Пастуший рог полесского ветра

Часть 1. Помощник

Третий день шёл дождь. Иногда ливень сменялся промозглой моросью, небо хныкало, как малыш с больным зубом, затем снова принималось реветь, настойчиво и горько. Дважды выключали свет, потом пришла воспиталка и забрала дивидишку. Впрочем, Алька и не хотела смотреть анимэ. Уж лучше смотреть в окно в пустом холле. В комнате шумно и девчонки с ерундой пристают. За окном воздух, словно губка. Дождь и сумерки крадут у сада чёткость, смывают линии, приносят новые запахи. Можно думать о том, что происходит там, за дорогой, стёртой, словно ластиком, в Алькиной памяти. Дома. Наверное, мама сидит перед телевизором, если починила телевизор, и смотрит сериал. Или курит на кухне. Или, пьяная, спит. В стекле отражалось Алино бледное личико с точёными чертами и копна длинных кудрявых волос, кое-как собранных в хвостик, но всё равно торчащих во все стороны. Она подышала на стекло – получился матовый кружок из крошечных капель. Прочертила пару полосок ногтём, потыкала пальцем, и корзинкой расцвела бузина. Красиво. Только исчезнет быстро, вот что плохо. Альке часто хотелось, чтобы её проблемы исчезали, как влажные рисунки. И чтоб мусор, едва коснувшись пола, распадался на атомы, тогда можно было бы не убирать, а то постоянно приходится дежурить: мыть пол в классе, коридоре или в комнате. Ещё неплохо было бы, чтоб нужные предметы, например, потерянная пуговица или серёжка, сами выползали на видное место.

Аля нагнулась почесать комариный укус на щиколотке, как в дверь постучали. Ночная воспиталка уже закрыла на ключ, кого могло принести? Аля удивлённо прислушалась, затем подошла и прижалась ухом к двери, упёршись носом в истёртый до блеска старый ключ с витиеватым ушком в дырках.

– Кто там? – спросила Аля.

За дверью тихо шуршал дождь.

Может, кто-то из ребят задержался? Но, тогда бы спальный корпус не запирали…

А вдруг это нужный человек, по важному делу? «Или маньяк, педофил» – шевельнулось в мыслях. Педофилами детей пугали все, кому не лень: классуха, директор, воспиталки. И только Ира Павелко однажды сплюнула сквозь зубы и сказала:

– Фигня. Совершенно не факт, что он тебя изнасилует. Скорее, просто подрочит и денег даст. Ничего и делать не надо, а на мороженое с пирожным сводит запросто, еще и сигарет отсыплет. Педофилов навалом, насильников среди них – единицы. Никто тебя заваливать не станет. Максимум – захочет, чтобы в рот взяла, но тогда уже проси куртку или туфли, или набор косметики, и деньги вперёд.

Косметикой Аля не пользовалась, да и мороженого не хотела. Зато ей стало любопытно. «А не посмотреть ли на педофила?» Она моргнула пару раз, взяла холодный ключ за нарядное ушко, и со скрипом повернула.

В коридор ворвался шум дождя, а на пороге никого не было. Аля выглянула наружу и повертела головой. Так и есть. Никого. Показалось.

– Синельникова! – раздалось сзади. – Ты что там делаешь?

К ней быстро шла Леся Петровна, дежурный воспитатель.

– Стучали, – виновато пояснила Аля. – Показалось.

– Марш в свою комнату! Не хватало мне ещё тебя ловить!

Аля потянула на себя тяжелую дверь и с силой захлопнула.

– Ай! – взвизгнула дверь вместе с хлопком, словно кошке хвост прищемили.

Шум дождя стих. Аля подпрыгнула и снова оглянулась, но коридор был пуст, а Леся Петровна уже успела положить в карман ключ и теперь тянула за руку. От неё пахло ванилью и кофе, видимо, ужинала с напарницей. В комнату Але возвращаться не хотелось.

– А можно я в холле постою? – спросила она. – Мне тут нравится, тут тихо.

Воспитательница остановилась.

– А что ты тут делаешь, вообще? – спросила она подозрительно. – С девочками поругалась?

– Нет, я никогда не ругаюсь, – ответила Аля. – Я в окно смотрю и думаю.

Леся Петровна хмуро рассматривала девочку и тоже о чём-то думала.

– Есть хочешь? – спросила она, наконец. – Печенья хочешь?

– Нет, – покачала головой Аля.

– Ну, постой, если хочешь, немного, – согласилась воспитательница. – Всё равно я скоро приду выключить свет.

Она ушла в комнату дежурной, и Аля вернулась к своему окну. Соцветие на стекле исчезло. Вот бы так же интернат исчез! Дома было куда лучше, хоть не так чисто. И еды намного меньше. Но там был дом. И мама. Хоть бы приехала, привезла чего-то вкусного. Может, всё-таки взять печенья у воспиталок?

Аля подошла к комнате дежурной и даже взялась за выпуклую ручку, но тут же отдёрнула ладонь, словно обожглась.

– Ничего Алиса не знает, – говорила в комнате Леся Петровна. – Кто же такое ребёнку скажет.

– Видимо, чувствует, – произнесла вторая воспитательница, Татьяна Романовна. – А что, никакой надежды?

– Да какая надежда при циррозе? Это почти как рак. Спилась и сгорела, счёт на дни идёт.

– А молодая мать-то?

– Не знаю.

Звякнула ложка. Аля замерла, как пойманный птенец, и сердце у неё в груди оборвалось и замерло.

– А подлей мне ещё кипятка? – попросила Татьяна. – Такая спокойная девочка. Жалко ребёнка. И взрослая не по годам, словно ей не тринадцать лет, а двадцать пять.

– Они все такие – маленькие взрослые. Конечно, жаль. Сахару положить?

– Не надо, лучше дай ещё печеньку. Как ты его делаешь таким воздушным?

– Очень просто, главное, хорошо взбить белки…

Не в силах вдохнуть, будто не запах кофе доносился из комнаты, а удушливая, едкая химическая вонь, Аля стала пятиться от двери. Потом повернулась и опрометью бросилась прочь. Дверь душевой чуть скрипнула, приоткрывшись. Алька – туда. Забилась, как енот, забредший из лесу в дом, под умывальник, и дала волю слезам.

Не стой она в коридоре, не услышала бы стука в дверь и не подслушала разговор – ничего и не узнала бы. А может, это мама уже умерла, и стучала - пришла проведать дочку?

Алька вспомнила мамины руки, как, бывало, обнимет, и все беды бесследно исчезают. И удивительные глаза – серые, с жёлтыми точками возле зрачков. Аля тихо всхлипнула и заскулила.

Сперва она ни на что не обращала внимания, целиком погрузившись в горести. А спустя какое-то время обнаружила: кто-то вторил, подвывая тонко и жалобно. Алька немедленно замолчала, неожиданный компаньон умолк тоже. И вдруг сказал хрипловатым, вкрадчивым голосом:

– Да жива твоя мамка. Пока

Алька вцепилась руками в край пуловера и притаилась. В тёмноте душевой никак не получалось что-то рассмотреть и глаза пекло от слёз.

– Ты кто? – спросила она. Звонко, с гулким эхом шлёпнулась капля воды, за ней – ещё одна.

– Антипка, – кокетливо ответили из чёрного угла. Что-то шевелилось там, перекатывалось, как большой клубок чёрной шерсти. Бродило возле шкафчиков, отталкиваясь руками, как большая обезьяна.

– Я Алька, – представилась девочка, чуть подумав. – Ты откуда взялся?

– С улицы. Я постучался – ты впустила.

Бархатный голос звучал доброжелательно. Аля потерянно замолчала, с опаской глядя на беспокойно шевелящуюся тень.

– Откуда ты знаешь, что мама жива? – наконец спросила она.

– Мне Хрен сказал, – с оттенком гордости произнёс голос и хмыкнул. – А он – всё знает.

– Кто?! – удивилась Алька.

– Ну, Хрен, – снисходительно пояснил собеседник. – Когда говорят «Хрен его знает!» – это про него.

Тень, оттолкнувшись руками, ловко подпрыгнула и оказалась рядом с Алькой. Существо по-человечьи выпрямилось, бесшумно шагнуло в сторону и приоткрыло дверь в коридор. В слабом свете далёкой лампочки Аля разглядела худощавого парня среднего роста, по виду – старшеклассника, в облегающем тёмном трико. Он повернулся – и Аля ахнула. Парень был совершенно голым, только густо, как животное, покрыт чёрным волосом. Большеротое, курносое его лицо задорно улыбалось.

– Ты кто? – севшим голосом повторила Алька.

– Антипка я! – доброжелательно повторил незнакомец. – Безпятка.

И он, прихрамывая на левую ногу, двинулся к Альке.

– Ты не из наших… – шепнула она.

– Чорт я, - Антипка церемонно поклонился. - Чортом меня раньше звали.

– А-а-а, – протянула Алька и задумалась. – А чего хромаешь?

– Так ведь ты сама мне тикишо дверью пятку отшибла. Я не сержусь. Мне вечно пятку отбивают, ничего не поделать, уже привык.

– Чертей не бывает, – немного подумав, сказала Алька.

– Да шо ты говоришь? – хмыкнул Антипка и прохромал к узкому окну, до середины закрашенному белой краской.

– Посмотри сейчас.

Аля вылезла из-под умывальника и не спеша – не стоит показывать большого любопытства - подошла. Безпятко галантно подал девочке руку и помог взобраться на подоконник. Алька встала на цыпочки и выглянула во двор. Прямо у окна качались ветки с сырой от дождя, уставшей осенней листвой.

Сразу Аля ничего особого не заметила.

– И что? – спросила девочка

– Смотри внимательней, – посоветовал Антипка.

Сперва Алька решила, что на ветке сидит сова, но, приглядевшись, обнаружила небольшое рыжеватое существо, размером с обезьянку, которое одной рукой держалось за ветку, а второй размеренно чесалось.

– Это кто? – спросила Алька растерянно.

– Это? – Антипка ловко запрыгнул на подоконник, – Шебуршун, рыжий бес. Он творит ночные шорохи и звуки. Слышишь шум? Что это, по-твоему?

– Дождь, – чуть подумав, ответила Аля.

– Это он так чешется и мокрой шерстью шебуршит. А вон его братишка скрипачит.

И точно: второй бесенок мотылял ногами, раскачиваясь на пустой, уныло скрипящей ржавой качели.

– Раньше они еще и створками стучали по ночам. Кто-то думает, что форточку закрыл, а шебуршун откроет пальцем и стучит полночи – трудится. Сейчас везде стеклопакеты, уже не постучишь.

– А почему я раньше вас не видела? – поразилась Аля.

– Наверное, не хотела, – пожал плечами Безпятко, - или время не пришло.

Он бесшумно, как кот, спрыгнул с подоконника.

– Больше не реви. А мне работать пора.

– А как ты работаешь? – полюбопытствовала Алька.

Антипка широко улыбнулся, блеснув ровными белыми зубами, и ничего не ответил. Аля переспрашивать не стала. Она осторожно открыла окно и теперь внимательно рассматривала решётку. Безпятко мигом оказался рядом.

– Что это ты делаешь? – с тревогой спросил он.

– Убежать хочу, – просто ответила Аля.

– Набиса? – удивился чёрт. – Спать иди, скоро отбой и хватятся.

– Мамка умирает, – пояснила Алька. – Проститься надо, ведь я её больше никогда не увижу.

Антипка почесал поросший шерстью подбородок.

– Вот никак в толк не возьму, – сказал он. – Ведь она пьяница, тебя бросила. Зачем тебе с нею прощаться? Тут тебя кормят, поят, одевают, учат уму-разуму.

– Дурак ты, хоть и чёрт, – беззлобно бросила Алька, пробуя на прочность решётку.

– Сама дурепа, – беззлобно фыркнул Безпятко и ухмыльнулся. – Давай так. Ты меня впустила, за это я тебя выведу, когда босаркани с обходом пройдут.

– Кто пройдёт? – переспросила Алька.

– Воспиталки твои. Настоящие босаркани – ведьмы. Одна приворожила себе мужа по книжке, вторая соседу под двери землю с кладбища подсыпала, пока тот не выехал.

– А ты откуда знаешь?! – поразилась Аля.

– Хрен знает, – хмыкнул Антипка. – Ну, иди в постель и притворись, что спишь. Он, хромая, отошёл от окна, ссутулился и присел. Блеснули кровавые угли глаз, чёрные руки вытянулись вниз. Антипка оттолкнулся ими, как орангутанг или шимпанзе, и в два прыжка скрылся в тёмном углу.

*** В комнате ссорились девчонки. Олька кричала на Вику Иванову, та сидела заплаканная и красная.

– Да не брала я твою тупую заколку! – оправдывалась Вика.

– А как же! – наседала Олька, тоже красная и злая. Прямая жёсткая чёлка воинственно топорщилась. – Ты весь вечер с нею в руках крутилась, а утром я уже не нашла!

– Ну, хочешь, ищи! – закричала Иванова.

Олька и в самом деле принялась деловито рыться в её тумбочке, но заколка не нашлась ни там, ни под Викиным матрасом. А потом прозвучал короткий звонок ко сну. Едва разошлись по кроватям, пришла Леся Петровна и погасила свет.

Обиженная обыском Вика долго всхлипывала под одеялом. Олька, потерявшая любимую заколку для волос, сердито дышала в подушку. Аля сильно волновалась, но старалась держаться размеренно и спокойно. Она отвернулась к стенке, слушая, как о стекло постукивает и скребётся ветка дерева. Раньше Аля думала, что это ветер, но теперь она знала, кто на самом деле шумит по ночам.

На стене скорченным червячком кривилась трещинка, изученная до малейших подробностей. Аля всё ждала, пока соседки перестанут всхлипывать и уснут, и вдруг её потрясли за плечо.

– Вставай, – шепнул Антипка. Он был в своём человеческом обличье и держал в руках холщовый мешочек, которые когда-то закупили, всем интернатовцам одинаковые, для уроков труда. – Пошли.

Хоть Аля и ждала Безпятку, но почему-то испугалась и подскочила. Девочки крепко спали. А Олину постель густо облепили небольшие серые зверьки с длинными мордами, похожие на лысых крыс. Они сидели на спинке кровати, возились на подушке, парочка примостилась даже на голове самой Оли.

– Ой, – сказала Аля. – Кто это?

– Это? Прымхы, – махнул рукой Антипка. – Обсели её уж давненько. Небось капризная как королевна, прымхлыва? Босаркани с ней маются?

– Да, Оля к психологу ходит, – пытаясь попасть в штанину джинсов, сказала Аля.

– А надо бы к бабке, – фыркнул Архипка.

Одна из прымх повернулась в его сторону, сморщила морду, бесшумно и злобно оскалилась.

Аля быстро оделась, а пока обувалась, заметила, как Антипка отцепил шлейку от Викиного лифчика и сунул в свой мешочек.

– Работа, – пояснил он, шкодливо улыбнувшись.

– А я-то думаю, куда всё время деваются резинки для волос, карандаши и носки! – буркнула Алька сердито. – Ты крадёшь, а девчонки ругаются!

– Работа, – пожав плечами, повторил чертюган и вслед за шлейкой отправил в мешочек Олькину расчёску. А потом оттуда же достал и показал Альке ключ с витиеватым ушком в дырках.

Ливень на улице стих, влажный тёплый воздух пах ранней осенью и битыми яблоками. У входа в спальный корпус, на ступеньках, сидел рыжий шебуршун и гулко щёлкал ногтём по водосточной трубе. Мордочка у беса была самой занятой и озабоченной.

– Что думаешь делать? – с любопытством спросил Безпятко, крутя в руках мешочек.

– Попутками доберусь. Электричкой стрёмно, могут спросить, с кем я, куда я еду, и вернуть, – пояснила Аля. – Разве что сесть рядом со взрослыми…

– А попутками не стрёмно? – удивился Антипка. – Ты уже сбегала раньше?

– Ни разу, – покачала головой Алька. – Попутками тоже страшно, но, может быстрее получится. Мамку надо увидеть.

Она совсем уже было направилась к воротам, как вернулась: ей пришла в голову странная мысль. Безпятко на прежнем месте помахивал своим мешочком. Он словно знал, что Алька никуда не уйдёт.

– А где живёт этот Хрен, который всё знает? – спросила она.

– А тебе зачем? – ухмыльнулся Антипка и презабавно вытянул губы дудочкой. Таких подвижных лиц Алька никогда не видела.

– Хочу у него кое-что спросить, – твёрдо сказала девочка.

– Любопытная какая! – Чертяка так сильно крутанул мешочек для трудов, что оттуда выпала чья-то закладка-календарик, и широко распялил рот в улыбке. Альке даже показалось, что зубов у него намного больше, чем у человека. – На мельнице, где ж ещё!

– Отведи меня туда! – с жаром попросила Алька.

- Да не вопрос, плати откуп.

Аля в недоумении смотрела на Безпятку и теребила край пуловера. Лицо у чертяки восторженно расплылось, он смачно и прицельно цвиркнул сквозь зубы. От плевка асфальт немедленно треснул, наружу пробился крепкий стебель репейника.

– Ничего не знает! – восхитился Антипка. – Деньги у тебя есть?

Алька порылась по карманам, нашла пару монет и протянула ему на ладони.

Чёрт фыркнул и зашёлся смехом. Шебуршун, обрывавший листья на кусте сирени по соседству, заскрипел, как несмазанная калитка, – хихикал.

– Мало? – огорчённо догадалась Алька.

– Да ладно, – отмахнулся Антипка. – Я не церковная лавка с установленной таксой. Иди на перекрёсток. Швырни деньги о землю, через левое плечо. Да смотри, не оглянись ненароком, не то заберу у тебя жизни пять лет. Бросая, крикни: «Откуп!» И я сразу – тут как тут.

***

В переулке, за воротами интерната, было пусто, темно и тихо, а улица оказалась светлой от фонарей и оживлённой – было не слишком поздно. Компания взрослой молодёжи цедила пиво на остановке, рядом с ними так и эдак крутился средних размеров рыжий бес, чуть побольше шебуршуна, но поменьше Антипки. При виде Али он сунул в рот два пальца и залихватски засвистел, парни подняли головы, разглядывая Альку.

– Да это ссыкуха какая-то, – донеслось до неё. – Тебе делать нехрен?

– Да не свистел я!

– А кто свистел, йопта. Я, что ли?!

Аля нагнула голову пониже, пошла быстрее и зацепилась ногой за собачий поводок. Тётенька, выгуливающая пекинеса, пробурчала вслед какую-то гадость.

Ну, вот и перекрёсток. Аля выждала, пока проедет несколько ближайших машин, и решительно выскочила на проезжую часть. Справа раздался резкий гудок.

– Ты что, полоумная?! – на ходу крикнул таксист.

Загудела ещё одна машина.

Аля запустила через плечо монетами, и попала в микроавтобус. Водитель высунулся в окно и покрыл девочку матом.

– Откуп! – крикнула Алька, сжимаясь – справа на неё неслась синяя вольво.

– Хватайся! – дохнул в ухо знакомый бархатный голос.

Прямо перед нею выросла косматая тень с углями глаз и длинными, до земли руками. И едва лишь Алька уцепилась за холку, чёрт оттолкнулся от земли и мощными прыжками помчался навстречу сигналящей машине. В лицо ударил ветер. Под шкурой Антипки, словно шестерни механизма, гуляли стальные мышцы.

– А-а-а-а!!! – заголосила Алька.

Вольво резко затормозила, за нею – вторая машина, раздался глухой удар и звон битого стекла.

Чёрт с невероятной силой оттолкнулся от земли и бросил тело вперёд, прямо в лобовое стекло. Перед глазами мелькнуло бледное женское лицо за рулём автомобиля, с открытым в крике ртом. Алька задохнулась, зажмурилась, ожидая неминуемого удара и смерти, и… пронеслась насквозь.

***

Огни вечернего города слабо мерцали вдалеке, переливаясь, словно рой светлячков. Ближе, за речушкой, светились окна и лаяли собаки в посёлке. Мельница примостилась прямо за греблей, на поросшем вербами берегу. Ничего в ней не было жуткого: обычное, довольно новое строение из красного кирпича – коробка под черепичной крышей. Во дворе – навес, под ним всё завалено белыми пластиковыми мешками. Журчала вода, с протяжным скрипом крутилось наливное колесо, громко кричали лягушки.

– Тут, наверное, русалок полно? – дрожащим голосом спросила Аля, слезая с загривка Антипки. Руки тряслись, ноги были ватными и мягкими после поездки. Так сильно она даже на чёртовом колесе не пугалась.

– Нет здесь русалок, – с заминкой ответил Безпятко, повернув к ней симпатичное молодое лицо.

Он выпрямился, втянул руки, кровавые угли погасли и стали обычными, человеческими глазами - тёмно-карими, с длинными ресницами. Антипка мазнул по Але взглядом, как ножом полоснул, и отвернулся.

– Вон дверь. Иди, – бросил он. – Мне и дела нет, о чём ты будешь спрашивать.

– А ты меня подождёшь? – робко спросила Аля. Она немного отошла от поездки, но теперь смертельно боялась своих вопросов и возможных ответов.

– Подожду, – охотно ответил чёрт, глядя в сторону. – Прогуляюсь тут.

И ухромал в темноту.

Алька подошла к двери. Дважды заносила и опускала руку, потом всё-таки постучала. Внутри гремели жернова, и стук попросту потерялся. Аля осмотрела дверь, нашла белую кнопку обычного электрического звонка и утопила пальцем. Видимо, кто-то внутри услышал её манипуляции – замок щёлкнул, дверь открылась, и девочка зашла на мельницу.

*** Антипка подождал, когда дверь захлопнется, и, прихрамывая, отправился под навес, к белеющей куче мешков. Он не торопился, посвистывал, поплёвывал, наконец, уселся на мешок с зерном и вытянул ноги - волосатые, сильные и ровные, без каких бы то ни было копыт или когтей.

Вдруг один мешок зашевелился, разогнулся, встал, и оказался высоким, крупным человеком в белой одежде. Лицо его от самых глаз заросло светло-русой, густой и кудлатой бородищей, длинные спутанные волосы перехватывал кожаный шнурок посреди лба.

– Ну что, отродье чертово, – ласково обратился мужичина к Антипке. – Когда долг отдашь?

– А, Чугайстер, – поморщился, как от зубной боли Антипка. – Да отдам.

– Ведь что, ганджа ты кульгава, вышло? – Чугайстер похлопал громадной ладонью его по плечу. - Сам с картами явился? И сам сказал – давай играть.

– Ну, сказал, – Антипка сплюнул.

– Сам продул мне скрипку поначалу, после – банку дури и весь тютюн.

– Продул.

– А должен ещё сколько? – мужик приобнял черта за плечи, Антипка вздохнул и лихо засвистел мелодию «Венского вальса».

– Ты смотри, я больше ждать не буду, – продолжил тем временем Чугайстер. – Мне и попа не надо со святою водой. Подстерегу тебя, да пригощу хлебушком из ствола. Помнится, так наши пращуры ваш род назад, у Пекло, спроваживали.

Мужик зевнул, широко распялив огромную пасть, полную чуть желтоватых крепких зубов. Антипку передёрнуло, он сморщил вздёрнутый нос.

– Послушай, Чугай, – начал он, – Антипка сказал, значит сделает. Ты хочешь нявку? Будет нявка. Я помню о тебе.

– Так не осталось-то навья поблизости, – хмыкнул мужик. – Всё пережрал давно. Нявок, мертвяков заложных – никого нет. Сладкие они были. Сочные.

– А одминку не хочешь? – улыбаясь краем рта, подмигнул Безпятко.

– Сколько лет? – быстро спросил Чугайстер.

– Тринадцать.

– Жирна?

– Сиротка, – протянул Антипка.

– М-да, сироты жирными не бывают, – Чугайстер почесал громадной ручищей в колтунах на бороде. – Где взял?

– Твоё какое дело? – поморщился Антипка.

Громко хлопнула дверь мельницы. Чугайстер поднял голову и сильно втянул воздух носом. Его ноздри широко, как у коня, раздувались и опадали. Затем громко, по-лошадиному всхрапнул, коротко заржал и снова принюхался.

– По рукам! – сказал он, наконец, и с силой хлопнул Антипку по ладони. – Смотри же, заведи её в лес, подальше, а дальше ты свободен – долг прощаю. Если доволен останусь, и скрипку отдам.

– По рукам, – вздохнув, ответил Безпятко.

Чугайстер поднялся, дал Антипке пиявочку в лоб, да так, что чёрт чуть с мешка не свалился, взмахнул руками и огромной белой совой полетел к чёрной кромке леса вдалеке.

– И не поверить, что когда-то человеком был, пока не закляли… – произнёс в пустоту Безпятко, задумчиво почёсывая ушибленный лоб. – А теперь? Навьё всё повыел в округе, санитар леса, мать его. Скрипку мою, заиграйку, отнял, собака бешенная. Вот скормлю ему девку и заберу свою скрипку, даром, что ли, столько её мастерил.

Чёрт сердито сплюнул и вдруг прислушался.

– Чу? – спросил он сам себя. – Песня?

*** В мельнице всё белым-бело от муки, рассыпанной по полу, – словно снег выпал. Шумело, скрежетало, гудело – это тёрли зерно жернова. Летала мучная пыль, мелкими белыми мошками, роилась вокруг тусклой лампочки. Или это были настоящие мошки? Алька чуть поколебалась и пошла прямо по белому, оставляя следы.

– Хозяин? – позвала она.

– Сюда иди, – донеслось из угла.

Аля повернула на голос и в закутке, под лестницей, обнаружила белую от пыли конторку с яркой настольной лампой, а за нею – седого как лунь старика в очках на длинном носу и рубахе-толстовке. Старец самым внимательным образом изучал какие-то бумаги и что-то высчитывал на калькуляторе.

– Здравствуйте! – начала Алька. – Я хотела спросить…

– Не мешай, – бросил старец. – Вот барыга чёртов, – продолжил он через минуту, – сколько лет дела с его пекарней веду, а всё объегорить норовит. Снова накладные сракой писаны… Куда делось четыре мешка?!

– Да, куда? – поддакнула Алька и улыбнулась.

Старец отложил накладные и поглядел на неё поверх очков, отчего сразу стал мучительно похож на учителя физики, Джоуля.

– Що тоби, навья кровь? – спросил он, внимательно разглядывая Алю. – Що хочешь знать? Спрашивай чётко, по существу.

Алька сглотнула и сцепила руки вместе.

– Что мне сделать, – выпалила она, – чтоб мамка выздоровела, не пила больше водки и меня назад забрала?

Ответ последовал незамедлительно, как в детской игре, когда ловишь мяч и говоришь первое, что приходит в голову.

– Тому не надо мать спасать, кто без матери на свет пришёл, – не раздумывая, произнёс старец.

Аля ожидала какого угодно ответа, кроме полученного, и теперь тупо смотрела на него, даже рот открыла.

– Как это без матери? – глупо осведомилась она.

– Поле – мать, отец твой – ветер, – изрёк мельник и снова вперился в накладные.

– В каком смысле? – промямлила Аля.

– Ще раз скажу: задавай прямые вопросы, – безразлично произнёс старик и буднично защёлкал калькулятором.

Гром не ударил, молния не сверкнула, но каждая клеточка Алиного тела теперь дрожала. Всё так же гудела, скрипела и стучала мельница, а девочка стояла ни жива, ни мертва. Откуда-то выплыл и принялся крутиться в мыслях неуместный идиотский стишок: «Осень настала, холодно стало, чья-то корова забор обосрала…»

Как же так? Она ведь помнит себя маленькой! Даже папу немного помнит!

– Кто я? – наконец выдавила она.

– Одминна дытына, одминчук, – снова без промедления ответил старец.

– Что это значит?!

– Подкидыш навий. Росла бы в поле – была бы поветрулей, а так, ни человек, ни нечисть – что попало.

– Я не понимаю!!! – заорала Алька, перекрикивая грохот жерновов, и со всей силы ударила кулачками по столу. – Я не разбираюсь в вашей хрени!!!

В воздух поднялось небольшое облако мучной пыли. Мельник положил очки на документы и сцепил руки на животе.

– Дикая баба тебя подкинула человеческой мамке, а родное дитя забрала, – скучным школьным тоном пояснил он. – В детстве ты часто болела. Хилая росла.

– Ну и что?! – крикнула Алька и заревела. Слёзы покатились ручьём. – Все болеют!

– Вскоре отец запил, бросил работу, допился до чертей и похмелился уксусной эссенцией, – устало продолжил мельник. – Как всегда, если в доме одминчук.

– Неправда! – всхлипнула Аля. – Папа от сердца умер!

– Эссенцией похмелился, – поморщился старик. – Мать начала чёртовым зельем горе заливать, всё поминки справляла. Скоро им вместе быть.

Слёзы лились нескончаемым потоком, но от последних слов старика в голове что-то щёлкнуло, и словно свет забрезжил.

– А что мне… сделать, чтобы… человеческая мамка живой… осталась и пить… бросила? – пытаясь подавить рыдания, повторила она.

Мельник, казалось, удивился её упрямству, но и в этот раз ответил немедленно:

– Верни ей то, что было украдено.

Он поморщился, со вздохом водрузил очки на нос и взял свои накладные в знак того, что аудиенция окончена.

– До свидания, – всхлипнула Аля. – Спасибо вам…

– Идиотка!!! – вдруг заорал совершенно спокойный только что старик.

Он мгновенно и неведомо чего рассвирепел, флегматичное прежде лицо перекосилось от ярости. Мельник неожиданно резво для его возраста вскочил и так грохнул калькулятором об стол, что во все стороны полетели кусочки пластика. Алька припустила наутёк, ей вслед понеслись непонятные ругательства.

– Маразматик, старый хрен! – буркнула она, выскочив на улицу, и хлопнула дверью.

***

Антипки было не видать. Аля спустилась к реке, чтобы немного отдышаться от «хренового приёма» мельника. Где-то неподалёку коротко заржала лошадь. «Ни то, ни сё», – подумала Алька о себе, присев на корточки у чёрной кромки воды. Сразу стало сильно обидно, и она расплакалась.

Аля часто думала, что жизнь к ней несправедлива. На кружке по народным танцам, который она посещала в Доме детского творчества, с завистью смотрела на домашних детей. Их приводили трезвые, хорошо одетые мамы с красивыми причёсками. Иногда кого-нибудь - папа, ждал в коридоре и пахнул табаком. Алька всегда приходила и уходила сама. Другие жили в заботливых, любящих семьях, почему именно ей попалась пьющая мать?

Чужие мамы Алю искренне жалели и приносили какие-то обноски, которые не нравились и не были нужны – спонсоры закупали для интерната хорошие, новые вещи на рынке и в стоке. Спонсоры норовили перещеголять друг друга: оплачивали поездки, дарили интернату компьютеры, телевизоры, дивидишки, фрукты и конфеты – ящиками. И никто из них ни разу не взял в свою семью ребёнка. Даже на выходные. Только воспиталки иногда. Других детей. Алю почему-то никогда не брали – это была вторая несправедливость.

Третья – у неё не было подружек. Девчонки кучковались по двое, трое, о чём-то секретничали, хихикая, но с Алькой делиться тайнами не спешили. Не обижали, но и в компанию не звали.

Теперь вдруг оказалось, что пьяная мама, которую Аля всё равно любила, просто чужая несчастная женщина, и страдает по её, Алиной, милости. Украла нечисть родного ребёнка, подменила, чем придётся. Поветрулей, что ли. Быть может, сейчас её родная дочка стоит где-то у окна, рисует пальцем по стеклу, и мечтает оказаться хоть в каком-нибудь, но доме...

Без вины виноватая Аля тихо всхлипнула.

– Чого ты плачешь? – раздался рядом звонкий голосок.

Аля вытерла глаза рукавом пуловера и обернулась.

Сзади стояла белокурая малышка лет пяти, с замурзанным миловидным личиком, в рубашонке до колен. Не чёрт, не бес-шебуршун, а прехорошенький ребёнок. За правым ухом девчонки залихватски торчала большая садовая ромашка, за левым – василёк. В руках она держала букет полевых цветов.

– Жить мне сложно, вот и реву, – просто ответила Алька, разглядывая ребёнка.

– А ты помри, – совершенно серьёзно посоветовало дитя, подходя ближе.

– Может, и помру, – вздохнула Аля. – А ты? Что тут делаешь в такое время?

– Барвинка шукаю, – ответила малышка и поджала нижнюю губу. – Мамка меня обидела – веночка не зробыла.

Обиженная жизнью Аля громко высморкалась в несвежий платок и протянула руку за цветами.

– Давай сплету! – предложила она.

– Ой! И с барвинком?! – обрадовалась девчонка.

– Ага, – кивнула Аля.

Вытерла последние слёзы и полезла в карман джинсов – там уже неделю валялся полезный шнурок. Второй бесследно потерялся – видимо, попал в Антипкину сумку.

