было сопряжено со смертельной опасностью – и лицо его почернело.

Джон, похоже, не приметил заглянувшего в комнату черного облака.

– Да! – подтвердил он, несколько, впрочем, резковато, свою позицию. И подвел черту: – Все! Давай спать!

– Ты так мне и не ответил, – Люкс попытался вернуться к началу разговора.

– Резюмируя все, тобой сказанное, сводя воедино вопросы, тобой заданные, – продолжил Джон по просьбе трудящихся свою вечернюю песню, – могу сделать определенные выводы. Их несколько. Хочешь послушать?

– Давай…

– По первому пункту: бывает. С кем даже не бывает! Неприятно, но не смертельно. В конце концов, пора становиться взрослым и отвечать за поступки, в частности за то, что, кому и куда ты суешь. Надо искать какое-то решение, приемлемое для всех. Но не подставляться и не давать себя шантажировать. Для начала – сменить координаты. По второму пункту я уже все сказал. Если да – не раздумывай. Если нет – скажи прямо, не юля, но так, чтобы сохранить ее доброе к тебе отношение. По третьему… А что там у нас третьим пунктом идет?

– Не знаю. Про Кривца мы говорили…

– Не существует. Просто ты попал в сложное положение, со всех сторон напряженности какие-то, тебе кажется, что тебя обложили, загоняют… Наплюй.

– Как?

– Можешь ритуально, с оглашением чинов и заслуг.

– Но…

– Облученный, не ссы! Вот самое главное правило и первый мой тебе совет. От страха чего только не привидится, во что только не уверуешь.

– Но ты сам..?

– Нет! И – хватит об этом!

Джон, не глядя, нащупал на полу ботинок и без замаха запустил им в выключатель – черную эбонитовую мишень на белой стене возле двери.

Свет погас.

Через мгновение уже в темноте раздался его богатырский храп.

«Ну и люди! – восхитился Люкс. – Не нервы – стальные прутья. Толщиной в руку. Вообще нервов нет, одни умозаключения. Не трус... Дорого бы я дал, чтобы вот так... Не трус... Кто знает, что там у него в душе на самом деле. Кто знает…»

Он курил во тьме комнаты, с каким-то отрешением, граничащим с отупением следя, как разгорался и притухал, разгорался и притухал оранжевый огонек во мраке. На душе по-прежнему было тоскливо и тошно.

Джон храпел мощно, раскачивая амплитуду вдоха-выдоха, словно продувал тяжелые мехи, выполнял солидную и привычную работу. Очки он снять позабыл, просто не успел, их стекла поблескивали в пробивавшемся сквозь щели в шторах свете одинокого уличного фонаря. Стеклянная искра слегка колебалась вверх-вниз ночным поплавком, поднимаясь на волне вдоха и опадая с выдохом.

Посторонние звуки с улицы все реже достигали сознания. Да и откуда им взяться здесь, на окраине? Вокзал далеко, дороги пустынны, а собак давным-давно живодеры на шапки извели, так что шуметь в ночи было больше некому. Но и тишина была не так проста. Вот она вскипела, поднялась пеной до самого потолка, и опала, рассыпалась пригоршней придуманных шаров, уступив неустанному перемалывающему натиску медного механизма будильника. Тик-так, тик-так, только и слышно теперь. То слышно, то не слышно, так и Люкс, то спал, то не спал, окунался в сон и выныривал из него, точно выполнял йога-нидру. Полубредовое состояние, у него такое случалось частенько, особенно после выпивки, когда внутреннее напряжение не отпускало его в сон, но и силы его не хватало, чтобы полностью вытолкнуть обратно в реальность. Образы быстро всплывали и так же быстро таяли в его возбужденном мозгу, он не успевал уследить за каждым из них, да и не пытался, почти безучастно внимая их причудливому танцу. Он напряженно думал о чем-то, ему казалось, важном, но не конкретизировал мыслей, отрываясь и перескакивая с одной на другую каждый раз, едва только удавалось приподняться до вершины понимания. В результате он не помнил совершенно ничего, о чем думал все время, пока, в конце концов, не засыпал. Оставался лишь эмоциональный фон, тяжелый, тревожный.

«Ох-хо-хо...» – вздыхал Люкс протяжно, и ворочался, и мял подушку. – Проблемы, проблемы... Вот, Верона, а теперь еще и Мэд. Да... Бабы, бабы... Но от них еще как-то можно отбиться, а вот что делать с конференцией? Вот он, мандат, в кармане. Ах, Мэд, знала бы ты, какую протекцию мне оказываешь. Бабы, бабы... Нет, конечно, все это здорово. Было бы. Если бы не... Что теперь прикажете делать? Со Стингером лоб в лоб? Товарищ Первый. Смешно. Ха-ха. Ну, кто вот знал, кто мог хотя бы предположить, что он возжелает стать президентом? Кто мог подумать, что он притащится в эту глушь и устроит здесь свою отвратительное предвыборное сборище? На которое его, в довершение всего, снарядят делегатом. Или назначат. Или сделают. Это очень важно, назначат или сделают? Нет, скажите, разве кто мог предвидеть, что путь, марш этого чудовища на столицу будет начинаться в нашей тихой провинции? Если кто и мог, так уж точно не он. Нет, это судьба. Зачем ты так, Господи? Ведь придется, придется идти на эту чертову конференцию, отказаться от сомнительной чести еще страшней, чем ее принять. Не могут, вишь ты, без него обойтись. Кворума нет? Но идти туда, все равно, что голову сунуть под поезд, и при этом надеяться на чудо, а вдруг объедет! Только не бывает чудес, нет... Стоп! Да разве ж меня туда, в зал, допустят? Какой наивный малец! Его ребята давным-давно меня засекли, жди теперь подарка. Подарочка. Заболеть? Сказаться больным? Болезнь... Я болен. Я – болен! Чушь! Не станут они рисковать, ой, не станут. Если засекли – раздавят, как козявку. К ногтю – и всех делов. Никто и не спросит, что случилось, не поинтересуется, куда пропал. Бежать! Бежать немедленно. Куда бежать? Побег. Побег, какая красота... Романтика, ага... Голубые глаза. Что? При чем?.. Домой, домой, Господи! Уж в Сальви то Крусе им меня не найти, не взять... Да и искать там не додумаются. Смекнут, в чем дело, но только не это. Это – ошибка. Ошибка. Ни в коем случае нельзя было уезжать. Упасть на дно. Затаиться. А они не дураки же. Они очень умны. О-о-о, как умны...»

Он не заснул – забылся на самую малость незадолго до рассвета, весь в поту, в пепле и с прилипшим к губе окурком. Провал сознания, обрыв чувств. Спал – или как там это называется? – беспокойно, словно посреди толпы на перроне, где все снуют и толкаются, без извинений и оправданий. Проснулся он с тем же чувством обреченности, плюс раздражение на весь белый свет, и в первую голову – на себя самого. Вопрос – что ему делать? – так и оставался нерешенным.

***

Глава 4

Способность чувствовать, ощущать и осознавать что либо он обрел вновь где-то на излете ночи, когда легкая прохладца потянулась из открытой форточки следом за первыми бликами рассветных сумерек, пробравшимися в комнату на своих ватных запинающихся ногах. Ему показалось, – быть может, то был отклик, знак от его ускользнувшего сновидения – будто кто-то коснулся его лба холодной рукой. Какое-то время он обдумывал возможность того, что рукоприкладство случилось на самом деле. Впрочем, ни в первом, ни во втором, как ни в чем вообще в этот миг, он не был уверен, но голова звенела, словно малый бронзовый колокол, а это что-нибудь да значило. Он услышал звон, он уловил полоску света на полу под дверью, он, в конце концов, узнал никотиновую вонь окурка под собственным носом, и даже ощутил его горький вкус. Тогда лишь понял, что это не наваждение, что беспамятство на данном этапе закончилось, и что окурок, прилипший к его губе еще вчера вечером, он уже почти съел. Оторвав бычок от губы, он сунул его в пепельницу, а потом долго отплевывался от горечи и ругался матом, и то и другое – по-тихому. Ругаться по утрам, тем более матом, как и курить натощак, он не любил, старался этого избегать, но раз уж такое случилось – верный знак, что будет ныть желудок и день, скорей всего, пойдет наперекосяк. Хотелось пить. Он потянулся за графином, но когда вода уже была во рту, понял, что совершил еще одну ошибку. Вода имела тот же вкус и запах, видимо, сосед его перепутал вчера графин с пепельницей. Хотя, Джон же не курит? Стало быть, это он сам, сам…

Облегчаясь и стабилизируя одновременно психику еще одной порцией ругательств, впрочем, опять приглушенно, сквозь зубы, чтобы не потревожить нервного по утрам Джона, Люкс выбрался из комнаты. Со вчерашним портвейном, судя по похмельным последствиям, что-то явно было не так. Огненный танец, ага.

Телефон в коридоре был свободен, но, памятуя про раннее время, Люкс не стал удивляться везению. Трубку на другом конце сняли немедленно, словно только то и делали всю ночь, что ждали его звонка. А может, так и было?

– Ало? – низкий голос Мэд, хоть и напряженный тревогой, был все так же мил и приятен для его слуха. – Люкс! – узнав его, закричала она в трубку. – Рыцарь ты мой бесценный! Каким таким ветром, если не секрет, тебя унесло вчера? И куда? Крепко, видать, испугался ты, бедненький!

– Да, – согласился, было, Люкс, но тут же отказался. – То есть, нет! Мэд, ты... Прости меня, подлеца, если можешь. Я постараюсь загладить вину, обещаю, но позже, потом как-нибудь. Мэд!

– Да-а, – с ленцой, успокоившись, видимо, за его судьбу, протянула она. Так ему, во всяком случае, показалось, что лениво и что успокоилась. Еще ему показалось, что Мэд там, дома, закурила сигарету. Помимо воли он представил ее себе в каком-то легкомысленном домашнем одеянии, полупрозрачном халате, что ли, как сидит он в кресле, перекинув ногу за ногу, и сквозь разъехавшиеся полы розовым яблоком торчит колено, и сигарета дымится в прищепке тонких пальцах, и... Он замотал головой, прогоняя несвоевременные картинки. Не ко времени они, потому что. Голос его вдруг подсел.

– Мэд... – просипел он.

– Да-да?

– Мэд, в общем, мне срочно нужно уехать. Отец заболел внезапно. И серьезно... Я должен быть рядом.

– Что такое? – через телефонное прикосновение он почти физически ощутил, как вместе с голосом от внезапной тревоги вздрогнула она вся. Люксу представилось, как пепел с ее сигареты упал ей на обтянутое халатом бедро, и разбился, и осыпался на пол прахом. Машинальным движением руки она смахнула невидимые остатки. Колено розовело. Но в трубке раздалось: – Прости, я не поняла... Так что случилось?

– Я сам толком ничего не знаю. Дозвониться не удалось. Вчера принесли телеграмму, передали, вот я и сорвался. Срочно приезжай, написано...

– Господи, ну, что же ты так то? Мог бы и меня дождаться. Мог бы хотя бы позвонить, еще вчера.

– Да я просто... Просто оглушен был, пойми. Никогда ведь не ожидаешь ничего такого... – чем больше он лгал, тем противней становилось ему самому, тем больше он себя ненавидел, – и все мельчал, мельчал... За все, не такое уж и долгое, время своей новой, измененной жизни, он никогда не терял осознания того, что делает. Короче, всегда понимал, что подлость – это подлость. И это свойство осталось у него еще с той, прежней, до События жизни. Подлости он сопротивлялся, старался избежать, противостоять, не делать. То есть, сама по себе она никогда не была целью его поступков, а лишь нечаянным побочным их эффектом. Потому что иногда сил, чтобы не допустить, у него, как ему казалось и ощущалось, не хватало, и тогда он начинал лавировать, и его несло куда-то. Иногда и заносило. Ему приходилось приспосабливаться к тем условиям, которые были ему заданы, чтобы уменьшить количество собственных неудобств, чтобы выжить, в конце концов, тут уж о ком-то другом думать не приходилось. Ему было не до шуток, ему казалось, что жизнь его в опасности, и, возможно, так оно и было на самом деле. И да, он страдал от этой своей вынужденной не щепетильности, поскольку изначально был настроен на доброе и не конфликтное отношение к другим. Ему облегчало тяжесть на душе знание того, что и другие, он это хорошо видел, живут и приспосабливаются так же, как он. И, слава Богу, слава Богу, что так.

Тут он понял, что если разговор продолжится еще немного в таком ключе, если он будет по прежнему говорить то, что говорит, то есть лгать хорошему человеку, то вскоре ему уже трудно будет дотянуться до аппарата, поэтому он заторопился.

– Мэд! Мне немедленно нужно ехать домой. Прошу отпуск по личным, по семейным обстоятельствам. На три дня. На неделю! Как получится...

– Конечно, конечно, поезжай. Делай, что нужно и не волнуйся ни о чем. Так ты в Сальви?

– Да. Нет! Он в деревне, у бабки, по материнской линии. Ну, это все сложно объяснять. Отец как раз присматривал там за ней, а вот, самого прихватило. Поезд в десять. В девять, не помню точно.

– Ну, хорошо, хорошо... Тебе ничего не нужно? Деньги есть?

– Да, да, все есть, спасибо. Ты только вот что... Не говори никому, где я, ладно? А если будут звонить, скажи: только был, да куда-то вышел. Хорошо?

– Хорошо... – пообещала Мэд неуверенно, и тут же засомневалась. – А почему, собственно, не говорить? Ничего ведь предосудительного, дело житейское... Или ты скрываешься от кого-то? Прячешься? Что ты мне не договариваешь?

– Нет, нет! – бросился успокаивать ее Люкс. – Все так, как я сказал. Просто не хочу, чтобы начали... Разговоры все эти, раньше времени. Не хочу.

– Ну, ладно, ладно...

– Я позвоню потом…

Так, один вопрос, похоже, улажен. Мэд человек надежный. Умница! Сделает все, как попросишь, даже лучше. Осталось малое – добраться до Сальви-Круса. Уж в столице-то кто его искать будет? Вряд ли. Да и фиг найдут там, по крайней мере, быстро. Пусть попробуют! А он за это время придумает, сообразит, что делать дальше.

Вернувшись в комнату, где, задрав нос в потолок, продолжал храпеть Джон, он быстро побросал в сумку все, без чего, казалось, было не обойтись. Несессер, бритва, одеколон, полотенце, смена белья, пара носовых платков. Еще что-то? Привычки, привычки... В их рабстве вся прелесть жизни, но от этого оно рабством быть не перестает. Поэтому, в случае чего, если ситуация приставит штык к горлу, – бросит это сладкое рабство к чертовой матери! Обойдется, по крайней мере, какое-то время. А пока... Подумав, он бросил в сумку толстую, наполовину исписанную его мелким косым почерком, тетрадь. Вот ее-то он точно бросать был не намерен. Время от времени он делал в этой тетради кое-какие записи, он ее заводил специально для этого. Он и купил ее именно с этой целью, а не взял то, что случайно подвернулось под руку. Во что его записи в конечном итоге могли вылиться, он даже не предполагал, но, думал, что разобраться кое в чем они ему должны были помочь. Поэтому, в сумку, в сумку! Где ручка? Туда же! И бутылочка чернил, черных, особого сорта. И все же, ничего не забыл? Собираться наощупь, в полутьме такое дело, что-нибудь непременно упустишь.

Не вытерпев, он все-таки включил свет. Людовик XVI, как Джон называл свое изделие – люстру из реек, ватмана, бечевок и черт его знает чего еще, – вспыхнул под потолком. Сам-то Люкс предусмотрительно прикрылся ладонью, но вот в полуоткрытые по обыкновению глаза Джона вспыхнувшая стапятидесятисвечевая лампа свои лучи вонзила просто безжалостно.

– А, чтоб тебя! – заслоняясь рукой от сияния, немедленно отреагировал Джон – Офигел ты, что ли? Я же сплю еще! Выруби немедленно!

– Ладно, не свисти! – обронил Люкс свою любимую фразу, и быстро осмотрелся.

От удивления, поскольку совсем не ожидал услышать такое с утра, тем более от Люкса, Джон широко распахнул свои подслеповатые глаза, но ничего не увидел, и тогда, откинув руку в сторону, словно механический манипулятор, стал шарить ей по тумбочке в поисках очков.

– Что, что такое? – бормотал он. – Эй, ты куда?!

Люкс о своих планах распространяться не стал. Убедившись, что все, ему необходимое уже находится в сумке, что ничего важного не забыто, он с легкостью принявшего решение человека перевернул страницу.

– Адью! – только и сказал.

Махнул еще рукой на прощание, тем же единым движением погасив и Людовика.

Отгородившись от Джона закрытой дверью, подумал на него беззлобно: «Вот, зараза, накудачил-таки...» Он, в общем, не особенно верил в приметы, однако же, не любил, когда на дорогу у него спрашивали – куда? Впрочем, сегодня какого-то особенного трепета или предчувствия он не ощутил, ведь все и так было достаточно сложно и тревожно. Но, может быть, и напрасно, может, как раз и стоило каким-либо образом дополнительно отмобилизоваться. В чем вскоре уже и убедился.

***

Глава 5

Не успел он выйти на крыльцо, как неожиданный порыв ветра подхватил его вместе с его сумкой, закружил и понес неведомо куда. Люкс пытался поначалу ухватиться за что-то подходящее рукой, или даже зацепиться ногой, но тщетно, ничего не получалось. Помучавшись так в бесплодных попытках уякориться, он, в конце концов, перестал сопротивляться, чтобы не тратить понапрасну силы. Без противодействия с его стороны ветер совсем распоясался и, поднимая все выше и выше, нес в даль неведомую. В другое время и при других обстоятельствах он наверняка не преминул бы полюбоваться с высоты своего птичьего полета на восход солнца, но теперь ему, честно говоря, было совсем не до красот и видов. Его сильно мотало, болтало и крутило, поворачивало и так, и эдак, и постоянно опрокидывало вниз головой, а в таком положении, сами понимаете, ничто не способно вызывать восхищение, только тошноту. Его и стошнило, раза два или три, прямо на проносящийся под ним город. Он чувствовал себя обрывком вчерашнего сна, которого вот-вот уже скоро не будет, ни в форме воспоминания, ни в каком другом виде. Особенно обидно ему было то, что прохожие там, внизу не обращали на летящего него в небе ровным счетом никакого внимания, словно не человека проносило у них над головами, а тварь незначительную, букашку или мусорное непотребство. А что бы он, собственно, хотел? Сограждане его давно уже стали привычные к подобным происшествиям, кричи не кричи, никто и ухом не поведет. Впрочем, кричать он и не пытался, набегавшим упругим потоком воздуха забило легкие так, что не то, что кричать, даже дышать было невозможно. Он все сильней задыхался, он был в полуобморочном состоянии. Да и что толку кричать? Никто все равно не поможет.

Через некоторое время, однако, полет стабилизировался, его перестало переворачивать и ставить на голову. Он даже опасливо осмотрел себя сзади, не вырос ли у него в качестве стабилизатора – как у истинного пернатого – хвост? Хвоста не было, и, тем не менее, он летел теперь головой вперед, по навесной траектории, словно маленькая крылатая ракета. И, что самое удивительное, летел в нужном направлении, прямехонько к вокзалу. Неведомая сила покружила, покружила, видно, позабавилась и, словно в уплату за доставленное ей удовольствие, сделала все так, как ему нужно. Так, что он еще и по времени выигрывает. Душа запела – ла-ла! Он попробовал физически, внешне ей подпеть на радостях, но едва приоткрыл рот, как встречный поток с таким энтузиазмом наполнил легкие, что он на секунду ощутил их естественную и далеко не беспредельную эластичность. Бросил он эту затею, распевать в полете, прекратил тут же.

Неподалеку от вокзала, на перекрестке двух шумных улиц стоял на гранитном постаменте позеленевший бронзовый всадник – герой прежних времен, взором пронзительным и порывом телесным устремленный в видимую только ему прекрасную страну где-то за горизонтом. Добрый сильный конь под наездником подсел, готовый к прыжку – туда, куда направит его властная рука. Конь закусил удила, пышная грива, роскошный хвост вьются по ветру...

К крупу коня, прямо у основания хвоста, Люкса и прилепило. Как муху – шлеп! Конь подсел от неожиданности еще больше, скосил на налетчика свой яростный глаз. И сколько бешеной силы таилось в нем, застывшем на века скакуне! Сколько страсти, гордости, жизни! Конь захрипел, Люкс сказал «простите!» – и по подергивающейся ноге животного быстро скатился на постамент, и дальше, на землю. «Простите», – сказал еще раз и побежал прочь, и потом, удаляясь, раз за разом все оглядывался на всадника, к которому с этого момента испытывал личную благодарность за то, что укротил навсегда он неистовое животное своей могучей железной рукой.

Вокзал, как и всегда, был накрыт вуалью сиюминутной спешки и временной зыбкости. Встречи, прощания, даже ожидания – все было временно, все мгновенно, все уже в прошлом. Даже если что-то еще тянется, длится, все равно подразумевается, что недолго, что закончится и отлетит, а значит как бы ненастоящее. А? Что? Где? Да что там! Не было ничего, забудь! Люкса немедленно вовлекло в эту бестолковую круговерть, в общую сутолоку и суету. Чьи-то спины, чьи-то бока подпирали его со всех сторон, груди подталкивали, и он, влекомый людским вихрем, закружился в этом странном танце в сопровождении музыки толпы, и так облетел дважды центральный зал, что под куполом, пока не сумел увильнуть в как раз освободившийся угол, и там остановиться. Остановившись, уняв инерционное кружение сознания, осмотрелся.

Касса!

А вот, во всю стену, и расписание движения поездов над ней.

Всего четверть часа до отправления. Спасибо ветру! С билетом, зажатым в поднятой над головой руке, стал пробиваться к выходу на перрон. Там вольный воздух, там свет и свобода. Там замерли в ожидании своих пассажиров стальные сороконожки-поезда. Но дверь на перрон узка, словно игольное ушко, и толпа с гулом выдыхала, ужимаясь, чтобы таки протянуться сквозь нее. «Там, за дверью, наверное, рай. Все так рвутся туда, стремятся. Куда им еще? Только в рай», – предположил Люкс. И стало страшно вдруг, что этот рубеж ему точно не преодолеть, но – обошлось. Обошлось.

Обмяло, ужало, втянуло…

Рая снаружи, однако, он, сколько ни оглядывался, не приметил.

Только длинный перрон. Толпа, выплескиваясь на него, точно волна на отмель, быстро редела, рассасываясь и раздаваясь в обе стороны.

Живое горящее табло прибытий-отправлений на стене вокзала над головой. Газетный киоск. Цыгане.

«Какое счастье, – думал Люкс, – что я нищ и безбагажен. Приглажен, напомажен... Неважен…»

Он как раз притормозил возле расписания, пытаясь сориентироваться, чтобы определить, где находится нужный ему перрон, когда ощутил крепкий толчок в спину. Он оглянулся достаточно резко, чтобы успеть перехватить тяжелый, из-под насупленных бровей чей-то взгляд. В упор. И – ничего, кроме неистового сверкания белков чужих глаз. Потом этот странный взгляд потух, медленно, как потухает мощная лампа накаливания, оставляя после света плывущие в темноте пятна засветки на сетчатке. А когда Люкс вновь обрел способность различать предметы, он увидел на месте растаявшего светового пятна мужчину неопределенного возраста в плотном, совсем не по сезону сером плаще и соответствующей шляпе с обвисшими книзу широкими полями. Мужчина утратил к Люксу всяческий интерес, если он вообще был, и внимательно изучал расписание движения поездов, кажется, на юг.

Случайность? Или его все-таки засекли?

«Странный тип», – подумал Люкс про мужика и, пожалуй, у него были на то основания, потому что не успел подумать, как сердце, словно подтверждая его опасения, екнуло у него в груди. Или это было что-то другое, не сердце – специальный орган, отвечающий за безопасность. Сердце же его забилось, затрепыхалось, как не раз уже в это утро, и спряталось куда-то, затихло. Он моментально насторожился. В последние годы, после того памятного события, у него часто екало в груди в минуты опасности и тревоги, и он, даже не различая ни того, ни другого, всегда полагался на свой «ек». И ни разу еще не прогадал. Екнуло, значит, опасность. Аларм! Потому что – инстинкт. В минуты внезапной опасности инстинкт может быть куда как полезней, чем разум, который должен быть хотя бы натренирован. Разум Люкса как раз-таки был подготовлен должным образом, но он все равно предпочтение и первенство отдавал инстинкту, старался сразу отбежать подальше, а там уже разбираться, что к чему. Вот и теперь, екнуло, и Люкс сразу понял, что все предшествующие его страхи вовсе не были безосновательными. Замкнулось реле в контуре спасения, и жизнедеятельность его организма моментально переключилась на мобилизационный режим работы, перешла на другой масштаб отсчета времени.

Люкс изобразил на лице растерянность, затем озарение, похлопал себя по карманам и, стараясь, чтобы движения его выглядели естественными и непринужденными, вернулся назад, к газетному киоску, который уже, было, миновал, шествуя к поезду. Он спросил газету и пока расплачивался, отследил по отражению на стекле, что человек в сером переместился следом за ним ближе к киоску, и теперь вновь делал вид, что увлечен чтением расписания, но уже в северном направлении. С тем же вниманием и той же мнимой отрешенностью. Люкс был уверен, уверен, что погруженность в расписание мнимая, настоящий же объект его внимания – он. Человек стоял спиной к Люксу, и спина эта была напряжена, насторожена, точно пружина самострела или выкидного ножа. Но на ней, к счастью, не было глаз, а на расписании – стекла, в котором можно было бы ловить отражение, поэтому Люкс, едва только разжился газетой, не теряя ни секунды, абсолютно бесшумно юркнул за ларек. И затаился там. А в искусстве затаивания, поверьте, он был одним из лучших.

Сквозь матовые от пыли стекла в боковых стенках своего нечаянного убежища, в проемы между выставленными на витринах детективами в мягких обложках, он мог хорошо видеть своего преследователя. Тот как раз, приподняв шляпу, чесал за ухом, ни мало ничем еще, как видно, не озаботившись. «Ладно, ладно, – подумал Люкс мстительно. – Сейчас тебя отсюда ветром сдует, побегаешь еще...» И тут вдруг почувствовал, что его самого кто-то тянет за рукав. От внезапного приступа страха он едва не забился в щель под киоском. Испытывая острую боль в шее, словно к ней приставили острое лезвие, повернул голову. Рядом стоял цыганенок, всего лишь, чумазый мальчишка лет пяти, хотя угадывать возраст цыган дело неблагодарное. Мальчишка протягивал к нему сложенную лодочкой ладошку.

– Дяденька, дай десять копеек.

– Пошел вон, – злобно прошипел Люкс. «В наш-то просвещенный век...» – попытался он ханжески оправдать свою прижимистость. А лучше бы сразу удовлетворил просьбу ребенка.

– Дяденька, – продолжал настаивать цыганенок, для вящей доходчивости своего требования повысив голос, – дай десять копеек, а то хуже будет!

– Ты что это? – теперь уж сильно удивился Люкс. – Ты что! Иди-ка отсюда, пока по шее не получил!

Но попрошайка не отставал, похоже, он знал, что делает и, возможно, не раз уже проделывал подобный фокус. Искусство выживания цыган многогранно, и передается молодняку прямо с молоком матери.

– Дяденька! – почти уже кричал в голос чумазый оборвыш. – А, дяденька? Ты от кого это прячешься здесь? Давай рубль, а то хуже будет!

Тут до Люкса дошло, что хуже действительно может быть. Он скосил глаза на предполагаемого преследователя: мужчина в сером плаще еще ничего не замечал, может, в самом деле, увлекся чтением расписания. Слава Богу!

– Молодец! – похвалил Люкс цыганенка. – Молодец, хорошо работаешь.

Цыганенок схватил рубль цепкой смуглой лапкой и бросился наутек. Люкс успел все же слегка наподдать ему под зад – для ускорения, пожелав при этом, мысленно, доброй охоты. Вовремя отделался, надо сказать. Едва только он успел вздохнуть с облегчением, как обстановка изменилась.

Серый плащ по ту сторону ларька вдруг оторвался от расписания. Озирнувшись по сторонам и, не видя того, кого, теперь уже понятно было, выслеживал, мужчина заметался вдоль перрона туда-сюда. Потом он подскочил к киоску, и был так близко при этом, что Люкс, спрятавшийся с другой стороны, слышал его тяжелое отрывистое дыхание. Мужчина сунул голову в окошко, спросил о чем-то киоскера, и, резко оторвавшись, бросился бежать в ту же сторону, в которую удалился цыганенок. Бежалось дядьке тяжело, было заметно, что он сильно хромает на правую ногу. Люкс проводил его взглядом, такого же маленького, даже мелкого, как и он сам. «А ведь и ты чего-то боишься, – подумал он вослед припустившему в противоположный конец вокзала мужчине. – Ну и Бог тебе в помощь, товарищ, или кому ты там поклоняешься…»

Выдержав паузу, Люкс осторожно выглянул из убежища. Где-то далеко, у освещенного неоновыми огнями спуска в тоннель, маячил хромой. И он был не один. Одной рукой мужчина держал давешнего цыганенка за рукав, а другой, зажав что-то в пальцах, помахивал у того перед носом. Ну, какие, спрашивается, могут быть у них общие темы для разговора? Известно, какие. Не теряя больше времени, Люкс тенью пересек полупустое пространство, отделявшее здание вокзала от посадочных дебаркадеров, и юркнул в последний вагон отправлявшегося уже экспресса. Пробираясь по вагонам через вереницу дверей и тамбуров, лавируя между множеством людей, идущих навстречу со своим багажом, или стоящих с ним поперек дороги, Люкс не уставал восхищаться цыганенком. Нет, вот так он сам никогда бы не смог. Быть таким оборотистым, ухватистым и ничего при этом не бояться – он так не умел. «Не иначе, еще рубль с мужика содрал. А то и трешку, – восхищался он. – Вот шельмец!»

Поезд дернулся, прогремел железными своими сочленениями и позвонками, после чего ощутимо напрягся телом и тихо тронулся. В ближайшем тамбуре Люкс высунулся из-за спины проводницы в открытую дверь и стал смотреть, как убегает назад, истончаясь, перрон, как постепенно теряет очертания, растворяясь, сливаясь с серым задником пространства вокзал. Он не заметил погони. «Оторвался», – решил, когда проводница оттеснила его вглубь тамбура и, захлопнув дверь, закрыла ее на ключ.

В купе он забросил сумку на верхнюю полку и забрался за ней следом туда же. Вдруг почувствовав себя в полной безопасности, он неожиданно забыл обо всем на свете и провалился в сон, словно вернулся назад, во время до рождения. Ему было тепло и покойно, вагон мерно качался, колеса постукивали, все убаюкивало. Так, уткнувшись лицом в стенку, в позе эмбриона он и проспал всю дорогу до Сальви.

***

Глава 6

Дрожащей рукой, конечно, коснулся он кнопки звонка у дверей родного дома. Сердце замерло, словно звонок напрямую соединялся с ним, и прикосновение было слишком грубым. Сладкой мелодией узнавания отозвались в нем приглушенные запахи и слабые шорохи жизни – той жизни, от которой он был отлучен.

Шаги за дверью, поворот ключа в замке, щелчок...

– Люкс! Господи...

Обожгло безжалостно: как же постарела мать!

– Мама!

Боже! Что же это?

Из-за плеча матери, словно ее отражение в темном зеркале времени, выглянула другая женщина, он не сразу ее узнал.

– Бабуля! И ты здесь! Неужели все в сборе?

Обнимая сразу и мать, и бабушку, он, как истинный блудный сын, припав к камням отчего дома, был оглушен обрушившимися на него волнами печали и радости, захлебывался и упивался ими и быстро хмелел. Не прошенная едкая слеза, отнюдь не скупая мужская, навернулась на глаза. Он долго растирал ее тыльной стороной ладони, словно это некая неприятная инородность, вроде песчинки, которую он никак не может извлечь из-за саднящего века. И вот тут, быть может, впервые, произошла в нем какая-то подвижка. Обнимая щуплые плечи прильнувших к нему женщин, стараясь унять, а получалось – принять в себя их беспокойство, и дрожь, и страх, он вдруг осознал, что они обе давно уже нуждаются в его покровительстве и защите, что он мужчина, в конце концов, и что если не он, то кто тогда? Словно он в этом доме мужчина единственный. Это было ошеломительное чувство, просто озарение, впервые за долгое время он ощутил себя мужчиной. Вот буквально, расправил плечи и почувствовал, как они раздаются, наливаются силой. Заодно, вспомнил, как это – дышать полной грудью. Это ощущение длилось всего лишь миг, но до чего же сладостен он был, этот миг!

Подумалось, безжалостное: «Ну, и чего ты добился? До чего довел мать, видишь? Смотри же, смотри! Ты этого желал, этого? Как мог ты сбегать? Шкуру спасал? И что, спас? Цела, шкура-то?»

Сказанные себе слова порицания, конечно, рассеяли чары предыдущего возвышающего мгновения. Однако же не совсем, не совсем. То чувство, то ощущение себя кем-то большим, чем просто маленький, убегающий от всех опасностей Люкс, оно осталось. Люкс сжал зубы от злости и досады – на себя, прежде всего. Губы его сложились в жесткую складку. Но жесткая линия губ – это ведь еще не характер. А характер вылепить нелегко, над этим ему еще придется потрудиться, и труд этот складывается, в том числе, и из таких, открывающих глаза на реальное положение вещей моментов. И он знал, что-то, звенящее в душе, уверяло его в этом, что теперь, какие бы еще повороты, взлеты и падения не ожидали его впереди, возврата в прежнее униженное состояние, к прежнему прозябанию не будет. Он не остановится ни перед чем, покуда не вернет себе гордость.

– Где же тебя носило? – пытала его мать. – Что же ты таился от нас?

Люкс только пожимал плечами.

– Все прошло, мама. Все в прошлом. Что-то я папу не вижу. Где отец-то?

– Тс-с-с! Тише, – бабушка приложила к губам палец. – Плохо с твоим отцом, внук. Ой, боюсь я...

– Не надо, мама, не надо, – мать, словно пытаясь защититься от близкой беды, подняла руки и замахала ими. – А ты как узнал, – повернулась она снова к Люксу, – что папа заболел? Мы ведь даже не успели никому сообщить. Да и где тебя искать? Никто не знает. Ты же поэтому приехал, из-за папы?

– Да я... – Люкс, замявшись, пробормотал что-то неразборчивое, и покраснел от стыда, но следом его пронзила внезапная мысль. – А что, давно ли отец болен? – спросил он.

– Нет же! – мать тихо заплакала. – Все было хорошо, еще вчера... Даже, ну, ни намека на болезнь, на плохое. Как обычно, легли спать, а утром приступ. Какой-то странный, внезапный... Вроде с сердцем что, но не ясно до конца еще. Надо бы в больницу, но пока решили не беспокоить. Врач только перед тобой ушел, я думала, что он и вернулся, открываю, а там... Ты... Ох, плохо, сынок, плохо... Беда.

Она уже даже не пыталась сдерживать слезы. Не в силах противостоять горю, прильнула к груди сына лицом. «Боже мой! – думал Люкс с ужасом. – Ведь это произошло как раз в тот момент, когда я звонил Мэд. Но я же ничего не знал! Неужели... Неужели это я?»

– Мне можно к нему? – спросил.

– Позже, сын. Он, похоже, заснул, так пусть поспит спокойно. Ты пока умывайся с дороги, приводи себя в порядок. И приходи на кухню, мы с бабушкой тебя чаем поить будем.

Но он все же тихонько проскользнул в кабинет. Причем, даже сам не заметил, как. Направлялся в бывшую свою комнату, но, похоже, позабыл, где тут что, и оказался совсем в другом месте.

Да разве же это возможно?

Отец лежал там, на любимом своем кожаном диване, который ценил, как он сам, шутя, говорил за широкий характер и положительный терапевтический эффект.

Комната освещалась одной лишь настольной лампой. Матовый шар, словно сам по себе плыл над зеленой поверхностью, свет он давал желтоватый, теплый, что совсем не раздражал глаза. С высоты стола свет стекал на пол и накапливался там, в нижней половине, масляной лужей, в то время как верхняя часть объема комнаты, приблизительно от локтей и выше, оставалась пребывать в тени. Диван плыл по световому морю, парил, кажется даже, мерно покачиваясь. Руки отца лежали поверх по грудь прикрывавшего его пледа, лицо было спокойно, глаза закрыты. «Как в мавзолее», – подумалось Люксу. Неожиданное сравнение его неприятно поразило, ему стало стыдно за невольную мысль.

Отец, однако, не спал.

– Садись, сын, – он кивком указал Люксу на место подле себя. И, когда Люкс устроился на кресле рядом, долго смотрел на него темными бездонными глазами. Ни огня в них не было заметно, ни искры живой, только эти две черных, все всасывающих в себя извне дыры. Они казались ненасытными, его глаза, и именно этим свойством были живыми. Люксу представилось, что душа отца мало-помалу перетекает в эту бездну, и он еще раз устыдился своих мыслей, которые возникали в его голове помимо желания, словно она принадлежит кому-то другому, постороннему и случайному человеку. Ему стало неуютно, захотелось укрыться от взгляда отца, но он выдержал его, не дрогнул.

– Как дела, сын? Голос отца совсем не изменился, только был слаб и звучал совсем глухо.

– Все нормально, папа. Ты как?

Люкс поправил шерстяной плед в крупную желтую клетку. Руки, выдавая его состояние, подрагивали.

– Придвигайся, сын. Ближе, ближе. Я хочу почувствовать тебя. Дай руку. О... Не волнуйся, уже нечего волноваться. Все решения приняты, билеты выписаны и оплачены – осталось лишь согласно им занять места. Хочу вот поговорить с тобой. Возможно, другой такой возможности у нас больше не будет, поэтому слушай внимательно.

Он замолчал, собираясь с мыслями.

– Вот, как всегда, хочешь сказать о многом, но не знаешь, с чего начать. Нужные слова все куда-то попрятались...