Девчонка примостилась рядышком, на камне, сунула в рот большой палец и стала смотреть, как Алька складывает цветы в пучки по три штуки, пучки увязывает в венок, переплетая стебельками, перевязывая шнурком. Всё, как учили на кружке по рукоделию. Девчонка подалась вперёд, чтобы лучше видеть, и натянула рубашку на колени. Теперь из-под подола торчали босые ноги с грязными пальцами. От девчонки еле слышно попахивало затхлым. «Наверное, тоже мать – пьяница», – подумала с горечью Аля. Мало, что ли, сама босиком отбегала?

– Не простудишься? – спросила она тоном старшей и умной.

– Це як? – удивилась девчонка.

Венок получился на славу – высокий и крепкий, цветами наружу – листьями вовнутрь.

– Держи, – сказала Алька с гордостью, и водрузила рукоделие на белёсую голову.

Замурзанная мордаха расплылась счастливой улыбкой.

- Як добрэ стало! – воскликнула девчонка. – Я тоби за це «Подолянку» заспиваю!

– А может, провести тебя домой? – усомнилась Аля, но девчонка уже раскинула руки, как для хоровода, и поплыла в танце, ловко перебирая босыми ножками.

– Дэ-эсь тут була подоляночка… – зазвенел в ночи тонкий голосок.

– Дэ-эсь тут була молодэсэнька! – подхватила Алька знакомый с детства мотив. – Тут вона си-ила, тут вона впа-ала, до земли припала…

– А, вот ты где! – весело сказал Антипка, выныривая из темноты.

И увидел девчонку.

– А ну брысь отсюда, погань! – грозно рявкнул чёрт.

Песенка оборвалась. Подолянка, как уже успела назвать ребёнка Аля, прыжком повернулась к Безпятке, оскалилась и зашипела, как животное. В лунном свете блеснули длинные зубы, острые и белые. Алька ахнула. Девчонка пятилась, скалясь на чёрта и выставив для защиты руки с кривыми когтями на пальцах.

– Брысь отсюда! – повторил Антипка, поднял булыжник и запустил в ребёнка. – Пристала, дрянь такая!

Подобрав подол, Подолянка проворно отбежала, остановилась у валуна и крикнула:

– За что?! Да я ж поиграть!

– Пошла отсюда, пошла! – чёрт запустил ещё одним камнем. – Знаю я ваши игры!

Девчонка ловко увернулась от камня, потом понурилась и побрела в луга. Некоторое время русая головёнка в широком венке белела в темноте, затем превратилась в блуждающий огонёк. Огонёк мигнул пару раз вдалеке и погас. Безпятко сердито сплюнул и вырастил небольшой чертополох.

– Кто это? – спросила Алька, и быстро пошла прочь, стараясь выбраться от реки на утоптанную тропинку.

– Потерча, – поморщился Антипка, хромая вслед за ней. – Некрещёным дитя померло, семь лет креста ждало – не дождалось, вот теперь и бродит, дрянь. Уж она бы тебя завела… Раньше весь луг в огоньках ихних был, потом повывелись. Ты мне лучше скажи, спросила ты у Хрена, что хотела?

Тропинка ушла вверх. Чёрт запрыгнул на пригорок и галантно подал Але руку, помогая взобраться. Рука у него была сухой и тёплой, совсем человеческой.

– Спросила, – ответила Алька задумчиво, да так и пошла с Антипкой за руку. Тропинка от мельницы пересеклась с другой, ведущей через мост и на село.

– И что теперь? – весело осклабился Антипка. – Назад пойдёшь, в интернат? На трассу вывести?

Он потряс её ладонь.

– Выведи меня туда, где родное дитя моей матери, – быстро сказала Алька и отняла руку. Секунду подумала, достала из кармана последнюю гривну и бросила за левое плечо.

– Откуп!

Антипка с весёлым смехом подобрал монету и вложил ей в ладонь.

– Ты думаешь, я помогал, потому что ты заплатила? – доверительно спросил он. – Просто ты мне нравишься, вот и всё. Тебе когда-нибудь говорили, что ты красивая девушка? С личиком, как у ангела.

Таких речей Аля ещё не слышала, поэтому покраснела и с чувством неловкости ещё раз забрала у Безпятка руку.

– Да какая из меня девушка, – возразила она.

– Как мечта, – ответил Антипка с самым серьёзным видом. – Это я хромой уродец и страшно комплексую рядом с тобой.

И сразу показался Альке совсем симпатичным.

– Значит, отведёшь меня? – уточнила она.

– Конечно! – кивнул Безпятко, – Только туда пешком надо. А то не засчитается. Вот прогуляемся с тобой мостом, через село и до леса. В лесу свою сестрицу сводную и найдёшь. Прямо к ней тебя и подведу.

– А зачем через село? – нахмурилась Алька.

– Потому что ты на прогулке, а я на работе, – ответил Антипка, легонько щёлкнув её по носу. И подставил Але пушистый локоть – уцепиться.

Вскоре Алька уже взахлёб рассказывала Безпятке о старом мельнике. Чёрт внимательно слушал, не сводя с Али смеющихся глаз, и согласно кивал.

– Он по договору с батькой, – пояснил Антипка, – в обмен на всезнание, обязан отвечать правду на любой, прямо поставленный вопрос. Хорошо, что люди этого не знают. Да и я за старым Хреном приглядываю, а то, бывало, попадал в ситуации. Последняя была – как игрушка.

Антипка хихикнул.

– Поехал Хрен в город, деньги в банк положить. А в банке мужик какой-то ругается, и вдруг поворачивается к нему, и кричит: «Когда я уже сдохну?!». Ну, Хрен ему возьми и скажи подробно, когда и как. А мужик возьми и окажись прокурором, и эти подробности его в самое темя поразили. Еле я задурил прокурору голову, пришлось товарищей на помощь звать. Умаялись втроём, пока положили с белой горячкой!

Аля улыбнулась, подумала и спросила.

– А почему он кричать стал, когда я прощалась?

– Это он от слова «спасибо» взбесился, – растолковал Безпятко. – Ведь «спасибо» значит «спаси тебя бог». Начни Он Хрена сейчас спасать, ох и плохо старику придётся! Одной подагрой не отделается!

Слова его не были смешными, но, договорив, Антипка расхохотался так весело и заразительно, что Алька засмеялась вместе с ним.

У первого же сельского дома Але вновь попался шебуршун. Он сидел возле дырки в заборе и дразнил дворового пса. Его товарищ влез на яблоню в соседском дворе, и палкой сбивал яблоки, те гулко падали и, сочные, кололись на куски.

– Стой тут, я сейчас, – сказал Безпятко Альке. Достал откуда-то из воздуха свой мешочек для трудов и юркнул в первую калитку.

Алька потопталась на месте и неторопливо пошла вперёд, по узкой сельской улице.

– Не ходи за ним, – раздался громкий шёпот из поросшей лопухами канавы под забором богатого нового дома.

– Что? – Алька остановилась.

– Не ходи за ним!

Из-под лопуха высунулся высокий венок, за ним – белокурая растрёпанная чёлка и замурзанное личико.

– Я бигла, бигла, думала, не догоню, – сказало, вылезая, потерчатко.

Аля тут же вспомнила острые зубы и животное шипение Подоляночки, отскочила и громко взвизгнула. Потерча немедленно юркнуло назад в канаву и зашуршало лопухами, убегая.

– Что кричишь? Что такое? – рядом с ней проявился Безпятко, на ходу пряча в мешочек початую пачку сигарет и чайную ложку.

– Представляешь? Потерчатко за нами шло, – пояснила перепуганная Алька.

– Вечно привяжутся! – взволновался Архипка. – А что хотело? Не кушать ли? Ты не смотри, что она малышка!

– Не знаю, – сказала Аля. – Я увидела и сразу закричала. Страшно ведь.

– Ну, так пошли скорее! Со мной тебе бояться нечего.

Безпятко оглянулся по сторонам, приобнял Альку за плечи и быстро повёл по селу.

В воздухе крепко пахло сеном и свежим навозом. Под ногами чавкала грязь от недавнего дождя, лениво брехали собаки. Везде было тихо и пусто, село спало, только однажды навстречу попалась баба с мрачным выражением лица и ведром воды. Антипка сразу увлёк Алю в густую тень и прижал палец к губам: тс-с-с…

В ведре у бабы происходило целое сражение: там плескалось, бурлило и булькало, на поверхности мелькали тонкие хвосты и лапы, а баба шла вразвалочку, как ни в чём не бывало, и супилась.

– Это рыба или жабы? – шепотом спросила Аля у Безпятки.

– Какое там! – хохотнул чёрт. – Это криксы. Ночницы. Баба с невесткой разругалась, вот и пошла за водой ночью. Несёт их в дом специально, из вредности. Теперь криксы сны пожрут – дети спать не будут. Кричать станут ночами, невестку до истерики доведут. Свекрухе того и надо, а на внуков плевать.

– Вот гадкая баба! – возмутилась Аля.

– Моя клиентка, ага, – согласился Антипка. – Люблю гадких баб. Чем гаже баба, тем лучше. И хорошеньких одминчат люблю… - И подмигнул Альке с самым приятельским видом.

Они подождали, пока баба скрипнет своей калиткой, и пошли дальше. Больше Антипка Алю не бросал, только раз прильнул к дыре в заборе, посмотрел сам и поманил пальцем девочку. Она приблизилась, заглянула и увидела самую мирную картину. На лавочке в беседке, под круглым фонарём, сидели парень с девушкой. Рядом разместилась дородная краснолицая мамаша. Она что-то писала на бумажке, молодёжь держалась за руки и уныло смотрела.

– Не спят. К свадьбе готовятся, гостей считают, – шепнул на ухо Альке чёрт и хохотнул. – Сейчас повеселимся!

И прежде чем Аля успела отскочить от дырки в заборе, запел высоким тенором, да так громко, что, наверное, пол улицы разбудил:

– А зацвела била рожа! Да ни на що не гожа!

Во дворе громко ахнули, что-то упало. Алька в ужасе бросилась прочь.

– Що мати, що дочка! – голосил Антипка. – Як дырява бочка!

Аля со всех ног убегала. Догнал её хохочущий Безпятко только на краю села, у колодца.

– Зачем?! – укоризненно сказала запыхавшаяся девочка. – Какое тебе дело?

– Работа такая, – весело пожал плечами Антипка. – Да не парься! Покашляют и спать пойдут. Сейчас никто по целке не горюет, это раньше бы девку всем селом затюкали.

– Всё равно так плохо делать, – упрямо повторила Аля. – Ведь ты бы не хотел, чтобы у тебя самого крали вещи и гадости устраивали? А другим пакостишь.

– Моя ты душка! – вкрадчиво сказал Антипка. – Птичка небесная ловит вредных букашек и приятно щебечет. Мышка грызёт плинтус и портит продукты. Кошка ловит как птичку, так и мышку, мурлычет на коленях. Каждый занимается своим делом. А я – чёрт. Понимаешь? - и поцеловал Алину лапку в пупырышках, с обгрызенными ногтями.

– Отважусь посоветовать, – закончил он, – поступай по уму, по совести, по сердцу – как считаешь нужным. Но, не жди, что к тебе отнесутся так же.

Он смешно подпрыгнул, церемонно поклонился, и Алька невольно улыбнулась, уж очень Антипка был забавным и симпатичным.

– Ну что, пошли? – он вновь подставил локоть.

Алька вздохнула и взяла его под руку.

– А долго нам ещё? – спросила она.

– Да недолго. Вот, через поле перейдём, и будем на месте. Там найдёшь, что ищешь, да и я утешусь.

***

Поле оказалось перепаханным и, после дождя, непроходимым. Алька быстро увязла, кроссовки облипли землёй и стали неподъёмными. Только босой Антипка шагал по-прежнему бодро, даже хромать стал меньше.

– Погоди, – наконец сжалился над Алькой он. – Тут была наша тропка, иди по ней. Главное, не оборачивайся. Иначе каждый, кого ты встретишь, отнимет у тебя пять лет жизни.

И в самом деле, вскоре он вывел Алю на отличную, утоптанную тропу. Видимо, от посёлка к лесу и обратно регулярно ходили.

Сыто и свежо пахла сырое осеннее поле: прелой травой, картошкой, чабрецом и чернобылем, ветром и недавним ещё, летним солнцем. Аля глубоко вдохнула, и смутное, как лёгкая утреням дымка перед жарким днём, слабо знакомое чувство шевельнулось у неё в животе, чуть выше пупка. Альке показалось, что она уже была здесь когда-то давно, с кем-то, кого пыталась вспомнить, и никак не могла. И ветер, сырой и тёплый, дышал в лицо полынью. Аля вздохнула. Потом подумала о сводной сестре. Если та среди нечисти выросла, то какой стала? Дикой, как Маугли, или просто странной? Она в пол-уха слушала весёлую болтовню Антипки, позволяла вести себя под руку и размышляла, поэтому пропустила тот момент, когда чёрт встревожился.

– Ты что, не слышишь? – повторил Безпятка нервно. – Иди вперёд и подожди меня чуть дальше.

И сразу же ударил порыв ветра такой силы, что чуть не сбил Альку с ног. Она закашлялась, а когда протёрла глаза, увидела, что к ним стремительно несётся странное создание. Большое и чёрное, с громадными кожистыми крыльями и длинным тонким хвостом.

– А лучше беги, – сказал Безпятко. – Это вихор!

Ветер усилился. Существо спустилось прямо перед ними на тропу, и по-человечески, на двух ногах, пошло навстречу с решимостью, не предвещавшей ничего хорошего.

Антипка отпустил Алькину руку и попятился, Аля замерла перепуганным зверьком.

Это был человек, поросший длинным чёрным волосом (куда волосатее Безпятки). С длинной чёрной бородой, заплетённой в косу. За ним по земле волочились крылья и лысый кожаный хвост. Самым страшным Але показалось то, что живота у мужика не было. Вместо живота зияла огромная дыра, в которой, прямо в воздухе, болтались какие-то бесхитростные внутренности и столб позвоночника. Алька хотела завизжать, но задохнулась от запаха гари, ударившего ей в лицо с невероятной силой. Теперь ветер пах не полынью, а горелым торфом.

Вихор решительно шёл мимо Али, прямо к Безпятке.

– Уходи, Алька! – сказал Антипко, сутулясь, и упёрся в землю длинными руками. Его лицо исказилось и стало звериной мордой, глаза загорелись.

– Що, чёрт хромый, не наибэш - не проживэш? – басом спросил страшный мужик на ходу. Он распахнул крылья, бросаясь на Антипку, и будто буря поднялась.

За спиной у перепуганной, дрожащей Али завязалась драка. Там рычали, возились, швырялись, кричали, что-то каталось, и непрерывно завывал ветер.

– Золото, ты говорил?! – с натугой кричал вихор, и его голос гремел, как колокол. – Буланое твоё золото, скотина хромоногая, трясця твоей матери!

– Всрався, тай криво! – орал Антипка, отбиваясь. – Я сам не знал! На вид как золото!

– Чтоб твоею мордою просо молотили, падлюка клышонога! – гремел вихор и, кажется, лупил Алиного товарища.

– Чтоб меня гром побил, если вру! – завизжал Антипка пронзительно.

И Алька не выдержала. Она повернулась и бросилась на помощь Антипке. Вихор сидел на нем верхом и душил.

– Оставь его в покое! – закричала она, подбегая. А потом со всей силы влепила вихру пощёчину.

Аля была готова, что чудовище бросится на неё, но к великому изумлению, здоровенный мужик растерянно посмотрел широко распахнутыми глазами, упал с Беспятки и замер чёрной кучей. Ветер сразу утих, словно его и не было.

Антипка, держась за горло, с трудом поднялся на ноги и принял свой человеческий облик. Алька всхлипнула и хотела ударить лежащего вихра ещё раз, но Безпятко успел схватить её за руку.

– Нет! – прохрипел он. – Второй раз бить нельзя, иначе оживёт!

Аля непонимающе смотрела.

– Вот молодчина, одминка, как ты меня выручила! – похвалил её Антипка, погладил по голове и принялся деловито шарить вокруг неподвижного вихра.

– Так что же, я его убила? – изумилась девочка.

– И очень правильно сделала, считай, ты меня спасла, и я теперь твой вечный должник, – проговорил чёрт. – Да где ж оно… Тут должно быть, неподалёку.

– Как же так?!

– Да так, что если дать вихру ляпаса, он сразу и помрёт. Но если дать второго, оживёт снова. Ага-а!

Он, наконец, нашёл, что искал. Это была чёрная кожаная сумка. Антипка раскрыл её и вынул довольно большой горшок.

– Вот! – произнёс он довольным голосом и прокашлялся. – Молодец, одминка, так мне помогла!

Он развязал свой мешочек для трудов и перелил туда целый водопад золотых монет из горшка. Затем отбросил пустую посудину прочь и подал руку.

– Идём?

– А за что он тебя так бил? – осторожно спросила Аля.

– Бо дурный, – пояснил Безпятко. – Я ему выменял зубы с повешенника, он взял, а теперь говорит, что булан. Так у кого из нас горшок с золотом? Кто в нём должен разбираться? Зачем их брал, вилупок, зубы эти? Чтоб потом меня бить?

Аля заподозрила, что Антипка чего-то не договаривает, к тому же, она ясно видела, как он ограбил вихра. Но до лесу оставалось совсем мало идти. «Никто ведь меня не заставляет с ним дружить, – подумала девочка. Затем вспомнила, что друзей у неё вовсе нет. – А даже, если и так, может, получится его исправить…»

И взяла Антипку под руку.

***

Под ногами мягко хрустела опавшая хвоя. Близилось утро, лес замер, погрузившись в особенно глухую и тихую предрассветную тьму. Сначала Антипка вёл Алю еле заметной тропой, а потом и вовсе без дороги. Она то и дело спотыкалась о пни и упавшие большие ветки, царапалась о колючки кустов, которые, казалось, специально хватали за пуловер, стремясь порвать, поцарапать, проткнуть. Безпятка злился и был грубым. Куда подевалась его добродушная улыбка? Он больше не держал её за руку и не подавал своей, не шутил и не корчил забавных рожиц. Теперь Безпятка смотрел с ядовитой ухмылкой и с вызовом. Аля никак не могла понять, что она сделала не так и почему он сердится?

- Резче двигайся! – то и дело кричал Антипка. – Ползёшь, как черепаха!

- Но мне плохо видно куда идти, - оправдывалась девочка.

- Поршнями шевели! – фыркал Безпятка и плевал сквозь зубы.

Они спустились в небольшой овражек, поросший бузиной и орешником. Где-то наверху, над головой, сорвалась с дерева и с громким шелестом упала в кусты сырая шишка, Алька вздрогнула.

- Чего ты дёргаешься? – крикнул Антипка. – Уже пришли.

- Да? – Аля удивилась и встревожилась. – И где?

- Да вот!

Антипка отошёл на шаг в сторону и быстро разворошил крепкими босыми ногами старые листья и влажную землю.

Прямо перед Алькой слабо белел маленький скелет. Она в ужасе попятилась, затем заставила себя подойти и наклониться, чтобы лучше рассмотреть. Да, когда-то это был настоящий ребёнок. Некоторые косточки раскрошились, видимо, над ними поработали чьи-то острые зубы. Другие вообще отсутствовали.

- Но, как же так? – только и смогла произнести она.

- А никто и не говорил, что ты найдёшь сестру живой и здоровой, - лицемерно ласково произнёс Антипка. – А теперь давай прощаться!

Он быстро наклонился, схватил Альку за плечи и смачно поцеловал в самые губы, даже сунул ей в рот горячий влажный язык. Аля обеими руками сердито отпихнула Антипку, плюнула и вытерла рот рукавом.

- Да как ты!..

И вдруг увидела, что в паре метров от них стоит громадный, седой как лунь, волк. Глаза зверя светились яростно и жутко, мёртвым фосфорным светом.

- Мама… - сказала Алька севшим голосом. – Мама-а!!! – закричала она.

Волк фыркнул и начал трансформироваться. Лапы вытянулись в руки, большая волчья башка расширилась ещё и превратилась в кудлатую, светловолосую человечью голову. Огромный мужик в белой одежде поднялся с колен и отряхнул с ладоней прилипший мусор. Выглядел он почти обычным: ни клыков, ни когтей, но у Али внутри всё замерло от дикого животного ужаса.

- Пойдёт, - кивнул мужик Антипке, который с самым невозмутимым видом посвистывал в сторонке. – Пахнет она хорошо. Даже отлично. Долг выплачен, иди куда хочешь.

- Скрипку отдай, - мрачно подал голос Антипка. – Девка – высший сорт.

- Тоща, - помотал головой Чугайстер, разглядывая перепуганную Альку.

- Зато сладкая, - торговался Антипка. – Я разок лизнул. Отдавай скрипку, я её мастерил двести лет.

- Чёрт с тобой, ракло клышоногэ, - махнул рукой Чугайстер. – Приходи завтра в берлогу, отдам.

- Антипка, - сказала Аля тихо, заглядывая в симпатичное лицо Безпятки, – Как же так? Ведь ты говорил, что я тебе нравлюсь?

- Конечно нравишься, - ухмыльнулся тот. – Не будь я Чуге должен, сделал бы из тебя хвойду. Научил бы курваться, ты бы полюбила это дело. Ну, прощай!

- Да как так можно жить?! – закричала Алька и заплакала. – Ведь я тебе доверилась!

Антипка пожал плечами и произнёс:

– Да ты ведь знала, с кем пошла. А я тебя и не обманывал

Он ссутулился, втянул в плечи голову и, оттолкнувшись от земли длинными руками, бесшумно канул в темноту.

Алька быстро повернулась к жуткому мужику и стала пятиться.

- Ну что, - сказал тот, делая шаг к девочке, – Пошли умирать, навья кровь.

Алька пятилась, а Чугайстер неотвпратимо и шумно приближался, ломая огромным телом ветки орешника.

- Отпустите меня, пожалуйста! – взмолилась она, заливаясь слезами. – Ведь я ничего плохого не сделала!

- Значит, ещё сделаешь. Нет от вас добра!

Он настиг Альку, схватил поперёк тела, взвалил на плечо и стал выбираться из овражка.

- За одну тебя ногу возьму, за вторую дёрну, – приговаривал Чугайстер, продираясь сквозь кусты бузины, - Раз – и отмучилась. А я ещё помучаюсь на белом свете. Думаешь, мне хорошо с такой жизнью? Одна мне радость – навьё. Я до вас ласый, как кот до мышей…

Девочка отчаянно завизжала, замолотила кулаками, изо всех сил лягаясь, но без толку. Чугайстер быстро волок её куда-то, наверное, в ту самую берлогу. Аля извернулась и укусила мужика за плечо, изо всех сил сжав зубы. Тот выругался и отвесил ей такую оплеуху, что голова загудела, словно улей. Алька сразу ослабела, смирилась и безвольно повисла.

Белый комок скатился откуда-то сверху, прямо под ноги лесному великану и кинулся, полный ярости.

- Курва мать! – выдохнул Чугайстер, и мотыльнул ногой.

Потерчатко отлетело на несколько метров, но тут же вскочило на ноги, оскалилось и снова бросилось в бой. Девчонка налетела вихрем и вцепилось Чугайстеру чуть повыше лодыжки зубами и когтями. Великан заорал и, как мешок, бросил Альку на землю. Та больно ударилась плечом о какой-то корень и вскрикнула. Чугайстер огромной рукой оторвал от себя потерча, с силой отшвырнул и нагнулся к Але.

- Вспоминай! - крикнула Подолянка, вскакивая, зашипела и прыгнула, как дикая кошка. – Вспомни, кто ты есть!

С растрёпанных белокурых волос свалился венок и покатился к Альке. В голове у неё гудело после оплеухи. Она беспомощно смотрела на увядшие васильки и барвинок, пока Чугайстер с утробным волчьим рыком отрывал от себя потерча. Теперь он держал Подолянку за волосы на вытянутой руке, та шипела, плевалась и размахивала руками, пытаясь добраться до его лица, беспомощная и удивительно маленькая в огромной ладони.

А потом случилось страшное. Чугайстер широко открыл рот. Затем его челюсти щёлкнули и пасть распахнулась в два раза шире, словно у змеи, стала размером с саму его кудлатую голову. Чугайстер поднёс потерча к огромной этой пасти и проглотил целиком, словно таблетку или драже. Горлом, грудью великана прошёл огромный комок и замер в животе. Он постоял секунду, дважды дёрнул башкой, захлопывая пасть: сперва до нормальных размеров, затем полностью; и медленно повернулся к Але.

Бесчувственными руками вцепилась она в Подолянкин венок, сладко пахнущий луговыми цветами, перечной мятой, светлой осенней грустью и, немного, тленом. И вздрогнула, словно её ударили наотмашь. Перед глазами поплыли разноцветные круги, тысячи запахов ударили в нос и закружили. Тысячи звуков наполнили уши. Заломило голову и спину, огнём запекло в каждой клеточке. Это, неотвратимо, как оползень, нахлынула и затопила память тела. А потом всё исчезло и стало как раньше. Как много лет назад…

- Стой, где стоишь, заклятый, - тихо сказала она, поднимаясь на ноги. – Иначе пожалеешь. Я тебе не потерча и не мавка...

***

Край серого, затянутого тучами неба, слабо осветился восходящим солнцем, холодный свежий воздух стал прозрачным.

Антипка остановился у богатой хаты, обнесённой красивым кованым забором на замке, подумал, зайти или нет. Заходить почему-то не хотелось, поэтому он просто взял тонкую веточку, поглубже запихнув её в замок и сломал. Постоял ещё немного, и вдруг стал теребить замок, всячески стараясь вытащить веточку назад. Та, разумеется, застряла, и не хотела поддаваться. Тогда Антипка, пользуясь острым когтём как отвёрткой, отвинтил болтики, разобрал замок, тщательно выбрал все кусочки древесины, продул и собрал назад, после чего с изумлением уставился на исправленный им механизм.

Он зачем-то вернулся к колодцу, постоял там, почесался, вздыхая, потом свернул в переулок, ведущий прямо к небольшой сельской каплычке, и побрёл, сутулясь и хромая.

У церковной ограды Антипка остановился, положил на землю мешочек для трудов и обеими руками схватился за прутья, да так, что поросшие черным волосом пальцы побелели.

- Помилуй мя, боже, по великой милости твоей, и по множеству щедрот твоих очисти беззаконие мое, - скороговоркой произнёс он, упал на колени и заплакал. - За что же мне такая доля, что я хуже всех на свете, даже самой распоследней собаки? Зачем я такой? Почему ты меня не ангелом, или даже человеком не создал? Зачем я кидаю каждого, кто мне встретится? Сколько, господи, мне ещё ходить по земле? Может, хватит уже? Найдутся другие, кто послужит.

Каплычка молчала, кругом было тихо.

- Смертию смерть поправший, ведь я всё понимаю, - бормотал Антипка и гулко бился лбом в ограду, слёзы градом катились по его лицу, - Я не прошу всепрощения, знаю, что не будет мне его. Но сжалься надо мной, вседержителю, ведь и я твоя тварь, как и всё, тобою созданное. Позволь мне хоть в пекло вернуться! – крикнул он.

На сырую землю упали первые крупные капли дождя.

- Дай мне забвения, господи! Не могу-у-у больше я-а-а! – тихо провыл Антипка, вжимаясь лицом в ограду. Небесная вода хлынула ливнем.

- Или, даже, небытия… - добавил Безпятка шепотом, и шерсть на его теле встопорщилась, отчего от затылка и до крепкого зада протянулась тёмная вздыбленная полоса.

Тихо зарокотал, усиливаясь, гром. Антипка вздрогнул всем телом и низко опустил голову.

- Верую, господи, - шепнул он. – И трепещу.

Кривая полоса молнии разорвала надвое грозовое небо, ударила в землю, наполняя озоном воздух. На мгновенье всё осветилось и вновь погрузилось в рассветную полутьму.

Черти очень боятся молний. Антипка был готов к немедленной смерти, поэтому обнаружив, что по-прежнему жив, с удивлением огляделся. Неподалёку от него стоял красивый и серьёзный юноша в светлой одежде, немного похожей на армейское исподнее – кальсоны с рубахой, с кудрявыми белокурыми волосами и нежным овалом лица, чистенький и гаденько-спокойный.

- Велено тебе передать, - приветливо сказал он, - что вернёшься ты в Пекло на муки.

- Да куда уж мука горше, чем моя работа, - едко фыркнул Безпятка, куда подевались недавние слёзы. – Попробовал бы ты, чистоплюй, так поработать!

- Также велено передать, - по-прежнему миролюбиво и оттого особенно неприятно для Антипки добавил юноша, разглядывая купол каплычки, - что лишь тогда вернёшься, когда тебя девчонка простит.

И тут же побледнел и растворился, стёк на землю вместе с ливнем. Антипка несколько мгновений глядел на то место, где только что стоял юноша, а потом заразительно рассмеялся. Он смачно плюнул, отчего у церковной ограды немедленно вырос чертополох, хлопнул в ладоши и как сквозь землю провалился. Только мешочек для трудов остался лежать под проливным дождём, пока не растаял, словно куча грязного снега и исчез.

***

Желтело невыжатое поле, под синим небом, с крохотной точкой жаворонка. Над просёлочной дорогой клубилась пыль. У поля стояла криница, а под ней беспокойно ходила девушка. Душистый ветер трепал распущенные кудрявые волосы, шевелил перья на белых крыльях за спиной юной красавицы с ангельским лицом. Струилось, как живое, длинное белое платье, словно лаская, обвивало хозяйку.

- Подай-ка мне воды, - устало обратился к ней благообразный старец в чистой селянской одежде, с необычным резным посохом в руках.

Вила не заметила, как он подошёл, наверное, поэтому испугалась, взмахнула крыльями и запрыгнула на край криницы. Белое платье приподнялось, на мгновенье открыв волосатые козьи ноги с копытами. Вила поспешно прикрыла уродливые ноги подолом и нахмурилась, словно рассердившись, что кто-то увидел её позор.

- Захочу – подам, - надменно сказала она. – А захочу – усэньку воду из долины гэть повыведу, крыныци замкну.

- Разве так ты мне должна ответить? – строго спросил старик, глядя на неё снизу вверх. – Или забыла, с кем говоришь?

- Может забыла, а может и помню, - пожала плечами вила. – Много ваших тут бродит, и всякий поучать норовит. А мне твои слова не указ.

- Ах ты ж сила нечистая, - укоризненно сказал старик. – Ведь я к тебе нормально обратился. А если закляну?

- Попробуй, - презрительно фыркнула вила. – Тогда я тринадцать первых встречных закляну на наглую смерть, а четырнадцатого убью на месте взглядом, кто бы это ни был.

Старик изменился в лице, отступил на шаг и поднял посох.

- Забыла, нежить глупая… - негромко сказал он. – Тринадцать лет тебе без памяти по земле ходить за это! А на четырнадцатый – с кровавыми слезами память обрести!

Он с размаху обрушил на вилу посох, страшным ударом сбив её с криницы. Та дико закричала, забилась в сухой полевой траве, бессильно ломая крылья, острыми копытами взрывая землю. А старик уже уходил, опираясь на посох, прямо в пшеничное поле. Высоко над ним, словно провожая, летела чайка.

Вскоре у криницы всё стихло, только белое платье неподвижно лежало, да перьями было всё вокруг усыпано, словно хищник лебедя разорвал. Вдруг платье зашевелилось, оттуда резко и надрывно запищал, заходясь в плаче ребёнок. Он затихал и снова начинал кричать как заведённый, а ветер разносил по безлюдному полю крик.

Наконец, пшеница зашевелилась и оттуда на четвереньках не выбралась румяная девка, с улыбчивыми пухлыми губами, в полотняной длинной рубахе и с распущенными по спине светлыми волосами, в которых там и сям застрял полевой мусор. Она быстро осмотрелась и присела на корточки рядом с шевелящимся платьем.

- Ах ты ж, крихитка! – промурлыкала полевая девка, разворачивая белую струящуюся ткань. – Да це ж вила малэнька! А хто ж тоби такэ заподияв?

Она ещё раз оглянулась по сторонам и достала отчаянно кричащего и машущего обычными человеческими ножками младенца, девочку.

- Шо ж мени з тобой робыты? – задумчиво спросила девка, разглядывая кудрявое дитя. – Молока нэма кормить, а кинуть жалко, ты ж нэ людына.

Вдруг она прислушалась, настораживаясь.

- Тихо ты! Ша! – прикрикнула она на младенца, распахнула рубашку и сунула ему в рот большую белую грудь. Грудь была пустой, но голодное дитя всё равно утихло, пытаясь что-то высосать.

По просёлочной грунтовой дороге медленно ехала машина, слышалось далёкое урчание мотора. Полевая девка подхватила ребёнка и быстро спряталась в пшенице.

Синие «Жигули» приблизились и остановились у криницы. Из машины выбрался молодой темноволосый мужчина, открыл дверцу женщине с малюткой на руках.

- Погляди, - сказала мужу она, показывая на разбросанные перья. – Кто-то лебедя, наверно, убил и съел.

- Жалко, - рассеянно кивнул мужчина, доставая из багажника две канистры для воды. – Поможешь набрать, чтоб быстрее?