– Ты не волнуйся, папа, и не напрягайся. Вот выздоровеешь…

– Молчи, сын, не перебивай, сил у меня совсем немного. Да и времени у нас с тобой совсем мало осталось. Но пока я жив – я сам командую своей жизнью…

Он снова ненадолго смолк, видимо, мысли его разбегались в беспокойстве, и сосредоточиться ему было нелегко. Что-то изменилось в его лице, что-то появилось в нем такое, отчего оно, оставаясь тем же, родным и близким, в то же время казалось далеким и в чем-то чужим. Нездешним. Какие-то запредельные тени пробегали по нему, какие, бывает, пробегают по углям костра. Люкс вдруг остро почувствовал, не понял, а именно уловил неким обострившимся чувством, что отец уже начал свой путь, спуск или подъем, неизвестно, туда, откуда нет возврата, и видит уже то, чего не видит никто из остающихся пока еще на этой стороне. Но Люкс каким-то сверхъестественным образом, быть может, глазами отца, заглянул в ту запретную даль, на миг, и ужаснулся. И отшатнулся. До сего момента он наивно верил, что ему-то уж каким-то образом удастся избежать этой общей доли – во всяком случае, ему казалось, что она так далека, что никогда не наступит, или же к тому времени что-то придумают, отменят, так что никогда и не придется вступать на эту дорогу. Но оказалось, что вот она, рядом, никуда не делась, никем не отменена. Он не думал о бессмертии, но в глубине души, вопреки всем страхам своим и сомнениям, в него верил, как в саму собой разумеющуюся данность. И вот сейчас вера его и все, что на ней стояло, подверглись, если не разрушению, так трансформации, после которой неизвестно что останется. Но вот что он понял, главное и неожиданное, так это то, что всегда любил отца, хотя порой казалось, что между ними нет даже понимания, и что любовь его останется с ним навсегда. Он, наверное, заплакал, потому что отец, успокаивая, похлопал его по руке. Взгляд его просветлел и приблизился. Люкс припал к ладоням отца и, ощутив, поразился их невесомой сухости, какой-то призрачной холодности и нереальности. И тут, видимо, он пережил свой момент Истины. Он вдруг ощутил себя в Храме, в самом главном, в единственном истинном, сердце его замерло, и он почти перестал дышать.

– Я, конечно, уйду, – тихо, но ясно и четко, словно напрямую делился мыслями, сказал отец. – Уже ухожу, как все уходят. Время, Люкс, время. Каждому назначено, у каждого талончик на свой час, словно к врачу, только не к врачу... Но прежде, чем за мной закроется эта дверь, я хотел бы понять, хоть в общих чертах, кто же останется здесь вместо меня. Ну, не вместо, после. Я тут подумал – а ведь я совсем тебя не знаю, сын. Не знаю. Как-то так получается, что всегда упускается самое, как оказывается, главное. Быть может, поздно я спохватился, но, понимаешь, мне надо это знать, что ты за человек? Я боюсь... Скажем так, твоя жизнь, в эти несколько последних лет, вызывает у меня опасения. Я не понимаю ее. Но ведь я учил тебя, ты вспомни. И поэтому я хочу слышать от тебя речь мужчины, а не детское сюсюканье. Ты отдалился в последнее время, ты просто исчез, что с тобой происходило? Что происходит еще? Ты стал совсем другим – и, кажется, не тем, кем бы я хотел тебя видеть. К сожалению, я был занят делами. Мне казалось, важными. Как будто есть что-то важней собственного сына. Горько понять это в последний момент, когда ничего уже не исправить. Мне не вовсе не нужно, чтобы ты тут срочно стал меня успокаивать... Хотя, нет, конечно, хотелось бы уйти в спокойствии и понимании. Понимание дает спокойствие. А я не понимаю… Поэтому… Хотелось бы знать, что ты в порядке. Ты говори, сын, говори...

Что-то сжалось в душе Люкса, словно скомкали лист бумаги, – а, может, это сжалась сама его душа – чему другому, если разобраться, в ней сминаться? Только она сама – точно разноцветный фантик от конфеты, только была цельная картинка, и даже красота на ней – и вот уже не разобрать что. Он почувствовал, что надвигается, грядет что-то страшное, холодно-неотвратимое, и понял, что совсем не готов к этому. Он так был занят собой в последнее время. Да, если разобраться, он всегда, был занят собой, как и большинство молодых людей, ищущих своего определения и места в жизни. И думалось ему, будто справится со всем сам, без помощи и советов, и никто ему не нужен. Ан нет, как оказалось, все время жила в нем и поддерживала его мятущийся дух надежда, что – если совсем станет невмоготу – отец поможет, подскажет, поддержит. А кто еще? Ведь отец же, незыблемая основа. И вдруг... А как же теперь он?.. Ведь ему почти обещали!

Мир вокруг него начал осыпаться и разваливаться на части уже давно, еще с того страшного лета. Он почему-то надеялся, что его не зацепит, рассчитывал проскользнуть между струями, увернуться от камнепада и остаться невредимым. Не вышло, его как раз и зацепило. Тем не менее, несмотря ни на что, он продолжал надеяться. Думал, что он теперь ученый, и больше с ним ничего не случится, обойдется, надо только перетерпеть, переждать, и все обязательно вернется назад и станет как прежде. Многие так думают, и на что-то надеются, но, как показывает жизнь, большинство обманывается в своих надеждах. Жизнь вообще всем показывает… И что же теперь? Что ему остается? Что может он ответить на вопрос отца? Знает ли он ответ?

Бывшие прежде, как ему помнилось, совсем светлыми, серо-голубыми, словно выцветшими от долгого смотрения на свет глаза отца, сейчас казались темными-темными, исчерна-зелеными, точно воды бездонного океана. Воды вечности? Что в них видится, вопрос или ответ? Надежда или тревога? Образы будущего или собственное отражение?

Люкс, задохнувшись, замотал головой. Насилу ему удалось проглотить закупоривший горло сухой ком, но дышать все равно было трудно, невозможно, и воздух обжигал легкие, точно кипяток.

– Хорошо, – прохрипел Люкс так, что и сам не понял, не узнал сказанного им слова, поэтому повторился. – Хорошо, отец. Я понял тебя. Но я не верю… Нет, не так: я уверен, что ты поправишься. Ты нужен мне, нам всем, нужен здесь, в жизни, на земле. Ты же знаешь, что тебя некем заменить, да нам никто другой и не нужен. Ведь ты сам говоришь, что человек – это отдельная вселенная, каждый – своя. Другой человек – другая вселенная. Но мы любим тебя, твою вселенную, и ты не можешь так просто взять и нас оставить, ты должен поправиться, папа. Ты можешь поправиться, надо просто взять себя в руки. Ну, пожалуйста! Врач говорит...

– Я знаю, что говорит врач, сынок, поэтому не надо, не уходи в сторону. Не тяни, не трать понапрасну время, оно заканчивается. Я хочу знать о тебе все. Я хочу понять, насколько велика твоя вселенная и какой в ней порядок... И есть ли в твоей вселенной хоть какой-то порядок?

– Конечно! Все, чему ты учил меня...

– Подожди, подожди! – мелкие, как пыль, капли пота покрыли лицо отца. Он отчего-то вдруг разволновался, так что Люксу сделалось страшно. – Я же просил тебя не сюсюкать. Я болен не более чем ты, если принять, как истину, что все мы больны жизнью, я просто иду на много шагов впереди. Поэтому хочу слышать от тебя правильные слова. Хочу убедиться, что ты понимаешь все правильно.

– Хорошо, хорошо, отец. Я же отвечаю!

– Так отвечай! Как мужчина отвечай.

– Я понял тебя...

И снова пауза. Глаза отца потемнели, превратились в бездонный омут.

Скомканная бумага – душа Люкса, словно упав на раскаленную жаровню, почернела на сгибах и стала обугливаться, но вспыхнула быстро – пф-ф! Там, в глубине, под коркой окалины, оказывается, пряталась его живая злость, которую унять или сдержать он не сумел.

Захлестнуло.

– Что ж, скажу тебе все как есть. Отец, прежде всего, я не доволен наследством, которое вы, я имею в виду старшее поколение, нам оставили. Я разочарован! И я не один такой, недовольный и разочарованный. Ты ведь понимаешь, что я имею в виду, ты ведь тоже дитя своего времени...

– Продолжай!

– Напрасно ты... В смысле, не нужно тянуть меня за язык... Впрочем, может, это и к лучшему. Мне и самому надо бы выговориться. Ты спрашиваешь, кто останется после вас? Мы и останемся. Мы – ваши дети и внуки. Ты хочешь знать, как мы будем жить? За себя могу ответить честно: не знаю. Я не знаю пока, как выбраться из того тупика, в который вы, ваше поколение, нас благополучно завели. Мы вам верили, и доверчиво следовали за вами, и вот теперь уперлись лбом в стену. Похоже, вы и сами не поняли, как оказались в таком положении.

– Тупик?

– Он самый.

Люкс почувствовал, как похолодели вдруг его пальцы, и принялся их растирать. Озноб охватил плечи, прильнул к спине. Растирание не помогало, он попытался согреть руки дыханием. Ему показалось, что от его губ отлетело облачко пара. Лед это, лед...

– Тупик – это правильное определение, – стараясь не обращать внимания на холод и сдерживая дрожь, продолжил он. – Ведь вы, я о поколении, как мне представляется, не ответили внятно ни на один из поставленных жизнью вопросов. Вы создали государство, в котором кроме лозунга «Все для блага человека, все во имя человека!» для человека собственно ничего не предназначается. В нашем государстве все подчинено незыблемому закону, в соответствии с которым труд ценен сам по себе, вне зависимости от конечного результата, а из всех возможных вариантов действия всегда выбирается самый худший. Другая ваша заслуга в том, что вы вырастили поколение маленьких, мелких людей, которых созданное вами государство вполне устраивает. Что, наверное, логично. Наверху, над маленьким народцем – пена. Еще выше - царь со свитой. Мы молимся на него и плачем от умиления, когда он сделает нам ручкой. Вот так. И валимся в обморок от избытка счастья, когда нам позволяют глубже вдохнуть. Мы все понимаем и, как собаки, всегда молчим. Потому и живем соответственно. Потерянное поколение. Это тупик, отец, я не вижу из него выхода. А ты?

Закончив речь, Люкс вдруг словно очнулся, охнул и запоздало прикрыл рот рукой. С опаской посмотрел он по сторонам. «А чего это я тут разговорился, с какой это стати клеймлю все и всех подряд?» – подумалось ему со страхом. – А вдруг кто услышит?» Еще страшней сделалось от того что совсем не ко времени он разговорился. Разве его об этом спрашивал отец? Разве об этом следовало говорить?

– Прости, прости! – он поднял руку отца и прижался к ней щекой, чувствуя себя совершенным мальчишкой, глупым и несмышленым. – Прости! Что это я разболтался, не пойму? Понесло куда-то в дебри, занесло. Не знаю даже, что это... Словно нарыв прорвался, не остановить, не унять. Зрел, зрел, и вот, извольте вон, наружу.

Свободной рукой, невесомой, словно она одна лишь видимость ее, голограмма, отец накрыл голову Люкса. Некая сила легонько опустилась на его плечи, толкнула нежно в грудь, успокоила-уняла испуганное сердце.

– Ничего, сын, – сказал больной. Он попытался приподняться на подушке повыше, но, не совладав с тяжестью собственной головы, откинулся обратно. – Ничего, все правильно. Я просил правды, и я ее получил. Конечно, не такого ожидал. И не во всем с тобой согласен, между прочим! Но... Нам давно уже не приходилось говорить по душам, а не следовало, не следовало упускать такой возможности... Теперь, когда вот? Впрочем, я рад за тебя. Правда, рад. Ты, оказывается, думающий человек, сын. Мужчина. И это, без сомнения, самое главное, чему мне удалось научить тебя. Все остальное приложится, все, что нужно. Ну, давай, дорогой, вперед, не останавливайся. Я учил тебя быть человеком в том мире, который есть. Он тебя не устраивает, мир этот? Что же, ты вправе его переделать под себя. Так, в сущности, происходит всегда, каждое следующее поколение все перестраивает по собственному разумению. Дерзайте! Единственно - не переусердствуйте, мир хрупок, его так легко погубить.

– Да нет, папа, ни на какие переделки я не замахиваюсь. Мне бы с собой разобраться.

– Разве нет? А мне показалось что да, замахиваешься. Ты же не молчишь, говоришь правильные слова, а это и есть начало действия. Полшага вперед, важно не останавливаться. Разумеется, и старых порядков вполне хватило бы еще на твою жизнь, и прожил бы ты ее значительно легче, но... Но тогда от своего сына ты услышал бы то же, что я услышал только что от тебя. А ты говоришь, потерянное поколение. Все у вас в порядке, и все впереди. Есть цель – попробуйте ее добиться, переверните пространство вверх дном, сделайте его лучше чище, светлей. Имея цель невозможно потерять себя. Дерзай!

– Но как? Как я могу?

– А чего ты скисаешь сразу? Ищи! У тебя целый век впереди. Только не упускай из виду наши ошибки, те самые, которыми ты мне попенял, и старайся не повторить их. Мы так же искали, находили, строили, столько сил положили. Тебе кажется, что вокруг одни руины, но это не так. Фундамент мы заложили правильный, ваше дело его укрепить. Не обязательно и стены сносить, можно только подправить.

– Но я ни во что не верю, отец!

– Может быть, ты просто боишься?

– Боюсь, отец, всего боюсь.

– А ты не бойся. Зачем? Это бессмысленно. Ты, думаю, сам уже разобрался, что время нынешнее благоволит всяким проходимцам. Любая черная дворняга с легкостью выдает себя за белую благородных кровей борзую. Время не простое, но и оно пройдет. Надо только научиться распознавать ряженных и не путать их с настоящими людьми. Постараться не путать.

– Все как раз так запутанно, и сложно...

Люкс не расслышал ответа отца, потому что кто-то вдруг похлопал его по спине, и, оглянувшись, он увидел позади себя человека в сером плаще. Того самого, с вокзала, хромого. Все сжалось у него внутри, что только начало расправляться. Догнал все-таки, разыскал, ищейка, подумалось ему. Пронюхал! Только отчего же такое странное у него лицо? Отчего эти бледность и мертвенность, почему закрыты глаза? Ах, Господи, да ведь это всего лишь Луна заглядывает в окно. Или все же человек? Да не простой человек, а великан. Он так велик и грозен, словно есть сила природная, явленная в обличье знакомом и не знакомом в то же время. Страшно. Душа Люкса, снова, в который уже раз ухнула вниз, оторвавшись от основ и упоров. Американские горки продолжались! Ух! Привычно, не в силах совладать со своими страхами, не видя другого выхода, он стал мельчать и мельчать. Не помогло. Спрятаться не удалось. Человек в сером крепко держал его за плечо и тянул к себе. Не хочу, кричал Люкс, цепенея от ужаса. А-а-а-а! Не хочу! Он попытался удержаться, ухватившись еще и за плед, но отец потянул плед на себя и неожиданно захохотал. Лицо его раскраснелось, воодушевилось, словно вновь он взошел на трибуну и приготовился зажигать толпу. Но обращался он только к нему. Держись, Люкс, кричал он. Ты такой умный, будь же сильным! Держись, да? Ну, что же ты? А серый, не ослабляя хватки, все тянул и, что есть силы, тряс его за плечо…

– Да проснись же ты, – никак не могла добудиться его мать – Люкс! И осторожно тормошила его за плечо.

– А!?

– Просыпайся, сынок. Папа пришел в себя, ждет тебя.

Широко раскрытыми невидящими глазами, ничего не понимая, он смотрел перед собой. Что это было?

– Ну, скорей же! – поторапливала мать.

Он с трудом осознал, что сидит за столом в своей комнате. Присел, и не заметил, видимо, как уснул. «Серый, серый... Черт знает, что такое!» – пробормотал он раздраженно – верный признак, что пришел в себя.

– Ты что это? – не поняла мать. – Спишь все?

– Не сплю уже, – оправдался Люкс, поднимаясь. – Так что-то. Миражи...

Пройдя следом за матерью, он остановился на пороге комнаты, в которой находился отец, пораженный возникшим чувством дежавю. Он все узнавал, в деталях и ощущениях, словно заходил в кабинет чуть раньше, только вот это было во сне или в реальности? Он, похоже, не мог отделить одно от другого. Может, и теперь ему все снится? Странное, странное чувство.

Отец лежал на старом кожаном диване, таком широком и удобном, словно розвальни. Сколько Люкс жил на свете, он всегда помнил про этот диван. Стоило ему подумать о чем-то безопасном, о надежном, скажем, убежище, сразу в мыслях мелькал образ отцовского дивана. И сразу всплывали все те запахи и ощущения, которые он чувствовал и испытывал, забираясь на него в детстве, и которые, как оказалось, никуда не исчезали. Надежный его причал в безопасной гавани детства.

На ринге письменного стола лампа под матовым абажуром вела свой бесконечный бой с темнотой. Пока – по очкам – была ничья, но тьма наседала. Ослабленной тяжестью накинутой на нее шали, лампе сохранять паритет было не так-то просто.

Воздух в комнате был тяжелый, словно прошел уже точку росы и весь превратился даже не в пар – в раствор. Постояв в нерешительности у двери, Люкс медленно, стараясь, чтобы не скрипнула половица, приблизился. Еще издали, от двери он увидел, что глаза отца раскрыты. Подойдя ближе, узнал, что они черны и бездонны – два зияющих провала в никуда. Отец беспокойно двигал рукой по груди, словно ему не хватало воздуха дышать, и он пытался освободить горло от помехи. Судороги пробегали по его лицу, как отражения, отголоски былого, но утраченного уже практически полностью господства сознания над телом. Сознания, которое, лишившись полноты власти и ускользая, продолжало жить.

– Не надо, отец, не мучай себя, – поспешил успокоить его Люкс. – Мы хорошо с тобой поговорили, и я понял тебя. Не волнуйся, я все сделаю, как надо...

Отец сразу успокоился, словно разговор их с сыном действительно состоялся, так или иначе, и он лишь ждал от него подтверждения. Лицо его просветлело, и вдруг словно подернулось дымкой или туманом, поплыло, стало зыбким. Даже не думая о том, чтобы как-то сдержаться, Люкс зарыдал, шумно и неумело, захлебываясь и орошая слезами беспомощную, быстро холодеющую руку отца, к которой припал губами.

Похороны прошли на третий день.

Потом, как ни тянулось в безумной тоске и в печали время, наступил и девятый, день поминовения. Люкс постоянно находился возле матери. «Как же все внезапно, неожиданно, – сокрушалась она. – Ведь был же совершенно здоров, никогда ни на что не жаловался. Как же так, а?»

– Люкс? – она заглядывала в глаза сына. – Люкс?

Он уходил от взгляда матери, прятался, пожимал плечами. Но от себя-то не спрятаться, не уйти. «Почему? – задавался он тем же вопросом. – Неужели – я?» Сознание собственной вины, пусть не доказанной и даже недоказуемой, но для него несомненной, было мучительно.

Потом он уехал, пообещав вернуться на сороковины. Уходя, оглянулся. Две осиротевшие женщины глядели ему в след – печаль лилась из глаз. Мать махнула ему рукой, попыталась улыбнуться, но улыбка у нее не получилась, и она махнула еще раз, печально и неуверенно, как есть. Люкс подумал, что такова, наверное, женская участь, смотреть вслед уходящим мужчинам с тревогой и надеждой. Ждать их возвращения со страхом и верой в чудо.

Произошло мгновенное обострение чувств, резанула боли острота, обрушилась неотвратимость. Люкс от неожиданности, от захвата врасплох даже замедлил шаг, подумал, не вернуться ли? Но что-то огромное, когда-то важное, уже отвалилось от его судьбы и осталось позади. Он почувствовал в тот миг, что от этого разлома ему следовало шагать только вперед. Хотя, все в мире условно. Теперь вперед для него означало вернуться туда, откуда он бежал, как бы ни было ему страшно, чем бы возвращение ни грозило. Он еще не знал, как именно поступит, и что будет делать, но надеялся, что время подумать и все решить еще остается. Совершенно ясно ему было одно: что-то в его душе изменилось, что-то возникло такое, что требовало немедленного действия. Он был полон решимости требуемое действие осуществить, однако, зная себя, сомневался, что на все хватит сил, поэтому делал оговорку – не мытьем, так катаньем.