- А куда малую? – спросила женщина с улыбкой.

- Куда? – переспросил мужчина, оглядываясь. – Да хоть на солнышке положи ненадолго в сторонке, покрывало постели, земля какая тёплая и трава густая.

Пока они набирали воду, малышка лежала в сторонке, на клетчатом пледе, и махала кулачками. Сперва ребёнок гулил и агукал, но внезапно резко закричал надрывным тонким писком. Мать поспешно поставила канистру и подбежала к дочери. Краем глаза она заметила, как зашаталась и стихла ровная стена пшеницы.

- Чего ты? – спросила она, поднимая отчаянно визжащее дитя. – Ой…

Ребёнок как-то неуловимо изменился.

- Напугал кто? – мать повернулась в сторону поля, укачивая крикунью. – Кушать хочешь?

Она вернулась в машину, расстегнула блузку и стала кормить, напевая песенку. Тем временем, отец уложил в багажник полные канистры и уселся за руль.

- Надя, какая наша Алька кудрявая стала, - заметил он, повернувшись к жене.

- Да, - растерянно протянула та. – Представляешь, я и сама не заметила. Какие волосы у неё хорошие будут!

- Тебе удобно? – заботливо спросил муж.

- Конечно.

Машина тронулась с места и поехала. Шум мотора утих, и вновь звенела только песенка жаворонка, и, где-то далеко, посреди жёлтого моря пшеницы, надрываясь, кричал ребёнок.

***

- Стой, где стоишь... – повторила Аля и оправила белое, струящееся по ногам платье. – Иначе не жить тебе здесь. Воду приведу, лес заболочу, берлогу твою, заклятый, затоплю. Пущу по миру батраком несытым!

Лесной великан остановился и попятился.

- Вила, - пробасил он. – Опять чертяка клятый надурил, ведь говорил, что нявкин одминчук…

- Срыгни, несытый, потерча и не барысь, - приказала вила.

- Так что мне, с пустым брюхом оставаться?! – угрюмо спросил Чугайстер.

Зашлёпали по листьям дождевые капли. Высоко в небе грянул громовой раскат, лесной великан громко фыркнул, как лошадь.

- Сказать тебе, как ты умрёшь? – криво улыбнувшись одним уголком рта, спросила Аля, и пошла на Чугайстера, которому была чуть выше пояса. – Или просто изувечить?

- Да погоди ты! – замахал руками Чугайстер, отступая. – Раз надо, значит надо, так и скажи, а ты сразу смерть пророчить…

Его лицо напряглось и покраснело. Он согнулся пополам, снова распахнул свою громадную пасть, сунул туда целую руку чуть ли не по локоть и с жутким, ревущим блёвом вытащил за слипшиеся волосы бесчувственную, всю покрытую слизью Полодянку. Он аккуратно, как кот - дохлую мышь, положил потерча к Алиным ногам. А затем встал на четвереньки, и начал пятиться, не сводя с Али настороженного взгляда.

Голова его удлинилась и превратилась в звериную морду. Белый как лунь волк поджал хвост и юрко скрылся в зарослях орешника.

Стучал, хлестал по листьям ливень. Алька опустилась на колени рядом с Подолянкой и рукавом своего красивого белого платья вытерла ей лоб, глаза и щёки. Ласково подула в лицо, и Подолянка открыла серые глаза с жёлтыми точками возле зрачков. Такие, как у матери.

- Я померла, сим рокив тут була, - сказала она, обводя рукой вокруг себя, – Кожен рик на Трийцю до мамки летала, просила хреста. А вона мэнэ не бачила и не хрестила, то я на луг пишла, людэй зводыты, як мэнэ саму звэлы. Шисть рокив там ходыла, покы ты, сестро, зростала.

- Сестрён, полетели к мамке? – спросила Аля.

Девчонка кивнула и сморщила впервые чистую мордаху.

Алиса взяла её на руки, девчонка уцепилась за шею. Выбравшись с нею из овражка, Аля распахнула крылья за спиной и спрыгнула вниз. И вверх, навстречу дождевым струям. Дыхание на секунду перехватило, и тут же затопило знакомой, ликующей радостью полёта. Ветер несся навстречу Але, а она, огромной птицей, неслась сквозь ливень и вода отскакивала от её платья, волос и мощных крыльев.

- Держись крепче! – крикнула она Подолянке, и так висевшей на шее цепко, как обезьянка.

Закрыла глаза, собралась, и понеслась на бешеной скорости, с бешено бьющимся сердцем, со свистом рассекая воздух телом. Теперь она знала, что успеет.

***

Мать лежала на голом матраце, укрытая старой кофтой. Аля еле узнала прежде любимое лицо, теперь желтое и опухшее, со следами побоев. Несмотря на выбитые стёкла, в квартире стоял тяжелый смрад, и кроме умирающей не было ни души. Едва глянув, Аля поняла, что ничего не сделать, поэтому просто обняла её, уткнулась лбом в плечо и заплакала.

- Прости меня, мама, я виновата, - просила Аля, - что слишком поздно вспомнила, и что была в твоей жизни. Затем ощупала мать.

Плечо ещё было тёплым, а ноги уже посинели и остыли. Мать храпела в агонии. Крепко спала предсмертным сном в своей пустой, распроданной и пропитой квартире.

- Она помирает? – спокойно спросила Подолянка, усевшись в ногах у матери.

- Да, сестрён, - кивнула Аля. – Погляди…

За окнами давно рассвело, но в комнате стояла полутьма, так густо облепили подоконник чёрные тени с алыми углями глаз. Перекатывались за окном, словно большие комья шерсти, суетились, подпрыгивая. Ждали. Лишь только выйдет из тела душа, налетят вороньём, станут рвать на куски.

- Нагони их, щоб мамку не забрали! – попросила Подолянка. – Ведь мучать собрались.

- Не могу, много их, - покачала головой Алька и задумалась.

После встала и, как каблуками цокая копытцами, прошлась по загаженной несчастными людьми квартире.

Теперь, когда она вспомнила себя, в груди и под лопатками поселилось странное чувство раздвоения. Прожив тринадцать лет беспомощным и почти бесправным ребёнком, она стала по-другому смотреть на вещи, которые раньше казались ясными и не подлежали обсуждению. Казалось бы, умирает обычная спившаяся баба, которая никем, по сути, ей не приходится, но она продолжала ощущать себя Алей, на самом деле умершей много лет назад, она по-прежнему любила мать и знала, что виновата перед ней и перед Подолянкой.

Когда-то, давным-давно, ей встретилась у озера замужняя баба в очипке, уже довольно старая, и Аля с ужасом узнала бывшую сестру: вилу, у которой отняли платье и крылья, заставили служить. Она немедленно улетела, а баба равнодушно глянула ей вслед, подхватила корзину с бельём и пошла к селу…

Входная дверь с выбитым замком слабо скрипнула, и в прихожую зашла странная женщина. Высокая и худая как жердь, с суровым, туго обтянутым пергаментной кожей лицом, с ввалившимися глазами в тёмных кругах, запавшим скорбным ртом, плечистая и сутулая. Она поставила среди мусора и пустых коробок косу с запёкшейся ржавчиной крови и оправила чёрный вдовий платок на голове, пряча выбившиеся редкие седые пряди.

- Я ждала тебя, милостивая пани, - сказала Аля, поклонившись в пол.

- Сказано забрать, - Смерть медленно открывала рот, оттуда катились тяжёлые, как глыбы, слова. – Каждый год прихожу. К Нему. Спросить, кого.

Она подхватила косу, прошла в комнату, остановилась в голове у матери, и сразу комнате стало торжественней и светлее. Вдруг Подолянка, спокойно сидевшая на смертной постели, вскочила и ткнула пальцем в окно.

- Дывысь, сэстро! – взвизгнула она.

Аля глянула – тени отступили, сбились в кучку на соседском балконе. Их стало больше…

- Если Богу угодно, забирайте, пани. - Она вежливо поклонилась Смерти. – Но не окажите ли мне услугу перед тем?

Смерть, глядевшая на чертей, с любопытством повернулась.

- Почтительна. Проси, – вытолкнула она.

- У вас такая острая коса. - Сердце в груди у Али скакало, как сумасшедшее, но она медленно развернулась спиной и опустила голову. – Отрежьте мои крылья.

- Надо? – немного удивившись, спросила Смерть. – Могу.

И прежде, чем Алька передумала и крикнула «нет!» одним ударом отсекла ей оба крыла под самое основание. Аля даже боли сперва не почувствовала, просто тупой удар по спине. А потом заболела каждая клетка, словно это не мать, а сама она жизни лишалась.

Крылья глухо упали на грязный пол, Аля неловко опустилась на колени и зарылась лицом в белые, еще тёплые перья, Подолянка ахнула и бросилась к ней.

- Що ж ты наробыла, сэстро? – обвивая руками шею, спросила она.

- Не время, - мягко оттолкнула её Аля, отёрла слёзы и поднялась.

За спиной ещё раз свистнула коса.

- Спасибо вам, - поблагодарила Аля.

- Стой, - сказала польщённая Смерть. – Сюда.

Она тощим пальцем поманила Подолянку, та бесстрашно приблизилась.

- Заблудилась, нехристь, - с оттенком своеобразной ласки в глухом голосе пояснила милостивая пани.

Она оторвала от подола кусок чёрной ткани, накинула Подолянке на голову и окрестила:

- Марья!

Потом сгребла костлявой рукой белокурые волосы девчонки и отхватила их под корень, отчего Подолянка сразу стала похожей на мальчишку.

- До свидания, пани, - попрощалась Алька. – Спасибо вам за всё.

- Почтительна, - с довольной улыбкой повторила Смерть. – Я за год скажу. Когда к тебе приду. Чтоб покаяться.

И шагнула сквозь стену, исчезая. А с грязного матраса, из отжившего своё, измученного, изношенного тела, поднялась молодая, красивая женщина и протянула руки.

- Мама! – взвизгнула Подолянка, запрыгивая на женщину и крепко цепляясь.

- Мама! – шепнула Аля и улыбнулась сквозь слёзы.

Затем поспешно подняла с пола белые крылья и протянула.

- Возьми, чтоб до неба добраться, - сказала она. – Они быстрые, никто не догонит.

***

Антипка гигантскими прыжками нёсся по крышам, мощно отталкиваясь ногами и длинными руками. Он то и дело швырял с карнизов тело, на лету ловко цеплялся за трубы и пожарные лестницы, перепрыгивал целые переулки, снова отталкивался и дальше летел.

Братьев он заметил издали – четверо чертей густо обсели разбитое окно.

- Блазни! – он презрительно фыркнул, высоко подпрыгнул и вскоре оказался рядом.

- Здоровэньки булы! – весело крикнул Антипка и, как на турнике, стал раскачиваться на печально зашипевшей газовой трубе.

- И тебе не кашлять, - ответил ему чёрт со сморщенной старой рожей и полуседой шерстью.

- Мимо бегу, гляжу, братцы, тут скучаете? – подмигнул Безпятка, останавливаясь, и быстро расковырял когтём чей-то телефонный кабель.

- Баба наша помирает, - зевнув, ответил другой чёрт. – Уж помирает, никак помереть не может. Сутки хрипит, а душу не отдаёт, лярва. Умаялись ждать, хай ей грець.

- А ты где был, что хорошего сделал? – спросил старый чёрт. – Распотешь, братец.

- Я, братцы, вихра обманул, его горшок с золотом отнял! – Антипка заразительно расхохотался, черти захихикали вслед за ним.

- Золото? – эхом переспросил чертёнок.

- Золото, золото… – зашептали другие.

- Теперь бегу, а скучно, - поведал Безпятко, искренне вздохнув,– Думаю, кого бы встретить, да погулять хорошо…

- Мы не можем, - сразу потускнел старый чёрт. – Мы на работе. Только отвернёшься, а вон той злодий бабу цап, и скрадёт, най бы його пранци вкралы.

- Нас-то много, мы догоним, - добавил второй, - и отнимем, уж больно баба дрянь, но всё равно, начеку надо быть.

- Ты ж их племя знаешь, - серьёзным тоном сказал чертёнок, - на всякие пакости способны, подлые!

Антипка вытянул шею и посмотрел вверх. На краю большой кирпичной трубы с отсутствующим видом сидел гладко причёсанный юноша с лицом молодого Гагарина, в чистом солдатском белье. Мотылял босыми ногами.

- Да. Сидит, паскуда, - огорчился Антипка. – А я так хотел с вами выпить, братцы, поесть посытнее да тютюна хорошего покурить! А то б и другое нашлось, у меня есть всё, сами знаете!

Рожи у чертей уныло повытягивались.

- Нельзя на работе, - с тоской повторил старший.

Антипка мельком заглянул в комнату и быстро отвернулся.

- А может, хоть в карты сыграем? – вдруг предложил он. – А что, братцы? Ведь это не гулять, а так, скоротать время. Вот и балкон подходящий!

- В карты можно, - подумав, ответил старый чёрт.

- Можно! – поддакнул чертёнок, мгновенно оживился, запрыгнул на балкон и принялся обрывать постиранное бельё.

- Что ставите? – Антипка удобно разместился с краю и, значительно звякнув своим мешочком для трудов, достал оттуда запечатанную колоду карт.

Черти переглянулись.

- А що тоби трэба? – спросил старый чёрт.

- Да вот, хоть душу ту непотребную, - запросто предложил Антипка, тасуя карты, и сплюнул, от чего плитка на балконе треснула и проклюнулась колючка. – Пьяни навалом, найдёте ещё.

- Это не могём, - покачал головой старый чёрт.

- Тогда по десять червонцев, - равнодушно пожал плечами Безпятко, развязал мешочек для трудов и достал целую пригоршню золота.

- А, бодай бы твоя срака по шву разошлась! – закричал старый чёрт. – Душу так душу. Свой же ты?! Раздавай.

Антипка усмехнулся, ловко перетасовал и раздал.

Резались отчаянно. Все до единого, включая Антипку, мухлевали, Безпятка ещё и отвлекался, то и дело поглядывая вверх, наверное, поэтому отчаянно проигрывал. А может, просто не везло.

То один, то второй его товарищ кричал:

- Щоб в тебе перья в роте выросли!

- Бодай ты лýснув, вылупок! – отвечали ему и резались дальше.

Черти радостно перемигивались и потирали руки, Антипка отчаянно горевал, даже уронил слезу отчаяния. Вскоре у него осталась последняя горсть монет.

- Играю на все! – крикнул Безпятка.

- Раздавай!

Антипка раздал и обнаружил у себя отличные карты. Он ещё раз глянул вверх, широко улыбнулся и сдал карты:

- Пас!

- Деньги наши и душа! – весело гаркнул старый чёрт, остальные загалдели.

- Ага, - осклабился Антипка.

- Чого шкирышся? – нахмурился старый чёрт, и тоже глянул вверх.

Там, высоко в небе, стремительно удаляясь, летели большие белые птицы. Чуть присмотревшись, старый чёрт узнал в одной молодого человека с крыши, в солдатском белье, а во второй – женщину с ребёнком на руках.

- Караул!!! – заорал он. - Украли!!! Из-под носа украли!

Начался переполох, лишь один Антипка сидел, как ни в чём небывало и заливисто хохотал. Он глянул на последние монеты в своих руках и те превратились в гнилушки.

- Ах ты ж Иуда хромой! – обрушился на него старый чёрт. – Продать! Своих?!

- Да хоть маму, - сквозь смех промолвил Антипка.

- Бей его, ребята!

За стеклом появилось перепуганное лицо хозяина квартиры, привлечённого шумом отчаянной драки. Увидев, что на балконе никого нет, хозяин еще больше испугался, поспешно вышел и наступил на старого черта.

- Курва мать! – рявкнул тот и схватил за ногу в тапочке. Толстый мужик завизжал тонким женским голосом и начал быстро креститься. Черти, как горох, брызнули в разные стороны.

***

Оставшись в пустой квартире, Алька закрыла глаза телу матери, сложила руки на груди, после села на какую-то коробку рядом с постелью и задрала подол красивого белого платья. Ей открылись обычные, немного грязные человеческие ноги, только босые - кроссовки в лещине остались. Аля вздохнула. Она ужасно боялась, что крылья пропадут, а уродливые ноги от колен и вниз, с копытами, которые она так ненавидела, навсегда останутся.

Разбитое окно звякнуло остатками стекла, и через дыру кубарем вкатился Антипка.

- Фуф! - Безпятка сплюнул, потёр ушибленный бок и, хромая больше обычного, подошёл.

- Сильно били? – осторожно спросила Аля.

- А, ерунда, - отмахнулся Антипка, - меня вечно кто-нибудь лупит. Пятку дверью пришибают, колотят. Привык уже.

Он, морщась, присел на корточки рядом с Алей.

- Не жалеешь? – непривычным, серьёзным тоном спросил Безпятка.

- Жалею, - честно ответила она. – И не жалею. Непонятно.

- А меня простила?

- Давно, - кивнула Аля, - как только вспомнила. Не появись тогда ты - ничего бы и не было вовсе. Ещё я знала, что ты поможешь…

- Ну, тогда давай прощаться! – весело сказал Антипка и с энергичной наглостью полез целоваться.

- Иди в пекло! - крикнула Алька, изворачиваясь, и пихнула его ногой.

Что-то вспыхнуло, громыхнуло, и Антипки не стало, только едкая серная вонь поплыла по квартире.

- Ушёл, - сказала Аля телу матери и вздохнула.

В дверь постучали. Она встала с ящика, и, путаясь босыми ногами в подоле платья, пошла открывать. На пороге стояла воспитательница, Леся Петровна, в смену которой Алька сбежала. Лицо её было красным и взволнованным.

- Вы меня простите, пожалуйста, - сказала Аля виновато, - Но очень надо было с мамой попрощаться.

- Что это на тебе? – изумилась воспитательница, разглядывая Альку.

- Мамино свадебное платье, - ответила та с улыбкой. – Вы такая добрая, вы всегда мне больше всех воспитателей нравились. Похоронить её поможете?

Она взяла Лесю Петровну под руку и уверено повела в квартиру.

Брáнець

В тишине сухо тикали часы. Временами до Никиты доносились протяжные вздохи и бормотание бабы Оксаны, папиной тётки. Неподвижной чёрной птицей со скорбным лицом, сидела над отцовским гробом мать, такая же бледная, как и покойник, с сухими страшными глазами, с холодными как лёд ладонями. Со вчерашнего дня Никита стал бояться матери.

Ему было невыносимо странно и тоскливо от того, что в доме покойник. Неприятно, что когда приходили знакомые, каждый норовил его обнять, пожалеть. Бесили дрожащие старушечьи руки соседок, всхлипы и причитания, словно это у них случилось горе.

– Посиди з батьком, посиди, – шепнула на ухо баба Оксана. – Больше не увидишь батька…

От неё тошнотворно пахло корвалолом и водкой.

Никита с замиранием сердца поднял глаза на гроб.

Старший егерь района, спокойный страшным спокойствием мертвеца, лежал на смертной постели. Светлый ёжик густых волос причесан. Упрямый подбородок гладко выбрит, узкие губы чуть приоткрыты. «Это я, только взрослый…» - ужаснулся Никита. Непривычно было видеть отца в новом синем костюме со значком – золотым трезубом в дубовых листьях. Сколько помнил мальчик: в лесу и дома тот ходил в камуфляже.

Полированный гроб поставили посреди гостиной, на табуретки, покрытые багровым ковром. Со стен на мёртвого хозяина равнодушно взирали ветвистые оленьи и лосиные головы, оскаленные кабаньи; саркастично щерились волчьи и рысьи пасти со шкур у потухшего камина. Лоб отца покрывала «отпускная» бумажка из церкви, в связанных руках криво торчал крест – мать никак не могла вставить, умаялась.

Сегодня, когда привезли священника, случилось кое-что странное. Едва тот разжёг кадило и, открыв рот, пробасил начальное «Благословен Бог наш…», за окном протяжно, тоскливо завыли. В полдень, прямо под егерским домом, голосисто и длинно оплакивал покойника волк. Самым странным Никите показалось то, что никто из пришедших на панихиду не шелохнулся. Все молча стояли и слушали, как стихает волчий плач. Визгливое тонкое «у-у-у», сменилось «о-о-о», затем глухим, утробным ворчанием-стоном, и снова потянулся высокий звук, полный боли. «Холодно, людоньки, холодно… Тоскливо, родные, тоскливо!»

Взорвались хриплым лаем собаки по всему селу, в ужасе забрехал под крыльцом, надрывно взвизгивая, дворовой пёс. Внезапно мать метнулась к стене, сорвала новый отцовский «Блазер» и выскочила на крыльцо. А за ней и егеря посыпались. Никита слышал, как забирают у матери карабин, заводят в дом.

– Ты что, Михайловна… – басил кто-то.

Зверь и сам ушёл. Панихида благополучно окончилась, священник получил оплату и уехал. Но лицо у матери так и осталось застывшим, а глаза – страшными. Да Мухтар из-под крыльца вылезать ни за что не хотел, как Никита не приманивал его косточкой.

– Ой, грехи наши тяжкие, – вздохнула баба Оксана и перекрестилась.

Не успела она опустить руку, за тёмным окном заскулили прерывисто и тонко. Волк жалобно взлаял. На мгновенье всё погрузилось в тишину, и по околице потянулся вой.

– Як голосить, – сдавленно сказала баба Оксана. – Немов плаче…

Руки у старушки мелко дрожали. Никита взглянул на мать, но та словно не слышала и, как будто, не удивилась, что зверь вернулся. Ждала его.

– Мам, я к себе пойду? – спросил Никита.

Та ничего не ответила. Баба Оксана, закрыв глаза, шевелила губами. Видимо, молилась.

Мальчик бегом поднялся на второй этаж, в свою комнату, там разделся и юркнул с головой под одеяло, как делал, когда был маленьким. Отец обещал подарить старую винтовку на день рождения, не успел. А жаль, стрелял Никита неплохо. Он слушал волчий плач, пока, наконец, не забылся тревожным чутким сном.

Унылая и страшная песня звучала всю ночь и утро, то удаляясь за околицу села, к лесу, то приближаясь под самые окна. И только когда солнце взошло высоко – затихла.

***

На отцовские похороны прибыло всё городское начальство; какие-то господа на дорогих машинах. Был даже важный чиновник из области. Его водитель в сторонке тыкал пальцем в айфон. Люди подходили к матери, вздыхали и совали деньги в холодные вялые руки. Некоторых Никита знал – они приезжали к отцу охотиться и оставались до утра, пить водку. Собрались егеря из других хозяйств, с похоронными постными лицами, половина – полупьяные, одетые кто во что горазд. Приятель отца, Мыкола, весёлый жизнерадостный человек с железными зубами во рту, помогал и суетился.

– Ты теперь мамкина опора, – сказал Мыкола. – Ну, хлопець вже здоровый…

Никите, единственному ребёнку в семье, шёл тринадцатый год.

Пока хоронили, мать ни слезы не проронила. Механически совершала необходимые обряды: трижды попросила за мужа прощения у людей – может, обидел кого. Сдержанно поцеловала покойника в ноги, руки, в лоб, прощаясь. Только когда первые комья земли застучали по гробу, вздрогнула всем телом и вцепилась в Никиту так, что на плечах остались синяки.

А когда вернулись с поминок – их ждала новая неприятность. Посреди двора, на залитом кровью снегу, лежал Мухтар, с разрезанным горлом и вспоротым брюхом. Собачьи внутренности ещё дымились теплом, но пёс был мёртв.

– Боже святый! – всплеснула руками баба Оксана. – Посреди бела дня собаку зарезали! Отнеси, Настя, хлиба в лис, на откуп…

– Молчите! – оборвала бабку мать. – Пойду, капканы поставлю.

– Да не поможуть капканы от сатаны! – продолжала бабка. – Правду говорят, что покойник на откупе был!

– Молчите!!! – крикнула мать и залилась слезами.

– Я закопаю на огороде! – предложил Никита.

– Нет. В дом иди, – отрезала мать.

Позже Никита видел из окна, как она ходит по двору. Утаскивает куда-то Мухтара, заливает водой кровавый снег и расставляет у забора и за амбаром выпаренные, очищенные от смазки отцовские капканы, которые с лета лежали под крыльцом. Он наблюдал, как аккуратно снимает снег мать, а мёртвые звери со стен наблюдали за ним.

Что-то от Никиты скрывали…

Телевизор бабка Оксана включить запретила, компьютер тоже. Ни каналами пощёлкать, ни в игру сыграть. К друзьям на село – тоже не ходи. Хорошо, хоть камин разожгли. Особо Никита не боялся, но ждать ночного воя было неприятно.

Белели завешенные простынями зеркала, молча скалились звериные головы. На столе в чисто убранной после похорон гостиной стоял портрет отца в чёрной ленте, рядом – стакан воды, покрытый ломтем хлеба.

Никита, опасливо поглядывая на головы, уселся в кресло и принялся листать космический атлас, как тут в стекло легонько постучали. Он насторожился и отложил книжку. В комнате матери что-то говорила баба Оксана, да выщёлкивали настенные часы, гоняя секунды. Стук не повторялся. Никита с облегчением вздохнул и перевернул глянцевую страницу с фотографией «Челленджера», но тут постучали снова. Легонько, еле слышно. Он скорее почувствовал вибрации стекла, чем услышал звук. Сердце ёкнуло. Мальчик уронил атлас, протянул руку и быстро выключил в комнате свет.

Что-то шуршало по стеклу, в темноте, со стороны холодной звёздной ночи.

Никита на цыпочках подошёл к окну и осторожно выглянул в щель между тяжёлыми шторами.

На него глядел лобастый, длинномордый волк. В стекло скреблась мощная лапа. Чутко прислушиваясь, торчали уши, глаза отсвечивали мёртвым жёлтым светом. Зверь словно проверял, есть ли кто-то в комнате. Некоторое время он смотрел прямо в глаза похолодевшему от ужаса Никите. Затем убрал с наличника лапы и бесшумно канул во тьму.

Никита еле перевёл дыхание. «Сюда он не зайдёт никак! Никак!!!» – подумал он, и поспешил в комнату к матери, рассказать о страшном госте. В маминой ванной шумел котёл и бежала вода. Баба Оксана, сдвинув на затылок чёрный траурный платок, вязала в кресле.

– Там волк приходил, – замирая, сказал Никита и почувствовал облегчение, словно сморщенная как грибок старушка могла его, такого большого, защитить.

Бабка Оксана отложила вязание и воззрилась поверх очков.

– А то не вовк, – сказала она спокойно.

– А кто? – с ужасом спросил Никита.

– А полисун.

– Какой ещё полисун? – пробормотал мальчик.

– Лесной хозяин. Батько твой не просто добрым охотником был. Думаешь, ко всякому так зверь идёт? Нет. Потим, зарплата невеличка, а дывысь, какой домище построил. А вси знають за людыну чесну.

Мама выключила воду и, очевидно, одевалась. Бабка Оксана покосилась на дверь в ванную.

– А это такая редкость? – удивился Никита.

– Та як же, редкость! На откупе у лесного покойник был, я думаю. Да наверно, должен остался, вот хозяин теперь и приходит. Отнести бы откуп, а Настя ни в какую не желает.

– А что на откуп носят? – с любопытством спросил Никита.

– Хлеб на пенёк покласты, водки налить, – вздохнула баба Оксана. – Пироги.

Из ванной вышла мать в зелёном байковом халате, только волосы по-прежнему повязывал чёрный платок.

– Кушать хочешь? – спросила она Никиту. – Пироги остались...

– Не хочу, – помотал головой мальчик, и отправился в свою комнату, наверх.

Эту ночь волк молчал. Наверное, ушёл.

Лёжа в постели, Никита стал вспоминать, как ругались родители всякий раз, когда отец отправлялся на охоту. Мать кричала и плакала, но он всё равно уходил, а когда возвращался с добычей, сам обдирал и разделывал дичь и пушнину. Мать даже пальцем не касалась.

«Ерунда всё это!» – твёрдо сказал себе мальчик, засыпая.

Спал он крепко, снилась ему удивительно приятная вещь: новенький планшетник. Такой же, как у приятеля Дани, сына фермера, только лучше.

Утром Никита с мамой и бабой Оксаной встали, едва рассвело, чтоб отвезти покойнику «завтрак». Снег вокруг дома покрывали волчьи следы, но капканы, которые Никита быстро обежал, были пусты: даже кошка соседская не попалась. Один, словно в насмешку, пестрел жёлтыми каплями волчьей метки.

Безрадостное зимнее небо давило на черепичные крыши посёлка, от дома и вглубь улицы, до самой школы на другом конце. Поле, покрытое рваными ошмётками снега, с торчащими пучками жухлой, дрожащей на пронзительном ветру травы, покорно стелилось вдаль, туда, где топорщась, махали пушистыми лапами сосны. «Люди сами по себе, лес – сам по себе, ничему не подвластный», – подумал Никита, натянул капюшон и застегнул по самый нос воротник пуховика.

До кладбища возле трассы шли молча. Никита, с хрустом ломая ногами ледяную корку на дорожке, – впереди, бабка Оксана под руку с матерью – за ним. А на кладбище стало понятно, почему молчали волки ночью. Могила отца оказалась довольно глубоко разрытой, далеко вокруг валялись разбросанные венки и комья мёрзлой земли. «Шановному…» – трепетала на ветру оторванная траурная лента у поваленного креста.

– Вот оно как бывает, – поглядывая на мать, веско сказала бабка Оксана. – А ведь говорю…

– Не поможет тут откуп! Ничего не поможет, – раздраженно ответила мать и громко стукнула корзинкой с принесённой снедью о кладбищенскую лавочку. – Никитка! Сбегай-ка за лопатой! Прибрать надо. Только мигом.

Никита опрометью бросился домой. Пробежаться оказалось даже в радость. Там всё было спокойно, только за воротами валялся непонятный куль тряпья. Мальчик взял в сарае лопату, а в летней кухне – красное яблоко, погрызть. И большой кусок пирога с рисом.

Громко чавкая сладким яблоком, он задвинул щеколду калитки, рассеянно оглянулся по сторонам, прежде чем бежать на кладбище…

И оглянулся ещё раз.

***

То, что сперва показалось ему кульком тряпья у ворот, шевельнулось. Никита сделал шаг – комок по-волчьи заскулил, и в снег упёрлись человеческие руки. Самые обычные, с грязными пальцами и чёрными ногтями. В одной руке была зажата толстая палка. Гость, сидящий на корточках, рывком поднял голову, и Никита отпрянул, с такой злобой воззрились на него светло-жёлтые, с чёрными точками зрачков глаза, словно обведенные линиями тёмных ресниц.

Это была девчонка. Постарше него, примерно, как соседка-старшекласница, Наташка. Простоволосая и лохматая оборванка, но однозначно – человек. Брови у неё были густыми и широкими, а нос и губы – распухшими, красными. Грубоватое и симпатичное лицо, если бы не глаза.

– Ну, ты меня и напугала, – сказал Никита севшим голосом. – Ты чего тут ревёшь? Ты кто такая?

Девчонка молча, пристально смотрела. Никита сделал шаг – и верхняя губа её поползла вверх, обнажая четыре длинных кривых клыка и светло-розовую десну. Того и гляди – зарычит и кинется рвать. Непрошенная гостья молчала, но Никита замер, как вкопанный, и выронил надкушенное яблоко. Ноги стали мягкими, словно тряпочные. Казалось, сделай шаг, и упадёшь. Он вспомнил про лопату и выставил её перед собой.

Девица мазнула взглядом по его оружию и вольготно разлеглась на утоптанном снегу. Только теперь Никита заметил, что одета она в волчьи шкуры. Верхняя – с прорезями для рук, из-под нижней торчали босые ноги с красными от холода подошвами. Спутанные тёмные волосы перехватывал обрывок ремня.

«Выросла в лесу, как зверь, – мелькнуло в мыслях, – сама зверем стала… И говорить не умеет…»

– Ты… что делаешь? – шёпотом повторил мальчик. Лопата в руках мелко дрожала.

Дикая девка с минуту неприязненно разглядывала его, принюхиваясь. Затем недобро улыбнулась краем рта и с хрипотцой произнесла:

– Мамку твою жду...

– Зачем? – глупо спросил Никита.

– Горло вырву, – ответила спокойно, словно говорила о самых обычных вещах, и мальчик понял – так и будет.

– За что?! – поразился он.

– Его в могилу свела, – пояснила девка. – Сука течная!

Губы у неё задрожали, разжались, и улицей поплыло заунывное: «У-у-о!» Никита робко оглянулся в поисках защиты, но кругом, как назло, ни души не было, даже собаки попрятались. Всё происходящее с ним в последнее время, со дня отцовской смерти, походило на дрянной и глупый сон, какой приснится иногда, если на ночь переешь. Но рассчитывать было не на кого, приходилось защищаться.

– Это ты под окнами выла? – строго спросил он, поудобнее перехватив лопату.

– Брось, дурный, – коротко сказала девка, дёрнув левой бровью, – Брюхо вспорю. Что сука, что сукин сын – мени до сраки.

И снова криво, жутко улыбнулась, показав клык.