***

Глава 7

В Конторе Люкса оставили в покое сразу. Чувствовалось, что Мэд со всеми провела беседу. Никто не приставал к нему с соболезнованиями, лишь издали бросали жалостливые взгляды и громко, почему-то казалось - нарочито громко, вздыхали. Они были ему неприятны, эти встречные вздохи, поэтому он старался не смотреть по сторонам, сидел, не поднимая глаз от бумаг, и что он там видел, и видел ли хоть что-то – он и сам затруднился бы на этот вопрос ответить. Тяжесть утраты лежала на душе, не отпускала, но, вот парадокс, у него не было и желания избавиться от нее. В эти дни он сам призывал на себя страдания, словно надеясь, что их жар поможет ему очиститься и закалиться. И тогда, надеялся он, быть может, в душе его откроется снова то, что было когда-то с такой легкостью и так бездарно утрачено. Только не хватало, не хватало пока еще ему пламени душевного, силы и неистовости. Огонек еле теплился, задыхался без сильной струи свежего воздуха. Было еще много дыма, угара, дурманящего и отравляющего сознание, много сажи и копоти. Но ведь раньше не было и такого огня.

Позже Мэд подошла к нему сама. Она как будто хотела что-то сказать, быть может, были у нее такие нужные ему теперь слова, но – не сказала ничего. Только прикоснулась ладонью к его руке и улыбнулась печально, точно так, как улыбнулась ему на прощанье мать. Ответная улыбка едва тронула губы Люкса – первая его улыбка за последние дни, а ведь ему уже казалось, что больше никогда он не сможет улыбнуться. Но вот, случилось, и словно что-то изменилось вокруг, застывший, закоченевший мир подал признаки жизни, вздрогнул, задышал, задвигался. Жизнь возобновлялась, а как иначе? Ее ведь не остановит ничто. Однако, возвращалось не все, что-то менялось безвозвратно. Вот и Мэд, находилась рядом, а он уже не испытывал от этого обстоятельства прежнего волнения, от которого пересыхал язык и подгибались в коленях ноги. Она тоже уловила произошедшую с ним перемену, но, похоже, истолковав по-своему, одарила его еще одной своей улыбкой, самой открытой и без затей. Люкс улыбнулся уже смелей. Он ощутил вдруг, что женщина эта всегда будет ему другом, как и он ей. Пока только так, только так.

«Все-таки, нет худа без добра, – подумал он, когда Мэд ушла к себе. – Потерял любовницу – приобрел друга. Нет, когда женщина старше тебя, не выбирай ее ни в жены, ни в любовницы. Если хочешь оставаться мужчиной. Первые слишком дотошны, вторые – ревнивы и настойчивы, а вместе и те и другие норовят оседлать и лишить самостоятельности. Но когда умная женщина становится тебе близким другом, ценней и верней советчика не найти».

Мысль эта показалась ему слишком длинной и витиеватой, и притянутой за уши, и вообще, словно бы не его, поэтому ему не понравилась. С чего он это все взял? Большой знаток женщин? Разные варианты складываются, он их далеко не все встречал сам, и даже не узнал понаслышке, поэтому, не ему и обобщения делать. Кроме того, мысль, почувствовал он, была циничной и обидной для Мэд, он за нее оскорбился, разозлился, и в отместку уколол себя в ногу циркулем. Затер боль рукой – и лишь после такого акта членовредительства ему, наконец, стало легче.

Возвращаясь вечером после работы домой он, против обыкновения, не бежал, шел спокойно. Уколотое колено тихо саднило, и он, поэтому, слегка досадовал на себя за ненужную эксцентричность. Может быть, и следовало себя приструнить за глупые мысли, но заниматься самоистязанием – это все же лишнее. Он дышал полной грудью, как простой, нормальный гражданин, знающий себе цену и уважающий свой труд, а не торопливо, как прежде, верхушками легких, словно пользуясь чужим. Воздух был вкусен, легкие – упруги. Вот, черт возьми, как здорово! А вокруг, вокруг-то что творится! Жизнь кипит, куда ни глянь, бурлит, и ему захотелось, наслаждаясь процессом, созерцать ее и философствовать. Чему он с упоением и предавался. Но если созерцать было легко и удобно, жизнь сама сплошным потоком вливалась в его широко раскрытые глаза, то философствовал он совсем не так успешно. Не так, во всяком случае, как ему вообще представлялся этот процесс. Его душа, он ощущал это явственно, приподнялась над обычным уровнем, словно воспарила, и перешла в какое-то странное, ранее им не испытанное философическое состояние, при котором истины приходят молча и усваиваются интуитивно, не облекаясь в слова и формулы. Таких истин было немного, и они, как казалось, были просты, но чтобы с ними согласиться, или договориться, надо было хотя бы раз к ним обратиться вербально. Вызвать, назвать по имени, чтобы оживить. Но, даже не проговаривая все словами, он чувствовал себя совершенно перерожденным. Почему эти метаморфозы происходят с ним именно сегодня? Люкс не знал, почему. А почему нет? Надо же когда-нибудь начинать.

В трамвае он не прятал стыдливо лицо, не подглядывал украдкой в зеркальные отражения стекол. Садиться он не стал, хотя и были свободные места, остался стоять на площадке, и так легко и радостно ему стоялось на своих крепких, оказывается, и сильных ногах.

За окнами перелистывались знакомые – но и не знакомые, а словно открываемые им заново улицы, и ему радостно было их узнавать. Люкс не выдержал, вздохнул полной грудью – от полноты чувств. Нет, с ним определенно что-то происходило – и кружилась слегка голова от пьянящей новизны состояния.

Трамвай несся сквозь расступающееся перед ним пространство, выстукивали колеса тушь, ветер высвистывал гимн, а он узнавал в себе нового, другого и лучшего человека. Он понимал, все, что раньше все было совсем не то, и не правда, а вот теперь он человек. Человек! И судьба тут же помогла ему в этом убедиться.

Все случилось как в старом добром кино.

Сначала он с удивлением обнаружил, что едет в трамвае не один. Да, находились в нем и другие люди, и среди них – девушка. Он увидел ее – и изумился. Такое счастье было смотреть на эту незнакомую девушку.

Она сидела у окна, чуть впереди, вполоборота к нему. Легкий пепельный завиток ее волос ласково трогал рдеющее ушко. Вот и все, что он видел. Да, и еще руки!

Руки ее были покойно сложены сверху на свертке или толстой книге - он не придал значения тому, на чем именно. Длинные тонкие пальцы сплетались расслабленно и умиротворенно, как у человека, живущего в полном согласии с собой и окружающим миром. Так могут лежать руки пианиста на клавишах рояля: музыка только что отзвучала, но еще жива нервной наполненностью пальцем. Люкс любовался ими, ему казалось, целую вечность. Странно, но он всегда видел, или определял красоту женских рук через их музыкальность, через пригодность к извлечению музыки, из каких угодно инструментов и сфер. Он словно таил в себе уверенность, что музицирование едва ли не единственное достойное женщины занятие, и рождаются они на земле именно для любви и музыки. И вот, он поймал себя на мысли, что желает и готов способствовать, чтобы так все и было. И какая разница, как? Он вдруг понял, почувствовал это, что поражен в самое сердце. Эта маленькая птичка в груди замерла, боясь шевельнуться, в сладостной боли. Он еще не видел лица девушки, но знал уже, что оно прекрасно. Давно знал, всегда. Это было то самое знание, что приходит свыше.

Предавшись всецело внезапному приступу счастья, он не заметил, откуда взялся этот тип. Даже не успел разглядеть его толком.

Прервалось плавное кружение времени, момент рассыпался и растаял, словно звон хрустального колокольчика, был – и нет его, ни колокольчика, ни звона. А время, запнувшись раз, дернулось и понеслось с сумасшедшей ледяной горы вниз в железном тазу, подскакивая и переворачиваясь в воздухе.

Кровь запульсировала и прилила, ударила в лицо. Его зрение перешло в формат стоп-кадра, снимка, и тогда он стал воспринимать действительность дискретно, отдельными пикселями, словно рецептор ЭВМ закодированную в двоичном коде информацию.

Вот чужак уселся рядом с той, кем он восхищался.

Навалился сбоку. Полез с какими-то словами.

Она отстранилась – тот снова придвинулся.

Разглядывает ее в упор. Наглость!

Девушка оглянулась. Растерянно? Испуганно? К кому обратиться за помощью? Скользнула торопливо взглядом по лицу Люкса – и в глазах ее он даже не отразился.

Люкс застонал от обиды и унижения.

Парень нагнулся к девушке близко и, тяжело дыша ей в ухо, что-то сказал. Спросил?

– Что такое?! – она вскинулась нервно.

– Спрашиваю, который час?

Да как он смеет так обращаться с ней!

– У вас у самого, вон, часы на руке.

– А может, я сверить желаю, наши часы. А? Может, мне приятно, чтобы ты сказала, сколько времени? Разве не понятно? А?

– Оставьте меня!

– Тю-тю-тю! Мы что это, грубить? Даже не думай. И вообще, хорошая моя, слушай, что я тебе скажу. Слушай сюда. Короче, сейчас мы вместе выходим из трамвая. Тихо. Вот прямо на следующей остановке. Это понятно? И ты не спрашиваешь никаких вопросов. Это тоже понятно? И перестань дрожать, ничего страшного с тобой не случится. Обещаю.

И он цыкнул зубом.

– Так сколько у нас с тобой времени-то? – он бесцеремонно взял ее руку и потянул к себе.

– Пусти! Ну, пусти же! – девушка попыталась вырваться, но хватка у парня была железной, он держал ее руку, словно синицу. Она попробовала оттолкнуть его от себя, но тщетно, он навалился на нее всей массой и был незыблем, точно глиняный оползень.

«Ну, хватит!» – обозначил меру своему терпению Люкс. Он подошел к молодцу и щедрой ладонью шлепнул его по затылку.

– Ну-ка, пошли со мной, – сказал спокойно, словно всю жизнь только то и делал, что усмирял хулиганье.

Парень от неожиданности клюнул головой, но быстро выправился. Оглянулся.

– Это что еще за кабанчик? – молодец смерил Люкса с ног до головы презрительным взглядом и глумливенько так ухмыльнулся. – Тебе что, срочно понадобились неприятности на лицо? Отваливай лучше.

– Я говорю, выйдем, – голос Люкса слегка задрожал, завибрировал так, металлически, и это не понравилось чужаку. Совсем не понравилось. Он резко поднялся и без лишних слов, без замаха ударил Люкса в лицо. Море огня полыхнуло в его глазу, брызги фонтаном разлетелись в разные стороны. «Ах ты, сволочь!» – возмутился, и совершенно справедливо, Люкс. Дальнейшее произошло мгновенно и спонтанно. Гнев обуял им – и время сжалось в комок. Устояв на ногах после удара, он быстро оправился от потрясения и тут же схватил напавшего за горло. Такая слабая, казалось, рука была у него, а тут и сила взялась откуда-то. Откуда вот? Сдавил до хруста пальцев, до побеления косточек, и чужие помутневшие глаза едва не вывалились из орбит, не потерялись. Впервые Люкс ощутил силу своей мужской руки, и ощущение ему понравилось. «Я сказал, ко мне», – прохрипел он накаленным от избытка недружественных чувств голосом. Держа парня за горло, он поволок его к двери. «Кондуктор! – закричал. – Эй, кондуктор! Останови!» Не дожидаясь, надавил на кнопку экстренного торможения. Трамвай, заскрипев, завизжав от внезапного над собой насилия, долго не мог остановиться, но, в конце концов, замер, осев глубоко носом и вздыбив зад. Двери отвалились в стороны, Люкс пинком вышиб полупридушенного юнца вон. Тот, держась обеими руками за горло, как рыба на берегу, ловил ртом воздух, даже ругнуться вослед не смог.

– Что это вы тут устроили? – высунулся из кабины вагоновожатый.

– Поехали!

Трамвай пошел.

– Ничего, – объяснил Люкс вслух, себе и остальным пассажирам. – Отдышится.

Немногочисленные попутчики, взиравшие доселе на происшествие с опаской и любопытством, разом вдруг потеряли интерес к его персоне и отвернулись в стороны. Вот он, образ Равнодушия – прекрасная модель! Образ собирательный, портрет групповой. Коллективный.

Люкс вдруг ощутил некоторую неловкость, словно нашкодил, сделал непристойность на глазах у всех. Подумав, решил, что, в сущности, так оно и есть. «Вот тоже, тюхи!» – разозлился он. Поймал себя на том, что все чаще испытывает злость в последнее время. Потоптавшись на площадке в каком-то странном замешательстве, потому что снова почувствовал себя лишним, он повернулся к дверям лицом – ко всем прочим, соответственно, спиной. А что же девушка? О ней он почему-то в этот момент просто забыл.

Трамвайчик, дребезжа и раскачиваясь, уносился прочь от места происшествия, еще немного, и уже нельзя будет сказать с уверенностью, что оно там такое было? Не сон ли? Водевиль, право же, просто водевиль. Девушка и хулиган. Да, сон... Вот только глаз совсем заплыл. «Черт, как не вовремя!» – подумалось. И тут же обратное: а почему, собственно? Вытащил пятак из брючного кармана, и приложил его к багровой шишке на лице. Ничего, вспыхнул злобной решимостью, справимся. У Джона на такой случай всегда в запасе бодяга имеется, к утру все высосет, без следа... Но, послушайте, отчего так неловко-то? А?

Почувствовав, что за спиной кто-то стоит, оглянулся.

«Что? Что такое?»

– Это вы из-за меня пострадали, простите. Вам очень больно?

Действительность вновь становилась прекрасна.

– Не беспокойтесь, пустяки...

Он махнул рукой и совсем засмущался, почувствовав себя немного героем. Какой еще герой? Просто...

Девушка улыбнулась. Пепел ее волос колыхнулся надо лбом. «Вот и прекрасно...» Глаза влажно поблескивали, словно два молодых каштана. Улыбка ее была нежна, и предназначалась ему в подарок. Можно ли поверить этому? Люксу хотелось знать. Он вроде спросил, и даже услышал ответ:

«Не вы ли и есть Судьба? Я давно ищу ее...»

«Я не знаю, может быть. Хотелось бы! Попробуйте, испытайте...»

«Пустое, я и так знаю, что вы – Судьба моя. Это ясно, ясно. Но в это трудно поверить. Я боюсь».

«Боитесь? Чего же?»

«Боюсь спугнуть вас, Судьба. Говорят, что вы очень пугливая. Говорят еще, переменчивая...»

«Кто говорит такое? Это все вздор! Судьба совсем не пуглива. И не изменчива к своим избранникам. Только вы сами останьтесь таким, какой вы есть сегодня, сейчас».

«О, нет! Что вы! Я хочу, я должен стать другим. Лучше! И я в самом начале пути перемен».

«А путь ваш долог?»

«Я не знаю... Но каким бы он ни был, Судьба, прошу, не забывайте меня! Дождитесь!»

«Ах, ждать так грустно!»

«Да, ожидание утомительно и печально. Но, все же, прошу вас...»

«Ну, хорошо, думаю, я могу попробовать. Конечно, я согласна, даже не сомневаюсь...»

Девушка улыбалась, но глаза, глаза ее были печальны.

Вот и остановка.

Люкс помахал рукой, улыбнулся ответно и сошел с трамвайчика. Потом, пока тот не скрылся за поворотом, он смотрел ему вслед. И вдруг, спохватившись, бросился догонять. Куда там! Фью! Ушел, растаял в сумраке вечернего пространства. Остался, отпечатался, вытравился навсегда лишь ясный образ на пластинке памяти. Но – на самом ли деле он говорил с Судьбой? Или все ему лишь пригрезилось? «Ах, осел ты, осел!» – обругал он себя. – Даже имени не узнал! Должен был подойти, спросить...» «О чем ты хотел спросить?» – возразил невесть откуда взявшийся Здравый Смысл. – Узнать, который час? Как зовут? И занять место того, кто спрашивал ее об этом раньше? А потом что? Завтра? Ты, вообще, уверен, что будет завтра? Нет, сынок, ты поступил правильно. Ну, а если она действительно судьба, не беспокойся, никуда не денется. За судьбой, равно как и от нее, бегать бесполезно, она всегда с тобой».

До общежития Люкс брел, не ведая уже в себе мира. Душу разрывали сомнения и противоречивые чувства. Нашел он что-то или потерял? Приобрел, или утратил? Он ничего не понимал. Но, Судьба! Судьба теперь совсем не казалась ему недостижимой Fata Morgana. Он все же знал, как она выглядит и какими тропками ходит.

***

Глава 8

Глаз заплыл окончательно. Синяк расцвел, созрел и налился – только что не сочился. И все это за неполных полчаса.

– Какой фингалище! – зашелся в восторге Джон. – Дас ист фантастиш! Покажи! Покажи! Наконец-то! С крещеньицем тебя, облученный!

– Звени, бубенец, звени, – беззлобно отбился Люкс. – А лучше, готовь свой препарат. Есть еще порох в пороховницах, а бодяга в бодяжницах?

Пока Джон священнодействовал над примочкой, пофыркивая и что-то бормоча себе под нос – словно волшебные заклинания Мастер магии белой и черной, – Люкс посвящал его в историю появления своего синяка. Поведать доброму товарищу о сказочной встрече само по себе хорошее дело, но была у него и особая цель – хотелось вернуться назад и с самого начала пережить все еще раз. Было? Не было? Ему верилось и не верилось. Бланш под глазом факт неоспоримый, но, может быть, все остальное – галлюцинация? Может, сотрясение мозга, и благодаря ему лишь видятся всякие сказочные вещи? Не сотрясение – размягчение, поправил бы его Джон, если бы ознакомился с этой частью его сомнений. Но Джон пока помалкивал, наблюдая между делом за товарищем и посмеиваясь. Глаза его казались узенькими щелочками за бронестеклами очков. Вопросов, надо думать, он не задавал сознательно, справедливо полагая, что зряшное это дело, что покуда не иссякнет естественным образом, не схлынет поток рассказа, даже синяк под вторым глазом не будет достаточным основанием, чтобы прервать его искусственно. Да и интересно же, черт возьми, послушать!

Наконец, Люкс выдохнул, устало и счастливо, и определил: все! Блаженная совершенно улыбка блуждала по его губам, и он все еще продолжал парить где-то в своих облаках.

– Все, что ли? – приземлил его неделикатный Джон. – Ну-ка, затвори очи!

Компресс был горяч нестерпимо.

– Ну-ну-ну-ну! – запричитал Люкс и попытался увильнуть в сторону. – Легче, эскулап, легче!

– А что бы ты хотел, товарищ? Подставился, получил – теперь терпи. Надо было лучше защищаться, уворачиваться, уклоняться. Слышал о таком? – Джон настоял на своем, дождался, пока пострадавший в его руках не перестанет дергаться и извиваться, и взялся за марлю. – И вообще, мой тебе совет: поменьше открывай рот, ибо, – он поднял вверх палец, – ибо через это, совершенно лишнее в твоей голове отверстие, бесследно улетучиваются целебные свойства любого снадобья. Молчи, молчи!

Он испытал, надежно ли держится повязка и легонько щелкнул Люкса пальцем по лбу: носи! После отошел к окну и, по пояс высунувшись из него наружу, с плотским наслаждением потянул носом воздух.

– А воздух-то какой! Вечер! Звезды! И все это здесь, не выходя из комнаты в общаге. Чем не курорт? Компетентным товарищам, отдельно и в составе органов, следовало бы подумать. Ты согласен быть директором?

– Директором чего?

– Санатория, дружище. На базе нашей общаги.

– А жильцов куда?

– Пусть остаются.

– Тогда какой смысл? Если все остается.

– Статус другой. Где живешь? В общаге... Или, где вас найти? А на курорте, в санатории... Чувствуешь разницу?

Люкс пожал плечами.

– Лучше ничего не менять, а то придется новую общагу искать. А где ее теперь найти? Тем более, если на курорте?

– Тоже верно.

Джон вернулся в комнату, Люкс как раз мазал зеленкой распухшее колено.

– Ну, а в ногу-то кто тебя клюнул?

– Да так...

– Ааа, – Джон махнул рукой.

– Во всей этой истории, – продолжал он вне всякой связи с предыдущим, – больше всего меня поражаешь ты. Раньше за тобой таких грешков не водилось. Романтики кулачных, понимаешь, боев, и прочего. А теперь все это есть, и я даже не знаю, чего еще в таком духе от тебя ждать можно. Что бы это все значило?

– О, Джонни, ты просто не представляешь...

– Именно, я о том и говорю. Так объясни! Раз уж девушка так хороша, как ты говоришь, я бы ее – будь я на твоем месте – не отпустил. Тем более в таком геройском виде, пока так свеж и отличен...

– Почему?

– Наивный вопрос. Видишь ли, товарищ, женская красота не терпит – да и по факту не знает – одиночества. Кстати, за полчаса до твоего прихода тебе сюда звонила женщина по имени Верона. Что только подтверждает мои слова.

– Что? – от неожиданности Люкс опрокинул пузырек с зеленкой. – Не может быть! Ты шутишь? Она ни адреса, не телефона не знает. Я ей нарочно ничего не говорил...

– Похоже, дружище, все она знает. Кстати, напористая дамочка. И недоверчивая, слушай. Я ей отвечаю, что тебя еще не пришло, а она не верит, обзывается как-то даже. Очень, очень эмоционально не сдержанная. У меня такое предчувствие, что скоро мы ее саму здесь увидим...

В подтверждение слов Джона в дверь стукнули, один раз, словно случайно. Но не случайно, дверь тут же приоткрылась, и в образовавшуюся щель просочился головой незнакомый гражданин совершенно типичной, однако, наружности: пыльный нагловатый взгляд, нос хоботом, чуб коком...

– Я дико извиняюсь, – протрубил гражданин гнусаво в нос. – Пацанчика одного определить нужно, Люксом кличут. Не в курсах?

– В курсах, – не стал запираться Джон.

– Там вас, извиняюсь, женщина спрашивают, – доложил гражданин Джону.

– А это и не меня вовсе, – отмазался Джон. И поинтересовался вкрадчиво: – А ошибочки никакой нет?

– Никак нет, – посетитель заулыбался. – Как можно? Говорят они недвусмысленно: Люкс им требуется.

– Нет его! – неожиданно визгливо вступил Люкс. – Передай ей... Той... Что никакого Люкса здесь нет.

Гражданин с показным равнодушием цыкнул зубом и повел плечом.

– Нет, так нет. Я скажу, мне то что? Только они все равно не поверят.

Дверь затворилась.

– Напрасно ты так, – осудил товарища Джон. – А вот следовало бы тебе самому к ней выйти и сказать прямо, что ты о ней, о себе и о ситуации вообще думаешь. Такие вопросы надобно решать прямо, в лоб. И быстро, не размазывая по соплям.

– Нет-нет, – Люкс почувствовал, что неудержимо краснеет и заслонился рукой, спрятал от Джона свой единственный зрячий глаз. – Я ей уже все сказал. Что все кончено. Что еще ей сказать? я не знаю.

В животе у него сделалось отвратительно кисло, причем, он не мог определить, что это такое там образовалось, комок или пустота. То новое, что, он чувствовал, появилось в нем, вдруг дрогнуло, согнулось-скукожилось и съехало куда-то в сторону. Он пытался удержать то ощущение мужчины и человека, что возникло в нем совсем недавно, но не сумел. В этот раз – не сумел. Слово вылетело – не догнать. Момент упущен – не вернуть. Хотел сделать одно, а получилось обратное. Думал начать жить по-новому, а не получилось. И что же теперь? Ощущение праздника рассеялось, как дым, сказка, не прощаясь, не обещая вернуться, на легких крылах улетела прочь. Он съежился, задрожал крупной дрожью, словно оказался на ветру, в мокрых одеждах.

– Как знаешь, конечно, – не стал настаивать на своем Джон. – Может, тебе и повезет, может, само рассосется...

Не рассосалось, не повезло. Ситуация, как оказалось, исчерпана вовсе не была и продолжала развиваться в соответствии со своей логикой и потенциалом.

Дверь вновь приоткрылась, теперь уже без предварительного стука, и пропустила в комнату ставшую почти родной типичную физиономию.

– Так что, снова извиняюсь, – доложил гундосый Джону. – Гражданка не верят. Потому как они через окно, с улицы, вас увидимши. Потому и не согласимшись, что вас нету. Как же, говорят, нету, если сами, говорят, видели?

– Да не я это, – настаивал на своей непричастности Джон. – Господи, чушь какая-то. Путаница!

– Нет меня! – закричал Люкс. – Его нет! Никого нет!

– Извиняйте, ничего не знаю, ничего не знаю. Они, гражданка то есть, вас ждут. Или вас. Разбирайтесь уж сами, кого из вас. Что передать-то? Нет? Чудненько, чудненько... – и гость исчез, втянулся, как улитка в раковину, в темный объем коридора за спиной, аккуратно и тихо притворив за собой дверь.

– Я предупреждал, что гражданка очень и очень настойчивая. Оцени, между прочим, облученный, как тебя добиваются. Да-а. Аж завидно, ей-Богу! – Джон снова выглянул в окно, и не удержался, присвистнул. – Фью! Фью! После чего закрыл створки и плотно задернул занавески.

– Однако, твою, извиняюсь, гражданочку четверо симпатичный пареньков сопровождают, – прогнусавил он. – И это не считая гонца.

– О, черт! – Люкс набросил на лицо полотенце. – Нет меня!

– Ладно, – вздохнул Джон. – Пойду, встану за други своя грудью. Прикрою как-нибудь. Если что, бодяга уже наготове.

В дверях он оглянулся.

– А твоим воспитанием займемся позже. Что-то мы, мне кажется, упустили.

И он вышел.

***

Глава 9

Оставшись один, Люкс затаился, и даже прекратил дышать. Полотенце не спасало от света, Людовик XVI прошивал его вафельное естество насквозь и, забравшись под веки, высвечивал всю неприглядность ситуации. От стыда, кстати, полотенце тем более не спасало. Некуда было ему от стыда и от себя деться. Еще какой-то час назад он был силен, могуч и никому не подвластен. Окрылен был новыми чувствами, новыми мыслями – и отнюдь не собирался расставаться с крыльями. И вот! Как же так? Что теперь? Кто он такой после всего?

Трус он! Трус и есть трус.

Это окончательный приговор?

Окончательный.

Но почему? Почему? Разве он чего-то боится? Нет, шалите, уж сам-то он знает, почему не может поступить иначе. Да потому, что отныне он будет совсем другим человеком. Он уже другой. С прошлым покончено раз и навсегда, и нет, и не будет к нему возврата! А тут уж, простите, все средства хороши. Да, он должен быть жестким, даже жестоким. И он будет таким, неумолимо идущим к своей цели. Пусть дорога еще не до конца видна ему, но он не собьется с нее, нет. Потому что есть у него теперь своя путеводная звезда, прекрасная его звезда – навсегда. «Нет, Верона, – говорил, убеждал он сам себя под полотенцем, – не ты моя судьба, но другая. С тобой мы разошлись навсегда, и незачем встречаться более. После ТОЙ встречи – нет. Прости. Мой путь... Тебе не остановить меня... Не заставить идти обратно...»

«Вот чертова баба! – думалось ему так же, тише и не так пафосно, вторым планом. – Притащилась... Как только нашла...» Но, что бы он ни думал, это все не работало. Становилось жарко и душно, лицо под полотенцем покрылось испариной и горело. А так все было здорово, казалось, что жизнь налаживается и впереди светло. Но нет! Ничего подобного он уже не ощущал. Затхлость и смрад вновь окружали его, заполнили легкие, снова на душе стало гадко и мерзко. Еще гаже и омерзительней, чем прежде. И еще подумалось ему напоследок, что малодушие всегда малодушие, как его ни оправдывай, а подлость останется подлостью, какими красками ее ни расцвечивай. То есть, стало ему совершенно очевидно, что именно малодушие он проявляет, именно подлость делает. Промелькнул обрывок мысли о чистоте и руках, о том, что все в жизни надо делать чистыми руками, он ухватился за нее, но распутать до конца уже не успел. Потому что вновь, как уже бывало не раз, он вдруг съежился и измельчал, а по сути – пропал.

Побарахтавшись, Люкс – в новой реальности он ощущал себя тем же самым, хоть и малым совсем, человеком – с трудом выпутался из-под полотенца, которое стало огромным, как тент, и очень тяжелым. Постоянно оскальзываясь, сопя и потея, он взобрался на макушку подушки и там, вытянувшись в сторону двери, навострил ушки, прислушиваясь.

По коридору, приближаясь, гремели шаги.

Каждой клеточкой своих трясущихся поджилок Люкс знал, чьи это шаги. Надо было что-то срочно делать! Люкс почувствовал себя в ловушке и запаниковал.

Скатившись по свесившемуся одеялу на пол, он подбежал к двери. Попробуй-ка ее открыть, когда до ручки так же далеко, как до солнца! Не до неба чуть! Он вцепился руками, он навалился плечом в выступающий край двери, он уперся лбом в косяк, а ногами, чтобы не скользили, в щель между половицами, и, маленький биологический компрессор, отфыркиваясь и пукая, поднатужился. Есть! Пошла, пошла…

Тяжелая, массивная, дверь медленно сдвинулась с места. Еще немного! Дверь, впитав остатки его сил, пошла самостоятельным движением, так что он едва не в обмороке свалился в образовавшуюся щель. Да, тут уж не зевай, когда мал, уворачивайся.

Кося одним глазом, он выглянул в коридор и сразу отпрянул назад.

Он! Серый плащ.

В величайшем испуге, таком, словно до того был не испуг а воодушевление, Люкс отскочил от двери и заметался по комнате, то и дело налетая на ножки стула или стола, то еще на что-то твердое, и больно себя обо все это ударяя. Но боли и ушибов он не замечал. Мозг его бился в истерике: Что делать? Что делать? На глаза, искажая и скрывая реальность, стала опускаться странная пелена, а следом навалилась очередная волна страха. Ноги его подкосились, и он упал на четвереньки. Почувствовав себя на четырех опорах надежно и устойчиво, он быстро юркнул в щель под плинтусом.

Далее он несся в кромешной тьме, не разбирая пути, обдирая бока об острые выступы стенок хода, глотая пыль, труху и прочий мусор. Он понятия не имел, куда вела его эта, с позволения сказать, дорога. Он постоянно запинался, перемахивая через какие-то палки и целые бревна, он спотыкался о банки, склянки, разные комки и мотки чего-то, он оскальзывался на шкурках и объедках, падал, подымался и несся дальше, совершенно не представляя себе, что и когда остановит его бег. Кругом было полно битого стекла, и оно-то было опасней всего. А еще он так боялся напороться на оскалившееся острейшими зубами донышко разбитой бутылки! «Все, что угодно! – заклинал он судьбу на бегу. – Все, что угодно, но только не это!» И ему пока везло. Он вдруг поймал себя на мысли, что ему ведь повезло, он нашел лазейку, он смог убежать. Вот только стекло... Да что стекло! И кроме него вокруг хватало всякой гадости. Какие-то щепки острые, словно пики, гвозди ржавые, а стальная проволока так и норовила зацепить, поцарапать, порвать... На паутину он и вовсе махнул рукой, поскольку от нее все равно не было никакого спасения. Эта гадость постоянно лезла на лицо, залепляя его полностью, словно кем-то пережеванный и перемятый пластырь. Мало того, на тех участках, где ход уходил вниз, иногда и круто вниз, а таких было немало, весь стронутый им со своих мест мусор несся за ним по пятам подобно лавине, и тогда, чтобы не быть под ней погребенным и спастись, ему приходилось демонстрировать чудеса скорости. Никогда прежде он не бегал так быстро. Он просто летел. Но он уже начинал задыхаться. Он расцарапал в кровь лицо и мизинец на левой ноге. Но мышцы продолжали работать без устали, автоматически сокращаясь, словно всю предыдущую жизнь он специально готовился и тренировался именно к этому, последнему забегу. Адреналин исправно под давлением поступал в кровь, прямо в топку пламенного мотора, в легких неожиданно включился турбонаддув, и постепенно частота пульса дошла до двухсот двадцати, или около того что-то.

Страшно, между тем, продолжало быть жуть как, и уровень хоррора никак не понижался. Но усталость, общая и, в особенности, быстро двигавшихся частей тела, постепенно давала о себе знать. Поэтому, удалившись, по его мнению, на достаточное расстояние от эпицентра опасности, Люкс все же стал сбавлять темп. «Здесь ему меня не взять», – совершенно резонно полагал он. Добежав до раздвоения тоннеля, он остановился. Ход налево, ход направо – совершенно одинаковые, как близнецы-братья, и указателей никаких. Куда теперь-то?

Люкс отдышался, отчасти успокоился, – да и призадумался.

Оба хода, левый и правый, были идентичными, словно отражения один другого в зеркале, поэтому он никак не мог выбрать, какому же отдать предпочтение. И тут, когда он совсем уже решил остаться здесь, у развилки, и ждать хоть какого-нибудь внятного сигнала, намека или чего-то подобного, этот сигнал он уловил. Ему почудилось, что из левого тоннеля – едва-едва заметно – потягивает сквозняком. Он подставил ему разгоряченную щеку и почувствовал, что да, холодит, ветерок, легкий, как выдох, как наплыв от взмаха крыла бабочки. Люкс тотчас приободрился и, что называется, повеселел. Вот чего-чего, а этого у него не отнять. Да, он быстро впадал в уныние, но столь же быстро и воспрядал духом, едва только в его тьме забрезжит хоть какой слабенький огонек. Вот и теперь, ему уже мерещился выход из подземелья где-то вдали, но он не успел сделать в том направлении и шаг, когда ток воздуха неожиданно сменил свое направление на противоположное. Сквозняк – тот же ветер, и в смысле постоянства – такой же ветреный. Люкс снова почувствовал себя обманутым и даже обворованным. У него только что украли надежду! Он посмотрел в одну сторону, в другую и, не решившись отдать предпочтение ни одной из них, сел прямо там, где стоял – как и предполагал ранее. Сел, подпер голову ладошкой и пригорюнился. Все снова было темно, непонятно и страшно. «Тоска-то какая! – думал он. – Эх, забросила же нелегкая! Неужели век здесь куковать? Как же мне назад, к людям выбираться? Эх, Судьба...»

Сидеть, однако, в теплой и мягкой пыли было удобно, вокруг было тихо и покойно. Люкс широко раскинул и вытянул вперед гудящие после стайерского забега ноги. Он еще привалился спиной к стене тоннеля, рассчитывая как следует передохнуть, раз уж все равно тут застрял. Но отдыхалось ему недолго, вскоре стало ясно, что и здесь покоя не будет. Он даже не успел хорошенько поплакаться Судьбе и облегчить тем душу, он едва приступил к этому занятию, как в проходе справа вдруг что-то зашуршало. Послышалось чье-то частое дыхание, потянуло резким мускусным запахом, и быстрой тенью в неполной все же темноте проявилась чья-то острая, словно обтекатель ракеты, морда. Люкс, не обсохнув от прежнего, снова вспотел. Горячее сухое рыльце ткнулось ему в живот, после чего он немедленно был обнюхан с ног до головы. А вот это, между прочим, было уже щекотно. Он даже засмеялся.

– Эй, эй, довольно! – закричал он хрипло от застрявшего в горле смеха, и стал отпихивать нахальную морду прочь. Удивительное дело, он не столько был напуган в этот раз, сколько возмущен вопиющей бесцеремонностью незнакомца, и от возмущения не мог выговорить ни слова больше. Из-за темноты было сложно определить, что за зверь перед ним оказался, мышь, например, или крыска. По размерам гостя он тоже не мог сориентироваться, поскольку все зависело от глубины его падения, а тут он ничего толком сказать не мог, тем более что склонен был себя в этом вопросе обманывать, преуменьшая, конечно преуменьшая. Ему было бы невыносимо осознать, что на этот раз он оказался на самом дне. Ежели перед ним мышь, значит, пал низко, глубже уже некуда. Хотя, какая ему разница, мышь, крыса? Одинаково омерзительно.

Такие вот, приблизительно, мысли и чувства роились в его голове в тот момент. Сплетясь в единый ком и практически не распадаясь на составляющие, они воспринимались как что-то монолитное и чужеродное, застрявшее то ли в горле, то ли в мозгу, то ли где-то там, в том же районе, и лишившее его способности нормально дышать и думать. Поэтому, он только разевал широко рот и – ап, ап, ап – влажно шлепал по воздуху губами.

– Ах, это ты, – узнал, между тем, пришлый зверь Люкса. И, похоже, совсем не удивился встрече. Нисколько не обижаясь на его резкое и не слишком дружелюбное поведение, зверь спокойно уселся перед ним на задние лапы.

– Что значит твое «ах, это ты?» – возмутился Люкс. – Мы разве знакомы? Кажется, пока Бог миловал... Не желаю я...

– Э, да ладно тебе! – зверь махнул лапой. – Гордыню свою человечью там, наверху показывай, при случае, если таковой когда еще представится. А сюда попал – забудь про нее. Или ты думаешь, я мало таких, как ты человечков здесь повидала? Господи, да как пшена! Все вы, братец, на одно лицо, да и качества одинакового. Потому и росточку – не выше моего носа.

– А вот я тебе задам сейчас! – разозлившись, не сдержался Люкс и опрометчиво схватил зверя за ус. Зверь, мотнув головой, легко освободился, а после, для острастки и восстановления порядка, стегнул парня хвостом. Легонько, самую малость.

– Ну-ну, ты это, давай-ка веди себя приличней. И спокойней, спокойней, – сказал зверь веско, впрочем, достаточно миролюбиво. – И вообще, не психуй. Что же теперь делать, ты сам сюда забрался, и кроме тебя самого никто в этом ровным счетом не виноват. Поэтому, выслушай внимательно, что я тебе скажу, и запомни хорошенько. Желательно бы записать, да ладно уж, так, на слух запоминай. Ты под землей, парень, а здесь по статусу все равны – землеройки, мыши, человечки разные или вон, кроты. Все одинаково малы, и потому в равной степени боятся тех, кто там, наверху. Мой тебе первый и главный совет: обрастай поскорей шерстью. Одежонка твоя уже совсем пришла в негодность, а без нее тебе здесь не выжить. Замерзнешь, парень. Это только кажется, что тепло. Или бегай. А теперь, подвинься.

Зверь оттиснул разинувшего рот Люкса к стенке и, проворчав напоследок что-то неразборчивое, что-то вроде «носят черти...», скрылся в тоннеле. Еще какое-то время раздавался создаваемый им шорох, но вскоре все стихло.