И без того перепуганный Никита совершенно растерялся. Уж слишком невероятным казалось происходящее.

– Ты кто?

– Лисунка, полисунка, что, не знаешь меня разве? Батько не говорил?

«Чёрт! Чёрт!! Чёрт!!!»

– Что тебе надо от нас?! – воскликнул Никита.

– Сука мою жизнь забрала, – спокойно произнесла лисунка, – а я у неё заберу. Око за око.

– Мамка хорошая! – крикнул Никита зло.

– Да что ты знаешь, щенок! – фыркнула та.

То ли рассмеялась, то ли коротко взлаяла, и встала.

Она оказалась на голову выше мальчика, даже выше матери, шире в плечах и бёдрах, стройная, гибкая и сильная. Лисунка перекинула с руки в руку предмет, который держала, и Никита понял, что это смотанный тяжёлый кнут.

– Был договор с батькой твоим, на двадцать лет. Поклялся он, что жить ко мне навсегда уйдёт. Двадцать лет я дичь к нему гнала – стреляй! Да хоть руками бери! Двадцать лет за лесом смотрела, зверьё развела, птицу. Двадцать лет всё, что лес мог дать, – его только было. На ноги поставила, хозяином сделала! Двадцать лет ни козы, ни коровы у вас на селе не зарвали мои волки, ще й чужих гнали! Отмерянный срок твой батько жил, как хочет. Оженився, тебя, щенка, родил, но пора пришла и долг вернуть…

Спокойный, чуть хрипловатый голос её звучал всё громче, симпатичное лицо всё больше искажалось, пока не стало злобной маской. «Зверское выражение лица», – не к месту подумал Никита и перепугано улыбнулся.

– Чего смеешься? – сурово спросила дикая девка. – Тебе смешно? Погоди, получше рассмешу…

И снова криво, тонко, как ножом полоснула – улыбнулась.

– А как срок его пришёл, – продолжала она, – начал батька твой меня обещаньями кормить. Подожди, говорит... Жену, семью мне жалко. Не пускает меня жена!

Лисунка снова перекинула кнут с ладони в ладонь и так звонко клацнула зубами, что Никита отпрянул назад, как перепуганная лошадь. Он чуть не налетел на кого-то. Прямо за ним оказался матёрый волчище, который проворно отскочил на метр и залёг. Никита оглянулся – в канаве прятался ещё один. Третий, чуть поменьше, сидел поодаль, перекрывая дорогу. Никита понял, что пропал.

– Кто нарушил слово – тому не жить на свете! – Лисунка вперилась в мальчика немигающим взглядом. – Я ведь говорила, что не уйдёт от меня. Кругом найду, из-под земли достану. Не вырыла сегодня – завтра отрою. Суке, что его не пустила, горло вырву…

Мальчику подумалось, что мать, наверное, уже хватилась его и скоро прибежит сюда с бабой Оксаной. Тут им обеим и смерть…

– Не рой… – покачал головой Никита. – Отец всё равно ушёл. От тебя, от меня ушёл и от матери. По-другому тебе долг отдать можно? – быстро спросил он. – Хочешь козу? Я приведу в лес козу.

Запрокинув голову, лисунка громко, весело расхохоталась.

– Козой, щенок, от меня не откупишься! Жизнь была обещана. Либо мать убью, либо…

– Что? – с надеждой спросил Никита.

– Сам ко мне иди!

Что-то оборвалось у Никиты внутри, словно струнка лопнула. А лисунка вдруг насторожилась, как животное, и с силой потянула воздух носом.

– Чуешь? – шепнула она. – Вот и сука идёт… Сама!

Разрываясь на куски, Никита далеко отшвырнул лопату и заплакал. Сердце колотилось так, что того и гляди – выскочит. Времени оставалось всё меньше. Не пойдёт он больше в лес на лыжах, не погоняет с Данькой на скутере, не купит мать ему планшетник, не отдаст отцовское ружьё – ничего не будет. С какой стороны Никита ни смотрел – получалось плохо. Будущего не было.

– Идём, – сказал он. – Я согласен.

Дикая девка победно оскалилась и с силой швырнула наземь кнут.

– Крест снимай! – потребовала она.

Никита послушно снял с шеи подарок мамы – серебряный красивый крестик с цепочкой, и повесил на колышек калитки.

Цыбай! – приказала лисунка, грязным пальцем махнув на кнут.Никита перепрыгнул и вопросительно посмотрел на неё.

– Не так! – поморщилась лисунка. – Кувырком!

Никита оглянулся. На краю улицы уже маячили две фигурки. Это спешили к нему на помощь мама и баба Оксана.

Мальчик снял курточку и повесил рядом с крестом – она мешала и могла испортиться.

Сгруппировавшись, чтоб не слишком сильно удариться, он кувыркнулся через кнут, и… мир перевернулся в глазах у Никиты. Дыхание спёрло от восторга и ужаса.

«Полисун – волчий бог…» – всплыло шёпотом крови предков.

Звуки, запахи и новые ощущения закружили, завертели его. Не успел Никита опомниться и вскочить на лапы, а богиня уже поднимала кнут и снова стояла прямая, гордая, полная силы и власти. А в руке её, словно живой, вился толстый и длинный кожаный хвост пуга.

Взметнулась рука. Кнут оглушительно щёлкнул, и Вселенная сжалась. Никита поджал серый хвост и с замирающим сердцем, опрометью бросился вперёд, к чёрной стене леса.

Покрытая тонким слоем снега, морозная земля летела под крепкими лапами переярка, а за ним – след в след, словно прошёл один-единственный зверь, неслась стая.

У самого леса молодой волк приостановился, оглянулся через плечо, но сзади налетел матёрый, толкнул, рявкнул: «Не барысь!», и Никита снова бросился бежать. Дубовая поросль шевельнулась, ветки пропустили стаю и замерли.

– Гляди, Настя! – воскликнула баба Оксана, хватая курточку.

На краешке калитки покачивался серебряный крестик.

***

К новой жизни Никита привыкал тяжело. Он злился на покойного отца, по вине которого стал зверем, тосковал по маме и бесконечно страдал от голода. Сосущее, неукротимое желание жрать, жрать, жрать преследовало дни и ночи, словно Никита был теперь сплошным желудком, с зубами, лапами и носом.

Тысячи острых запахов терзали его. Нос быстро стал для Никиты вторым мозгом, настойчивым и упрямым, диктующим правила.

Стаю пасла лисунка. Волчья богиня всегда достоверно знала, в каком месте леса (иногда – за многие километры от днёвки), есть ослабевшая, больная косуля или кабан, и щелчками страшного пуга гнала туда волков. А вот охотой руководил матёрый. На привале он обнюхал поджавшего хвост, жалобно скулящего новичка и определил в загонщики: стая делилась на «загонщиков» и «стрелков».

Первую свою охоту и позорный провал Никита запомнил на всю оставшуюся жизнь. Стая гнала лося. Он и ещё трое переярков пугали сохатого, сбивали с дороги, а матёрый с волчицей и старшими сыновьями нападали сзади, цепляясь в круп и ноги, ловко уворачивались от рогов, снова догоняли и рвали живую плоть.

Лось был силён. Длинные ноги помогали ему бежать по глубокому снегу, в то время как Никита вяз в сугробах, проваливаясь по брюхо при каждом прыжке, рывками выдирался, снова прыгал и снова проваливался. Обречённая, израненная добыча пыталась ускользнуть. Кровь струилась из рваных ран на теле сохатого и застывала на морозе. Вскоре задние ноги стали двумя столбами кровавого льда, а он всё не падал.

«Загоняй!» – коротким рыком приказал матёрый, и снова загонщики пошли вперёд, наперерез. Хрипящий, с розовой пеной у рта лось оглядел врагов и, безошибочно выбрав самого неумелого – Никиту, рванул прямо не него. «Бросайся в горло!» – крикнул матёрый, но Никита растерялся и отпрыгнул прочь от несущейся огромной туши. Добыча захрустела кустарником и скрылась. Погоня началась сначала. В конце концов, лося загнали в замёрзшее болото, и он упал, вконец измотанный. Стая окружила сохатого, и начался кровавый волчий пир.

Горячая печень – лучшая часть – богине. Ляжка – матёрому, требуха – волчице. Между молодыми – громкая грызня, скулёж, неразбериха. Один кричит: «Моё!», второй тащит шмат к себе, рычит и давится, глотая. Но едва постанывающий от голода Никита просунул морду, чтобы отхватить кусок растерзанной туши, вожак налетел на него, сбил с ног и принялся жестоко трепать. «Не заработал! Трус!» – рычал он. Даже не думая сопротивляться, Никита зажмурил глаза и улыбнулся. «Убьёт…» – отстранённо подумал он, но рядом оглушительно щёлкнул кнут и матёрый немедленно отпал. Несколько секунд он, прищурившись, глядел на лисунку, не понимая, зачем мешает учить новичка уму-разуму, затем отвернулся и потрусил к остаткам пиршества.

«Сюда», – махнула пугом лисунка. Она сидела в снегу, под елью, зарыв босые ноги в густую зимнюю шкуру матёрой. Та довольно жмурилась. Одной рукой лисунка гладила раздутого от пищи прибылого, второй – поигрывала кнутом. Потрёпанный Никита униженно подошёл, поджав хвост. Лисунка согнулась, открыла окровавленный рот, и отрыгнула кусок печени, как волчица – щенку.

Никита, не чувствуя вкуса, проглотил пережеванную пищу. Ноющая боль в желудке не прошла, он просительно взлаял. Тогда лисунка встала, подошла ко всё ещё копошащимся у лосиных костей переяркам, отобрала мосол и кость с кусками шкуры. Переярки всполошились, недовольно взрыкивая, – у стаи давно большой поживы не было, но лисунка молча подняла верхнюю губу, как тогда, на Никиту, и недовольство моментально стихло.

«На!» – она кинула Никите мосол, и тот с жадностью принялся грызть, крошить его зубами. Мощные челюсти, словно сами по себе, отдельно от пока ещё человеческого сознания Никиты, смыкались, тянули и рвали остатки мяса и костный мозг.

«Это я? – в ужасе подумал Никита. – Это сон!»

«Это правда, – шевельнулась за ухом чужая мысль – мысль его богини. – Теперь ты мой, батькин долг уплачен»

И рука с кнутом властно легла на его холку.

***

Раньше Никита думал, что неплохо знает лес. С детства ходил там зимой на лыжах, весной – обрывал подснежники и ландыши с приятелями; летом отец учил стрелять, читать лесные знаки, ставить силки на вредителей-лис. Но теперь Никита в лесу жил. Он слышал каждый звук на огромном расстоянии, каждый запах рассказывал целую историю, с невесть откуда возникающими в голове картинками, и Никита понял, что совершенно не знал леса раньше. Никто из людей не знал и не чувствовал этот огромный, живой и пропитанный жизнью дом, где ничего не случается просто так, всё имеет глубокий смысл и конечную цель, каждый жёлудь и каждая сосновая иголка.

Постепенно он освоился в стае. Не убьёшь – не проживёшь. Никита быстро думал, внимательно слушал новое тело и вскоре стал самым ловким загонщиком. Больше его от туши не гнали. Теперь Никита сам взрыкивал на других переярков, скалился, крепко упираясь лапами в землю, бил плечом в плечо, зубами в зубы. И братья отступали, отдавая ему законную часть добычи. Лисунка с любопытством глядела на Никиту и всегда следила за его охотой.

Однажды стая подошла против ветра к диким свиньям и напала. Стадо с визгом бросились прочь, но Никита был начеку. Он выскочил наперерез и развернул свиней. На него налетели, но он рявкнул, прыгнул, а большая матка сразу бросилась в сторону, прямо под зубы стрелков. За ухом немедленно шевельнулось: «Ты лучший!»

Лисунка стояла поодаль, с румяным от бега лицом и растрёпанной гривой тёмных, спутанных волос, и широко улыбалась – блестели клыки. Она махнула Никите рукой с кнутом и пошла к свежей туше, за печенью.

В это утро она спала, зарывшись в Никитину холку руками и лицом, а потом ласкала на днёвке, выбирала блох и прочесывала шерсть. Это было так приятно, что Никита смешно дёргал задней лапой каждый раз, когда лисунка набредала рукой на самое чесучее место.

***

Чем больше тело с его потребностями и возможностями захватывало власть над разумом – тем меньше оставалось старого, смешного и ненужного. Воспоминания тревожили Никиту всё реже, только по маме он всё ещё скучал.

Однажды утром, когда сытая стая легла на днёвку не слишком далеко от его родного села, Никита незаметно улизнул и помчался волчьей тропой, которая шла по замёрзшему ручью в овраге, склоном холма и полем. В морду бил морозный ветер. Он нёс тысячи запахов – рассказывал, как живут без него люди. Их Никите было слышно, а людям его – нет.

Он огородами подкрался к прежнему дому и залёг. Двор не изменился за те три месяца, что его не было. В хлеву тяжело вздыхали свиньи, пахнущие теперь не навозом, а сладким жирным мясом. Лишь недавно Никита носил им помои. И коза была на месте, и корова. Никита судорожно сглотнул слюну.

Мать по-прежнему чисто убирала снег со двора, даже крыльцо было вымыто. А под крыльцом, вместо зарезанного лисункой Мухтара, вертелся рыжий сеттер, кобелёк. Упитанный и чистый, с гладкой расчесанной шерстью – у матери всегда во всём порядок. Ненависть поднялась из желудка Никиты и затопила его полностью. Кобелёк до самого конца его не слышал, а потом только крякнуть и успел, когда Никита сломал ему шею. Он тут же изорвал собаку в клочки и жадно давясь, проглотил лёгкую добычу.

Внезапно в доме что-то стукнуло. Мать! Он услышал её шаги и запах. Простоволосая, она выскочила на крыльцо и щёлкнула затвором винтовки. Прямо на Никиту смотрел старый отцовский рабочий карабин, с перемотанным изолентой прикладом. Он слышал, как пахнет от мамы страхом и ненавистью, и замер на окровавленном, в обрывках собачьей шерсти снегу.

«Лучше смерть, чем такая жизнь!» – подумал Никита.

Мать целилась прямо в лоб. Никита знал, что она не промахнётся, и не сводил с неё напряжённого, пристального взгляда. А мать всё смотрела, и смотрела, и вдруг всем телом вздрогнула и опустила карабин.

«Стреляй!» – мысленно приказал Никита.

Она сделала шаг со ступенек, ещё один…

– Никита? – спросила мать и стала бледной, как стена.

Далеко в лесу, на днёвке, оглушительно щёлкнул длинный кожаный хвост пуга. «Ко мне!» – приказала лисунка.

В один прыжок Никита перемахнул калитку и бросился прочь со двора, из села, от людей! Мчался, как ветер, и плакал, из жёлтых глаз по волчьей морде катились слёзы, а в лесу призывно и грозно щёлкал кнут.

В тот день лисунка избила Никиту так, что тот неделю охотиться не мог, оголодал и был готов жевать кору.

– Она виновата, сука! – щерилась лисунка. Била щедро, от плеча, с размаху, пуг плясал в руке. –Спочатку батька твоего забрала, теперь тебя забрать хочет! Не бывать тому, парень! Так и знай! Либо ты со мной – либо ей не жить!

Зато вернулась человеческая память и крепко осела в голове…

***

Лисунка властвовала над большим участком леса. В нескольких сёлах и далёких угодьях на откупе были пастухи, егеря, охотники, с которых собиралась дань: хлеб, ненужная, вонючая водка, павший скот для стаи.

Часто лисунка просто развлекалась. Поджидала лесника на тропе, по которой он возвращался с места, где косуль сеном прикармливал. Поднимала снежную пыль, кружила, словно волк-загонщик бросалась в ноги – с дороги сбивала. А потом водила и водила кругами, то за рукав потянет, то по плечу похлопает, а сама хохотала, заливаясь. Это была её добыча, не волчья, словно кроме печени лисунка ела человеческий страх. Никиту пяткой в бок: «Подвой!» Тот послушно затягивал: «У-у-у-у!»… «О-о-о!» – стоном подхватывала лисунка. Покружит бедный лесник, подрожит, плюнет, да начнёт креститься. Глядь, а на следующее утро хлеба печного буханку из дому несёт. Тогда Никита мог пожрать и хлебушка. Остальные волки брезговали.

Случалось, и с мокрыми штанами кто-нибудь из леса возвращался.

Однажды вечером на повороте к селу сломался грузовик – фермер слегка навеселе ехал домой. Лисунка долго глядела из-за ёлок, как тот, расстёгнутый и красный, покачиваясь, возится с мотором, а потом расправила плечи и вышла – парнем в камуфляже, молодым солдатиком. Никита наблюдал из кустов, как фантомный солдат подошёл к застрявшему мужику и завёл разговор.

– Шо, чоловиче, не заводится?

– А ты б помог, друже!

– Починить не умею, – развела руками лисунка. – А вот кобылу дать могу. Верхом поедешь?

Мужик протёр глаза. Видимо, померещилось ему, что солдатик и в самом деле держит под уздцы кобылу. Никита отлично видел, на какую лошадь помогает лисунка взобраться подвыпившему фермеру. Это был синюшный голый самоубийца, что повесился в дубовой посадке, за домом отдыха. Тот покорно стоял, тупой и взнузданный, с выпученными застывшими глазами, вываленным длинным, словно галстук, чёрным языком, с туго затянутой на шее верёвкой.

– Ну, чоловиче, погоняй кобылу крепче! – сказала лисунка, вручая фермеру конец верёвки. А потом как хлестнула повешенника кнутом по спине! Даже шкура на хребте лопнула. Мертвец сорвался с места в карьер и увёз фермера на горбе. Только, видимо, недалеко, потому что довольно скоро до Никиты донеслись истошные вопли. Наверное, за поворотом мужик разглядел свою лошадку…

«Зачем?» – удивлялся Никита.

«Чтоб весело!» – криво скалилась лисунка.

Иногда человек «на откупе» терпел запреты на странные, бесполезные вещи. Например: не играть на гитаре, не ставить ёлку на Новый год, не спать с женой, не ездить на роликах или не есть чёрных ягод. Красные – пожалуйста, хоть до расстройства, а чёрные – не смей ни одной. Никиту поражало, что временами находились идиоты, способные нарушить договор с хозяйкой леса. За каждый проступок она карала.

В феврале волчица начала вести себя кокетливо и пахнуть маняще. Никита с большим интересом нюхал её метки, но матёрый был начеку и всех молодых от волчицы гнал. Бился он больно, поэтому супружеских прав вожака никто не оспаривал. Матёрые стали уединяться, на днёвках отходили подальше. Остальные волки наблюдали за их игрой с таким любопытством, что даже есть хотелось меньше. А однажды матёрый ткнулся носом лисунке в ухо и лизнул. Та потрепала его по холке, погладила морду волчицы, и отпустила.

В стае осталось трое переярков и два прибылых, четверо самцов и совсем молодая самка, девчонка глупая и скучная, но довольно ловкая загонщица. Сразу началась делёжка власти. Волки задорно грызлись. «Да ты кто такой вообще?!» «Пасть порву!» Никита заразился массовым психозом. Азартно ругался вместе со всеми, угрожал и толкался, рычал и скалился «глаза в глаза», пока не вмешалась лисунка. Она всех обнюхала, поразмыслила и назначила вожаком длинноногого стрелка. Никита обиделся и хотел уйти, но передумал – уж слишком привык.

В один сырой мартовский вечер, когда под лапами уже с неделю чавкала днём и подмерзала ночью каша из снега и воды, а в животе привычно урчало от голода, лисунка вдруг прислушалась к чему-то, неслышному даже волкам, и лязгнула зубами. Только что она задумчиво чесалась, выбирая блох из складок шкуры-одежды, как вдруг неведомо чего взъярилась, вскочила на ноги и оглушительно щёлкнула пугом. «За мной!» Стая послушно бросилась следом и несколько часов бежала оврагами.

Вывела лисункак богатому крестьянскому дому на отшибе, с большим новым каменным хлевом. Оттуда вкусно пахло жирными овцами и нежными ягнятами. Двух собак вожак с Никитой зарезали быстро и бесшумно. Лисунка прошлась вдоль стены, прислушиваясь к чему-то, затем приказала: «Рой здесь! Дыра в фундаменте». К утру под стеной зиял узкий лаз, в который один за другим, выгибая спины и топорща хвосты, весело ныряли волки.

«Бейте всех!» – приказала лисунка, и по-человечески хрипло добавила вслух:

– Будет тебе каракуль… И брынза будет…

К тому моменту, как из дома выскочил хозяин с сыном, с фонарями и винтовками, всё было кончено. Двадцать дорогих породистых овечек, заливая кровью новый настил с водостоком, лежали вповалку друг на друге. Горло каждой было словно ножом располосовано. А волки как явились – так и скрылись через лаз, унося с собой ягнят.

«За что ты его наказала?» – спросил сытый Никита, холодным носом толкнув руку с кнутом.

– Обещал мне овцу до конца зимы, – грязным ногтём ковыряясь в зубах, ответила лисунка. – И решил не отдавать. Думал, что прощу… Ха!

Она никому и ничего не прощала.

Хозяин овец оказался ещё глупее, чем думал Никита. Он не каялся, откупа не нёс. Жадной селянской душей овладел демон мести. Он принялся пакостить. Сперва неумело расставлял плохо отмытые, громко пахнущие капканы у волчьей тропы. А когда увидел, что туда никто не попадает – раздобыл стрихнин и стал напичкивать приваду.

В первый раз голодная стая чуть не сожрала найденную мёртвую овцу, из тех самых, каракулевых, ими же зарезанных, но Никита быстро понял, с чем имеет дело. Когда-то давно отец показывал ему такие туши с характерными разрезами на шкурах. «Не сметь! – рявкнул Никита. – Отрава!» Он надорвал шкуру и мясо, нашёл, что искал, аккуратно взял и сразу выплюнул продолговатую капсулу. Крепко закрытую; смазанную смальцем, чтобы запах отбить. Лисунка присела возле туши и пальцем наковыряла из разных мест с десяток похожих ядовитых штучек.

– Дурень! – фыркнула она и спрятала капсулы куда-то в складки шкуры. Вероятно, там был карман.

Больше стая привады со стрихнином не трогала, Никита лишь помечал их в насмешку. Да и нужды особой не было. Последнее время им везло – попадалась падаль.

***

«Скоро снег сойдёт, – сказала лисунка как-то ночью. – Я брошу вас, пойду до Припяти. Брат мой женится, свадьбу справлять станет!»

Она звонко расхохоталась.

«Если наши женятся – деревья с корнем – полосой! – добавила лисунка. – Как спички валятся! Буревий поднимем, выть станем, разворотим всё на версту! Село-другое паводком зальём, столбы повалим. Погуляю на славу!»

«А мы?» – спросил Никита.

«Не возьму, – тряхнула головой она. – Брат над своими пастырь»

Когда самый край укрытого дымкой неба осветило солнце, рыжие блики окрасили сырые верхушки и лес перестал быть ночным скопищем запахов и звуков, лисунка обернулась в огненную крылатую змею, тонкую, как кнут. Сверкнув боками, она улетела в рассвет. Длинный хвост мелькнул вдали, извился, словно и в небе лисунка продолжала играть своим пугом, затем всё исчезло.

Стая сразу осиротела без её смеха, беготни, ругани и ласки. А Никита свободно вздохнул.

«Хочу домой, – подумал он. – Пойду чуть позже. Хоть издали на маму посмотрю…»

На флажки Никита наткнулся в получасе бега от днёвки. Не сразу понял, что это трепещет между деревьями, испугался и замер. А когда разглядел тонкую верёвку, натянутую меньше чем в полуметре над подтаявшим снегом, испугался ещё больше. Она тянулась по стволам, по кустам, и кругом висели предательские, трепещущие куски красной тряпки. Видимо, стаю зафлажили ещё с утра. Значит, у тропы сидят с ружьями, и вдоль оврага сидят... Никита, осторожно принюхиваясь, быстро пошёл вдоль оклада назад, к стае. Так и вышло, как он думал. Метров через тридцать Никита заметил первого стрелка. Это был знакомый егерь, отцовский приятель. Судя по запаху, с вечера трезвый и встревоженный…

Никита тихо обошёл его сзади, тенью мелькнул среди ёлок, и вскоре увидел ещё двоих, которые прятались. Незнакомого охотника, и мужика, чей каракуль порезала стая. «Как странно, – подумал Никита отвлечённо. – И у нас стрелки и загонщики. Только теперь добыча – мы».

Если бы лисунка осталась со стаей – ничего бы не случилось...

Если бы простила неотданный откуп…

И не появилась в жизни Никиты…

Вдруг загонщики встали, заговорили громко, захлопали в ладоши, и пошли вперёд, в сторону днёвки. Никита услышал, как тревожно снимается его стая. Волки стали убегать прямо под ружья, ждущие на той стороне обклада, у ручья. Он бросился вперёд – догнать своих, увести, развернуть! Но оттуда затрещали выстрелы, солидные и жирные, словно точки в конце жизни. Никита метнулся назад – и налетел на загонщика. Это был «овечий вдовец», как называл его Никита. Не теряясь, тот вскинул ружьё и выстрелил.

Никиту ударило, обожгло. В груди загорелась, запульсировала боль, и снова, как тогда, возле дома, его затопило слепящей яростью. С утробным рыком Никита кинулся на загонщика и сбил его с ног. Рванул за воротник военного тулупа – и вот оно, горло! Из глаз скупого и глупого человека, беспомощно лежащего под ним, теперь струился чистый ужас. «Не убей…» – вдруг шевельнулось в памяти.

Никита оскалился в лицо овечьему вдовцу, обрызгал слюной, обдал вонью из пасти и… Бросился прочь. Он перемахнул через флажки и бежал, пока не кончились силы, а потом свалился, заливая кровью снег. Лежал, постепенно холодея, а сердце билось всё громче, мир кружился всё быстрее, будто рядом открылась огромная воронка, куда неумолимо затягивало Никиту. И тут, сквозь шум в ушах, Никита услышал тяжелые шаги. Кто-то шёл к нему, проваливаясь в рыхлый мокрый снег. «Добивать идут», – обречённо понял он.

А потом услышал тяжёлый, нечеловеческий дух... Даже от лисунки так не пахло нелюдью.

– Помырае, бидолага! – басом сказали над ним. – Гей… Да це ж не вовк!

Никита открыл глаза, но от слабости ничего не увидел. Кто-то жуткий, большой и странный, совершенно чужой, нагнулся и, кряхтя, поднял его на руки. В груди взорвалась боль и всё исчезло.

***

Сперва родился голос.

– Поешь…

Сквозь темноту и смрад пробился запах пищи. Никите сунули под нос кусочек заячьего мяса.

– Ешь, хлопче! Бо так и сдохнешь вовкулакой…

Никита открыл было пасть и снова закрыл. Его знобило, болела грудь.

– Ох ты ж горе горькое… – вздохнули над ним.

Раздался треск рвущегося мяса, затем чьи-то пальцы раздвинули зубы и затолкнули кусочек прямо в глотку. Никита с трудом проглотил.

– Во! Це дило! – обрадовался голос. – Ще ковтай…

Ещё один свежий, сочащийся кровью кусок полез в горло. Никита глотнул и открыл левый глаз.

Он лежал на куче сена в сырой и тёмной землянке. Над ним на корточках сидел громадный мужичина в бараньем тулупе. Широкое лицо с огромным ртом покрывала густая русая бородища, растущая чуть ли не от глаз. Со лба свисала спутанная грива светлых волос. От него тянуло теплом, остро пахло потом, дымом, зверем, кровью… В руках мужик держал тушку зайца, от которой зубами отрывал куски и бросал под ноги.

– Оклымався! – обрадовался мужик и потрепал Никиту по загривку.

– Р-р-р-р, – тихо ответил Никита, кося открытым глазом.

– Да не бойся! – хохотнул мужик, распялив рот в улыбке. – Свой я! Сосед твой, Чугайстер!

Никита снова обессилел и зажмурился.

– А я почув – волков стреляют, – продолжал Чугайстер, запихивая в него новый кусок. – Думаю, гляну. Может, мне повезло, и за кем покойник увязался. Знаешь, как бывает? Наглой смертью помрёт, сопьётся, чи удавится, а потом таскается за близким, тварюка! Его не видно, а вредит… А то оголодал я, всю зиму як ты ровно – падло ел!

Чугайстер фыркнул, словно лошадь и полез пальцами Никите в пасть. Тот покорно проглотил очередной кусочек.

– Бачу, нема ниякой мне поживы, только охотники добычу выкладывают. Вашу стаю перебили, м-да. Как тут баба к ним подходит, в чёрном вся. Поздоровалась, видно, знакомая. А потом стала ходить и волкам мёртвым в морды смотрит, словно ищет кого. Один егерь взял её за руку и увёл. Навижена, мабуть…

Никита задышал тяжело и часто и снова сказал:

– Р-р-р-р…

– Чи то мать тебя ищет? – догадался Чугайстер, и проворно сунул ему в глотку кусочек мяса. – Бидолашный…

***

Молодое тело Никиты оказалось цепким и выносливым. Он быстро пошёл на поправку, и вскоре оправился настолько, что стал выходить из землянки лесного великана и лежать у порога, в лучах тёплого весеннего солнышка. Он линял, бесконечно чесался и выглядел худым, ободранным и в проплешинах.

Чугайстер оказался добродушным хозяином, он заботился о раненом вовкулаке, словно тот был домашним питомцем. Заклятый слышал далеко и нюх имел отменный, не хуже, чем Никита. Километра за два чуял, где падаль, но и охотился исправно. Когда в обличье белого матёрого, когда совой, а когда и здоровыми мужичьими руками ставил силки. Свою порцию свежего мяса Никита каждый день съедал, а талой воды кругом стояли глубокие лужи. Себе же хозяин приносил большую падаль, и жрал с Никитой вместе, широко распахивая огромный рот. Челюсти у него щёлкали в суставах, и кудлатая башка словно надвое разваливалась. В отверзшуюся дыру проваливались огромные куски туши вместе с костями.

Однажды, сияя, словно новая гривна, он приволок на плече раздувшегося от воды мертвеца. Тот вяло шевелился и всё теребил Чугайстера за полу когда-то белого тулупа.

– Вынесло! – радостно крикнул Чугайстер и как мешок, свалил на землю страшную ношу. – Иду по-над речкою, чую, пахнет… Сладко пахнет, сытно! Гляжу, а этот из воды, родименький, так и лезет, так и лезет! Дывысь, хлопче, який роздутый!

Никита с любопытством глядел, как шевелится утопленник, медленно поднимаясь на четвереньки, корчит распухшее в воде лицо, с объеденным рыбами носом.

– Лежать! – рявкнул Чугайстер и так грохнул мертвеца кулаком по башке, что череп разлетелся на куски. Мертвец повалился и больше не дёргался.

– Сейчас… – суетился Чугайстер, разжигая костёр. – Слегка прикопчу, пусть лишнее сало стечёт – пояснил он Никите. – Тебе не дам. Не ешь человека никогда. И убивать не смей. Иначе навеки вовком останешься…

Никите вовсе и не хотелось. Он вздохнул, положил морду на лапы и зажмурился.

***

Лисунка так и не вернулась со свадьбы. По крайней мере, Никита ничего о ней не слышал. А вот Чугайстер, как и полагается соседу, лисунку недолюбливал.

– Дура-девка, – морщась, говаривал он. – Чого ты носишься? Чого тебе неймётся, а? Замиж дурище пора и дитэй рожать по дуплам сухим, одного за другим, шоб було чем заняться…

– У-у? – спрашивал Никита.

– Не-е-е, я не гожусь! – тряс башкой Чугайстер. – Шумная, командовать станет. Паскудная баба из девки получится. Людям вредит, пугает, а мертвечину не жрёт, полоумная. Потом, кого такая дурища родит, скажи? Такого же больного, как сама. Так что, даже хорошо, что у нас одна такая, а не с семейством…

– О-о… – ворчал Никита.

– С тобой что делать – ума не приложу, – размышлял Чугайстер. – Не отпустит она тебя. Не заставишь, хоть плачь… Небось, пугала чем?

Никита вспоминал о матери и глубоко вздыхал.

Вскоре от раны с левой стороны груди остался только шрам, кружок без шерсти. Он стал уходить далеко от землянки и охотиться в одиночку, но всегда возвращался назад.

***

Вернувшись как-то раз с неудачной охоты, голодный Никитка застал у Чугайстера странного гостя. Из землянки доносились смех и крики.

– Чтоб тебя разорвало, ракло крывэ! – кричал хозяин.

– Сдавай по новой, курва-мать! – азартно отвечали ему.

– Да ты ж продувся, дурень?! – хохотал Чугайстер.

– Давай на желание! – упрямствовал гость.

Хозяин почуял Никиту и крикнул:

– Гей, хлопче! Заходи, не бойся. Свои!

Никита мордой толкнул дверь и увидел странную картину.