Люкс определял происходящее как весьма и весьма странное действо, однако, давно и долго к нему подготавливаемый схожими ситуациями и происшествиями, воспринимал все довольно спокойно. В том смысле, что, мол, я знал, знал, что так оно все будет, и вот так оно и есть. Словом, соблюдал он внешнее спокойствие – только, как уже упоминалось, вспотел немного и неоднократно. Было, значит, от чего. Ну, да пот со лба он вытер самым простым и доступным способом – рукавом, покрутил головой туда-сюда, и пошел налево. Сердце ему подсказало, иди мол, он и пошел. «Обрастай, обрастай шерстью! - говорил он себе со странным злорадством, желая ощутить боль от собственных слов. – И хвостом обрастай! И лапами с когтями! Живи во тьме, в которой все равны, нюхай воздух, собирай корки. Крысиный сон...» Встреченного им зверя он так и не опознал, но, стремясь избежать чего-то более страшного и совсем неведомого, утешал себя надеждой, что была все же крыса. Странно ведь, когда ниже уже некуда. Шерстью обрастать, кстати, совсем не хотелось. С чего это вдруг? Не крыса ведь, не хорек. Несмотря ни на что, относился он к себе по прежнему уважительно.

В подземелье, между тем, становилось все более сыро и, о чем предупреждал зверь, прохладно. Он брел наугад, куда несли ноги, и куда вел единственный, без вариантов ответвлений ход. Состояние его было странным, непонятным. Ему периодически стало мерещиться, что, то ли сам он находится в чужом теле, то ли, наоборот, кто-то чужой забрался в его тело, и управляет им. Он смертельно устал, но воспринимал сей факт отстраненно, как к себе не относящийся. Он вполне равнодушно думал о том, что неплохо было бы отдохнуть, и в то же время об отдыхе не мечтал, маленький червячок, свалившийся с неба на чужую планету, где все кажется знакомым и на что-то похожим, но узнать ничего нельзя.

За все время только раз ему попалось на встречу живое существо, кто-то похожий на двусторонний гребешок. С гребешком Люкс связываться не стал, молча уступил дорогу. И правильно, кстати, сделал. Да что там! Под счастливой звездой он родился, вот что я вам скажу. Кто другой налетел бы на зубья-щупальца – и все, готов, потому что гребешок был на самом деле ядовитой гадиной, а Люкс посторонился и потому остался невредим. Гребешок прополз мимо, прошуршал своими многочисленными ногами, проскрипел бесчисленными суставами, процокал и проскребыхал бессчетными ядовитыми когтями. Пришел из тьмы, и ушел в нее, отравив под собой поверхность сочащимся с лап ядом. Люкс побежал дальше, но уже через мгновение почувствовал, что происходит с ним что-то странное и непонятное. Слезы потекли из глаз ручьями, мокрота, скапливаясь во рту, заливала легкие. Он стал задыхаться. Ему сделалось дурно так, что пол под ногами закачался. В общем, ясно, что он отравился. Но он все еще был жив, и мало-помалу продвигался вперед, и потому мы говорим, что – счастливчик.

Через какое-то время проход очистился от яда, видимо, гребешок вывернул в него из другого коридора, который Люкс даже не заметил, ну, и хорошо, что так, на чистом пространстве ему быстро полегчало. Он все еще долго отплевывался, но это уже не мешало ему продолжать путь. И он брел, брел... Потом, когда в глазах заплясали желтые огоньки, когда совершенно утратилось ощущение поступательного изменения пространства, а сознание сконцентрировалось лишь на процессе поочередного поднимания и опускания ног, он, совершенно неожиданно, вывалился на свет божий. Фигурная решетка на вентиляционной трубе, по которой он путешествовал, к счастью для Люкса, оказалась с крупными отверстиями, а ведь могла быть закрыта мелкой противотараканьей сеткой. Пожмем плечами и повторим еще раз: счастливчик!

***

Глава 10

Однако он не просто упал на землю – он обнял ее, припал к ней и почувствовал ее всем телом, каждой его клеточкой, как чувствуют, наверное, животные, да там и остался, на месте падения, ибо не был способен ни на какие передвижения больше. От слабости, и еще от счастья, он заплакал, а наплакавшись всласть и за тем занятием согревшись, уснул. Снился ему восход, тихий, неотвратимый, кровавый, и восход действительно был, причем по эту сторону его сна он был таким же, как и по ту.

Проснувшись, Люкс сразу открыл глаза, но, словно ошибившись дверью, тотчас же их закрыл. Наверное, ему подумалось, что лучше все-таки там, чем здесь, и, быть может, так оно и было, но раз уж начал о чем-то думать, сон пропал окончательно, и тогда он вновь раскрыл глаза. Нет, окружающее пространство не узнавалось, он мог поклясться, что никогда раньше здесь не был.

Много света и много-много воздуха – ах! Еще полным-полно сухой травы и пуха.

– Клево, не правда ли? – услыхал он чей-то голос и оглянулся на него.

За плечом, совсем рядышком, сидел воробей – просто ошеломительной величины – и сверлил его глазом.

– Д-да, ничего... – не без трепета выразил свое согласие с пернатым Люкс. А как не согласиться? Такой как клюнет! Тем более что по существу он и был согласен. Но, раз подумав про возможность физического воздействия, он уже не мог отвести взгляда от мощного воробьиного клюва.

Однако воробей никак не проявлял агрессивность или же вздорность своего характера. Напротив, был он позитивен и доброжелателен.

– Я рад, что тебе тоже понравилось! – вскричал воробей. – Смотри! Он широким жестом, охватывая все вокруг, повел крылом. – Теперь это все твое. Пользуйся! Не жалко.

Ветром, поднятым воробьиным взмахом, Люкса поволокло по земле, и довольно сильно поволокло, так что он едва успел ухватиться за подвернувшийся под руку сук.

– С-спасибо, друг, – выразил посильную радость Люкс, едва успев зафиксировать свое положение в пространстве. И, слегка заикаясь, полюбопытствовал: – И-и-где это я? Мы? Я?

– Так ты разве еще не понял?! – вскричал воробей. Он все время разговаривал такими резкими вскриками, будто чирикал. – Чудак, мы же под крышей! В моей, собственно говоря, квартире. И я рад, рад! Живи, сколько хочешь, пожалуйста!

– П-прошу меня п-простить, – Люкс никак не мог прекратить заикаться, – но я... Не помню. Как я попал в твою квартиру?

Честно говоря, он совсем потерялся и ничего уже не понимал. Он еще помнил вчерашний вечер и Верону под окном, помнил серого в коридоре и свой побег по скрытому ходу, помнил грустную крысу и ядовитый гребень во мраке, но воробья – нет, не помнил, хоть убей. По этой причине он испытывал крайнюю неловкость перед хозяином жилплощади.

– Не волнуйся, все очень просто. Я сам тебя сюда принес, – искрясь от радости, поспешил внести ясность воробей. – Ты лежал там, внизу, такой беспомощный и беззащитный, так что я сразу понял, что нельзя тебя оставлять без присмотра. Наступит кто, или, чего доброго, еще кошка утащит... И вот, ты здесь, у меня. Чему я небывало рад. А ты рад? Скажи, ты рад?

– Рад я, рад, – поспешно закивал, соглашаясь со своим спасителем Люкс. «Насчет кошки, это он верно, – подумал он. – Прецеденты были, они известны. Но ситуация-то, ситуация, а?»

Ситуация, действительно, была, мягко говоря, неоднозначной. С одной стороны... Да, но зато с другой-то!

– Ты рад? Ты рад? – не унимаясь, требовал созвучия чувств воробей.

– Конечно, конечно! Рад я, рад! – поспешил выразить свою эмоциональную солидарность Люкс. – Спасибо, друг! И он улыбнулся, с таким видом, словно имел неосторожность в приличном обществе сесть на жабу.

– Чу-десно! – воробей запрокинул голову, раскрыл клюв и защелкал чудовищного размера розовым языком. – Ха! – сказал он, нащелкавшись. Похоже, он, наконец, был на вершине блаженства. Впрочем, недолго он там был. Не таким характером обладала эта птица, чтобы подолгу задерживаться где-бы то ни было. Очередная мысль пришла ему в голову, и он ей сразу же озаботился.

– Ты, наверное, есть хочешь? – спросил он и тут же отругал себя за это. – Да что же я спрашиваю! Конечно, хочешь! Ешь! – он подтолкнул к Люксу вполне приличный с виду ржаной сухарик. – Ешь! На меня не гляди, я уже. Я же тем временем за водой слетаю, ведь потом ты непременно захочешь пить!

И, не дожидаясь реакции гостя, молниеносно выпорхнул из гнезда.

Люкс был ошеломлен. Он только хлопал во след воробью широко раскрытыми глазами. Жизнь казалась бурлескной, карнавальной, водевильной, ну и, немножечко, маскарадной. Тревожило и заботило то, что именно такой она могла оказаться на самом деле. А ну как это все не сон? Нет, лучше уж сон. Дух захватывает, но ты хоть знаешь, что – сон, ведь знаешь же, и потому не напрягаешься чрезмерно. «Я хочу, чтоб это был сон…» – даже запел он с надеждой. Однако реальность изо всех сил убеждала, что она реальная.

Оставшись один, проводив воробья взглядом, Люкс перевел его на сухарь и сфокусировался. Проснувшийся голод сжал желудок в кулак. Спазм был не сильный, но долгий. «Вполне приличный сухарь, – сказал себе Люкс, одновременно прикидывая, с какого боку в него ловчей будет вгрызться. – А что делать? Есть-то хочется.»

И вгрызся.

Сухарь был томительно вкусным, сдержанно, можно сказать, благородно ароматным, однако сконцентрироваться исключительно на его вкушении Люкс не мог, как ему ни хотелось. Мысли, целый рой посторонних мыслей налетел на него снова, отвлек и увлек, поэтому вскоре он уже жевал чисто машинально, как какой-нибудь механический пережевыватель пищи, не ощущая ни вкуса, ни запаха хлеба. Ел, по большому счету, не потому что приятно, а потому что – голод, который не тетка, это, во-первых. Ну и, потом, как гость обязан был вкусить угощения. И все. И никаких эмоций. Что до мыслей, они давно уже свились в его голове в такой безнадежно тугой узел, что он отчаялся ухватить за хвост и выдернуть оттуда хоть одну. Он даже не ругал себя тупицей, потому что и это тоже мысль, на которую он в тот момент способен не был. Как ни странно, но от тупости, а тем более от временной тупости, иногда отыскивается неожиданное совсем лекарство.

Люкс ненароком посмотрел вниз – туда, в общем, где земля и обитают люди, – и у него закружилась голова. У него захватило дух. Сознание тихо закачалось на лодочке, отчалило, его замутило и даже стошнило. В довершение ко всему, он выронил свой драгоценный сухарь. Кто-то закричал внизу, Люкс посмотрел туда еще раз, осторожненько, одним осторожным глазком, и увидел гражданина, который, яростно сверкая глазом, что твой воробей, вытирал о траву кепку. Маленький, микроскопический такой человек. Все они там, внизу были такими маленькими и такими смешными, что Люкс, забыв про страх, рассмеялся.

– Ишь, раскудахтался, гаденыш! – гражданин снизу грозил ему кулаком. Люкс в ответ на его угрозы только пуще прежнего рассмеялся. Действительно, смешно же! Ну, вот что он там, внизу надрывается? Зачем размахивает руками и кому грозится? А пусть достанет! Пусть попробует! Слабо?

Люкс и дальше потешался бы и веселился, но на крышу вернулся воробей и слету напоил его обещанной водой. Ну, скорей влагой.

– Извини, что так, по-простому, из клюва, – закончив поить Люкса, извинился воробей за некоторую вольность манер. – Посуды, сам видишь, никакой. Да я-то обхожусь...

– Ничего, ничего, – утираясь и переживая неожиданный и необычный опыт тесного общения с посторонним организмом, пробормотал Люкс. – Переживем и это. Спасибо, друг...

– Да-да, да-да...

Люкс кивнул головой, указывая вниз, на улицу.

– Не могу привыкнуть, такие они там все маленькие. Словно вошки. Помельче меня будут, а?

– Ты тоже это заметил, правда? – воодушевился воробей. – Я вот иной раз гляжу на них, гляжу... Ничего ведь особенного! А как спущусь туда, каждый норовит, понимаешь, задеть, обидеть. Просто прохода не дают. Ну, какое, казалось бы, им всем до меня дело? Есть дело, как выясняется. Но я, знаешь, не злюсь. Улетаю повыше, где не могут достать, и смеюсь с высоты, начирикаться просто не могу над ними, какими они выглядят мелкими, глупыми и ничтожными. Чем они гордятся, скажи, пожалуйста? Нечем, понимаешь ли, гордиться! А вот я – другое дело. Чем выше взлетаю, тем все там внизу становятся меньше. Мельчают. И прекрасно, понимаешь! Ты, однако, отдохнул уже? Тогда не будем терять времени, я научу тебя летать! Прямо сейчас. А, научившись, понимаешь, и ты с легкостью сделаешь мелким любого, просто взлетев над его головой. Честное благородное слово, это самое, самое лучшее в нашей жизни, когда ты выше того, кто ниже. Прекрасно, прекрасно, чик – и все!

– Так-то оно, понимаешь, так, – Люкс поскреб подбородок. Невольно копируя манеру речи воробья, стал объяснять. – Оно, конечно, заманчиво. Только ведь они там, внизу, только кажутся такими мелкими, в то время как я... Вот человек, он может взлететь? Может. А может, наоборот, зарыться в землю. И еще он может спуститься под воду, поплыть там даже, но живет-то он на земле. Представь, вот идешь ты по улице и вдруг споткнулся, упал. Ты ударился, тебе обидно, больно, иногда, даже страшно, а всем вокруг смешно. Или почти всем. Но, не обращая внимания на боль и на чужое веселье вокруг, вопреки всему, надо подниматься и идти дальше. А летать, конечно, здорово... Только меня, скажу честно, и без полетов ведь частенько укачивает и тошнит, прямо там, внизу. Вот что я тебе скажу, дорогой мой друг, сначала надо научиться ходить по земле. Мне надо этому научиться. Черт знает, как это сложно, особенно когда ты такой... мелкий, сам по себе. Нет, братец, ты уж лучше того, спусти меня туда, откуда взял...

***

Глава 11

Опустошенный совершенно, словно дровяной сарай по весне, брел Люкс по цветущей, благоухающей, плотно населенной земле. Посторонний себе и людям человеческий образец, он искал пристанища и опоры в этом мире, но прежде всего – равновесия в своей душе.

Ноги сами занесли его в Центральный парк. «Н-да, – грустно, тоном ослика И-а сказал себе Люкс, осознав сей бесспорный факт. – То, что нужно, именно...» Почему сказал? Да так...

Вот с таким настроением, как ему казалось, несовместимым с жизнью, он закружил медленно по аллеям парка, постепенно то погружаясь в его омут, то поднимаясь ближе к поверхности, выходя к окраинам, не имея, однако, ни сил, ни желания покинуть его окончательно. В конце концов, следуя логике своего беспорядочного перемещения, он очутился возле известного в городе ресторана с характерным названием «Весна». От подобных ему «Елочек», «Ромашек», «Радуг» и других это заведение отличалось тем, что в нем на постоянной основе выступало варьете. Но варьете – это вечером, а днем...

Ноздри Люкса затрепетали. Воздушно-капельным путем донесся до него невероятный, восхитительный запах пищи, которую, вне всякого сомнения, готовили на кухне ресторана. И не ради забавы это делали, а с той лишь благородной целью, чтобы он, Люкс, ее отведал и ею насладился. И сразу в ответ длительным спазмом полоснул по живому голод. Хотелось есть. Очень сильно хотелось есть. Воробьиного сухаря, к тому же недоеденного, все же было маловато для поддержания в рабочем состоянии молодого и сильного организма, хоть и несколько угнетенного духовно. Более того, для поднятия общего тонуса и самооценки крайне важно было как следует подкрепиться.

А днем в «Весне» можно было вполне сносно и, что немаловажно, за малый прайс, отобедать.

Побренчав в кармане серебром и медью, Люкс, не раздумывая долго, принял правильное решение, во исполнение которого приблизился к высокой наборной двери с медными бляхами и потянул ручку на себя.

Закрыто.

По стеклу с обратной стороны прохаживались в меру упитанные изумрудные мухи, а кроме них больше – ни души.

«Облом», - спокойно оценил Люкс ситуацию, как закономерную. Вытащил из кармана горсть своего монетизированного достояния и, подкинув его на ладони, оценил трезво и непредвзято. И ладно, подумал он на основании оценки, пивом обойдемся. Мысль ему понравилась сама по себе, так же и то, что быстро нашелся выход из затруднения. Еще и лучше будет, решил он.

Архитектурно ресторан представлял собой отдельно стоящий терем в псевдо русском стиле со всякими характерными стилевыми излишествами, с высокой шатровой крышей, с башенками и колонками – и с двумя одноэтажными флигельками по сторонам главного фасада в том числе. И терем, и пристройки незадолго перед началом паркового сезона были побелены и выкрашены в традиционной бело-желтой гамме, внушавшей публике настроение праздности и праздничности. В правой пристройке угнездилась пивная, демократичное заведение низового уровня. Напротив нее, с другого бока, бар, заведение, как считалось, более высокого порядка. Завсегдатаи пивной, накачавшись предварительно пивом и ощутив в себе удаль, подкрепленную необходимым количеством ресурсов, довольно часто перебирались в бар, шли, по расхожему выражению, на повышение. Надо сказать, что все они неизменно возвращались обратно, в пивную, с твердым убеждением, что лучшего места нет. Иногда, впрочем, случалось, что одно из заведений оказывалось закрыто, не на выходной, выходные не предполагались – на учет или санацию. В этом случае всем жаждущим давал приют другой островок общепита, и тогда между приверженцами различных систем случалось форменное межуровневое братание.

Люксу повезло, в том плане, что оба заведения работали. Что было заметно даже издали по распахнутым настежь дверям и переливающимся туда-сюда посетителям.

Вот гражданин в костюме цвета хаки, в малиновом берете с пером и в брюках с такого же цвета кантом, выплыл из двери общепитовской точки. Той, что справа. Не замедляя движения, он бодро втянулся в канал липовой аллеи, уводящий вглубь парка, к фонтану. Судя по каменному выражению лица и изящной, доведенной до совершенства отмашке рук, гражданин принадлежал к военному сословию, был обеспечен всеми видами довольствия и сыт по горло. И в данный момент ничего определенного не хотел и не желал, кроме, конечно, простора и свободного по нему плавания. Но едва гражданин добрался до первой в аллее скамейки, как случилась с ним удивительная метаморфоза. Он вдруг резко, обеими ногами затормозил, словно отпустил ручной тормоз, причем при такой скорости хода ему пришлось даже несколько раз подпрыгнуть, чтобы остановиться. Остановившись же, он с опаской ощупал на себе карманы, сначала сверху вниз, а потом в обратном порядке. Потом схватился зачем-то обеими руками за горло, косточки пальцев его при этом побелели, а по лицу промелькнул весь набор чувств и выражений: растерянность, страх, мучительный поиск истины, отчаяние, ужас и, внезапно, озарение, и радость обретения. Люксу послышалось, как гражданин вскричал «Эврика!», после чего отдал честь, повернулся кругом и с просветленным лицом бросился обратно, правда, уже к заведению слева.