На его привычной соломенной постели шёл нешуточный карточный бой. Напротив хозяина примостился черноглазый, темноволосый парень с курносым губатым лицом, чуть постарше Никитки, весь густо, словно шерстью, от подбородка и до пальцев на ногах, поросший чёрным волосом, голый и вертлявый. Совершенно не похожий на ракло… Он повернулся в сторону сыро скрипнувшей двери и добродушно улыбнулся, блеснув ровными белыми зубами. От парня пахло едко и специфически, как от всякой нечисти, вдобавок – серой и человеческими крепкими духами. Никита чихнул.

– Дыво! – радостно воскликнул гость. – С полвека вовкулаку не видал!

Он хохотнул и быстро сплюнул-цвиркнул куда-то в угол.

– Чого плюешься в хате? Растёт потом что попало…– обиделся Чугайстер.

Он, разглядывая, держал в руке небольшую скрипку тёмного дерева.

– Привычка! – пожал плечами парень. – А откуда у тебя вовкулака?

– Хворого подобрал, – хозяин по-лошадиному фыркнул. – З вовками жил, да стаю перебили…

– Лисункин? – подмигнул парень и значительно дёрнул густой чёрной бровью.

– А то... Так что, Антипка, играем на желание, говоришь?

Никита присел было рядом – смотреть, но игроки так шумели, что вскоре перебрался на улицу и устроился неподалёку, на высохшей, покрытой палой хвоей кочке. Он лежал в теньке, слушал ветер, и как галдят в землянке.

Вскоре шум превратился в ругань.

– Гляди, иуда, обманешь! – закричал Чугайстер громко.

– Да что мне, креститься?! – возмутился Антипка. – Не обману! Хочешь нявку? Будет тебе нявка!

Чугайстер играл на самое любимое – навьё. Никита отвернулся и вздохнул.

Тут же из землянки резво выбрался гость, а дверь за ним так хлопнула, что Антипка заплясал на правой ноге – пятку отшиб.

Он попрыгал, забавно корчась, потом заметил Никиту и, припадая на больную ногу, направился к нему.

– Вот собака дикая! Такую скрипку забрал! И должен остался! – сердито заметил Безпятко, мазнув по Никите взглядом, и добавил: – Ну, бувай, вовкулака!

Он ссутулился, втянул в плечи голову, упёрся в землю длинными руками. Симпатичное лицо превратилось в звериную морду, серой потянуло сильнее. Чёрт сильно оттолкнулся задними лапами и прыгнул в сторону орешника, но, внезапно передумал уходить.

Он оглянулся на землянку, подскочил к Никитке и нагнулся к самому волчьему уху.

– А что, парень, – спросил Антипка очень тихо. – Домой, наверное, хочешь?

Никита поднял голову и внимательно посмотрел в тёмно-карие глаза. Там весело плясали чёртики.

– Давай ты поможешь мне, а я тебе, – быстро прошептал Антипка и весело улыбнулся, блеснув зубами.

Он снова оглянулся на землянку, резво оббежал вокруг Никиты и прильнул к другому уху.

– Тебе, хлопче, что надо? Через кнут лисункин назад цыбануть… Вот я его и достану... А ты, взамен, скрипку мою, заиграйку, скради у Чуги!

И Никита сразу почувствовал отвращение к симпатичному гостю. Он вскочил на лапы, поднял верхнюю губу, загривок – дыбом, хвост – кольцом.

– Ну чего ты?! Я же дело предлагаю! – удивлённо воскликнул чёрт и попятился.

– Р-р-р-р! – низким голосом ответил Никита и пошёл на Безпятку.

– Ну и дидько с тобой! – крикнул чёрт обиженно.

Он проворно отскочил и чёрной длиннорукой тенью юркнул в кусты.

***

Летом Никита стал одиночкой. Чугайстер не гнал его, наоборот – огорчился, но удерживать не стал – понимал волчью душу. А Никиту тянуло в лес, настойчиво и властно – кнут лисунки звал. Сердце ныло, в груди сосало, словно рана открылась снова. Он стал выть по ночам, безутешно и долго, а потом и вовсе ушёл и принялся бродить, нигде подолгу не задерживаясь.

Однажды выбрался к своему селу, но близко подойти не отважился – боялся, что зверь в нём снова победит человека. И за мать боялся – лисунка не простит.

Он отыскал по меткам новое логово матёрых – у них было четверо щенков в выводке, но приближаться не стал. Его манило на север. Охотился, когда удачно, когда не очень, даже мышей ловил, если туго приходилось, но зайчата попадались довольно часто, а как-то – даже дикий козлёнок.

В странствиях Никита часто вспоминал Антипку и его предложение. Представлял себе, как мог бы жить теперь, укради у Чугайстера скрипку, но всегда приходил к выводу, что быть предателем – плохо, а чёрт – на то и чёрт, чтоб обманывать, и почти не жалел.

Если встречались люди – обходил подальше. Днём – спал где-нибудь в укромном месте, ночью – продолжал путь.

Вскоре волчьи следы – одиночные, стайные – начали встречаться всё чаще, а запах людского жилья, даже издали – всё реже. Дичи стало больше, сама она – разнообразнее. Попался даже жирный бобёр (он раньше и не видел их ни разу) у лесного заросшего озера. Едва Никита доел – неподалёку низким голосом провыл матёрый: «Здесь я охочусь! Уходи, чужак!» Также, у заброшенных, поросших лесом сёл с развалюхами-домами ловилась лёгкая добыча – одичалые собаки. Пришлось Никите встретиться и с рысью – они осторожно разошлись, оглядываясь. В тот же день он набрёл на жёлтый треугольник с чёрным колёсиком. «Радиация!» – гласила облезлая, косая табличка. Никита деловито обнюхал её и поставил метку.

А заноза внутри всё ныла, заставляла идти вперёд и вглубь, в зону отчуждения.

Чуть что – Никита прятался в брошенной ржавой технике или высокой траве, но теперь путешествовал даже днём, в жару; спешил, пока навстречу не вынырнули стены мёртвого города. Сперва Никита залёг в траву, вывалил язык и как следует отдохнул, и только потом бесшумно обогнул заставу и вошёл.

Громадные остовы домов наблюдали за ним слепыми окнами, да ветер пыль носил по взломанной корнями дороге. Никита чуял сотни запахов – здесь водилась пища, жили другие волки и, по соседству, – люди... В центре тоже были люди. Много. Вдруг он услышал скрип. Сердце блаженно замерло и ухнуло в живот. Никита бросился вперёд – он почти добрался.

***

…Ржавая цепная карусель в заброшенном парке жалобно стонала. На корявой ободранной сидушке сидела лисунка и отталкивалась босыми загорелыми ногами, чтоб разогнаться, но карусель не крутилась – еле ползла, ничего не получалось. Лисунка совсем не изменилась с тех пор, как Никита в последний раз её видел, только длинные тёмные волосы словно вылиняли от пыли и солнца, а жёлтые глаза в обрамлении чёрных ресниц стали злее и ярче. Она заметила Никитку, в последний раз оттолкнулась и кнутом отдала «салют». Тот приблизился, пригладив шерсть, поджав хвост, затем лёг на брюхо и куснул, здороваясь, за щиколотку.

– Третий ангел вострубил… – заунывно и хрипло протянула лисунка, раскачиваясь, и шутливо пиная Никиту пяткой в бок. – И упала с неба большая звезда, горящая подобно светильнику, и пала на третью часть рек и на источники вод. Имя сей звезде Полынь. И третья часть вод сделалась полынью, и многие из людей умерли от вод, потому что они стали горьки…

Она расхохоталась громко и весело, потрепала Никиту по холке, ласково обняла.

– Я скучала, – шепнула прямо в ухо, зарывшись носом в шерсть. – Где ты был так долго? Идём, покажу, где сомы подплывают к самому берегу. Лёгкая добыча, и вкусно…

И Никита вдруг почувствовал, что счастлив.

Стаю лисунка оплакала в первую же ночь, а новой собирать не стала. Вместо этого, словно с ребёнком, возилась с Никитой. Играла и баловалась, целовала в морду, разговаривала, загоняла дичь. Печень – ей, Никите остальное.

Ночами город наполнялся мёртвыми. То потерчонок с плачем промелькнёт и спрячется в заросшем кустарником детском саду, то утопленник из Припяти выползет, в лунном свете бороду сушить. Бесцельно, словно наугад, бродили наложные мертвецы, в солдатской рваной форме, респираторах, тупые и вялые, усохшие от времени. Один всё таскал с собой скрипящую пустую тележку. Никто их не трогал, видимо, своего Чугайстера там не было, а тот, которого Никита знал, так далеко не заходил.

Местные волки Никиту не гоняли, пищи хватало и своим, и пришлому, стоило лишь немного отойти от мёртвого города.

– Мы тоже были ангелы, – сказала лисунка однажды, глядя в низкое звёздное небо. – И жили среди звёзд. Только я не помню – давно. Мне брат говорил. И батька ангелом был, самым светлым. А потом пришла людына, ненавижу, и он сказал – не поклонюсь. И многие сказали – не хотим, пусть людына поклонится, не мы.

Никите было жарко. Хриплый, отравленный злостью шёпот тёк в ночи, сливался с пением цикад.

– Вот, никого и не простили, – лисунка криво усмехнулась, в темноте блеснул клычок. – Отняли крылья, все упадали вниз, на землю. Кто в лес – тот стал как я. Кто в поле, кто в реку, кто в хату людскую – в трубу попал или в хлев. В горы, на море, в болото увечные ангелы сыпались, где упали – там прижились, что поделать…

Никита протяжно вздохнул и вывалил язык.

– Батьке не простили – и я не прощаю, – угрюмо сказала лисунка. – Ненавижу людей, всех до единого. Мне кажется, если прощу хоть раз, хоть кого-то – издохну, не жить на свете… Тоска берёт смотреть на эти звёзды. Подвой?

– У-у-у-у! – послушно затянул Никита погрубевшим голосом.

– О-о-о… – подхватила лисунка.

Вдалеке, вразнобой, откликнулись, заголосили переярки. Наконец, суровая волчица приказала им умолкнуть. Всё стихло.

***

В Припяти жилось привольно, пока не встретился турист. Парень, как чёрт из табакерки, выскочил на них с лисункой против ветра, с видом восторженным и перепуганным. Туристы бродили временами по мёртвому городу, увешанные камерами и рюкзаками, не похожие на рабочих станции или редких местных. Туристы оставляли мусор, пищали датчиками, снимали на камеры развалины, деревья и технику, старались подстеречь зверьё на окраинах. Вблизи Никита с ними не сталкивался, благоразумно прячась. И вдруг один с треском вывалился прямо из кустов. Лисунка замерла кульком тряпья. Никита повернулся и спокойно глянул: «Ну?»

– Волк! – крикнул турист.

– Чтоб ты вмовк! – раздельно ответила лисунка и зловеще щёлкнула пальцами.

Немотой заклятый парень так и остался стоять нелепым памятником экстремальному туризму, а Никита с лисункой быстро ушли.

Она всё мрачнее супила густые брови, морщилась, словно зуб болел, дёргала верхней губой и, наконец, сказала:

– Брат рассердится. Исколотит, собака. Снова скажет, лезу к людям, нарываюсь. Вечная песня, что беду наведу на себя и других. Да я сама беда бедовая! Но всё равно, давай уйдём подальше…

Они немедленно покинули город. Пробрались через безлюдное заросшее село и ушли подальше в лес, сухой и жаркий, полный запаха травы, цветов и хвои, птичьего пения и комариного гуда.

А вслед за ними, в самом деле, увязалась и пришла беда…

***

Упал оранжевый, в чёрной рамке, вечер. Наступило волчье время.

– Жара стоит какая, – вытирая ладонью лоб, сказала лисунка.

Она без усталии тихо (ветка не скрипнет, сучёк не щёлкнет), шагала рядом с Никитой; легко перепрыгивала поваленные стволы, только пахнуть стала резче. Выносливая и сильная, как зверь. Вдруг лисунка замерла, вздёрнув кверху кнут.

– Чуешь?

Никита и сам уже слышал далёкий, приближающийся топот множества копыт. Прямо к ним бежали тяжелые животные. Вскоре появился и запах больших, опасных зверей – слишком сложной добычи. Вот если бы падаль такую… Никита проглотил слюну.

– Зубры, – сказала лисунка, тревожно принюхиваясь. – Их немало теперь. Бегут… Чего бегут?

Настороженный Никита глубоко, внимательно потянул носом воздух и, наконец, услышал страшное. Он заскулил и оглянулся на лисунку. Та схватилась за голову – лицо помертвело, рот открылся. Она всё водила и водила носом, будто не верила, что ветер пахнет гарью...

– Пожар, – выдохнула лисунка наконец и беспомощно оглянулась по сторонам, словно спотыкаясь глазами и рассудком… – Лес горит…

Она вся вскинулась и бросилась вперёд, навстречу ползущему дыму – только пятки босые замелькали. Никита припустил вослед. Вдруг лисунка остановилась, повернулась к нему.

– Больно… – По лицу текли слёзы. – О-о-о, как мне больно! Каждое дерево! Словно пальцы ломают!

Навстречу им неслись, спасаясь, звери. Поднялись в тёмное небо, летели за реку потревоженные, растерянные птицы.

А воздух становился всё гаже, дымная серая мгла подбиралась всё ближе, ползла между деревьями, цепкими пальцами пробираясь в самые мелкие щели, выживая, выкуривая всё живое, от лося и до букашки. Вдруг, словно из мести, гулко рванул жаркий летний ветер, сотрясая кронами. Тут же впереди затрещало, загудело, и дальняя, высокая сосна с гулом облачилась в багрянец. За ней – ещё одна! Поваленный давней непогодой сушняк мгновенно вспыхнул, словно пучок соломы. На них пахнуло, обдало жаром, и стена огня с треском, с грохотом двинулась вперёд.

Жуткий страх встал в глазах Никиты.

– Туда! Туда! – грубым голосом закричала лисунка бегущим зубрам, высоко подпрыгнула и вскинула руку с кнутом.

Она как молния металась во все стороны, бесконечно работала пугом, без устали хлестала во все стороны, загоняя, спасая зверьё. Пот ручьями стекал по измазанному сажей, оскаленному лицу, а Никита задыхался. Ему казалось, что шкура сейчас вспыхнет от жара, от первой же искры, но старался помогать спасать лес, чем мог.

И тут случилось то, чего никто не ждал... Прямо из стены огня выскочил горящий кабан. С хрипом, криком кинулся на стадо, хаотично заметался, сбил с ног лисунку и снова исчез в пламени. Кнут вылетел и покатился куда-то вниз, в топот и едкий дым.

Никита прыгнул за ним. На него налетела свинья, оба покатились через голову. Кто-то бежал мимо него и по нему, его толкнули, ударили, он сам кого-то бил зубами и рвался вперёд. Едкий дым забивал Никите глотку. Где же кнут?! И вдруг он ткнулся носом прямо в гладкую рукоять, пахнущую кожей.

«Тебе, хлопче, что надо? Через кнут лисункин назад цыбануть… – всплыло в памяти вкрадчивым голосом Антипки. – Прыгай, Никитка!!!»

Лисунка что-то крикнула, но треск огня заглушил слова. «Лес гибнет... Без пуга ей не справиться, как она без пуга» – мелькнуло в мыслях.

Он, не раздумывая, впился зубами в рукоять, прыгнул вперёд и вверх. Увернулся от несущейся туши. Снова сжался в комок, и как пружина выстрелил собой в раскалённый воздух. Туда, к богине. Наконец, ткнул кнутом ей в руку и лишь тогда заметил, что зверья больше нет, зато появился высокий, ей под стать, молодой мужик. Широкоплечий и распатланный, с чёрной густой бородой и широкими бровями, с таким же тяжёлым кнутом. Он криво улыбнулся Никите – сквозь дым блеснул длинный клык – и тут же отвернулся.

– Просеку делай! – приказал полисун сестре.

И сам присел, упёршись руками в стонущую землю.

– Беги! – лисунка отпихнула Никиту ногой, склонилась и вдруг взметнулась чёрным вихрем в багровое, трясущееся небо.

Отскочив подальше, Никита видел, как словно щепки, полетели огромные деревья – с корнем! Два вихря с грохотом и воем пошли по лесу, оставляя за собой широкую дорогу между горящим и живым, нетронутым.

Тлел пожар ещё целую ночь, на многие километры отравляя воздух, но утром хлынул ливень. Тяжелые струи воды вбили в землю огонь и дым. Остались угли, копоть, вонь. И, почему-то, едкое чувство вины в груди у Никиты.

***

Полисун учил сестру безжалостно, как волк волчонка. Сгорая от стыда, Никита смотрел из-за пня, как тот треплет её, мокрую после дождя, словно тряпку. Волочит за обожженные волосы, бьёт по лицу наотмашь и рукоятью кнута по спине, по бокам. Лисунка почему-то не сопротивлялась, даже лицо не закрывала.

– Не лезь, курва, до людей! – приговаривал полисун хрипло. – Не хозяйничай, где гостишь!

Затем мускулистой сухой рукой взял за шею и, словно нашкодившего щенка, принялся с размаху тыкать носом в обугленную землю.

– Нюхай! Чем пахнет?!

И Никита не выдержал. Вскочил с рычанием и бросился между ними. Полисун отшвырнул его ударом ноги, но сестру оставил. Теперь он просто стоял, задыхаясь, суровый и красный, большие кулаки сжимались и разжимались. Никита чувствовал, как смолой кипит в нём злость, и знал, что ничего не сможет сделать, но на всякий случай тоже оскалился и вздыбил опаленный загривок.

– Прочь пошла, курва! – сказал полисун, наконец, и махнул кнутом. – И бранця своего забирай!

Лисунка сплюнула кровью и встала сперва на четвереньки, затем в полный рост.

– Не сердись, братчику, – сказала она виновато. – Я больше не буду.

Полисун коротко взлаял, словно рассмеялся и хлопнул её по плечу.

– Дури много. Замуж пора… – бросил он. – Бувай, небого! Мне ещё разгребать за тобой.

И с хрустом сгинул среди погорелых чёрных стволов.

– Я на него не в обиде, – поясняла лисунка Никите, прикладывая к опухшей губе большой листок подорожника, – Я ведь понимаю, что не бить меня никак нельзя. Как не бить, если по-другому не доходит? Замуж выйду – муж лупить станет. А как иначе? На то и муж. Главное, чтоб красивый, как брат или твой батька был… Я некрасивых или старых тьфу, не люблю.

Она вздохнула.

– Только замуж я не хочу. Ну его. Возня и ругань, а пользы – только дети. Но я детей, быть может, где-нибудь и так возьму. По сёлам наворую, если мать кого проклянёт. Знаешь, у брата когда-то была людська дытына, проклята. Но мать ходила и просила, плакала. Пришлось отдать. Потом, як дытына померла, он три дня под хату выть ходил – привязался…

Они возвращались назад, в свои угодья. Ночью охотились и шли – днём отсыпались. Потрёпанная, украшенная синяками лисунка казалась странно присмиревшей. Она всё время о чём-то думала, искоса поглядывая на Никиту.

– А ты смелый, – заявила она, наконец. – Как ты на брата кинулся... Ведь он убить мог запросто. Я и сама так убивала. Ты – зверь, а он твой бог. Не страшно было?

«Страшно, – ответил Никита. – Но тебя жалко и нечестно. Он сильнее – и кулаками. А ты хорошая на самом деле. Только несчастная…»

– И ничего я не несчастная! – обиделась лисунка.

Она нахмуренно о чём-то думала.

– Я всё спросить хочу… – хрипло произнесла она.

«Спрашивай», – разрешил Никита.

– Когда я кнут потеряла, а ты нашёл… Почему не перепрыгнул? Ты ведь хотел?

Никита задумался. Он и сам частенько вспоминал упущенный случай. Но ответить, что хотел остаться с нею, заботиться о ней, помочь спасти лес – не смог.

«Это было бы нечестно, – уклончиво ответил он. – Не по-людски».

– Дурэнь! – фыркнула лисунка. – Честно – ничего не добьёшься!

«Значит, не добьюсь…»

– Да ты не человек давно!!!

«Я – человек».

Лисунка замолчала и, улыбаясь собственным мыслям, принялась хлестать кнутом придорожные кусты.

***

Родной лес показался сытому Никите слишком чистым и редким. К тому же, чтобы здесь кого-нибудь поймать – приходилось хорошо порыскать, а хозяйскую скотину, что паслась на опушке, лисунка велела не трогать.

– Пастух исправно откупается,– пояснила она.

Пообедали они зайчишкой-подростком: кости да меха клочки, зато в посадке возле дома отдыха встретился Антипка.

Безпятко зачем-то изловил повешенника, на котором ещё зимой катался фермер, и теперь сидел у него на груди, пальцами ковыряясь во рту. Мертвец хрипло мычал, дёргал ногой, словно до сих пор испытывал боль. Чёрт одной рукой держал его за чёрный висячий язык, а пальцами второй, как клещами, расшатывал и дёргал из дёсен зубы.

– А-а-а! Лисунь! – искренне обрадовался Антипка. – Давно не виделись! Ну, ты краля стала! Ещё краше! Прямо глаз не оторвать!

Лисунка, лицо которой до сих пор носило следы побоев, презрительно фыркнула, но, почему-то (Никита видел) поверила.

– Ты зачем его? – спросила она, улыбаясь.

– А смотрю – идёт. Рот открыл и зубки блыщать, – весело пояснил Безпятко. – Зачем ему теперь? А мне сгодятся. Да не дёргайся, гивно собаче!

– Так это ведь не золото, – удивилась лисунка, подойдя поближе и заглядывая в рот мертвецу. – Хоть и похоже… Булат?

– А мне без разницы! На доброе дело сгодится и булат!

Антипка выдрал последние зубы, ловко соскочил с повешенника и ссыпал добычу в серый холщовый мешочек. Мертвец шевелил ногами, как перевёрнутый жук. Затем медленно поднялся и побрёл наугад, спотыкаясь. Как он до сих пор не попал в лапы Чугайстеру – Никите было неведомо.

– Ну, а ты, вовкулаче? – чёрт хлопнул в ладоши и потянулся к Никите – чесать за ухом. – Где обгорел, вовче племя?!

– Р-р-р-р… – ответил Никита глухо, прижав уши и подняв верхнюю губу.

– Дикий он у тебя какой-то! – возмутился Антипка, проворно отдёрнув руку.

Симпатичное курносое лицо огорчённо вытянулось, он сплюнул под ноги – там немедленно вырос небольшой репей.

– Зато преданный. И любит меня, – с улыбкой ответила лисунка. – А я его.

– Ну-у… – Безпятко даже растерялся.

Он присвистнул и оглянулся по сторонам, но быстро нашёлся:

– Совет вам да любовь, братцы! А я пойду… Работа!

Чертяка кивнул в сторону базы отдыха, сморщил забавную рожицу и показал розовый язык. Затем ссутулился, упёрся в землю руками и в два прыжка скрылся из виду, только кусты затряслись.

– Смешной такой! – Лисунка улыбалась ему вослед, широко распялив клыкастый рот. – Всегда расскажет всякого, так хохочешь! Хромой, конечно, но пычка гарненька! И я б его побила, право слово!!!

Она с силой хлопнула рукояткой кнута по ладони и расхохоталась.

– Р-р-р-р-а… – угрюмо заметил Никита.

– Не ревнуй… - Лисунка по-другому, нежно и грустно усмехнулась. – Никому я не нужна такая дикая. Одному тебе. Забрать тебя – всё равно, что душу вытрясти…

***

Жёлтым, красным, оранжевым окрасился осенний лес. Землю устлал шуршащий ковёр. Тёплая сырая осень шла в тоске. Никита чувствовал себя неловко в постоянной близости родного села и так скучал, что даже есть хотелось меньше. Лисунка же словно не замечала его печальной морды. Она дурачилась и веселилась пуще прежнего: в лесу так и шастали непуганые грибники. Дважды приезжали весёлые пьяные компании, так что измываться было над кем.

Она нашла матёрых с четырьмя прибылыми и снова собрала небольшую стаю: их семейство плюс Никита. Матёрый встретил его с глухим негодованием, но спорить с лисункой не посмел. Впрочем, теперь Никита и сам за себя мог постоять.

С особым нетерпением лисунка ожидала какого-то особого октябрьского дня, чтобы показаться первому встречному и провалиться под землю у него на глазах.

– Полное моё право, – весело пояснила однажды на днёвке, валяясь среди разбросанных костей в волчьем логове. – Даже брат так делает. Раньше люди в этот день в лес не ходили, а теперь обычаи забыли, предков забыли, всё забыли. Как не напомнить?

Никита протяжно вздохнул. Иногда ему хотелось, чтоб лисунка и в самом деле провалилась под землю, как страшный, суетливый сон, какой, бывает, приснится, когда простужен. А иногда хотелось навсегда забыть, что было раньше. Он совсем в себе запутался. Кто он? Что ему надо?

– Эх, раньше, – заливаясь смехом, вспоминала она и чесала шею Никиты, – как выскочу кому-нибудь в лицо! Как топну! И оползень! А я в него башкой с разбега – р-р-р-аз! И земля сошлась. Так умом и тронется, кто случайно встретит! А с другой стороны, – чуть подумав, добавила она, – у кого до меня дело есть – в этот день ко мне иди, обидеть не смогу…

Маму он заметил первым и замер, как подстреленный. Никита не видел её с зимы, а когда увидел – словно ударили. И, только взглянув на него, чуткая лисунка обернулась и медленно встала с кучи дубовых листьев, на которой валялась. Вслед за нею вскочили волки, сбились в кучу за спиной.

Мать, в чёрном платке и отцовской флектарной куртке шла прямо к ним, глядела на лисунку, бледная и решительная. В руке она несла буханку хлеба, за спиной торчал папин старенький карабин, из которого когда-то целилась в Никиту.

Лисунка звонко клацнула зубами, на лбу выступили капли пота. Она напряглась, как струна, и глухо заворчала. А мать подошла, счастливо и бесстрашно улыбнулась.

– Поклон тебе, хозяйка, – сказала мать. – Возьми за сына откуп, отпусти Никиту.

И протянула хлеб.

Побелевшая рука сжала кнут. Никиту как волной окатило хлынувшей от неё яростью.

– Ну что ж, – дрожащим от злости голосом сказала она. – Выбирай, который твой!

Она ткнула кнутом в волчью стаю. Мать внимательно оглядела семь настороженных зверей и безошибочно показала:

– Вот мой сын!

– Он мой! – с перекошенным лицом закричала лисунка, щерясь. – Мне жизнь была обещана!

И вдруг Никита почувствовал: она боится матери…

– Меня убей, хозяйка, – сказала мать. – Его отпусти.

Лисунка медленно покачала головой и пошла по кругу, не сводя с гостьи ярких, жёлтых глаз в чёрном ободке густых ресниц.

– Он сам не хочет, – отрезала она. – Он служит мне. Ты напрасно пришла!

– Не волком он рождён, а человеком, – заговорила быстро мать, настойчиво протягивая хлеб, – отпусти его, хозяйка. Отпусти, если любишь. Меня забирай!

Она замолчала. Ветер ласково шевелил кроны, с шорохом падали листья.

– Ну что ж… – произнесла лисунка, отступая на шаг, и криво усмехнулась.

Никита понял: сейчас она кинется на мать, прыгнул между ними, оскалился и крикнул: «Не смей! Ты не имеешь права!»

Лисунка остановилась, лицо её странно вытянулось.

«Не тронь её, – с прижатыми ушами сказал Никита. – Бери свой хлеб и отпускай!»

– Ты пойдёшь на меня? – спросила лисунка. – За неё?

«Пойду, – ответил Никита, – Ты сильнее, так нечестно…»

– Значит, не любишь. Терпишь, потому что некуда деваться, – с горечью сказала лисунка и опустила руки. – Просто бранэць кнута моего…

«Люблю. Но маму – больше. Ты должна нас отпустить».

– Почему? – неприязненно и нервно улыбаясь, спросила она.

«Потому что ты хорошая, лисунь. Отпусти, уйти хочу».

– Уйти?! – закричала лисунка и замахнулась. – Ценой моей жизни – уйдёшь?!

«Обманывает…» - подумал Никита, подошёл и ткнулся носом в руку. Лисунка оттолкнула его, но он повторно подошёл, ткнулся и лизнул. Тогда она заплакала и с размаху швырнула на землю кнут.

– Чёрт с тобою! – крикнула лисунка. – Чёрт с тобою, собака, предатель! Цыбай!

Заливаясь слезами, она рванула буханку из маминых рук, истрепала её в клочки и заскулила. Затем подняла лицо и посмотрела в небо. На синем, светлом небосклоне показалась первая звезда.

– Я… Прощаю долг твоего отца… – запинаясь, произнесла лисунка. – Ради тебя – прощаю.

И словно запоздалый гром ударил в вышине. Брызнули в разные стороны перепуганные волки – только ветки закачались. Никита прыгнул. Кубарем перекатился через кнут и упал на израненные, до кровавого мяса истёртые ладони.

– Никита! – страшно крикнула мать.

– Никита… – шепнули рядом.

Он попытался встать на ноги, взвизгнул и снова упал – подошвы тоже были стёрты в кровь. Мать подскочила, вцепилась так, что стало больно. Она что-то делала с ним трясущимися руками, Никита только головой тряс и скалился. Наконец, мать накинула на шею крестик.

– Никита… – повторила лисунка.

Он повернулся.

Сперва он не понял, что происходит. Почему она стоит неподвижно, бледная мёртвой восковой бледностью. И только потом увидел, что босые ноги лисунки покрылись струпьями белёсой коры, стали бугристыми корнями.

Кора, как живая, ползла всё выше, превращала сильное гибкое девичье тело в корявое, сухое дерево.

– Я прощаю тебе предательство, – непривычно тихо, одними губами шепнула лисунка. – И ты меня прости. За то, что никогда не будешь прежним…

Лицо её искривилось, словно от боли. Рот – безобразно широко открылся и стал кривым дуплом. Бледные, растянутые губы замерли в деревянной неподвижности, волосы и руки превратились в сучья. Налетел холодный ветер, взметнул ворох палых листьев. Сухая старая верба посреди волчьего логова заскрипела протяжно и жалобно.

***

– Сюда проходи, сынку! – суетилась баба Оксана, пропуская фельдшера ФАПа, долговязого, энергичного молодого человека, вчерашнего выпуска. – Хозяйка сейчас спустится…

Тот перекинул в другую руку чемоданчик и зашёл, оглядывая красивую гостиную большого дома вдовы егеря.

Тихо сипел газовый камин. Со стен равнодушно смотрели мёртвые головы зверей со стеклянными глазами. Мягкий ковёр на полу приглушал шаги.

В углу, на расстеленном стёганном одеяле, поджав ноги, сидел голый Никита. В одной руке он крепко сжимал свёрнутый тяжёлый кнут. Во второй – большую кость с остатками мяса.

– Ручки его посмотри, сынку? – ласково просила баба Оксана, заглядывая в лицо потрясённому фельдшеру. – Ручки он поцарапал…

Никита вскинул голову и медленно поднял верхнюю губу.

Миротворец

…учрежден ковчег, и лезет всякой

твари по паре, а нечистых пар и по семи (с) Лесков

В полдень Матвей Григорьевич уже сидел пьяным. Жена, Дарина Андреевна, смотрела искоса: хозяйство большое, работы невпроворот, а глаза у муженька от хмеля жмурятся, как у печёного порося. Хваткий и работящий: домину из красного кирпича отгрохал, сыновей поднял, но как запьёт некстати – в страду или перед сдачей скота – что хочешь с ним делай, все без толку, потому что ни разу за всю их совместную жизнь Матвей её не послушал.

Вот и сейчас – расходов куча, вопросов – ещё больше, а хозяин в стакан уткнулся. Дарина зыркала, ворчала и возилась по обыйстю1, подгоняя приходящую работницу. Четыре коровы и три телёнка – не шутка. Десяток свиней: три, отдельно воспитанные – для себя. Остальные, комбикормовые – на продажу. Птицы – не перечесть. Две грузовые машины, трактор. Пять гектаров в аренде, всё под рапсом, и свадьба на носу – младшего сына женят. Старший, вертолётчик, второй год как в Либерию миротворцем уехал. Вернётся – дом отдельно купит, а младший с невесткой при родителях останется…

– Падлюка бесстыжа! – выплюнула жена, прошествовав мимо мужа с тазом стиранного белья. – Хоть закусывай! Не съел с утра ни крошки, коркой хлеба занюхиваешь!

– Гороскоп у меня такой, – равнодушно отмахнулся Матвей, засовывая в «дивиди» диск Верки Сердючки. Пальцы не слушались, диск никак не хотел лезть в прорезь. Матвей плюнул и бросил.

– Ты ж в прошлый раз так обпился, что чуть не помер!

– Это тебе с дурных очей показалось. А мне было лучше всех.

Дарина грохнула дверью и пошла за дом, развешивать бельё, а Матвей подлил в стакан калгановки и опрокинул в рот. Не успел он вытереть ладонью красные губы и заросший щетиной подбородок, как хлопнула дверь.

– Ну что тебе всё неймётся! – пробасил Матвей и осёкся.