В распахнутых дверях бара гражданин в малиновом берете с пером столкнулся с другим гражданином, из бара исходящим и без берета вовсе. Граждане учтиво раскланялись и пропустили друг друга вперед. В результате возникшей незначительной толчеи никто не пострадал, и, преодолев препятствие, граждане разошлись, каждый в свою сторону.

Несмотря на то, что одет он был иначе, со вторым гражданином приключилась та же история, что и с первым. И кстати, на том же самом месте, у первой в липовой аллее скамейки. Поравнявшись с ней, он словно напоролся на непреодолимое, хоть и невидимое препятствие, характерным жестом хлопнул себя по лбу и бегом возвратился обратно, но, как и можно было предположить, в пивную, расположенную в правом по фасаду флигеле.

Ощущалась в происходящем некая первобытная, почти природная магия, не очень понятная, но вполне заметная, невооруженным, как уже отмечалось, взглядом. Поэтому, проделав свои несложные наблюдения, Люкс смог сделать два вывода.

Первое. Если граждане в заведения возвращаются, значит, там им хорошо. Второе, возвращаются все, стало быть, хорошо всем, независимо от покроя костюма, наличия на голове берета или цвета глаз. Конечно, выводов можно было бы сделать и больше, при желании, но Люкс не стал заморачиваться, ограничился теми двумя, что лежали на поверхности. Ему важно было именно почувствовать свою причастность к общему делу, неотделимость свою от цельного течения жизни, того, что совершалось у него на глазах. К тому же, он ощутил настоящую приливную русскую жажду, если кто не знает, имеющую статус неодолимой силы. Воображение тут же нарисовало ему две, нет, три кружки пива, причем так живо и ярко, что в дальнейших своих действиях он уже не был свободен. Послеполуденное солнце, к тому же, палило немилосердно... В общем, все сходилось.

Он мельком подумал, вспомнив, что совсем недавно уже выбирал из двух дорог ту, что вела налево, и что ни к чему хорошему она его не привела, поэтому в этот раз, для уравновешивания шансов и случайных возможностей, следует поворачивать непременно направо. И повернул, и очутился у дверей пивной, на которых висела табличка в стеклянной рамке: «Пивной Бар».

«Бар, вишь ты», - оценил шутку Люкс – и переступил порог.

Зал, в котором совершалось таинство пития, представлял собой небольшую комнату о четырех стенах и четырех углах, чисто выбеленную известкой, надо думать, заодно с наружными фасадами всего здания ресторана во время весеннего вдохновения. Внутреннее убранство, это сразу бросалось в глаза, было лаконичным по-спартански, без затей, даже без единой – лишь голая лампочка двухсотка в патроне на витом шнуре под потолком. Слева от входа, в углу высился штабель деревянных ящиков с пустой стеклотарой. По стенам, несомненно, оживляя интерьер, в изобилии сновали мухи. В зале находилось четыре стола на четыре персоны каждый, вдоль дальней стены мостилась стойка из темного дерева, несуразно вздыбленная одним боком, ни дать, ни взять – причал у таежной реки. Этот шарм корабельного буфета, довершаемый круглым, словно иллюминатор, модерновым окном с перекрестием рамы в одной из стен, Люкс уловил сразу, едва вошел. Захотелось парусиновый костюм и картуз с лаковым козырьком. Впрочем, какой такой буфет? Раз есть стойка, значит заведение – бар. Однозначно.

За стойкой профессионально дремала барменша, плотная дама в белом подкалиберном халате и вислых золотых серьгах. Едва Люкс вступил на ее территорию, владычица пивная встрепенулась, отработанным жестом передвинула пустой бокал под кран и пустила в него струю. Навстречу ему выплеснулся, едва не сбив с ног на пол, мощный, хоть и простуженный слегка, и крепко пропитой бас. Голос принадлежал невообразимо косматому и тем смахивающему на попа гражданину, который с упоением ввязался в арию, дирижируя себе защемленным между пальцами десницы хвостом ставридки холодного копчения. Трое небритых субъектов, предположительно, мужчин, оккупировавших четырехугольный партер вокруг стола, внимали солисту, раскрыв рты. Они слизывали пену, и слезы, и рыбью чешую с обвисших рыжих и пегих усов алыми, словно маковые лепестки языками, и кое-кто из них уныло мычал, подпевая. Момент был полон трагизма, душевного излома и экуменической неопределенности, вследствие чего вписываться в него требовалось деликатно, Люкс это тотчас понял. В солисте, кстати, он сразу признал гражданина без берета, за которым наблюдал перед самым своим пришествием в бар, поэтому, смущенно улыбнувшись, он кивнул ему как давнему знакомому, и остался у входа, дослушать партию.

Наконец, ария была доведена до конца, слушатели закричали «Браво!», а тот из них, кто обладал ржаными усами, встал и, не вытирая слез, провозгласил: «За тебя, Вася! За твой великий гонимый талант!» После чего все закричали «Виват!», поднялись и сдвинули свои бокалы, янтарь в них вскипел, пена смешалась. Виват! Виват! Виват!

Воспользовавшись антрактом, Люкс проскользнул к стойке. Причалил. Барменша подняла брови, потом веки, потом, движением головы назад, глаза. Взглянула. От вида ее витрины у Люкса заныло в желудке, и, кажется, где-то еще глубже. Он отогнал видение, трудно сглотнул слюну и испросил себе пива. И немного рыбки, если можно. Женщина качнула бедрами, колыхнула грудью и отрегулировала кран. Пиво забило тонкой струей, но под хорошим давлением, что свидетельствовало о том, что дело свое она знает туго. «Хорошее давление – доброе пиво!» – читался в глазах ее девиз. И еще: «Больше пены – больше удовольствия!» Ну, с этим можно было и поспорить, но Люкс не стал.

Получив испрошенное, а именно – пол кружки пенного с большим хвостом ставридки, посеченным перпендикулярно хвосту, Люкс оборотился лицом к залу, чтобы определиться с посадочным местом. Но особого выбора то у него и не было.

Три стола из четырех были заняты совершенно, причем два из них даже сверх нормы путем присовокупления к обстановке нештатных стульев – было похоже, что некоторые опытные посетители приходили со своими. За четвертым столом в гордом, как говорится, одиночестве обретался сравнительно молодой еще человек довольно мрачного вида. Люкс было засомневался сперва, а потом даже разозлился на себя. Да мало ли их, мрачных, теперь по земле разгуливает? Что же теперь, из-за них и к столу не присесть? Нет, Люкса теперь уж мрачностью не удивить, тем более, не отвадить было.

Держа рыбий хвост и пивной бокал словно скипетр и державу, Люкс приблизился к свободному месту.

– Тут можно приземлиться? Не занято? – спросил он, не сомневаясь, впрочем, какой будет положительный ответ.

Человек мрачного свойства воздел на него свой на удивление незамутненный взор.

– Ты что, новенький тут? – процедил он встречный вопрос сквозь редкие, но крупные белые зубы.

Люкс пожал плечами.

– В какой-то степени, так и есть. А это важно?

– Важно, – нагнетал напряженность мрачный. – Шел бы ты себе отсюда с Богом...

– Куда идти-то? – не понял Люкс прямого, как штык, намека. – Идти больше некуда...

Мужчина мрачно – иначе он, похоже, не мог, – уставился на соискателя места, выдержал длительную, театрально безупречную паузу, и бросил после:

– Садись.

Люкс пожал плечами и сел. И, не мешкая более, принялся за рыбу, решив съесть ее сразу, чтобы потом уже спокойно насладиться пивом, тем более что когда пена осела, выяснилось, что не так-то его и много.

– Да ты не экономь, – неожиданно вник в обстоятельства и успокоил его мужчина, чего, надо признаться, Люкс никак не ожидал. – Пей, сколько пьется. И, не оборачиваясь и не повышая голоса, поскольку был уверен, что его услышат, позвал: – Эй, Фаня! Ну-ка, касаточка, принеси нам.

Фаня, словно только того и ждала, вскочила с насиженного своего места и, всплеснув руками, разогнала мух. Ударила струя из крана, как-то по-особенному ударила, и через минуту на столе перед ними появились два великолепных, потому что полных, бокала пива. Люкс не верил глазам своим. «Ведь может! Может! – восклицал он в душе своей. – Кудесница!»

– Прошу! – широким жестом мрачный поделился честно добытым. Далее, продолжением того же жеста, он с достоинством взялся за один из бокалов и единым духом вытянул из него приблизительно треть. После этого достал из кармана бутылку беленькой и плеснул себе водки в пиво, восполнив полностью утраченный им объем.

– Будешь? – предложил он Люксу. – Нет? Как знаешь. А почему?

– Из принципа, – ответил Люкс и покраснел.

– У... Уважаю, – понимающе качнул головой мрачный. Выдержав паузу, он и еще раз отхлебнул изрядно, пережил момент наката набычиванием шеи и погасил внезапную отрыжку деликатным "оп!".

– Слушай, – спросил он, вернувшись за стол из зазеркалья сознания, – а что ты такой... – Он, подбирая слово, повертел перед собой на уровне глаз правой ладонью, словно лампочку вкручивал, и сразу выкручивал. – То ли затравленный, то ли пришибленный? Не пойму, чего больше. А скорей всего, что того и другого поровну. Вот именно. Это точно.

– А ты сам разве лучше? – Люкс смотрел на собеседника своими широко распахнутыми прекрасными глазами, которые словно молодые каштаны. Он не понимал, что происходит, и как это он может так смотреть и так спрашивать. Что-то в нем вновь переключилось, словно щелкнул тумблер, и враз стало возможно то, что раньше было ну никак нельзя. Совсем, совсем не нравились ему дотошные приставания мрачного. Подумаешь, сосед по столику в пивной! И что? Можно быть наглым и бесцеремонным?

– И вообще, что ты вяжешься? – спросил его Люкс.

– Ну-ну, продолжай. Интересно, – тот, напротив поднял бровь, и, похоже, от удивления, а не из злости.

– Что продолжать-то? – Люкс нервно дернул плечом. – Ты-то вот давно, я смотрю, здесь сидишь...

– Ах, ты про Фаню! – догадался мужчина. – Ну, знаешь, на самом деле не столько давно, сколько часто...

– Значит, с тобой еще можно поговорить. Иногда.

– Послушай, паренек! Да я целый день...

– Я ведь не против, – на корню подсек его заруб Люкс. – Я тебе, конечно верю. Разве могут быть сомненья?

Они выпили, молча, каждый своего. И тогда Люкса опять потянуло на откровенный разговор. Аж подмышки зачесались, так потянуло.

– А скажи, – спросил он, – что ты насчет кривца думаешь? То есть, боишься их, кривцов этих? Если повстречаешь, что делать станешь?

Собеседник, не как легкомысленный фраер фиксой, а по-взрослому, солидно и протяжно цыкнул передними зубами, заткнув щель между ними языком.

– Ах, вот ты о чем... Скажи мне честно-откровенно, ты боишься з-зайцев? Так вот что я тебе отвечу, мой юный друг – нет, не боюсь. Я вообще не верю в эти сказки, придуманные для оправдания, как мне кажется, запуганных еще до рождения людей.

Сосед по столику, как уже неоднократно указывалось, был мрачен, точно безработный Жнец, но теперь Люкс, наконец, вспомнил, на кого он похож. На Риччи Блэкмора – с той самой фотографии, которую еще в школьные годы он выменял на моток резинки «венгерки». Охотник на ведьм, отпугиватель чумы, герой не нашего времени, ага... Но если мрачность музыканта придавала его образу загадочности, и влекла к себе магнетически, то вот в этом гражданине его мрачность, а по сути, угрюмость, раздражала ужасно. Почему-то. В ответ на раздражение Люкс сделался вдруг агрессивно нетерпимым, словно раненый желчный пузырь – и желчь пошла...

– Ах, скажите, пожалуйста, он не верит в сказки! Как же я сразу не догадался! – Люкс совершенно естественно, в соответствии с риторикой, перешел на ты. – Какой, однако, крутой у тебя ум! Да что ум, ты сам весь крутой, словно десяток вареных яиц. Тебя, дорогой товарищ, надо народу крупным планом показывать. Да на твоем примере только молодежь воспитывать!

– Что такое? – брови на размытом, эррозированном потоками событий и жидкостей лице соседа по столу поползли вверх. Следуя импульсу, он и сам стал приподниматься и, по всей видимости, готов был возмутиться словом и делом.

– Да ты погоди, погоди! – пресек его устремление Люкс решительным жестом руки, подняв и опустив ее. – Семафор закрыт!

Он все больше горячился. Потребность выговориться, вывернуть, выскрести себя до донца, которую он чувствовал и пытался реализовать все последнее время, как оказалось, никуда не делась. Напротив, нереализованная, она лишь усиливалась, и вот, его прорвало. Тем более что лучшего места для этого дела, чем пивная, не придумать, не найти. Тем более, когда пивная – практически бар. Люкс пребывал в таком состоянии, что ему было уже все равно, слушают его или нет, главное вывалить, вытолкать из себя все, что тяготит и не дает дышать спокойно. Но его слушали. С заострившимся, как лезвие бритвы, лицом, мрачный жнец ждал объяснений вызывающего поведения Люкса и, если угодно, оправданий.

– Погоди! – Люкс почувствовал, как от внезапной, а может и не такой уж внезапной, а, наоборот, давнишней, но лишь теперь прорвавшейся злости высохла и натянулась кожа на лице, отчего рот, открываясь, стал съезжать на сторону, куда-то к правому плечу. Было неприятно, но он не мог никак с этим справиться, даже удерживая лицо рукой. – Вот ты говоришь: не верю! Ладно... А я расскажу тебе одну историю.

– Зачем мне твоя история? – мрачный вновь стал спокоен. Он откинулся на спинку стула, засунул руки в карманы брюк, ноги под столом вытянул и положил одну на другую. – Впрочем, давай. Развлеки.

– Не перебивай! Не перебивай, а? Просто послушай. Так вот, одну историю. Сразу оговорюсь, чтобы не было лишних домыслов: история произошла не со мной лично, но с моим хорошим знакомым, так что знаю я ее, можно сказать, из первых рук.

– Правда? Хорошо, как скажешь. Продолжай, мне уже интересно. Валяй! – Блэкмор из пивной махнул рукой.

Он, похоже, был не только вспыльчив, но и отходчив. Волевое начало в нем еще было заметно, но вот волевого конца уже не наблюдалось. Он пугал и вселял уверенность, притягивал и отталкивал одновременно. Он казался таким, каким был на самом деле – и не старался выглядеть иначе. Впрочем, к чему весь этот анализ? Какая ему разница, как этот парень отнесется к услышанному? Люкс пожал плечами. Да никакой! Он не ждал чужих откровений, ему нужно было разобраться в себе самом. Поэтому, поставив ладонью рот на место, он и начал излагать свою историю.

– Два года уже прошло. Представь: воскресный день, август месяц, а солнце припекает так, что природа и думать забыла о близкой уже осени. Какая такая осень? Жара ведь, зной! Но это в полях, в лугах, а вот в лесу все совсем не так. Там совсем другой мир – прохлада и приятность. Птицы, цикады, бабочки, стрекозы – все такое. Паутинки по воздуху летают. Не мир, а пена Афродиты. Кажется, что ты и сам только родился, и нет для тебя родней Земли существа. Всю эту радость и благодать испытывал в тот день некий студент, имя которого я опускаю, поскольку оно все равно тебе ничего не скажет, да и ни к чему это. Итак, студент, ощутивший вдруг посреди буйства и великолепия жизни зверский голод. Ну, студенты ведь вечно голодны, дело такое. Молодое. А тут, на его, как он думал, счастье, целая поляна, заросшая ежевикой. Усеяно все, ягоды крупные, три на горсть, и спелые, лето-то к концу идет. Естественно, обрадовался он такому подарку судьбы и, забыв обо всем, бросился лакомиться угощением. Безобидное занятие ведь, верно? Ему так тоже казалось. Ягоды, вообрази, громадные, чернота их туманится, горячий сок пьянит, голова потихоньку начинает кружиться... Тот год, видимо, был особенно урожайным на ежевику, ее было столько, что земля казалась посиневшей, а вовсе не зеленой, как обычно. И рядом – свадьба и ботаническое чудо. Кусты невестились, цвели и плодоносили одновременно, не прерываясь. Словом, студент до того разомлел и расслабился от неги и изобилия, что бродил по поляне полузакрыв глаза, раскинув руки, словно грабли, и не глядя снимая с веток все, что в руки попадало. А ягоды-то сами и лезли в его руки, а он их не глядя – в рот. В топку организма. Ему казалось, что кругом первозданный океан жизни, а он принадлежит ему, его часть, рожден из пены его. Впрочем, про пену уже было, прости... Да... Словом, прекрасный день, сказочный, волшебный, таких за всю жизнь выпадает от силы два, мы помним их потом всю жизнь… И вдруг!

И вдруг друг мой почувствовал, что кто-то вцепился в его губу. Так, знаешь, кожа натянулась, до предела, одно движение – и все, проткнет насквозь. Понял он, что снял с ветки вместе с ягодами что-то ненужное и опасное, и едва не отправил себе в рот. Он глаза скосил, глядит, а на губе он... Кривец! Он же Кривой укус. Похожий на человечка маленький мохнатый паучок, со страшными своими челюстями. И спокойно так говорит ему паучок: «Дернешься, и тебе конец!»

Паук его губу крепко обхватил, но не кусает, держит, и оттуда, с губы вещает, Бог уж знает, как. «Мальчишка, – говорит кривец, – я вижу, ты уже понял, кто есть я. Поэтому давай без предисловий. У тебя есть только один шанс, чтобы остаться в живых. Постарайся им воспользоваться».

Губа у студента онемела, язык одеревенел от страха и совсем отнялся. Страх штука иррациональная, так вот и он, не мог в тот момент понять, чего боится на самом деле, яда, кривца этого, или всего вообще. Ситуации, так сказать. Обмочился даже, от страха и по молодости, но облегчения не испытал. Ой... «Какой шанс?» – лепечет. «А такой, – отвечает кривец. – Слова правильные ты сказать должен. Не много слов, всего три: Я Твой Раб. Ты слышал меня? Ты понял, что сказать? Я Твой Раб...» А сам челюсти свои все сжимает, сжимает... Кожа на губе парня натянулась, вот-вот лопнет, а яд по жалу стекает, и, едва коснувшись живого, жжет...

И было у студента состояние умопомрачения. Это значит, что воли своей он не чувствовал, а что делает так и вовсе не соображал. Сказал он, что требовали: «Я Твой Раб...» А лишь сказал, сразу превратился из человека в букашку, для которой любой воробей – монстр и смертельная опасность. А кривец, этот ядовитый паук, напротив, превратился в дядьку средних лет и вполне себе нормальной наружности, с кустистыми роскошными бровями и тяжелой квадратной челюстью. Никто, глядя на него, не заподозрит, не скажет, что – кривец. Захохотал он громогласно, и напоследок пригрозил: чтоб я тебя не видел! Два года, говорит, чтоб не видели тебя на перекрестках жизни, а не то!.. И ногу занес над головой букашки... Мальчишки... Не знаю, почему он не придавил его, проблем не было бы теперь ни у того, ни у другого. Однако, промедлил отчего-то... Друг мой бросился в траву, в кусты юркнул, побежал. По сей день бежит, никак остановиться не может. Бежать теперь его основное умение по жизни. Потому что страшно, страх ведь тоже никуда не делся, он всегда за его плечами. Вот такая история, и она, между прочим, еще совсем не закончилась, и чем закончится – не ведомо никому.