– Бувай здоровий, Матвей Григорыч! А я к тебе.

На пороге стояла Сычиха, бедовая вдова. Жила она в конце улицы, у почты. Держала огородец и козу. Промышляла гаданием и приворотами, рожу сводила, яйцами переполох выкачивала. Только после её врачевания дети ещё больше кричали, а у одного бедолаги – рожа с ноги перекинулась на спину и вся кровавыми пузырями пошла. После этого случая к ней мало кто ходил, но при встрече с вдовой складывали в кармане дулю. Разве что сельские бабы, с соседями разругавшись, тайком, по темноте, бегали.

Матвей встревожился, в пьяной голове тяжело заворочались глыбы–мысли.

– Садись, – сказал он. – Выпьем по маленькой.

– Сперва дело, – отказалась вдова, но за стол присела и, оправив на себе ярко-зелёную кофту с люрексом, торжественно замерла, прямая и тощая, как гатя´2. Узкие, крепко сжатые губы намазаны розовым; впалые щёки нарумянены; гулька выкрашенных хной, седых у корня волос, придавлена блестящим же платком.

«Разрядилась как на свадьбу» – с ухмылкой подумал Матвей и, берясь за бутылку, сказал:

– Ну, давай своё дело.

– Слышала, ты женишь своего Андрея на Галке!

Рука Матвея сама собой дёрнулась и водка пролилась на стол.

– Ну, а тебе что до этого? – хмуро спросил он, поднимая на вдову красные глаза.

– А то, что ходил-то он к моей Стаське весь прошлый год! – выпалила баба.

Матвей с недоумением рассматривал визитёршу, по–прежнему не понимая, что ей нужно.

– Что с того? – наконец сказал он. – Мало ли куда он ходит, мне что его, на привязи держать?

– Отмени свадьбу, пусть он в жены мою Стаську берет! – потребовала баба.

Матвей пьяно расхохотался.

– Ты здурела, чи приснилось что? Сдалась ему твоя Стаська! Они как разошлись, так с тех пор твоя доча не с одним отходила!

– Ты мою Стасю не погань! – сурово крикнула Сычиха. – Хорошая невестка тебе из неё будет. Работящая, послушная.

– Да нахрен она мне сдалась и ты вместе с нею?! – рассердился Матвей. – Малой себе кого надо, того и нашёл.

– Смотри, Григорыч, чтобы тебе его и справди на привязь не садить… – со зловещим, спокойным безразличием протянула баба. – Как цепного пса…

Матвей даже протрезвел от нахлынувшей злости. Перед глазами всё поплыло.

– Пошла вон, дура чёртова! – заорал он и грохнул кулаком по столу. – Провались ты пропадом со своей шалавой! Чего надумала, породычаться!

– Так бы и сказал, – усмехнулась узкими губами Сычиха, – что мы рылом тебе не вышли… Что, думаешь, если на чужих слезах разжился да поднялся, всё тебе можно теперь? И сынку твоему – дивчат честных бросать?

– Вон! Пошла вон! – орал багровый Матвей.

– Добрэ, я пиду, – произнесла Сычиха, спокойно вставая. Блеснул золотом платок. – Только ты, Матвей, кровавыми слезами умоешься! Сам себя проклянёшь!

Хозяин схватил со стола чугунную пепельницу и запустил проклятой бабе в голову. Пепельница врезалась в стену, закачалась картина с лебедями, а Сычиха уже стояла у двери. Юркая и ловкая, как лисица.

– Кровавыми слезами! – повторила она и хлопнула дверью.

В этот день Матвей напился до полного беспамятства. Вечером вернувшийся Андрей, вздыхая, затаскивал отца в родительскую спальню, а тот мычал и мотал рукой – отстаньте, мол.

Очнулся Матвей за полночь, ворочался с боку на бок, вставал пить воду и снова ложился. Хотел было похмелиться, но передумал. Из головы не выходила проклятая Сычиха. Матвей еле дождался трёх часов и сам, не дожидаясь жены, отправился доить коров.

Вяло повизгивала во сне старая дворовая сука, Бабайка, будто пыталась отпугнуть занимавшийся рассвет. Светлел по–ночному сизый, огромный двор. У крыльца сладко пахла раскидистая сирень; солнце таилось за горизонтом, но обещало скоро выглянуть и лизнуть багрянцем крышу трёхэтажного дома.

Тусклые лампочки–экономки выхватывали из темноты большого хлева чёрный, выпуклый бок коровы, тюки с сеном в углу и гнезда труженицы-ласточки, прилепленные к потолочным балкам. Гнёзда рушить нельзя. Ласточки – к добру в хозяйстве. А вот электродоилка некстати сломалась. Ничего, трезвый, он может и умеет – всё. Починит.

Похмельный Матвей, кряхтя, омыл вымя и поправил сдвинутый копытом подойник.

– Стой спокойно, дурна, – буркнул он. – Твоё дело – доиться. Або сдам на колбасу. Хто не робыть – той не йисть.

Корова вздохнула и покорно замерла, словно знала, что хозяин человек суровый, тунеядцев не терпящий, как скажет – так и сделает.

Вскоре пришла сердитая заспанная Дарина и, ругаясь за пьянку и доильный аппарат, принялась споро помогать.

– В семь молоко сдавать, ещё на сепараторе прогнать надось. За руль хоть сядешь?

Матвей хотел приказать жене заткнуться, но сил отругиваться не было.

– Чого ж не систы, – философски заметил он и с силой потянул за дойку.

В подойник брызнула струя вишнёвой крови.

– Шо за чёрт?!

Матвей выпучил глаза – не допился ли до ручки? Трясущейся рукой он снова потянул за дойку, и в дно ударила вторая тугая кровавая струя. Жалобно замычала корова, чуть поодаль заохала Дарина.

– Матвию! Дывысь!

Стенки её подойника были в багровых потёках. В это утро все четыре коровы отдоились кровью.

Матвей сразу смекнул, что скотину испортила Сычиха; бросился бегом к её хате. Чуть дверь не вышиб – так колотился к проклятой бабе, хотел морду набить. Только дом оказался пустым. Поярился Матвей без толку и плюнул.

Жена привела хорошую бабку, Ивановну. Та платочек развернула, маком свячёным там и сям посыпала, по углам молитвы пошептала, хлев покропила, над коровами походила – и пришли бурёнки в норму. Только раз в неделю, в один и тот же день – среду, по-прежнему доились кровью. А Сычиха – как сквозь землю провалилась! И ни её, ни курвы Стаськи, ни козы их в селе никто больше не видел.

***

Между тем подошло время к свадьбе. В городе Матвей заказал для молодых белый кабриолет – пусть сваты не говорят, что трясётся над каждым грошом. Двух свиней – из тех, что «для себя» – отдал для свадебного стола; двух телят сдал перекупщику, чтобы были живые деньги. Нечего скупиться! Жених из Андрея вышел хоть куда – красавец! Совсем, как Матвей в молодости, только лучше, выше и румяней.

– Костюм для жениха – столько то, – по пальцам перечисляла Дарина соседкам, которые пришли к сельраде, на роспись, поздравить молодых. – Причёска столько-то. Оператор с камерой – столько то. Ресторан – столько то.

– Ах!

– Ашо-ж. Букет невесте – столько-то!

– А сами сваты шо покупалы?!

– Не спрашивай, кума! Живая музыка – столько-то…

– Жаль, Семён не приихав на свадьбу.

– Ему самому жаль. Та ж контракт...

Наконец, жених с невестой вышли к народу. Их осыпали пшеницей с деньгами и конфетами, все расселись по машинам и кавалькада, сигналя, тронулась. Впереди – на кабриолете – молодые со свидетелями. За ними – на автомобилях попроще – он сам, с женой и сватами, а уж потом все кумовья, друзья и подруги. Всю улицу запрудили. Матвей улыбался в усы, довольно поглядывая, как провожают их односельчане. Многие специально вышли посмотреть, как он женит сына.

И тут увидел на перекрестке Сычиху. Вот она, стоит проклятая баба вся в чёрном, словно с поминок, и руками машет! Матвей – трезвый как стекло, выбритый, подстриженный, при галстуке – выругался: «Ах ты ж, мать твою перетуда!»

А потом начался кошмар.

Машина с молодыми вдруг завиляла. Молодёжь внутри повалилась кеглями. Машина пошла куда–то вкривь, вбок, ухнула передним колесом в канаву и встала. Матвей выпрыгнул из–за руля так быстро, словно весил не центнер, а вполовину меньше. Глухо поцеловались чьи-то бампера. Где–то завизжала баба, запричитали жена и сваты.

Что-то быстрое и неправильное творилось в салоне кабриолета. Будто молодые с дрýжками3, вместо того, чтобы выбираться наружу, сцепились в драке и возятся там внутри в одном большом и жутком клубке из тел и тряпок. И вдруг всё замерло.

– Живые?! - страшно закричал Матвей.

Он подскочил к кабриолету, схватился за капот, пытаясь разглядеть молодых в разноцветной куче; и тут пышное платье невесты зашевелилось. Из–под атласа и тесьмы вынырнула узкая морда с яркими жёлтыми глазами. Волчица, скуля, выбралась из тряпья наружу, оглянулась, оттолкнулась мощными лапами от сидения и сиганула через борт, в канаву.

Гора одежды зашевелилась снова. Один за другим оттуда стали выныривать волки и прыгать прочь. Всего растерянный Матвей насчитал их пять. «Ну да, молодые, дрýжки, водитель», – глупо подумал он.

– Держи! Держи! – завопила сваха. – Лови их!

Закричали, разбегаясь в стороны, гости. Один из волков метался среди толпы, потом поджал хвост и, спрыгнув в канаву, бросился за остальными. Стая быстро уходила прямо к лесу. Матвей бежал за ними, пока не выбился из сил, потом, задыхаясь, рванул тесный галстук и оглянулся.

Сычиха, зловещей чернильной кляксой, всё ещё маячила на перекрёстке. Она махнула худой рукой, будто прощаясь, и как сквозь землю провалилась.

Утирая пот, Матвей подошёл к тому месту, где стояла мерзкая баба. В трещину на асфальте, остриём вверх, был вколочен старый ржавый нож.

_________________________________________________________________________________

Обы´йстя – хозяйство, двор.

Гатя´ – оглобля.

Дрýжки – свидетели.

***

Раньше в отряде был Интернет и Семён мог болтать с родиной по скайпу, но потом начальство решило, что дебилам Интернет не положен – на порносайтах трафик убивают – и его отключили. Ну а как иначе, если нормальные бабы все в форме, да и то чужой. Суровые: ноу, ноу, сэр! С ними не закрутишь. Семён пытался менять подход – пробовал и так, и сяк: хэлоу, радистка Кэт, пошли мечтать под пальмами? Или: спирта выпьем, отдохнём, перепихнемся? Ничего не выходило.

А на экзотику из местных зарились только идиоты. От экзотики что угодно можно было подцепить, начиная с обыкновенной сыпи и заканчивая AIDS, словно мало было просто малярии в воздухе. Зато обходилась экзотика невероятно дёшево: любой из тунеядцев-негров, вечно околачивающихся у базы, за пачку риса был готов привести хоть жену, хоть маленькую дочку. Аборигенов пытались привлекать к уборке территории и помещений, но заканчивалось это всегда одинаково: черные, как сажа, работнички целыми днями сидели у забора и трепали языками: вар–вар–вар, а убираться приходилось самим. Доходило до маразма: офицер выносит пакеты с мусором, кладёт в контейнер, а «уборщики» тут же налетают и потрошат. Сводничать, красть и попрошайничать? Сколько угодно. Но только не работать! Тут хочешь или нет, расистом станешь запросто.

Офицеры местной действующей армии носили для своих солдат обязательную палку. Рукой или ногой солдата ударить – оскорбление. Зато палкой – сколько угодно! Палкой его, собаку, не оскорбишь. Понимало негритянское руководство, что иначе никак нельзя…

Иноземный колорит Семёну давно набил оскомину. Африка ему не нравилась, но он с таким трудом добыл себе это место, что теперь приходилось терпеть. К счастью, контракт заканчивался. Скоро четверо из их вертолётного отряда при Миссии ООН в Либерии повезут домой малярию. Двое – спешно долечивали вульгарный триппер, ещё один – какую–то экзотическую, совершенно особую чесотку.

Семён еле дотянул до отлёта. Накупил подарков маме, отцу и любимому брату, даже братовой, которую в глаза не видал, приобрёл большой комплект этнической нарядной бижутерии и супер–пупер косметические средства, которыми морду если мазать, то никогда не состаришься. Для крестников спрятал контрабанду: маленьких живых черепашек – мучить, ну и друзьям кое–что неплохое. Домашних специально не предупреждал: хотел сделать сюрприз.

Родина встретила Семёна дотошной таможней и чудесной, ни с чем не сравнимой прохладой. Позабытое ощущение – когда рубаха не липнет к спине! То ли ещё ждёт впереди… Сначала ванна – заляжет и проваляется там сколько угодно. Будет отмокать, обзванивать приятелей, курить и пить крепкий сладкий чай. Потом поест борща со сметаной и с чесноком (борщ у матери есть всегда!) с высоким печным домашним хлебом, со свежайшим, нежнейшим салом, у которого такая мягкая солёно–перчёная шкурка. И с хреном! Разумеется, как следует, выпьет с батей и снова закусит! К тому времени мать, наверняка, расстарается и сотворит жаркое, пирогов, либо утку запечёт, а то и колбасы домашней накрутит. Если не накрутит сегодня, то уж завтра – точно. А вечером – ресторан и сауна, с братом и друзьями. Женщины больше не проблема! Тут их – только моргни. Все красивые и белые. В горле запершило.

Чтобы ощутить немыслимое счастье от простых человеческих радостей, сначала их нужно потерять…

Черепах и прочего не нашли. Бывалые сослуживцы научили Семёна хорошо прятать, соответственно, и поживиться таможенникам не довелось. Настроение было отличным.

«Массовое отравление палёной водкой на свадьбе привело к галлюцинациям. Исчезли молодые» – мимоходом прочёл он газетный заголовок на витрине киоска, хмыкнул и тут же забыл.

– Пацанчик, свободен? – Семён весёло сунул голову в окно такси.

Трястись на автобусе в райцентр, с пересадкой в куртуазный рейсовый катафалк до родного села, он не собирался.

Из машины Семён вылетел птичкой-ласточкой. Почти не глядя, сунул таксисту деньги, переплатив от нетерпения, похватал сумки с подарками и понёсся домой. Вот сирень, вот крыльцо, забор отец поставил новый, а вон – стоит что-то непонятное, раньше его не было. Корморезка, что ли?

Старая Бабайка, унюхав Семёна, завизжала дурным голосом, стала приплясывать и извиваться всем телом. Он торопливо потрепал её седую морду, аккуратно оттолкнул в сторону коленом и распахнул входную дверь.

Мать сидела за столом, уронив на руки голову, с небрежно собранной на затылке косой. Отца видно не было.

– Здражелаю! – рявкнул Семён с порога, побросал на пол сумки и широко расставил руки для обнимания.

Мать испуганно дёрнулась, подняла заплаканное, постаревшее лицо и, узнав в загорелом мужике старшего сына, тонко заголосила.

Не получилось радостной встречи. Ни помыться, ни вкусно поесть Семён не смог, пришлось перекусить привезённой консервой из натовского сухпайка. Отец, опухший и помятый от затяжного запоя, насилу его узнал: всё путал с Андреем.

– Ты, сынку, его, главное, поймай и на цепь посади! – еле ворочая языком, белькотал он.

«Кого поймать? Кого на цепь?» Добиться чего-то связного было нереально. Семён обыскал дом и перепрятал всю водку, которую нашёл.

Мать бесконечно плакала, говорила о каком–то проклятии, а на вопрос, где Андрюха, снова принялась голосить.

Перепуганный Семён хотел сразу бежать к соседям, но в хлеву верещали голодные свиньи, а после обеда мальчишка-пастушок пригнал с пастбища коров. Пришлось, матерясь в три этажа, поспешно осваивать корморезку, вспоминать, как работают доильный аппарат и сепаратор, запаривать в вёдрах толчь, словом – крутиться белкой в колесе. Только вечером, измотанный и злой как дьявол, Семён вспомнил про черепашек. К счастью, все зверьки оказались живы, только в гости к кумовьям он идти уже не мог, да и какие гости, если чёрт-те что творится дома?!

Он быстро, совсем не так, как мечталось, ополоснул загорелый торс, надел тесноватую футболку брата, джинсы и с мрачным лицом отправился к соседям. Семён здоровался с ними мельком, пока возился по обыйстю: дядя Миша только взглянул тогда на него и сразу в хату ушёл; да и тётка Валя мимоходом торжественно кивнула головой в платке: подходить и заговаривать не стала, словно виделась с ним каждый день, или просто не знала, как и что говорить.

Вот тут–то, наконец, ошарашенному Семёну обо всём в подробностях и поведали…

От соседей Семён не поленился зайти к сельскому участковому, который радостно взял бутылку рома и ободряюще сообщил, что поиски его брата и остальных ведутся, что всему есть логическая причина и верить, что виновата Сычиха – некультурно и глупо. Возможно, имел место гипноз, а скорее, как и записано в протоколе – палёная водка. Но, тем не менее, заметил на прощанье участковый, Сычиха – баба сволочная. И если бы она, к примеру, упала спьяну и разбила себе нос, никто бы сильно не огорчился, и уж дело бы точно заводить не стал...

***

Серой лентой разрезало шоссе распаханные поля, посадки и лес. И село делило напополам: по обе стороны разбегались куда попало дорожки-улицы и протоптанные тропинки. На перекрёстке шоссе и тропинок, как пуговица на морщинистой ладони, примостилась придорожная забегаловка «Берізка». Водители останавливались здесь похлебать горячего борща, отведать вареников и картошки-фри; сельчане забегали пропустить по сто грамм, подальше от надоевших крикливых жён с двойными подбородками. Сельские барышни, взбив пышные чёлки, приходили поболтать, поцедить капучино (про ромколу маме скажут) и поулыбаться водителям, потому что именно так одна познакомилась с городским бизнесменом и вышла замуж.

Идти домой Семён не торопился: отправился в «Берізку», где не был со времён школьного выпускного. Тогда он напился как скотина, облевал новый, бежевого цвета пиджак и подрался с лучшим другом. Еле брат, Андрюха, его успокоил и увёл. Самым гадким было то, что на следующий день Семён прекрасно помнил собственное свинство и чуть не умер от стыда.

Больше всего ему не хотелось встретить в забегаловке кого-то из знакомых, ещё раз выслушивать про свадьбу брата, а потом, не дай бог, и на вопросы о Либерии отвечать.

К счастью, знакомых не оказалось, только у стойки принимала заказы хозяйка, Любовь Петровна, с привычным своим лицом, словно только что поужинала чистой жёлчью; да в углу трепалась пара румяных девчонок в серёжках. При виде Семёна они оживились, проявляя любопытство, но тот их быстро отпугнул унылым видом. Он сел подальше от всех – у мутного окна. Ему принесли бутылку водки и большую куриную отбивную с гарниром из гороха.

«Что же мне делать, – мучительно думал Семён, вяло ковыряя отбивную вилкой, – что же мне делать со всей этой хренью? Ведьмы-волки – бред, а братишки нет? Старики мои совсем сейчас не кондейшен. Допустим, на хозяйство я найму кого, ту же работницу матери, даже двух, в крайнем случае, справлюсь сам, пока отец в себя придёт. Но где и как, в бога-душу-мать, отыскать Андрюху с женой? Чёрт бы это всё подрал…»

С досадой он дважды хлопнул стопкой по столу. Опьянеть и расслабиться никак не получалось.

За окном зашуршала, тормозя, машина. Минуту спустя дверь распахнулась и впустила клубы сигарного дыма с чернявым, смуглым мужиком, изо рта которого дым и выходил.

– У нас не курят, – немедленно пролаяла из–за стойки Любовь Петровна и потянула воздух носом, как гончая. – За курение штраф, – менее уверенно добавила она. Уж слишком хорошо и дорого пахла сигара для её забегаловки .

Девчонки с начёсами оживились. Мужик окинул их взглядом и, попыхивая, прошёл к стойке, где принялся обстоятельно изучать меню. Одет он был броско. На запястье красовался, кажется, настоящий «Роллекс».

«Цыган? – подумал Семён отстранённо. – Скорее, азер. У цыган дресс–код: белый верх, чёрный низ, остроносые лакированные туфли. А этот в розовой рубашке и светлых джинсах. Значит, азер. Держу пари, приехал на приоре с низкой посадкой». Он выглянул в окно – там стоял внедорожник, «Вольво». Мда, разрыв шаблона… Он снова вернулся к отбивной и грустным мыслям. Отбивную хотя бы из принципа нужно было домучить.

– Свободно?

– Что?!

– У тебя свободно, спрашиваю? – яркий посетитель обращался к нему. Он держался за резную спинку стула рядом с Семёном, будто этот стул был единственным в заведении. – Можно присесть?

– Садись, – удивлённо ответил Семён, разглядывая обладателя сигары, «Вольво» и «Роллекса».

«По речи, похоже, наш… Да и нос картошкой…»

– Мамун, – парень протянул поросшую чёрным волосом, унизанную кольцами руку.

– Абуль Аббас Абдуллах?4 – уточнил Семён, многозначительно взглянув на Роллекс, и пожал эту руку. – Он ещё пирамиду Хеопса вскрывал?

– Однофамилец, – серьёзно пояснил Мамун. – Вскрывал – не я. Но я советовал сынку Рашида, где жечь, куда лить уксус…

– Хреновый ты советник, – хмыкнул Семён, – твой клиент не нашёл ничего, кроме позора.

– Яка людына – такой совет, – пожал плечами Мамун и улыбнулся. – Вот тебе бы я ни за что плохого совета не дал! Ты мне с первого взгляда понравился. Потому что вижу, ты душа–человек! Свой в доску.

К столику, лучась несвойственной улыбкой, подплыла Любовь Петровна, с грацией слона махнула тряпочкой и быстро уставила его огромным количеством горячих блюд и холодных закусок. Похоже, Мамун был зверски голоден и собирался основательно подкрепиться.

– Ну, будьмо! – Мамун чокнулся с Семёном, опрокинул в рот рюмку и принялся за обе щеки уплетать горячий борщ. Ложка так и замелькала в воздухе; еда стала пропадать, словно в колбасном цеху включили большую мясорубку. Поражённый Семён никогда не видел, чтоб так быстро ели. Нет, жрали! Покончив с борщом с пампушками, Мамун принялся за вареники с картошкой и салом. Затем уничтожил гору брызжущих маслом, сочных свиных отбивных. Всё это он закусил маринованными крохотными корнишонами. Вдохновенно всосал ядрёный квашенный помидор и тут же, откусывая огромные куски, уничтожил сладкий штрудель с маком. Неведомым образом он ухитрялся при этом не расставаться с сигарой, временами затягиваясь.

Девчонки с капучино захихикали погромче. Наверное, им захотелось кушать. Семён посмотрел на них и растерянно обнаружил, что тоже жрёт как не в себя, словно в дрянном придорожном ганделыке подавали манну небесную, а сам он был коренным либерийцем. Семён устыдился и попытался положить ложку, но ничего не вышло. Есть хотелось так, что он готов был вылизать, а затем и проглотить тарелки.

– Ты мне нравишься, и я хочу тебя угостить, – не прекращая жевать, заметил Мамун, разглядывая девчонок. – А они не нравятся. Я с первого взгляда безошибочно любую девку или бабу оценю. Как и пищу. Стоит ею полакомиться, или нет. Этими – не стоит. Да и тётка их пасёт. Алло! Добавки можно?

Вдвоём они выели все запасы взволнованной Любовь Петровны. Когда Семён, наконец, остановился, ему казалось, что прямо сейчас и умрёт от переедания. Штрудель стоял в самом горле, а сверху его подпирала ватрушка с сыром, причём, довольно несвежая.

– Ну, а теперь о твоём деле, – сказал Мамун, играя зубочисткой, и довольно улыбнулся. – Я, когда перекушу, то хорошо советую. Это же моя работа.

– Перекусывать? – икнул Семён. Его тошнило.

– Советовать. А перекусы – хобби.

– Однофамильцу ты насоветовал до бунта и растраты казны…

– Нет – так нет, – легко согласился Мамун. – Тогда довольствуйся версией участкового и жди, пока менты твоего братца отыщут. Да, надейся…

Хлоп! И поставил на стол бутылку рома, с какой лишь пару часов назад расстался Семён. Мамун рассмеялся и хлопнул руками в перстнях.

«Эгэ, да этот парень что-то знает!»

– Веришь, я всегда хотел стать лётчиком! – Со светлой завистью сказал Мамун. – Любите девушки-и, простых романтико-ов, отважных лётчико-ов, и моряко-ов! Я тебя научу, как быть. Но сперва ты должен ещё разок со мной перекусить.

«Вот обжора чёртов, – подумал Семён. – Уж как–нибудь постараюсь. В крайнем случае, проблююсь. В конце–концов, не маковую солому перевезти просит и не банк ограбить…»

– В общем, поехали! – скомандовал Мамун и встал, прихватив с собою ром. Энергичный, словно и не обжирался.

– Куда? – икнул Семён. Ему хотелось просто полежать. К тому же за окном давно стемнело, дома ждала мама в нервном срыве, да и завтрашней работы никто не отменял.

– Туда, где водятся женщины, с пороками яркими, как багрянец… – Мамун улыбнулся и похотливо подмигнул. – Заодно и перекусим.

Только в машине Семён спохватился, что не расплатился за еду. Платил ли Мамун, он вспомнить так и не смог.

_________________________________________________________________________________

4Абуль Аббас Абдуллах аль-Мамун, багдадский калиф, сын знаменитого калифа Гарун ар-Рашида.

***

В салоне «Вольво» нежно пахло роскошной сигарой и, диссонансом – чем–то дрянным, прокисшим, будто где–то под сидушкой лежала испорченная пища. Семён открыл окно и не заметил, как задремал. Сколько ехали, куда – всё проспал, как болван, хотя намеревался держаться настороже. Проснулся от того, что машина остановилась. В желудке переливалась тяжесть, в голове бродили вялые обрывки мыслей. Семён насилу вспомнил, куда и с кем поехал. Не верилось, что сутки назад он был ещё в Либерии. Словно сто лет прошло.

– Ну и где мы? – спросил он.

– В отличном месте, – ответил Мамун, вылезая на парковочную площадку. – Тут загородный клуб, ресторан, бильярд, сауна, номера, всё как полагается. Ну и вечеринка, где меня ждут. Корпоратив, так сказать. Разумеется, не хочешь – не иди, только уж прости, назад не повезу. Дорога к трассе – вон там.

Перед ними причудливой глыбой с резными дурацкими башенками под старину возвышался гостиничный комплекс с нарядной вывеской: «У свата». Увитые плющом беседки с жёлтыми шарами фонарей и летними столиками манили отдохнуть в вечерней прохладе. В одной из беседок тонко хихикали и бормотали басом. На клумбах был высажен и заботливо взращен целый розарий. Юные сосенки толпились вокруг, покачивая кронами, секретничали шёпотом о том, как отдыхают люди. Возле открытой двери рабочего помещения дымился мангал и суетился работник. Кроме машины Мамуна Семён заметил ещё четыре иномарки. Он мельком оглянулся на асфальтированную дорожку к трассе и пошёл за новым знакомцем.

Внутри царило разнузданное, буйное веселье. Приблатнённый тенор с надрывной бодростью орал из динамиков «Семь сорок». Визжали девки, заливисто ржали мужики. Семён с первого взгляда понял, что гуляет национальная диаспора Мамуна, кем бы он ни был. Все как один были смуглыми и чернявыми. Прямо перед ним выплясывал голый по пояс мужик, спину, плечи и грудь его густо покрывала шерсть. Мужик подпрыгивал, крутил воображаемые пейсы в пальцах и так ловко пародировал еврейский танец, что Семён помимо своей воли улыбнулся.

Их появление встретили радостными воплями, Семёна обступили распатланные, пьяные, обдолбанные бабы и мужики; облапили, закружили, извозили поцелуями. Не успел он выплюнуть чей–то язык, как тут же, с другой стороны, к его губам приникла небритая смуглая рожа.

– Тьфу! – заорал Семён, отплёвываясь, извернулся и ударил рожу кулаком. – Иди нахрен!

«Семь сорок» заглушило восторженным визгом и хохотом. Семёна подхватили под руки и почти насильно усадили за уставленный всевозможной снедью стол, при виде которого Семёна ещё больше затошнило.

Тут были шашлыки, колбасы и копчёный окорок, сыровяленое мясо, балыки мясные и рыбные, сыры дырявые и с плесенью. На огромных блюдах томились душистые перчёные паштеты и трёхэтажные бисквитные торты, блестели сочные овощи и яркие фрукты, салаты и салатики. Там и сям переливались, благоухая ванилью, шоколадные фонтанчики. А прямо перед Семёном возвышалась громадная кабанья туша, заботливо украшенная телами мёртвых фазанов в радужных перьях, невинными белыми голубями и нежными шкурками неосвежёванных кроликов, настолько свежих, что один ещё подёргивал задней лапкой.. Изо рта кабана на блюдо сочилась кровь. Открытый застывший глаз взирал с немым укором.

Напротив уже сидел Мамун с ножом и вилкой в руках. Весело поблёскивал «Роллекс», весело льнула к его плечу полуголая смуглая сочная девка с красными губами и, вероятно, «пороками яркими, как багрянец». Вторая, похожая на неё, словно сестра-близняшка, томно обняла Семёна за бёдра.

– Ну, друг, – сказал Мамун мягко, – угощайся, чем душа пожелает!

– Твои друзья в овраге лошадь доедают, – угрюмо ответил Семён.

– Да ты что?! А я, было, решил, что там твой брат с жинкою! – расхохотался его новый приятель, девки захихикали следом. – Ты обещал со мной перекусить. Не стесняйся, начинай!

И Семён с ужасом понял, что зверски голоден, словно несколько дней маковой росинки во рту не было.

Руки сами по себе, направленно и неотвратимо потянулись в кроличьей тушке, но Семён изловчился, дёрнулся вбок и крепко ухватился за салатницу с чем–то майонезным внутри. И больше руки Семёна не слушались его. Они поднесли салатницу к лицу, и Семён принялся по–свински хлебать, давясь кусками и разбрызгивая жирный сок.

– Чур меня! Чур! – с набитым ртом заорал он.

– Тут я! – немедленно отозвались сбоку. В шею ткнулось поцелуем колючее рыло. – Вызывали? Чего изволите-с?

Семён отмахнулся, швырнул туда пустую салатницу, и рыло пропало. Руки снова потянулись к кроликам и фазанам. Его терзал ни с чем не сравнимый лютый голод, будто желудок превратился в огромную яму, с выходом прямиком в пекло. Невероятным усилием воли Семён снова извернулся, схватил кусок буженины и впился в него зубами. Жуя, он поднял глаза и чуть не подавился.

Лицо у красногубой девки стало вытягиваться вперёд и вниз, как резиновое, пока не превратилась в обезьянью рожу. Упругие груди сморщились и повисли чёрными шерстяными тряпочками. Длинные волосатые руки уперлись в пол, как у большой обезьяны. Глаза загорелись кровавыми рубинами. Чертовка повернула к Семёну звериную рожу и завизжала.

«Я сошёл с ума» – обречённо понял Семён и рванул зубами печеревину.

– Не с чего сходить! – хихикнула в самое ухо вторая чертовка.

Лодка мировосприятия пустила течь и пошла ко дну. Как в спасительный круг вцепился Семён в кольцо истекающей салом, благоухающей чесноком домашней колбасы и затравленно жуя, огляделся.

Господи, боже ты мой! Кого здесь только не было! Как червями – гной, зал кипел, кишел, клубился чёрными тенями с алыми углями глаз. Словно вся мерзость и шваль выползла из пекла на вечеринку «У свата». Повсюду плясали, дрались и спаривались лохматые, зубатые и горбатые нечистые духи, со свиными, обезьяньими и рыбьими рожами, с копытами, рогами, хвостами, ногами и лапами.

Продолжая неистово жрать, Семён ещё раз огляделся, и только теперь заметил Мамуна. Упираясь локтём в музыкальный синтезатор, он раком пялил пропавшую без вести Сычиху. Блестели от пота её рёбра, кривые палки ног и обвисшее старое бабье брюхо. Во все стороны мотались, описывая немыслимые амплитуды, два растянутых блина грудей. Из открытого узкого рта тянулась, качаясь, нитка слюны, но глаза глядели на Семёна с осознанным, трезвым торжеством. Вокруг неё, как кобели в собачьей свадьбе, копошились тени. Перекатываясь, переваливаясь, перелаиваясь, нетерпеливо прыгали друг на друга. Проклятую бабу в прямом и переносном смысле покрывали черти!

Они и завели Семёна сюда, на погибель.

«Господи! – взмолился Семён, едва не плача, и в ненасытном наваждении давясь тортом, – Помоги живым отсюда выйти! Всё, что привёз, отдам на церковь…» И вгрызся в авокадо.