Умолкнув, Люкс устало склонился над бокалом, окунулся в него остекленевшим взором. Мелкая капля, не иначе слеза, скатилась на кончик его носа и оттуда прямо в пивной напиток, пробив пену на поверхности.

Мрачный Блэкмор, товарищ по пивной, плеснул себе в давно пустую посуду водки, молча выпил. Все это – не поднимая глаз. Знал, видимо, по опыту, что, выговорившись, человек всегда поначалу стыдится сказанных слов, терзается сомнениями, а стоило ли вот так выворачиваться наизнанку, не напрасно ли? Время нужно, хоть немного, чтобы привыкнуть к новой наготе, прийти в себя.

Выдержав паузу, спросил грубовато:

– Ну? Что же ты хочешь от меня услышать?

– Вот ты... Ты как? В той ситуации, ты как себя повел бы?

– Да точно так же, как… и ты: спасал бы свою шкуру. И, кстати, все, что в ней, в шкуре находится. Иного выхода я не вижу.

– И... И тебя не остановило бы ничто? Ни мысль о том, к чему все приведет в итоге?

– Помилуй, какие мысли? Странный ты, ей-Богу! Кто думает о последствиях – потом, если шкуру надо спасать – сейчас? Нет, брат, перво-наперво, спасают шкуру. А вот потом...

– Что потом?

– ...а потом, как водится, всю жизнь ищут себе оправданий. И, представь, чаще всего находят. Ну, еще старательно делают вид, что ничего страшного или сверхъестественного не случилось. Чтобы, значит, никому было невдомек, что с ним происходит на самом деле.

– А если становится невмоготу? Если нет сил скрывать, молчать?

– Невмоготу? Странно говоришь, парень. Свою ведь шкуру спасаешь, не чужую, ради этого можно и потерпеть. Я так считаю.

Побледневшие к концу рассказа щеки Люкса тронул легкий румянец, неестественный, словно наложили пудру неумелой рукой – бледность пробивалась сквозь маскировку и была хорошо заметна. Он оторвал, наконец, взгляд от истаявшей окончательно на пиве пены и посмотрел прямо в глаза собеседнику.

– Так-то оно так, но... – процедил он сквозь зубы. – Не нравишься ты мне.

Незнакомец усмехнулся:

– Тоже мне, уел. Я и сам себе не нравлюсь.

И выпил еще водки. А после еще и пива – залакировал. Подцепил длинными пальцами с крепкими розовыми ногтями обглоданный рыбий хвост, повертел перед собой, понюхал и бросил обратно на кучку костей. Утеревшись, по-простому, ладонью, поднял палец кверху и многозначительно изрек:

– А ведь кривец, тот, что тебя прищучил, он теперь Стингером зовется. Я понимаю. Я, если честно, всегда знал, что с ним не чисто. Эти брови его косматые, челюсть... Когда говорит, правой щекой нажим делает для убедительности. Замечал? Тулово у него плоское и равномерное, словно чемодан, и стоит всегда в раскоряку. Знаешь, почему? Потому что он по-человечески в туалет ходить не умеет, и дерьмо его изнутри распирает. Когда-нибудь разнесет его вдребезги, такой у него конец будет, посмотришь.

– А как же сказки? – не удержался с язвительным вопросом Люкс.

– Сказки тоже есть. А правда, – лишь то, что я сказал, про Стингера. Все остальное, прости уж, ерунда полная. Народное творчество.

– Хорошо, допустим. Тогда объясни, почему два года? Зачем ему два года понадобились?

– Трудно сказать. Возможно, он планировал еще до встречи с тобой в депутаты податься, и это связано с избирательным циклом. Не знаю. Куда еще всей этой нечисти идти? Только в депутаты. Беспроигрышный вариант. Но он реально за эти два года так далеко ушел, верней – вверх, что, поди, достань теперь, останови.

Он щелкнул языком и уронил ладонь на стол – она упала плашмя с мокрым липким звуком, будто снулый карась.

– Нет, не остановить теперь, – подытожил он сказанное.

Открылась входная дверь и двое работников в синих застиранных комбинезонах втащили в пивную большущий транспарант, оборвав тем самым на первой ноте очередную арию отставного баса Василия. Рабочие прислонили транспарант к стене, и вышли вон, но тут же снова вернулись со стремянками. Быстро и ловко они подняли орудие агитации и пропаганды под потолок и прибили его прямо над входом. При этом их сноровка и сквозивший в каждом движении высокий профессионализм вызвали гул восхищения в баре. Раздались никем не срежиссированные аплодисменты. Раскланявшись прямо наверху с подобающим положению достоинством, работники спустились со своих лестниц и направились к стойке, подкрепиться. Навстречу им восстал Василий.

– Позвольте, так сказать, засвидетельствовать, – сказал он, теряя в бороде слова, и снова их оттуда извлекая, отчего речь его перемежалась задержками и становилась не совсем ясной. – Пожать ваши рабочие мозолистые руки. Все мы тут... Я тоже, как и все... Восхищен!

Он пожал и потряс руку каждому, после чего прослезился от умиления, отверз уста и заревел:

– Многие лета-а-а-а!

С резким звоном, похожим на вскрик, в баре один за другим лопнули четыре бокала.

– Васька, не шали! – закричала из-за стойки барменша Фаня. – А то не расплатишься ведь!

Рабочие с достоинством поклонились и пришвартовались, наконец, к причалу, где Фаня тут же выдала им по полкружки бочкового.

– За счет заведения! – возвестила она торжественно под гул всеобщего одобрения.

От кумача на стене в пивной сделалось, словно светлей и, не поверите, праздничней.

– Грузам пятилетки – зеленую улицу! – вслух прочитал Люкс.

– Во, ты понял? – Блэкмор любимым, судя по всему, жестом вновь поднял палец кверху. – Грузы пятилетки – это мы и есть. Ты видишь, какое к нам теперь отношение? Государственное. А ты еще о чем-то беспокоишься. Плюнь и забудь, понял? Все мы карлики, и все мы великаны одновременно - это как на то посмотреть. Мы все чего-то боимся, и все делаем вид, что отважны и храбры. Однако должен признать, есть и большие люди. Настоящие. Но их место по жизни либо здесь, в пивной, либо на кладбище. Понял? Тебе вот что больше нравится?

Люкс наклонился к нему через стол.

– Что ты! Да я сам их видел, больших, нормальных, не здесь и не на кладбище. Я встречал их на улицах. Их много. Я знаю.

Блэкмор ухмыльнулся, совсем уже пьяно:

– Просто они еще в дороге, они не дошли, ни туда, ни сюда, дорогой ты мой. Но обязательно дойдут, дорожка эта прямая. Каждую минуту открываются двери пивных, ежечасно падают комья земли на крышки больших посылок на тот свет. Ха! И, я даю сто процентов, ты принимал за больших людей обыкновенную мелюзгу.

– Как это?

– Да очень просто. Ты думаешь, что паук укусил тебя одного и сразу стал Стингером? Чушь собачья! Для этого ему нужно было перекусать миллион. Что он и сделал. Мы все, милый мой, укушены.

– Постой, меня он не кусал! Хотел, но не стал... Да и не про себя я тебе рассказывал!

– Не успокаивай себя: испугал, считай – укусил. Страх, вот его яд. И он наверняка проникает под кожу. Маленький испуг, и вот ты уже маленький человек, на всю жизнь. И будешь всю жизнь бояться, ждать новых укусов, новых страхов. Яд, яд, товарищ, у нас в душе. Естественно, кто наступает на тебя, тот возносится, в глазах твоих и в глазах окружающих, поднимается на величину твоего страха. Люди боятся и, естественно, бегут. Куда? Сюда, куда же еще. Вот, вот еще один. Привет! Ты его знаешь? Нет? А ведь вы с ним братья. Шучу, шучу! Я шутник. Не-ет, парень, надо многих и многих перекусать... Все мы искусаны, все боимся, все пытаемся избежать страха... Но все равно боимся.

Мрачный еще больше помрачнел, и от Ричи Блэкмора в нем ничего не осталось. Он сунул в рот сигарету, прикусил ее зубами и прикурил, держа спичку за самый кончик ногтями.

– Эй, кто там дымит? – подала, впрочем, вяло голос Фаня, выглянула из своего укрытия за стойкой и приумолкла.

Люкс упрямо мотал головой.

– Нет, но ведь надо же как-то действовать. Реагировать, расплачиваться...

– А попробуй! – мрачный цыкнул зубом и снова подавил отрыжку: – Оп! Завтра, если не ошибаюсь... Нет, не ошибаюсь – завтра у нас тут, в городе будет конференция. Вот и выступи на ней, ознакомь, так сказать, общественность с истинным обликом товарища Стингера. Пока его действительно президентом не выбрали. В лучах прожекторов он будет неплохо смотреться – ну, как паук на снегу. А? Как? Слабо? Вот и выступи. Людям послужишь, а заодно и расплатишься. А? Ха-ха. А после выступления жду тебя здесь. Ха-ха-ха...

Оборвав смех неожиданно, на вдохе, словно подавившись им, он молча, спокойно и деловито соорудил себе еще один ерш из остатков Люксового пива. Отсалютовав Люксу кружкой, он одним махом перелил смесь из нее в свою бездонную утробу. После этого он с минуту еще сидел с прямой спиной, словно аршин проглотил, а не жидкость. Он будто прислушивался к чему-то внутри себя, затем икнул, обмяк и упал головой вперед, с громким стуком ударившись ей о стол. От последнего происшествия, судя по всему, мрачный Блэкмор не получил никакого удовлетворения, поскольку отключился до его завершения, и не познал ни силы удара, ни громкости звука.

«Ну, – подумал Люкс, – помощь ему не требуется. Там, где он сейчас находится, он дома, и там он недосягаем. А о теле его и Фаня прекрасно позаботится».

Он неторопливо вытер руки газетой, отодвинул от себя рыбные останки и вышел на улицу.

***

Глава 12

Странный полупрозрачный рассеянный свет заливал землю – словно кисейное марево опускалось с небес. В вышине неразличимым мутным пятном плыло навстречу облачным волнам солнце. Люкс поднес к глазам часы, но они, как оказалось, стояли, поэтому не было никакой возможности определить время настоящее, равно как и прошлое, из которого настоящее произрастало, а так же и будущее, в которое перетекало. Все слилось в тоскливой неопределенности. «А, может быть, времени больше нет? Совсем?» – закралась мысль в его голову. Глупая шальная мысль.

Поддавшись наплыву волнения, вызванному внезапным ощущением неуверенности в реальности сущего, он, ради подтверждения своей с ним связи, пощупал тело сквозь карманы куртки. Пальцы наткнулись на что-то чужеродное, плоское и твердое, и заныли в чувствительных своих кончиках от осязательного неузнавания себя. Пальцы, наверное, единственное, что еще оставалось у Люкса для получения и восприятия внешних раздражений. Так ему подумалось, поскольку он не чувствовал, не ощущал ничего другого. Тем более резко неприятно было, когда сквозь онемение чувств и сознания он пробился к тому и другому, наткнувшись на что-то непонятное. Тактильное воздействие, пропущенное через двойной мультипликатор, полоснуло, ударило, словно невзначай коснулся он оголенного электрического кабеля. Выдернув руки из карманов, он, сжимая зубы от боли, стал растирать их о джинсы на бедрах до тех пор, пока пальцы не пропитались теплом, и в них не начала пульсировать кровь. Тепло и покой взаимосвязаны, подумал он. Поэтому, следует сохранять спокойствие, чтобы не замерзнуть. Глупость. На самом деле он думал о том, что лежало в его куртке. Помедлив еще мгновение, он снова сунул руку в карман и, сжав двумя пальцами, словно пинцетом, вытащил оттуда за уголок оформленный в плакатном стиле картонный прямоугольник. «Привет участникам конференции!» – бросилась в глаза шеренга букв кирпичного цвета. Вот она, его связь с прошлым и будущим. Та пуповина, которую надо, наконец, перерезать. Шаг влево, шаг вправо... Зачем? Ему, собственно, ни к чему. Единственно вот, на билете указаны время и дата, и это хорошо, с этим, стало быть, все в порядке. Вот это приятно узнать, что время живет не только в его голове, а все остальное – в задницу. Пусть все пауки мира соберутся в одной банке и сожрут друг друга. А когда останется только один, самый большой и жирный – под каблук его. И все. Вот лучшее решение всех проблем. По крайней мере, до тех пор, пока в доме не заведутся другие твари. Пауки ведь, говорят, заводятся сами собой, из грязи, из воздуха, из ничего. Значит, надо следить постоянно. Отслеживать ситуацию. Заведутся новые – в банку их! И под каблук! Обычное дело. Обыденное. Естественный процесс. Но смысл жизни, пожалуй, все же не в этом.

Хрустнув, будто застонав, картон со всем своим сопротивлением смялся в комок. Пальцы разжались, выпуская его на свободу, но он, конечно, не полетел вверх, не птица, он скатился вниз, он упал под ноги, маленький белый обжимок.

Вот и все.

А дальше что?

А дальше следовало жить. Начинать сначала. То бишь, заново. Это не сложно, если раньше, считай, не жил вовсе, а силы и воля есть. Он вздохнул. Не было в душе его ни радости, ни печали от вида раскрывшихся перспектив, одно лишь тягучее равнодушие – все, что он вынес из прошлой жизни. Ну, что же, равнодушие тоже чувство, хотя и похожее на отсутствие чувств. Кстати, будет получше иных. Конечно, для начала новой жизни не самое подходящее, ну так что же делать, коль других не осталось, а жить надо? Но, может быть, он все же что-то забыл? А все, что навалилось сейчас, всего лишь осадок унылого момента времени?

Люкс поднял глаза к небу. Ну, какое, подумалось, еще чувство может вызвать это солнце, обглоданное и высосанное, словно леденец? А этот меркнущий свет, откровенно мешающий видеть? А воздух! Этот воздух, которым невозможно дышать? Тревогу? Была уже тревога, раньше была. И страх тоже был. Нет, не нужно... Больше – нет.

Люкс покачал головой, то ли не соглашаясь, то ли отметая что-то, и сделал первый шаг в свою новую жизнь, которую сам себе назначил. Он просто хотел войти в нее, и там уже, осмотревшись на месте, решить, что делать дальше. Главное – оторваться от прошлого. Кстати, не виден ли где-то там сбежавший от него трамвай? В котором чудная девушка с пепельными волосами, может быть, еще помнит его. Должны же существовать пути, по которым все, кому суждено встретиться, перемещаются из прошлого в будущее? Да есть они, есть! Надо просто уметь найти их, быть немножечко следопытом. Хорошо бы дождаться заветный трамвайчик и сесть в него вновь. Трамваи ведь ходят по кругу, рано или поздно они возвращаются на ту остановку, где его ждет кто-то упорный. Это та река, в которую можно вступить еще раз. Кажется, что можно. Если сильно хочешь и крепко веришь.

Нет, никакого плана у него не было – просто идти вперед, но чтобы без помех. Хотя бы поначалу без помех. Досадно, что ни говори, когда помеха или неудобство, когда кто-то буравит тебя взглядом с явным желанием продырявить твой лоб. Люкс именно это и подумал, поскольку ощутил сильное беспокойство и неудобство одновременно. Ему показалось, будто он вдруг угодил в активно препятствующее его движению вперед встречное поле столь высокой напряженности, что пришлось снова остановиться.

И тогда он увидел, что прямо на него, сверля его тем самым исподлобья взглядом, надвигается давний знакомец, хромой черт – человек в сером. Плащ нараспашку, кирзачи растоптанные хлюпают, кепочку в кулаке зажал… Сколько злорадства в его глазах, сколько… Чего это, собственно, он так напыжился? Ого, только посмотри на него! Прямо, хозяином выступает! Нашел, да? По следу прошел? Вынюхал? Профессионал! А посади тебя в банку – сожрут первым. Сожрут, сожрут! Один картузик и сапоги останутся.

Люкс смотрел на серого с неожиданным интересом. Любопытным, но вполне нейтральным взглядом натуралиста или, скажем так, любителя природы. Увидеть, понять и запомнить. Не более. Нет, было еще, пожалуй, немного злости – ну, так это от того, что пришлось остановиться. Впрочем, зачем ему злость в его новой жизни? Ведь это уже она, уже началась?

Между тем, с серым стало происходить что-то, прямо скажем, неладное. Взгляд его пронзительный вдруг иступился, смялся как-то, будто мякиш под пальцами, размылся, а потом и вовсе погас. Лицо его пошло пятнами, покрылось лихорадочным румянцем. Мужчина неожиданно замедлился, поник, съежился и, остановившись вконец, заюлил на месте. Далее с ним произошло то, что совсем недавно, но в прошлой уже жизни, происходило с Люксом. Он прямо на глазах стал уменьшаться, и вскоре сделался размером мышь. Серый, но не волк! Засуетился, закрутился на месте, ища себе убежища, потом, обнаружив, видимо, какую-то щель, юркнул в нее и пропал. Люкс даже не уследил, куда делся? «Вот те раз! – удивился он. – Что это с ним? А поговорить?» Он внимательно посмотрел под ногами, огляделся по сторонам, пожал плечами: нет нигде. Странно! Да ладно…

И тут сам собой в его мозгу сложился и оформился в словесной формуле первый опыт его новой жизни.

Равнодушие – первый шаг в сторону от страха. Когда тебе все равно, то уже ни черта не страшно.

Все равно ему бывало и раньше. Теперь он понимал, что равнодушие – это всего лишь нечувствительность, невосприимчивость. Еще не смелость, но как первый шаг вполне сгодится. На мир опасностей и угроз нужно смотреть спокойными глазами. А когда в новой жизни у него появится то, что ему никак и ни за что не захочется потерять, вот тогда равнодушие станет помехой. Тогда ему понадобятся страсть и смелость. Смелость, кстати, вовсе не отсутствие страха. Настоящая смелость в том, чтобы уметь загнать свой страх туда, откуда он, не спросясь, выползает.

Люкс был уверен, что теперь он сможет. Но пока, он снова пожал плечами, ему все равно. Мир не стал добрей, и не стал лучше, он просто расступился в стороны и перестал ему мешать. Надолго ли?

Перед тем, как продолжить путь, Люкс оглянулся. Увидел позади себя на асфальте комок смятой бумаги – белое на сером. Его билет во вчера. А это что? На бумаге, вжавшись в складки, кто-то притаился. Паучок? Ну-ка, ну-ка, интересно. Люкс вознес паука до уровня глаз. Серый, ты?

Серый грозно двигал челюстями, вращал глазами. Ух ты, какой страшный! Люкс сунул ему палец: на-ко, куси! Не хочешь? Не можешь? Эй, ты куда!

Паучок поджал лапки, от страха или из хитрости и, пустив паутинку из задней железы, вдруг быстро скатился вниз. Какая прыть. Юркий, ищи теперь!

Люкс не стал отвлекаться. Зачем? Пропади он! Неосознанным еще движением он распрямил и разгладил пригласительный, сунул в карман. Потом понял, что это – правильно, что это его билет, и не в прошлое, а в будущее. Что должно, пусть будет исполнено. Он ощутил в себе что-то новое, почувствовал, как зашевелилась, расправляя его плечи, сила. Он знал уже, что грядущее ждет его сразу за поворотом, куда ни поверни. За первым же углом.

Лелея в теплых ладонях слабую пока надежду, что будущее, каким он его себе представляет, возможно, Люкс твердым шагом, хотя и волнуясь все же слегка, зашагал ему навстречу.