Вдруг глаза его как магнитом потянуло в сторону.

В орущей, пляшущей и лающей чертовской вакханалии одна-единственная рожа казалась такой же чужеродной, как и сам Семён.

В углу, на высоком барном стуле, поджав под себя волосатые крепкие ноги, сидел чернявый голый парень, по виду – совсем юный, но весь, от пяток до подбородка заросший густой короткой шерстью. Со скучным видом он презрительно ковырял в носу указательным пальцам, периодически поплевывая сквозь зубы на пол. В другой руке он небрежно крутил холщёвый мешочек. Ковровая дорожка под ним щетинилась колючками. Их взгляды встретились, парень плутовато улыбнулся, ловко спрыгнул вниз и, припадая на левую ногу, приблизился.

– Голубь! – смешно тараща тёмно-карие глаза, прошипел он. В зрачках плясали весёлые искорки. – Голубя бери! Иначе лопнешь, гепнутый!

– Сгинь, нечистый, – давясь паштетом и сжимая окорок, простонал Семён.

– Бовдур! – фыркнул чертяка, – Да я ведь тебя спасаю, благуватого!

Он схватил с огромного блюда голубиное тельце с поникшей головёнкой и ткнул хвостом Семёну прямо в рот, а потом проворно отскочил. Ссутулился, втянул в плечи голову и юркнул в сторону красноглазой тенью.

Семён закашлялся. В глотке, где-то за кутними зубами, на язычке мягкого нёба, застряло перо и першило, мешая жрать. Только теперь он почувствовал, как болит и распирает желудок. Казалось, сейчас он разорвётся на сотню маленьких Семёнов. Обеими руками он схватился за горло, кашляя всё громче и надсаднее, захрипел, попытался выхаркнуть жгучее перо, и его вырвало.

– Патриций, курва-мать! – сказали сбоку.

Семён упал на четвереньки. Содрогаясь в спазмах, задышал ртом, затем потряс головой и увидел, что выблевал целую гору глины с зелёной слизью. При виде этого Семёну стало ещё хуже. Всё вокруг закружилось в дурном тумане, он снова мучительно закашлялся. Что-то камнем давило изнутри, мешая дышать. Семён взревел, открыл широко рот и выплюнул жабу. Огромная и жирная, с прямоугольным зрачком в жёлтом глазу, в больших бородавках и эстетичных пупырышках, перебирая лапками, она уползла куда-то в сторону. Теперь Семён совсем не мог остановиться. Блевал он самозабвенно, со звериным рёвом. Изо рта горками вываливались земля и песок, мелкий мусор, листья, затем выпала свёрнутая клубком живая гадюка. За нею, за хвост, Семён вытянул и отшвырнул извивающегося ужа.

Хоть убейте, он не помнил, когда и зачем ел всё это? Он ползал на четвереньках, загребая мягкую сухую хвою, пока не упёрся ногами в сосновый ствол. У дерева из него вышла ещё одна жаба, на этот раз дохлая, речная тина, мёртвые пиявки и скрюченные, удавленные в желудке паучки–водомерки. Семён кое–как отдышался, чистой жёлчью пустил две контрольные струи, пару раз содрогнулся в спазмах, лёг на спину и перекатился на бок. Резь в желудке утихла.

– Спасибо, господи, спас! – он размашисто перекрестился. – Вот проклятая баба, чуть со свету не свела, так обозлилась…

Он нащупал в кармане мобильник и посмотрел время – была половина третьего ночи и два пропущенных звонка от матери. Вокруг чернел и шелестел лес, пахло свежо и чисто. Вдалеке крикнула сова и… кажется, проехала машина. Отдыхая через каждые несколько метров и постанывая, Семён пошёл на звук, но только сбился с дороги. Сколько он не слушал – больше тарахтения моторов уловить не смог.

Куда завели его проклятые черти? Он поразмыслил и решил заночевать, а утром – выбираться. Мучаясь спазмами, Семён обыскал карманы джинсов и нашёл полупустую пачку сигарет, а в ней – зажигалку. Вздыхая и кряхтя, соорудил себе факел, а затем и костерок, когда нашёл подходящее место и поваленное сухое дерево.

Хотелось пить, но довольствовался он тем, что пожевал сорванный листок перечной мяты. Наломал для подстилки орешника. Утром он быстро определит, где оказался, а пока немного вздремнет. И с костром комары досаждают меньше. Семён размашисто перекрестился на пляшущие пламенные язычки и прилёг поблизости.

Тени от костра бились на земле, как смертельно раненные птицы. Семён думал о Мамуне, чертовски легко задурившем ему голову, о Сычихе, о брате, пущенном вовкулакой.

«Ничего, теперь я учёный, больше не поддамся… Раз Сычиха и в самом деле всем дряням дрянь, значит, и поступать с нею нужно согласно званию. Только как её поймать?!» – Семён облизнул пересохшие губы и вдруг почувствовал, что не один...

Он не слышал ни звука, кроме шелеста ветра в кронах деревьев, потрескивания костра, да изредка – стука упавшей шишки, но, тем не менее, сразу вскочил. Откуда только силы появились? В руке сам собой оказался толстый сук.

С другой стороны костра, у зарослей орешника, на корточках сидела крепкого вида лохматая девица и, супя густые брови, сосредоточенно смотрела, как переливаются и вспыхивают угли.

В одной руке она держала смотанный тяжёлый кнут, а пальцами другой – вертела малиновый пион. Одета девица была в ободранную шубу без рукавов, перепоясанную верёвкой. Огненные блики подрагивали на загорелых коленях. Девица подняла на Семёна яркие, злые глаза, как у зверя блеснувшие фосфором.

– Добра ватра, – с хрипотцой сказала она. – Люблю на ватру смотреть.

– Во имя отца и сына и святого духа! – рявкнул Семён и, вскинув сук, бросился на врага.

Он так и не понял, куда девица делась. Пропала, как сквозь землю провалилась, один пион остался. Семён завертелся во все стороны, пытаясь разглядеть что-то за пределами светлого круга от костра, в деревьях.

– Дурна людына, – с горечью сказали из-за ёлки. – Я ж перепросилась. Хотя могла заморочить сразу. Или песню тебе спеть. Да с подпевкой! До усрачки! Лес–то мой…

За ёлкой по-волчьи заворчало.

– Чё надо? – крикнул Семён. Сердце плясало гопака и, как назло, снова заболел желудок. Морщась, он сел на землю, а сук положил рядом.

Девица фыркнула и бесшумно вышла. Широкоплечая, стройная и высокая, под шкурами угадывалась тугая грудь. «Помыть, причесать и с пивом очень даже…» – непроизвольно подумал Семён.

– Ага, – девица криво усмехнулась, блеснув волчьим клыком. – З гивном собачим!

Она бесстрашно приблизилась и снова присела на корточки.

– Вот ты представь, – продолжила она, – пришла я к тебе в хату, развела в сенях костёр из паркета. Ты мне – здрасте! А я как кинусь в очи! От було б по-людськи!

Семён не знал, что ответить, поэтому промолчал и вздохнул, чтобы подавить спазм в желудке. Девица тоже молчала. Она искоса поглядывала на Семёна, раскачивалась на корточках взад-вперёд и ковыряла рукояткой кнута землю.

Потом улыбнулась, во всю распялив клыкастый рот. Стоматолог–ортопед заплакал бы от ужаса. Зрелище было жутким, даже пуганный нечистым Семён поёжился.

– А у меня скоро свадьба, – заявила девка. – Мой обещал, что точно от жены вот-вот уйдёт, сразу и поженимся.

Семён хмыкнул и сразу перестал бояться.

– Это все женатые обещают, – снисходительно сказал он. – Я тебе точно говорю. Только никто не уходит почему-то. И я даже знаю, почему. Не так-то просто сменить прогретый диван с вмятиной от твоей же задницы. На другом поваляться – пожалуйста. Но тот, на котором смотрел пять олимпиад подряд – самый удобный.

– Брешешь! – мгновенно вспыхнув, сердито крикнула девка, и так же быстро успокоилась. – Меня не обманет. Дороже станет меня обманывать…

– Ну, брешу, – дипломатично согласился осторожный Семён. – Нафига тебе женатый чёрт? Я вот, давеча, видел с десяток холостых…

– Людына это… – Девка снова принялась ковырять кнутом землю. – Людына не обманет, особенно, на откупе. И я его люблю.

Семёну стало даже жаль лесную недотёпу.

– Меня Семёном звать, – представился он.

– Я полисунка, лисунка, гоздыня, – Девица самодовольно улыбнулась. – Слыхал обо мне?

Семён ничего не слышал, но, на всякий случай, кивнул головой.

– А чего ты тут забыл, Семён, в волчье время?

– Да вот, тоже из-за свадьбы... – вздохнул он и поведал свои злоключения от самого приезда.

Лисунка слушала, сердито фыркая.

– Что, – язвительно сказала она затем, – думаешь, ты такой файный и всё можешь? Летаете без крыльев, всё сделали, построили? Хозяева мира? Да ничего вы, хозяева, не можете! Слаба людына пошла. Живёте меньше, больные, ленивые, и дети у вас больными родятся. Корни забыли, предков забыли! Вырождаетесь, дывысь, наступит снова наше время!

– Чего ты взъелась? – оторопел Семён.

– Того, что сам ты в своих бедах и виноват, – сурово пояснила она. – Прадед ещё твой уж точно знал бы, что делать!

– Извиняюсь, – саркастично поклонился Семён, – тёмные мы, ведьмы с чертями нам до сих пор не попадались…

Она коротко, по-волчьи взлаяла и рассмеялась. Видимо, эмоции гуляли, куда хотели, во все стороны сразу.

– Вот не думала, что стану учить такому! – почесав в голове кнутом, сказала она. – Слушай же, Семён. Всё как есть расскажу, но сначала договор.

– Какой ещё договор? – насторожился Семён. – Я кровью расписываться не стану.

– Дурноверхий! – снова рассердилась лисунка. – У меня самой скоро свадьба, потому я добрая и брата твоего с женой мне жалко. Надо же, так обозлиться, чтоб вовкулакой пустить. Не представляю! Но без откупа помогать людыне не имею права, понимаешь? Зачем мне кровь твоя? Иди на самый мелкий откуп.

– Например? – осторожно поинтересовался Семён.

– На что-то зарекись, что тебе не слишком надо, – пояснила она и полезла пальцем в рот, ковыряться в клыках. – Клубники с малиной не есть, через забор не лазать, прута не дрочить.

– А если очень нужно будет перелезть?

– Тогда не обессудь, найду и накажу, – буднично и честно призналась лисунка. – По-другому нельзя.

Семён помолчал, раздумывая.

– Вот, соглашусь, – уточнил он, – найдёшь брата с братовой и свидетелями?

– Найти вовкулаку – раз плюнуть, – покачала головой она. – Они беспомощные, неосторожные, всегда голодные, сиромахи небоги. А вот снять заклятье может только та ведьма, что волком пустила. Я расскажу, как её поймать, остальное – твоя забота. Главное, ни за что не отпускай, пока сама не скажет, как молодых вернуть.

– А получится? – усомнился Семён.

– Получится. Они всегда про всяк выпадок оставляют дорожку назад. Вот ты таким выпадком и трапышься…

– Тогда по рукам! – сказал Семён.

Лисунка криво усмехнулась и смачно плюнула на ладонь. Во рту у Семёна было сухо, как в крымской степи, поэтому он просто сделал губами соответствующий звук и, ударив по рукам, скрепил договор.

***

В пять утра Семён ввалился в родительскую хату. Долго, как лошадь, пил воду прямо из ведра, потом опрометью бросился в ванную. Из зеркала глядело землистого цвета полумёртвое лицо, заросшее щетиной, серо-грязное от загара, всё в разводах глины. Губы запеклись кровавой коркой.

Брился он быстро, будто снова оказался в армии на срочной службе. Затем помылся чуть ли не кипятком, ещё выпил воды и, обмотавшись полотенцем, выполз на кухню. Мама немного ожила, даже черепашкам бросила морковки и тыквы. Протрезвевший отец возился по хозяйству. Выходило, что его приезд сказался на них благотворно.

– Сёмчику? Борща нагреть? – спросила мать.

Семён зажал ладонью рот и юркнул назад, в ванную.

Отходил он целый день, пил отвар ромашки и симулировал похмелье – так было проще и родителям понятнее. А вечером стал собираться на охоту.

***

Семён помнил, как в детстве его лечили от глистов: мазали под носом дёгтем. Он порылся в аптечном шкафчике и нашёл ту самую, вонючую чёрную бутылочку с пробковой крышкой. Испачкал дёгтем ушную палочку и намалевал на дверях и окнах по кресту, чтоб защитить от Сычихи хату. Потом понюхал дёготь, вспоминая детство и то, чем рвал ночью, и по медицинским показаниям нарисовал себе небольшие гитлеровские усы.

– Буду потвору ловить, – пояснил он родителям, с опаской наблюдавшим, как Семён чудит. – Вы мне, главное, не мешайте.

Он распотрошил материн сухой букетик-оберег, стоявший от Маковея до Маковея, выбрал оттуда мак-видюк и тщательно посыпал по периметру всего обыйстя. По словам лисунки, потворы-ведьмы настолько любят видюк, что ничем не могут заниматься, пока весь не соберут.

На мак приманилась хорошая бабка, Ивановна. Она приковыляла около восьми вечера и долго ходила вдоль забора, бормоча и нагибаясь, Сычихи же, по-прежнему, видно не было.

Но у Семёна оставались ещё и другие проверенные способы ловли. Доску, которую строгали для гроба, он найти так быстро не смог бы, но зато отыскал в сарае отличное, вполне подходящее сучковатое полено, выбил сучок и остался доволен – обзор через дырку открывался вполне приличный.

Для пущего эффекта он отыскал у отца в железках ржавую подкову, захватил плоскогубцами и, раскалив на газовой плите, положил на порог, испортив лакированную доску. Сковородку с семью булавками, за неимением печи, поставил в разогретую духовку.

Теперь Сычиха просто обязана была прийти! Для личной защиты Семён козырьком назад нацепил старую отцовскую кепку, в кармане сложил дулю и спрятался под хлевом. «Если коровы ваши до сих пор иногда кровью доятся, – поясняла лисунка, – значит, потвора недалеко ходит от места, где нагадила».

Сидел Семён тихо и смотрел во все глаза, поэтому сразу заметил, как через забор лезет чёрная кошка. «Кыцька, собака, сова или жаба, – учила лисунка, – колесо само катится, бревно или клубок. То всё они»

– Попалась, гадина! – крикнул Семён, выскакивая из укрытия и хватая животину за шкирку.

Кошка зашипела и вцепилась ему в запястье всеми четырьмя лапами, но под рукой у Семёна было полено с дыркой от сучка, им он ведьму и угостил от всей души. Кошка вякнула и обмякла, но больше ничего не произошло. Семён внимательно осмотрел её через дырку в полене и только теперь заметил ошейник от блох.

– Вот досада, – пробормотал он, чувствуя себя мерзавцем. Это была обычная, вероятно, соседская кошка. – Ну я и придурок!

Ругая, на чём свет стоит Сычиху, задурившую его лисунку и самого себя, Семён спрятал кошку под яблочный ящик и сердито снял кепку.

Всю ночь он продежурил напрасно – ведьма не явилась. Возможно оттого, что мать, прибираясь, выключила сковородку с булавками. Зато поутру Семён, помогая Матвею, нашёл с десяток там и сям навязанных зловещих пшеничных узелков. Просто чудо, что отец с матерью на них не наткнулись. Ведь кто такой пакости коснётся – руки и ноги скрутит артритом так, что не горюй. Бормоча хаотичные обрывки «Отче наш», Семён сгрёб узелки садовыми граблями и сжёг на заднем дворе. Заодно и кошку закопал.

Мать приготовила сытный обед, но желудок Семёна отказывался от любой еды, кроме хлеба. Стопку с отцом выпил, закусил горбушкой и сразу окосел, а окосевши, проболтался, как его водили черти. Мать немедленно запричитала. Отец насупился грозовой тучей, вот-вот ливень хлынет, и приказал охоту бросить.

– С какого дива я буду бросать? – возмутился Семён. – Надо Андрюху вернуть, да и меня потвора уже достала, а я себя не на помойке нашёл, даже не заводите пластинку, папа.

– Ты один у нас остался! – плакала мать. – Пожалей нас с отцом!

Но Семён даже слушать никого не захотел. Днём он покемарил в один глаз. Вечером поставил на мелкий огонь кастрюльку с водой, куда положил кусок волокна с девятью воткнутыми шпильками. Строго настрого наказал не выходить, ничего не трогать, и снова отправился на охоту.

Во дворе пахло навозом и сыростью. Сейчас как хлестнёт потоком вода небесная, разом смоет все начинания, только злыдни и останутся. Злыдни тяжёлые, если усядутся – с дождём не уйдут. Залаял чей-то пёс, его подхватили другие, даже старушка Бабайка взбрехнула. Собачья песнь поплыла за реку и в лес, где чеканные верхушки сосен чернели на синем бархате грозовых облаков. Вдали играла музыка – у людей шёл праздник. Постепенно сгустилась вязкая, глухая ночь – ни луны, ни звёзд. Упрямый Семён сидел под хлевом, в кепке козырьком назад, с поленом наготове. Одну руку он сложил в кармане дулей, другой гладил Бабайку, та сладко жмурилась от непривычной ласки.

– Если б у меня була малая дытына, – шёпотом пояснял собаке Семён, – я б три раза с долотом кроватку обошёл, а потом ей под ножки положил. Тут бы Сычиха однозначно прибежала. А так, долото есть – дытыны нету.

Наконец, Бабайка стала кунять седым носом и полезла в конуру, Семён остался один.

Тук. Что-то глухо стукнуло в другом конце обыйстя. В лицо бросилась кровь. Семён, с поленом наперевес, перебежками помчался на звук, но снова воцарилась тишина, только свиноматка во сне негромко порохкивала.

Семён включил фонарик и обошёл всё хозяйство, внимательно глядя через дырку в полене. Ни души, только в дверном косяке свинарника торчал нож острием вверх.

Дрянная баба и в самом деле крутилась под самым носом! Теперь решила отобрать у свиней сало! Семён сразу вспомнил, что когда–то, в невинном возрасте, видел порченых свиней. Ходячие скелеты, больше походили на собак, чем на свинок. Прямо хоть в модельный бизнес сдавай. Сколько ни корми, как не лечи порченую хрюшку – результат один. В лучшем случае – холодец из костей и пакет сухого фарша. В худшем – вывезти подальше и бросить волкам на поживу. Не платить же за место в скотомогильнике. Он поленом выбил нож, перекрестил и граблями уволок подальше.

Невидимая и неуловимая Сычиха издевалась над Семёном, а он, болван, что–то делал неправильно…

И тут Семён увидел Бабайку. Она стояла, загородив дорогу, вздыбленная, с опущенной головой и глухо рычала. Из оскаленного рта свисали мутные нити слюны.

– Бабайка, ты чего? – оторопел Семён.

Не могла же она так резко взбеситься? Только час назад он гладил совершенно нормальную, верно служившую собаку. И тут он понял, что ни разу и не посмотрел на собаку через полено. Привык, что Бабайка всегда у них жила, даже не подумал проверить. Сперва – пузатым щенком каталась по двору ещё старой хаты, гоняла курей и грызла ботинки, потом бродила вечно беременной и вечно щенной сукой с висячим выменем, злобно кидавшейся в ноги почтальону, а последние годы – усохшей старушкой с бельмом на глазу и седой мордой.

Семён поднял к лицу полено и глянул в дырку. На четвереньках, высоко вскинув сухопарый зад, собственной персоной стояла Сычиха. Волосы взбитой паклей торчали в разные стороны, костистый длинный нос еще больше заострился с последней встречи. Костлявые пальцы с кривыми, поломанными ногтями скребли землю. Сычиха была голой, как на чёртовом пиру, но теперь, почему–то, такой худой, что казалась «живым мэрцем» – обречённой старухой, брошенной родными умирать в холодной хате, на остывшей печи.

Семён столько усилий потратил, чтобы найти её, а она постоянно была рядом. От неожиданности он попятился, и Сычиха тут же, молча, без единого звука, бросилась ему в лицо. Слишком быстрая для скелета в дряблой коже, она оттолкнулась по-собачьи, да как прыгнула! Семён успел увернуться и подхватить полено, но Сычиха тут же исчезла, растворившись в неверном свете фонаря на крыльце. Остались только глубокие царапины на щеках.

Семён, не расставаясь с дырявым поленом, завертелся как ошпаренный. Вот она! Бочкой прикинулась! Помня, что голыми руками ведьму брать нельзя, он скинул куртку и метнулся к бочке, и снова Сычиха ускользнула прямо из-под рук. «Главное, не дай ей сесть на спину – загонит, – говорила лисунка, – а если жив останешься, до смерти проходишь согнутым, с потворой на горбу».

Словно по наитию Семён поднял вверх голову, и уставился прямо в глаза Сычихи, прилепившейся к козырьку крыльца, как нетопырь. Свисали к ступенькам патлы и дряблые груди. Ведьма оттолкнулась ногами и молча прыгнула. Семён каким–то чудом успел сбить её поленом, а потом набросил на неё куртку и принялся месить ногами.

– Это тебе за Андрея с женой! – приговаривал он. – А это за меня! И за отца с матерью! И за скотину порченую!

Хлопнула дверь.

– Сёма! – закричала, подбегая, мать. – Чи тебе поморочило?! Ты зачем собаку нашу бьёшь?!

Семён лишь на секунду отвлёкся, как Сычиха молнией метнулась к забору, вмиг взлетела на него и ухмыльнулась с немыслимым торжеством.

Ахнул и ругнулся отец. Семён подхватил куртку и полено.

– Врёшь, не уйдёшь! – бросаясь, гаркнул он, и в последний момент успел поймать потвору за костлявую лодыжку.

Ведьма молча рванулась и рухнула по ту сторону двора. Семён мигом перебросил полено, подтянулся и закинул ногу, но тут подскочил отец.

– Не надо, сынку! – крикнул он и схватил его за пояс. – Не надо, пусть идэ соби!

– Отойдите, батьку, зашибу, – сквозь зубы процедил взбешённый Семён и одним прыжком перемахнул к Сычихе.

Она уползла недалеко, видимо, ушиблась или силы закончились.

– Ну что, потвора? – спросил он, утирая ладонью кровь из глубоких царапин на лице, – мириться мы с тобой не будем, сама понимаешь.

– Погоди, Семён, – быстро сказала Сычиха. – Стой, не бей меня больше. Давай поговорим.

– Семён? – кричал отец у забора. – Шо там? Шо там?

– Да стулить вы пэльку! – огрызнулся тот.

Сычиха больше не казалась живым мертвецом. Теперь перед ним лежала несчастная, вся избитая старушка. Но Семён точно знал, что жалеть её нельзя.

– Так что, красотка, делать будем? – спросил он, потряхивая поленом.

– Уж не знаю, кто тебя научил, но ты меня поймал, – сказала Сычиха, с самым страдальческим видом глядя на него. – Як отпустишь, уберу со скотины порчу и больше к вам не полезу. Научу, как брата с женой и дружками вернуть. А як забьёшь до смерти – брата не увидишь.

– Согласен, – не стал торговался Семён. – Только если обманешь, я тебя из–под земли достану, так и знай. Ты у меня вот уже где! – Он показал на горло пальцем.

Ведьма вздохнула.

– Нужно моими волосами патроны набить и в этих волков выстрелить, тогда они людьми станут, – чуть помолчав, произнесла Сычиха, покопалась в колтунах и протянула жменю волосни: – На. А теперь уходи и дай уйти мне.

Открыв калитку, Семён оглянулся на место, где оставил ведьму, и ничего не разглядел.

– Ставьте, мама, на стол, что в хате есть, – велел он. – Давайте, папа, мне ружьё. Я за братом быстренько схожу. Только умоюсь и кой-чего соберу.

***

Ведьмин жирный волос вонял прогорклым салом. Семён как можно туже увязал его в пучки. Патроны обернул тряпочкой, зажал в тиски и плоскогубцами аккуратно повыкручивал пули. Высыпал порох из гильз, и набил их волосяными шариками. Таким образом, он изготовил пять волшебных патронов. Двумя Семён зарядил ружьё, остальные спрятал в карман. Оставалось найти волчью стаю.

Семёна немного беспокоило, сможет ли он отличить вовкулак от обычных, диких сироманцив, но тут оставалась рассчитывать только на удачу и на лисунку. Забор Семён, конечно, перепрыгнул, но не прыгать было никак нельзя: либо нарушай зарок, либо весь труд насмарку. В конце концов, даже уголовный суд в таких ситуациях входит в положение обвиняемых.

Вспомнив про служителей Фемиды, Семён на всякий случай сунул за пазуху бутылку «Мартини», купленную в аэропорту для весёлой знакомой. Вдруг лисунка тоже любит эту гадость? Таки девка. Затем довооружился негритянскими этническими бусами, которые вёз братовой: если та останется волчицей, всё равно ничего носить не сможет, не пропадать же добру. Пока собирался, съел полбуханки хлеба, запивая минералкой. Порылся в буфете и, насовав в карманы конфет, отправился в лес.

С рассвета и до полудня он бродил по тропинкам, прошёл несколько добрых гектаров, но ни самой лисунки, ни волков не встретил. Видно, крепко обиделась лесная хозяйка на перепрыгнутый забор. Семён даже звал её, показывал вермут и бусики – никто к нему так и не вышел.

В темном лесу наткнулся на грибника. Семён хотел поздороваться, но грибник глянул дико, как маньяк и, зашелестев кустами, быстро затерялся среди деревьев.

Умаявшись, Семён присел на поросшую мхом колоду, пригубил бутылку «Мартини» и, морщась, закусил конфетой. Нужно было искать другой способ поимки брата… Волчью яму, что ли, вырыть? Отнести магарыч егерю и поискать с ним логово? Говорят, что логово воняет далеко и тяжко – дерьмом и гнилью, волк – нечистоплотен. Тогда придётся объяснять про ведьму и свадьбу… Ещё навиженым его сочтут… Что лисунка говорила о вовкулаках? Он снова хлебнул вермута и вдруг, хлопнув себя по лбу, вскочил и бегом бросился домой.

– Батьку! – закричал он, вбегая в сарай, где гудела мини-мельница – отец молол зерно на толчь, – Идёмте свинью колоть, какую не жалко!

– Чего вдруг? – нахмурился и без того мрачный Матвей.

– Андрюха с женой жрать-то хотят? Охотиться не могут толком. Вот на свежину я их и приманю…

***

Кирпичный завод умер в девяностых, даже развалин не осталось – всё разобрали рачительные селяне. Кирпичи и блоки – на свои постройки, арматуру – на металлолом. Зато остался примыкающий к лесу глиняный карьер. Не слишком обширный, но довольно глубокий. Все, кому надо, черпали там глину – подмазывать сараи да хаты.

Ребятишки в карьере стреляли лягушек из рогаток, играли в прятки и в партизан. Семён в своё время был, разумеется, партизаном, и с большим удовольствием расстреливал фашиста-Андрея. За игры в карьере их ругали: глина после дождя размокала и становилась гиблой вязкой кашей, в которой запросто пропадали случайно забредшие небольшие собаки. Однажды он полез вызволять беспомощно визжащего пса и еле выбрался, потеряв кроссовок, за что и отведал отцовского ремня.

Туда Семён вечером тушу и поволок, предварительно сделав небольшой кружок по опушке. Забитого поросёнка он тащил по земле на верёвке, пачкая кровью траву.

Расчет был прост: волк – не собака, надолго в глине не увязнет, зато карьер – как глубокая чашка. Пусть вовкулаки займутся едой и хоть немного побарахтаются, а уж он с пригорка не промахнётся. Семёну хватит и пары минут.

Он сбросил тушу с обрыва. Поросёнок пару раз кувыркнулся и покорно ткнулся в лужу мёртвой мордой. Увязая выше щиколоток в отцовских рыбацких сапогах, Семён рывками заволок его в самую грязь. Глина жадно чавкала и, как одинокая баба, цеплялась за ноги, не желая отпускать. Поросёнка сразу на треть затянуло в глубину, но и верхнего окровавленного бока было достаточно…

Семён оглянулся на село, откуда слышался собачий лай и надрывный визг болгарки. Затем угрюмо посмотрел на лес – его верхушки чернели в сумерках зубьями огромной кривой пилы. Он вскарабкался на край карьера, проверил ружьё, пересчитал в кармане оставшиеся волшебные патроны и, спрятавшись за глыбой гранита, принялся ждать.

Постепенно совсем стемнело, далёкое село уснуло в чёрном одеяле ночи. «Пусть всё получится» – загадал Семён на первую звезду. Внутри у него шевельнулся страх, на минуту стало тоскливо. Взошла луна, с грустным и круглым, как блин, ликом. Тонко стрекотали цикады, густыми голосами их перекрикивали лягушки в болотце неподалёку. Луна бледным светом освещала карьер и поросячью неподвижную тушу в нём. Семён сидел тихо, как мышь, боясь пропустить появление волков, но ничего не происходило. За последние дни шкатулка его впечатлений переполнилась, и больше он не ощущал ни удивления, ни злости, ни страха, ни надежды, только усталость. Ему казалось, что он, как ослик у колодца с вертушкой, всё ходит и ходит по кругу, а морковка впереди всё болтается, и достать её нет никакой возможности.

Семён закрыл на минуту глаза и незаметно для себя задремал. Проснулся от предрассветного холода и негромкого тявканья. Задрожали руки. Он взволнованно вытянул голову и сжал ружьё, но это оказались всего лишь две лисицы. Тощие и облезлые по летнему времени, они суетились у края лужи, увязая лапками в глине и не решаясь подойти ближе к манящей свежине. Семён вздохнул и упёрся лбом в гранит, хотя хотелось с размаху стукнуться пару раз. Хоть шишку набить.

Вдруг лисицы насторожились, замерли, прислушиваясь, а потом метнулись прочь и пропали в предрассветном сумраке.

На краю карьера появился волчий силуэт. За ним – ещё один и ещё. Не веря своим глазам, Семён поднял ружьё, сглотнул комок в горле и прицелился. Волки ждали, принюхиваясь – он тоже ждал. Что это за звери? Обычные лесные сироманци, или оборотни, которых он искал? «Лишь бы ветер от меня не подул…» – думал он. Дикий волк – осторожное животное, учуяв человека, сразу уйдёт. Чтоб напасть, зверю нужна зима и полное отсутствие другой добычи, но как ведут себя вовкулаки, Семён не знал.

Остроносые головы с настороженными ушами появлялись и исчезали, наконец, звери решились, и заскользили вниз, по склону карьера. Раз, два, три, четыре, пять! Три больших и два поменьше. Один впереди – четверо за ним. Семён сглотнул ещё раз. Эти тоже вязли в глине. Волки отступали и снова приближались к приманке, длинные сильные лапы помогали им пробираться по вязкой, сосущей грязи. Наконец, первый волк добрёл до поросёнка, и туша задёргалась от его рывков. Затем подоспели и остальные – голод не тётка!

Была – не была!

С бьющимся сердцем Семён встал в полный рост, прицелился и нажал на спусковой крючок. Грянул выстрел. Завоняло палёным волосом. Семён нетерпеливо отступил чуть в сторону от дымного облака и радостно вскрикнул. Сычиха не лгала – внизу, в глине, отчаянно прыгали, вздёргивая лапы и пытаясь выбраться, четверо зверей, и на четвереньках барахтался увязший голый парень. Горло сдавило от радости, даже вокруг стало светлее. Или это солнце всходило? Ликующий Семён ещё раз прицелился и снова нажал на спуск. Замёрзшей рукой он торопливо доставал патроны из кармана, перезаряжал ружьё и методично расстреливал увязших вовкулак, и с каждым выстрелом целей оставалось всё меньше. Наконец, последний зверь дёрнулся и забился в глинной жиже. Семён отшвырнул ружьё и, не чуя под собой ног, спотыкаясь и скользя сапогами, стал спускаться с крутого склона.

– Сейчас, помогу, ребята! – крикнул он весело.

Он балансировал, чтоб не покатиться вниз, хватался руками за клочья травы и не сводил глаз с лужи, в которой копошились перепачканные человеческие тела.

Солнце робко лизнуло верхушки сосен, внизу, в карьере, всё ещё оставалось сумрачно.

– Андрей! – задыхаясь от радости, крикнул Семён.

Он подбежал к ближнему, выбравшемуся на сухое место, бывшему вовкулаке. Тот поднял на него мутные, как спросонья, глаза. Ничего не понимающее, незнакомое молодое лицо, перепачканное глиной и кровью. Свидетель?

– Андрей?!

С трудом выдёргивая ноги из смокчущей, чвакающей глины, Семён бросился ко второму и торопливо схватил его за плечо.

Этот оказался старше и полнее, с подбородком, заросшим рыжей щетиной… Он вскинул голову и зарычал. Семён отступил и торопливо оглянулся. Мимо медленно проковыляла, выбираясь, незнакомая девушка с бессмысленным взглядом и окровавленным подбородком. Она оступилась, неловко взмахнув руками, упала и поползла на четвереньках. Тяжёлое предчувствие накатило на Семёна. В груди стало больно, будто кто–то просунул меж рёбрами руку и впился в сердце пальцами.

Сбоку раздалось глухое ворчание и, вслед за ним, тихий вой. Семён обернулся. Только теперь он понял, почему не заметил Андрея раньше. Тот был на другом конце лужи, перепачканный с ног до головы и потому незаметный. Брат стоял на коленях и, низко нагнувшись, пытался что-то поднять, тяжелое, неповоротливое. Вдруг Андрей разогнулся с трудом, встал с ношей на одну ногу, на вторую, и медленно ступая, пошёл прочь от Семёна.

– Братишка! – с облегчением выдохнул Семён и, чавкая сапогами, заспешил к нему. Андрей даже не обернулся. Спотыкаясь, он выбрался под склон карьера. Опустил свою ношу и, став на колени, застыл. Что–то было не так, неправильно… Лишь подобравшись вплотную, Семён понял, что. Вместо девушки напотрескавшейся глине лежала окровавленная волчица с открытой пастью.

– Нет–нет–нет… – забормотал Семён, опускаясь на колени рядом с братом, – не может такого быть, не может быть!

Волчица тяжело дышала, глаза, подёрнутые мутной смертельной пеленой, невидяще смотрели вперёд, на последнюю дорогу. Из раны на груди толчками выбрасывалась кровь. И она была беременной. С огромным, раздутым животом.

– Пожалуйста! – Семён страдальчески морщился. – Только не это…

Он попробовал заткнуть горячую рану холодными пальцами – ничего не получилось. Бормоча ругательства, он стянул через голову футболку, смял в комок и крепко прижал, но кровь продолжала идти, футболка быстро пропиталась горячим и красным. Вскоре волчица дёрнула задними лапами, вздохнула и вытянулась. Семён беспомощно выпустил из рук футболку.

Всходило ясное солнце, заливало бесстрастным утренним светом поля, и лес, и гиблую глиняную лужу с растерзанной поросячьей тушей в центре. В нежном лазоревом небе уже вовсю носились за мошкарой быстрые ласточки, чёрные с белым, похожие на католических монашек.

Над карьером, у самого края, в светлых солнечных лучах, скрестив под грудью руки, стояла лисунка, высокая, загорелая, и с презрительной ухмылкой глядела вниз, на Семёна. А затем подняла руку и бросила чем-то мелким. К ногам скатился набитый ведьминым волосом патрон.

Семён немедленно вскочил, в бессильной ярости сжав кулаки, но сверху никого больше не было. Лесная хозяйка жестоко наказала его, и ушла.

– Андрюха, прости меня, урода! – быстро заговорил Семён, потянувшись к брату. – Прости, братишка! Я не хотел, я хотел, как лучше… Тебя спасти, жену твою… Я не виноват, патрон подменили…

Андрей поднял лицо. Смотрел он нечеловечески–тяжёло, полным ненависти взглядом, и молча сжимал окровавленные губы.

– Ну же, не молчи, братишка, – умолял Семён. В груди у него ворочалось, горело, пекло огнём. – Покрой меня матом, дай мне в морду, да хоть избей, я руки в ответ не подниму, только не молчи, Андрюха…

С утробным рыком Андрей прыгнул на Семёна, сбил его с ног и оба покатились в грязь. Семён мельком заметил, что ладони брата ободраны до мяса, но тот, казалось, ничего не видел, ничего не чувствовал, только хаотично бил кулаками наотмашь, а потом оскалился по-звериному и бросился рвать зубами.

Бр-р-рат! Бр-р-рат!

Вр-р-раг! Вр-р-раг!

Андрей целился в горло, но Семён подставил левую руку и тот вцепился в предплечье. Боль была дикая. Стиснув зубы, Семён крякнул, изловчился и отпихнул его коленом. Теперь чуть ниже локтя, с тыльной стороны руки, зияла глубокая рваная рана. Андрей скатился в сторону, молча поднялся на четвереньки и снова, с животной лютостью бросился на брата. Он кидался раз за разом, рвал и рвал живую плоть, пока Семёну не удалось подмять его под себя, заломив за спину руку. Тогда Андрей закричал дурным хриплым голосом и кричал, пока Семён вязал его ремнём, щедро поливая кровью из разорванной руки. Кричал и тогда, когда к карьеру собрались селяне, в том числе, отец и мать...

К счастью, с остальными вовкулаками проблем не возникло. Сбившись в кучку в стороне, они мирно приходили в себя.

На самом краю леса, у оврага, наблюдая за людской суетой в карьере, сидела угрюмая лисунка и размеренно хлопала по ладони свёрнутым кнутом. Она сердито супилась, о чём–то раздумывая, и время от времени громко фыркала. Кусты за её спиной зашевелились, оттуда выбрался чернявый парень, по виду совсем юнец, весь, с ног до головы, покрытый тёмной шерстью. На плече у него висел холщёвый мешочек. Он приблизился, хромая, и уселся рядом.

– Шануйся, красавица! – весело и громко сказал он, добродушно улыбаясь.

– Привет, Антипка, – не поворачиваясь, мрачно ответила лисунка.

Они помолчали. Внизу, в карьере, кричали и, наверное, ссорились, люди.

– И не жалко тебе Семёна? – спросил Антипка.

– А чего его жалеть, дурня? – сердито фыркнула лисунка. – Кто ему виноват? Сам выбрал зарок и сам его нарушил на второй же день. А потом по лесу бегал, гэпнутый, с вином и цукерками. Я что ему, курва? За цукерку обогрею? Пусть спасибо скажет, что не брата родного уложил.

– Всё равно, сурово ты с ним обошлась… – заметил Антипка и скорчил забавную рожицу. – Или под горячую руку попал? Чего без настроения?

Лисунка совсем нахмурила густые брови, и принялась разматывать свой тяжёлый кнут.

– Как думаешь, Антипка, – наконец произнесла она, – мой от жены когда–нибудь уйдёт, или нет? Опять воду в ступе толчёт, погоди, мол, скоро... Сколько я могу годить?!

– Конечно же, уйдёт! – весело уверил её Безпятка и приобнял за плечи. – Я бы, например, от кого угодно к тебе ушёл, так сильно ты мне нравишься!

Лисунка рассмеялась и стряхнула его руку.

– А этот, – она сердито кивнула в сторону карьера, – говорит, что никогда не уходят, и что обманет.

– Так дурный же, – пояснил чёрт снисходительно. – Кого ты будешь слушать, сердце моё, меня, или его?

– Ладно, уболтал, – с улыбкой кивнула лисунка и звонко хлопнула кнутом по ладони. – Подожду до осени ещё. А потом нехай начувается! Я ему ничего не прощу, как никому не прощаю.

– Ну-у-у, – вкрадчиво протянул чертяка, – может, пока суть, да дело… М? Кто нам мешает?

Его рука снова медленно поползла по лисункиным плечам.

Та без замаха ударила ему в лицо рукояткой кнута. Антипка ойкнул, повалился на спину, да так и остался лежать.

– Нечего руки тянуть, – ухмыльнулась лисунка. – Чего разлёгся? Разобиделся, что ли?

– На что мне обижаться, – притворно-обречённым голосом произнёс чёрт, потирая ушибленный нос. – Я привык. Никто меня не полюбит, никто не приласкает, сироту. Вечно все меня колотят.

– А ты не нарывайся! – весело фыркнула лисунка.

Она рассмеялась, блеснув волчьими клыками, вскочила на ноги и высоко подпрыгнула. Огненная тонкая змея блеснула золотой чешуёй и растворилась в небесной лазури.

Антипка вздохнул и плюнул под ноги. Там немедленно пробился небольшой колючий чертополох. Чёрт почесал затылок и улыбнулся, закинул на плечо мешочек, ссутулился и, оттолкнувшись руками, юркнул в кусты.

***

Матвей уложил в багажник заботливо собранные женой пакеты: один – врачу, второй – Андрею, захлопнул крышку, открыл ворота и собрался сесть за руль.

– О, Григорыч! – окликнул через забор сосед. – Пойди сюда, расскажу чего.

Матвей, нехотя, подошёл.

– Здоров, Михайло.

– Как дела? – сосед явно собирался поведать что-то важное, глаза его так и бегали, но этикет не позволял сразу перейти к делу.

– Дай боже, чтоб не хуже, – пожал плечами Матвей.

– Как Андрей?

– Поправляется, – похвастался Матвей и улыбнулся в усы. – Ликар каже, что скоро выпишут. Уже и телевизор смотрит, и в шашки играет с другими пациентами. Поначалу и не говорил…

– Да знаю. А Семён что? Молодец твой Семён. Мужик.

Улыбка с лица Матвея исчезла.

– Снова поедет, наверное, – протянул он. – Говорит, не может тут больше, давит всё его. Деньги все, дурный, отдал попу. На церковь, говорит.

– То-то батюшка такой весёлый ходит, – хмыкнул сосед.

– Ты что сказать собирался? – спросил Матвей. – В больницу ехать трэба.

– Сычиха померла! – вывалил сосед и подмигнул с видом заговорщика. – Завтра и хоронят.

– Да ну? – удивился Матвей. – И крышу пробивали?

– Нет, Стаська при ней была…

– А… – Матвей значительно поднял брови. – Ну, бувай здоров. Свидимся!

Он пожал соседу руку и пошёл к машине

– Может того… Врежем по пятьдесят, как вернёшься? – крикнул Михайло вдогонку.

– Не пью… – покачал головой Матвей, уселся за руль и тихо добавил: – Дарине с сыновьями обещал. Вот так...

Гучманá

І. Олег

Если бы им с мамой не пришлось две ночи провести в машине, а утром, перед школой и работой, умываться в туалете на вокзале, Олег наверняка бы фыркал и носом крутил. Но он так устал за «бездомное» время, что был согласен на любое жилище.

Дом оказался старой постройки, из серого кирпича, с облущенными узорами на дубовых ставнях, с огромными двустворчатыми деревянными дверями. Олег с испугом его разглядывал, как диковинное и ужасное насекомое. Дом с брезгливым любопытством жмурился на Олега из-за ставень.

Мама подбросила на ладони ключ и вымученно улыбнулась, Олегу сразу стало понятно, что ей совсем не смешно.

– Зато дёшево, – сказала она с абсолютно неестественным позитивом. – Будем живы – сделаем хороший ремонт или поменяем на что получше! Поможешь вещи внести?

Вещей было немного: ноутбук, чуть посуды, одежда и бельё. Больше отец ничего взять не разрешил, забрал даже украшения, которые дарил маме раньше. Чудом спасся мамин «гольфик», небольшая дешёвая машинка, но только потому, что задержался в ремонтной мастерской. Были бы живы бабушка с дедом – переехали бы к ним, как все делают, когда родители разводятся, но те давным-давно умерли (Олег их ни разу и не видел), а маминым подругам они быстро надоели. В школе мальчик про трудности молчал из опасения, что кто-нибудь сообщит в службу опеки и его, чего доброго, заберут у мамы и отдадут отцу. После террора, который тот устроил, Олег его попросту боялся. Впрочем, было сомнительно, что папа испытывает в нём потребность...

Никто не понимал, почему отец так внезапно изменился и сделал всё, чтобы дома стало невозможно жить: перекрыл газ, отключил свет и воду, даже демонтировал унитаз. Когда мать пыталась помешать – со страшным лицом бил её по спине, ногам, животу. Олег бросался на защиту и тоже получал затрещины. И слова: «щенок», «сопляк», «гадёныш». Мама не знала, что происходит, только горевала. Ведь она ничего плохого не сделала, а раньше папа к ним относился хорошо. Олег обнимал её, и плакали вместе. Всё, что она пыталась исправить – отец снова ломал, когда приходил. Это было ужасно. Поэтому Олега возмутило и обидело, что на разводе мама внезапно сдалась, стала плакать и просить отца подождать, говорила судье, что папа их любит и обязательно одумается, впрочем, ничего не вышло – её и слушать не стали. Олег решил, что отец, как обычно в сложных ситуациях, кому-то заплатил. Как он говаривал: «Деньги решают всё». А также: «Цена вопроса». Во сколько папа оценил избавление от семьи, Олег и знать не хотел. Наверняка, куда дешевле, чем свою дурацкую коллекцию монет в багровой бархатной коробке. Гораздо больше Олега беспокоило то, что своих денег у них было мало, маминой зарплаты хватало с трудом, «лишние расходы» они урезали ещё до развода. К примеру, репетитора по английскому (это было даже хорошо), футбольный клуб (а вот это уже – плохо), ну и всякие походы в «салоп крысаты».

Мальчик переживал, что так они скитаться и будут, но мама исхитрилась: на работе взяла отпуск, чтоб со всем справиться, оформила кредит, кое-что одолжила у сотрудников, знакомых и, в конце концов, нашла на окраине «бюджетное жильё» – половину чудо-юдо-дома.

Внутри оказались две комнаты со скрипучими полами. Вход, вместо прихожей – сразу на кухню, а там – кладовка, умывальник и газовая плита на две конфорки, такая ветхая, что, того и гляди, развалится. В потолке и в полу два квадратных деревянных люка: на чердак и в подвал. Скверно пахло мышиным помётом и отсыревшей штукатуркой, под ногами хрустел мусор, стены змеились трещинами, зато на высоком потолке красовалась настоящая лепнина, местами облупленная, но всё равно загадочно-старинная, как и большая пружинная кровать с железными набалдашниками. Ни ванны, ни туалета в доме не было, только на улице, в конце небольшого дворика, кособочилась деревянная будка с дыркой в полу. Под дыркой – выгребная яма. Как мыться?! Как всем этим пользоваться?! Олег словно в прошлом веке оказался.

И грýба.

Большая газовая печь, встроенная в стену между двумя комнатами. С круглой медной дверцей для розжига и большим квадратным поддувалом снизу.

– А кто живёт во второй половине дома? – спросил Олег, осторожно ставя на плиту кастрюльку со стеклянной крышкой.

– Никого, – ответила из комнаты мама. – Вот разбогатеем – выкупим. Будет у нас не полдома, а целый! В четыре комнаты!

– Мне нравится, – солгал Олег самым честным своим голосом. – Только холодно.

– А сейчас грýбку затопим! Нужно сразу было, что ж ты не сказал?

Мама бросила потрошить сумку и присела около печи. Отвернула газовый вентиль, открыла закопченную медную дверку, и ткнула грýбе в рот горящей спичкой. Газ сипел, но не разгорался – мама была неопытной. Она подожгла вторую спичку, за ней третью…

Жах! Печка глухо и сердито чихнула горячим газом. Загорелась. Мать испуганно отпрянула и некоторое время с опаской разглядывала пламя.

– Кажется, вышло, – робко сказала она, наконец. – Опасная штуковина. Но я приноровлюсь!

Вскоре большое грýбкино тело задышало жаром, и в комнате потеплело. Мама вымела мусор, протёрла пыль и сбегала в супермаркет на углу, где купила вермишель с сосисками, сок и бутылку вина – отметить «начало новой жизни», как она выразилась. Они вкусно поужинали на полу, возле тихонько гудящей печки, а потом болтали и дурачились. Теперь мама улыбалась по-настоящему, как раньше, да и сам Олег развеселился. Впервые за последнее время мальчик поверил, что всё будет хорошо.

***

Однажды он случайно забрёл в старую квартиру и уселся в своей прежней комнате. Только теперь здесь царили холод и запустение. Повсюду висела паутина, слой мусора и штукатурки покрывал пол, только от письменного стола пахло свежо и смолянисто. Дверь со скрипом открылась. В комнату, спиной вперёд, вошла полусогнутая женщина, с натугой волоча за собой нечто тяжёлое. Олег узнал силуэт матери, её спину и бёдра, прямые светлые волосы. Он радостно затаился – ждал, когда она подойдёт поближе, чтобы напугать её: с визгом напрыгнуть, поймать и побороться. И тут увидел, что в руках у мамы – человеческие ноги в замшевых, очень знакомых ботинках. Он присмотрелся и узнал свою собственную обувь, а затем и джинсы с фальшивыми карманами по бокам... Олег замер, гадая, бесчувственное тело тащит мать, или труп. Заспешил, отпихивая стол, стал торопливо выбираться, и… проснулся с мокрой от пота спиной.

Кто-то постукивал в стену, смежную с заколоченной половиной, негромко и равномерно, словно костяшками пальцев. Олег достал из-под подушки мобильный телефон и посмотрел время – два часа ночи.

– Не возись, – сонно сказала мама рядом. – Спи.

«Стучат», – хотел поделиться Олег, но промолчал, потому что больше не слышал ничего, кроме свиста ветра в ставнях. Расслабиться он так и не смог и, когда раздались новые звуки, всем телом вздрогнул. «За стеной кто-то живёт», – понял мальчик. Теперь там скребли чем-то широким, словно зачищали штукатурку во время ремонта. Не выдержав, Олег с бьющимся сердцем выскользнул из-под одеяла, и босиком пошлёпал в холодную, нетопленную кухню. Стену снова почесали. Он немного постоял, раздумывая, и прижался к ней ухом. Уху сразу стало холодно, комнату заполнила тишина, даже ветер утих.

– Ау? – сказал Олег негромко. Никто ему не ответил. Может, тот, кто стучал и чесался, сейчас прислонился ухом с той стороны?

Вскоре Олег замёрз и вернулся в постель.

А утром взошло ясное солнце. Залило по-весеннему длинными лучами талый ноздреватый снег, чёрные проплешины асфальта и прихваченную льдом корявую мешанину под ногами. Мама встала первой, растопила печь, и комната быстро нагрелась. Когда Олег выполз из-под одеяла, оказалось, она уже нажарила картошки с луком и яйцами, заварила какао. Было тепло и вкусно пахло. «Дома стало ДОМА!» – подумал Олег и весело рассмеялся. Кокетливо и вкрадчиво переговаривались романтически настроенные, весенние Кар Карычи на скрипучем старом орехе за окном: «Кру, кру, ряк! Кря, ря, ряк!» Наверное, стихи читали, вроде:

Гнёзда строить, яйца класть!

Можно корочку украсть!

Можно – шкурку колбасы!

Хвать – и крылья уноси!

Не кричали со злым отчаянием, как зимой, а ворковали, словно голуби. И ночные шорохи сразу показались такими же далёкими и нелепыми, как сон, в котором мама волокла его за ноги.

***

Обычно по субботам Олег ходил на авиамоделирование, но дел по дому оказалось так много, что он решил разок прогулять. Да и любопытно было изучить новое жилище. Сперва они разобрали хлам в большущей, очень просторной кладовке. Оставили полезные пустые банки; выбросили кипы старых газет и журналов, пустые коробки, узлы непонятного тряпья – наследие прежних хозяев.

– Погляди, сколько места! – радовалась мама. – Вот выплатим кредит за дом – возьму второй. Сразу канализацию проведём, сюда и душевая кабинка влезет, и туалет!

Дом всё больше им нравился. В нём, как выразилась мама, «была душа». После обеда убрали мусор из подвала. Мама выставляла его наверх, а Олег «делал выкид»: нагруженный, вразвалку топал к мусорным контейнерам в переулке, по дороге урчал: «Дрэнь-дрэнь-др-р-р-рэн-н-н-нь» и был грузовиком. Обратно бежал прямиком по талым лужам и проверял, как далеко летят брызги. Выносил давным-давно просроченную консервацию с чёрными ржавыми крышками и гнилые ящики с остатками картошки. Ящики сердито щетинились немощной и бледной, инопланетной порослью ростков, собираясь поработить Вселенную.

– Сдохни, проклятый захватчик! – приговаривал Олег, утрамбовывал врагов в контейнер и расстреливал указательным пальцем: – Пдыщ, пдыщ!

Закончив с подвалом, мама напилась кофе, изучила объявления, и поехала смотреть мебель «недорого, в хорошем состоянии». Довольный Олег остался на хозяйстве. К его услугам остались горячая грýбка, мамин ноутбук, большая пачка печенья и полторашка кваса. Он расстелил на полу одеяло, сверху бросил подушку; включил кино, в котором огромные роботы сражались с гигантскими чудищами из параллельной вселенной. В общем, устроился самым уютным образом.

Бегать, топоча, над головой начало в половине пятого.

Мама всегда говорила, что страшны живые люди, а не бесплотные фантазии. Бояться, по её словам, нужно было незнакомцев, которые зовут посмотреть на котят, покататься в машине, скачать новую игру на телефон или угоститься конфетой, после чего доверчивый ребёнок пропадает без вести. Цыган, норовящих украсть ребёнка и заставить просить милостыню. Старшеклассников, способных просто так побить и забрать карманные деньги. Пьяного отца, который мог и умел обижать руками. Непонятных соседей Олег и ночью страшился не особо, а днём и вовсе не боялся, ведь он был совсем большой – целых девять лет, и всё уже знал: откуда берутся дети и подарки под ёлкой.

Мальчик прошёлся по квартире – невидимые ножки над его головой неритмично и дробно прошлись вместе с ним, остановились у чердачного люка. Скорее всего, на чердаке был зверёк, вроде енота. «Или покемона», – подумал Олег и улыбнулся. Он представил себе большого жёлтого Пикачу-лови-нехочу, извозившегося в паутине. Поднатужившись, Олег снял с большого гвоздя деревянную лестницу, примостил её к стене и переставил устойчиво, чтоб не шаталась. Взял с подоконника фонарь, с которым чистили подвал, и полез наверх.

Щеколда поросла ржавчиной и совсем не хотела открываться. Олегу пришлось долго раскачивать шершавый язычок из стороны в сторону, пока, наконец, он подался и медленно поехал. Мальчик дважды безрезультатно толкнул люк, а затем ударил со всей силы. Петли пронзительно скрипнули, будто вскрикнули от боли, и дверца распахнулась. В лицо ударило холодным пыльным ветром, запорошило глаза. Олег отпрянул и закашлялся, но протёр лицо, отплевался и снова сунул голову в люк. Нечто ухнуло сбоку, метнулось в сторону чёрным комком, чуть больше кошки, и снова швырнуло пылью, песком и мусором.

– Не дывысь, – негромко сказало нечто. – Гучманá! Не дывысь!

Оно подлетело сорным маленьким вихрем и с силой ударило по рукам. Олег потерял равновесие и покатился вниз. Попытался уцепиться за перекладины, но пальцы соскользнули. Он больно стукнулся коленом и тяжело рухнул набок. На него обрушилась лестница, а сверху – с грохотом захлопнулась дверца люка.

С минуту Олег неподвижно лежал. Прислушивался к шуму крови в ушах, к боли в боку, пытался восстановить сбитое дыхание. Затем аккуратно пошевелился – руки и ноги работали, хотя колено сильно саднило. И только тогда, заплакав от обиды, сел и потёр ушибленные места. С трудом поднявшись на ноги, мальчик повесил на гвоздь лестницу.

Какой сердитый у них оказался сосед! Ну, не хочешь знакомиться, хочешь просто стучать и топать – твоё дело. В общем, сам дурак.

Через час приехала в своём «гольфике» мама, а за ней – белый микроавтобус. Оттуда вышли два Марио в синих комбинезонах – старый и молодой. Тараща глаза и отдуваясь, как бывший сосед-астматик во время приступа, они втащили в комнату диван, и в самом деле, почти что новый, а затем платяной шкаф с раздвижными дверцами. На одной зияло пустое место от разбитого зеркала, но в целом шкаф, как и диван, был рабочим, большим и легко вместил всё их имущество.

– Мам, я ногу ушиб, – пожаловался Олег, когда Марио ушли, пряча заработанные деньги. – А на чердаке живёт гучманá, она дура злая.

– Фу, что за слова, – упрекнула мама, прикладывая к колену холодную мокрую тряпку. – И что за гучмана? Впервые слышу. У приличных людей дома живёт барабашка.

– Она сама сказала. И чтобы не смотрел.

– А зачем ты и в самом-то деле на чердак полез?! – рассердилась мама. – Не хватало, чтоб шею сломал. Такой большой, а одного нельзя оставить!

Она ещё долго ворчала, а Олег обижался – чего ругается, если нужно пожалеть?! И так плохо. Потом помирились.

Вечером пришли её подруги, принесли в подарок стаканы в ярких узорах, большой нарядный торт и шампанское. Они смотрели дом и тоже радовались. Говорили, что за такие смешные деньги столько метров – всё равно, что подарок. Потом помогли перенести в другую комнату кровать. Тащили её женщины невероятно уморительно, Олег смеялся, они сами – тоже. Засыпая вечером на новом-старом диване, он старательно прислушивался к звукам за стеной и на чердаке, но гучманá, по-видимому, затаилась. Мальчик слышал только заунывную песенку ветра да как болтает с гостями мама.

На выцветших обоях, перед самым его носом, темнело мелкое неровное пятно, будто когда-то на этом месте раздавили насосавшегося комара. От скуки и чтоб быстрее уснуть, Олег стал ковырять его ногтём, пытаясь отчистить. «Всё равно переклеивать будем», – подумал он и порвал обои. Штукатурка под ними тоже была тёмной, Олег стал царапать дальше, расковырял конкретную дыру и вынул окровавленный палец. «Порезался», – огорчился он, сунул палец в рот, обсосал и вытащил абсолютно целым. Зато из дырки в стене потекла тёмная кровь. Олег испугался и сел. А кровь всё бежала, лаковой струйкой стекая под диван. Он свесил голову вниз – так и есть, вот уже и по полу сочится, выползает из-под дивана. Целый ручеёк! Вскоре посреди комнаты собралась небольшая чёрная лужа. Олег вскочил, стал искать тряпку, чтоб заткнуть кровотечение и вытереть пол, но тут увидел, что он не один. В комнате был кот. Котище!

Громадный зверь с иссиня-чёрной шерстью и мордой, покрытой белыми лысыми шрамами, неподвижно сидел в метре от него. С минуту они смотрели друг на друга, затем кот вскочил, дугой выгнул спину, открыл алую пасть и зашипел. Короткая шерсть вздыбилась. Жёлтые глаза-плошки с вертикальным зрачком буравили мальчика с явной ненавистью. Олег понял, что сейчас животное кинется. Он успел схватить пустую бутылку из-под шампанского и разбить её о подоконник, а потом зверь прыгнул ему в лицо. Олег наотмашь ударил горлышком с острыми краями, кот надрывно вякнул и упал в тёмную лужу посреди комнаты, забарахтался, скользя, и с воем бросился прочь из комнаты. В луже осталась напрочь отхваченная когтистая чёрная лапа, и она шевелилась. Шевелилась! У Олега дыбом встали волосы, он всё смотрел на бьющуюся в луже лапу, а кровь из стены уже била фонтаном, всю постель залило багровым потоком. Морщась от гадливости, он выхватил из вязкой лужи лапу и обрубком заткнул дыру в стене. Лапа тут же приросла, будто так и надо, теперь она торчала из стены, словно внутри был вмурован живой кот, и легонько шевелилась, впуская и выпуская окровавленные когти. Олег хотел крикнуть – и не смог. Что-то тяжёлое душило его, будто на груди лежал большой холодный камень. Олег со свистом втянул воздух широко открытым ртом и проснулся.

Он задыхался, вытолкнуть воздух ещё получалось, а вдохнуть – никак. Сверху на нём, прямо на груди, сидело нечто и давило тяжело, как могильная плита.

– Нэ дывысь, – негромко сказало оно.

– Уйди! – прохрипел Олег. Он изо всех сил пытался шевельнуть рукой, поднять пудовую голову, хоть что-нибудь рассмотреть. И увидел.

Оно было небольшим, с крупного кота, лохматым, с маленькими круглыми лысыми ушами. Из-за спины торчал длинный тонкий хвост, голый, как у крысы. Лапки нечто подобрало под себя, как делает кошка, когда дремлет, тёплая, мурча. Только эта тварь была холодной, словно глыба льда, недоброй и очень тяжёлой. Глаза у гучманы слабо тлели мёртвым фосфором, узкие и жёлтые, с кошачьим зрачком.

– Вижу! – шепнул Олег.

– А я ж казав, не дывысь, – произнесло нечто и, наконец, сползло на диван. – Теперь ты мой, совсем уже мой, не оставлю, не отстану!

– Ты кто? – отдышавшись, спросил Олег. – Домовой? Барабашка?

– Я? – глумливо удивился незваный гость. – Гучманá же. Я хозяин тут, не ты.

Голосок у него был приятным и вкрадчивым, совсем не таким, как глаза.

– Это имя или порода? – уточнил мальчик. – Я, например, Олег.

Ему казалось, что стоит разговорить гучману, и общение наладится. Он уже делал так в школе с хулиганами, которые всех обижали: заговаривал первым, спрашивал о том, о сём, интересовался вкусами и хобби, рассказывал о себе, и его никогда не трогали. Потом, подружившись, можно было и за других вступиться.

– Пеком звать, – хмыкнул гучмана, дробно постучал в стену и переполз Олегу в ноги. Ногам сразу стало холодно. – С горыща.

– Как? – переспросил мальчик.

– Не как, а Пек… Що, не слышал «пек тоби»? То меня желают… – Он ловко и гадко, как огромная крыса, сиганул с дивана на пол, гулко стукнув телом о доски пола, и забегал: топ-топ-топ…

– Давно я тут... – приговаривал он. – Как дом на костях заложили, так и оселився... Никто-о с тех пор отсюда целым не ушёл…

Присмотревшись, Олег разглядел, что на всех четырёх конечностях у него махонькие человечьи ладошки. Почему-то только теперь ему стало по-настоящему страшно.

– Давай дружить! – предложил мальчик. – Будем дружить?

– Уж теперь будем… – ухмыльнулся гучмана, сверкнув мёртвым фосфором глаз.

И вдруг замер неподвижно, по-сусличьи вытянувшись в столбик.

– Ша! Цур в печи проснулся… Ну, бывай!

Черная тень метнулась в угол, и гучманы не стало.

Несколько минут Олег лежал натянутый, как гитарная струна, готовый при малейшем шорохе взорваться диким визгом, но кругом было очень тихо. Только мама в другой комнате заскрипела пружинной кроватью и всхлипнула во сне. Он крепко зажмурился, укрылся с головой, подтянул к груди колени и уснул тяжёлым сном.

***

Утро выдалось таким туманным, словно за ночь город залило молоком. За окнами повисла белёсая мгла. Измученный ночными кошмарами, Олег еле поднялся. Голова болела, ушибленное колено ныло, правда, поменьше, чем вчера. Мама тоже встала вялой, долго не могла разжечь грубку, и та снова сердито чихнула, будто выругалась.

– У нас гучмана живёт, Пек, – сказал Олег, глядя в печь. – Злой и гадкий. Он на крысу с руками похож. И на кота тоже. А ещё – Цур какой-то. И сны плохие снятся.

– Давай ты сходишь к школьному психологу… – Мама потрогала его лоб губами. – Как бы мы с тобой не разболелись от нервов. Болеть нельзя. Денег нет – болеть.

Она медленно оделась, о чём-то хмурясь, и ушла в туман, за свежей булкой к чаю, а вернулась совсем растерянная и с половинкой ржаного хлеба.

– Какие-то глупости досадные, – поделилась она. – В хлебном батарею прорвало, только я заглянула, сразу и закрылись. Зашла в другой магазин – свет потух. Вот, раздобыла в киоске на углу. Несвежий…

Губы её задрожали, мать скривилась и заплакала. Олегу ужас как плохо было, когда она плакала. Он сразу стал обниматься и сочувствовать.

– Чёрствый – тоже хорошо, можно солёных гренок поджарить! – уговаривал он. – Слушай, а можно, ты сегодня со мной ляжешь? – добавил, чуть погодя. – На диване места много.

– Хорошо, – чуть подумав, согласилась мама и отёрла слёзы.

Так душевно, как в тот день, она уже давно с Олегом не играла, не баловала и, кажется, так крепко не любила его.

ІІ. Мария

Над водой стлался туман. Не было ни ветра, ни волн, не кричали лягушки, не плескалась рыба, только позади потрескивали ветки. «Придётся плыть, – подумала Мария, – Там сын один, без меня». Она зашла по щиколотки в чёрную, неподвижную воду и заметила небольшую лодку. Плоскодонка стояла в метре от берега, привязанная к колышку в песке, рядом с нею торчал шест. Не раздумывая, Мария рванула верёвку. Шест ушёл в вязкий ил и упёрся в дно. Мария погнала плоскодонку прочь от берега, в белесую муть. Она толкала и толкала дно шестом, всё глубже опуская руки, пока не перестала ощущать дно. Тогда она вынула крестовину и положила поперёк узкой лодки, испачкав атласную обивку. Мария плыла в гробу, отталкиваясь могильным крестом.

Впереди колыхалась рваная вата тумана. Маленькая птичка выпорхнула оттуда и бесстрашно примостилась рядом с нею, на краю плывущей домовины. Глаза у птички блестели, словно агатовые бусины. Склонив головку набок, она понаблюдала за Марией, затем вспорхнула вверх и пропала в молочной мгле. Мария опустила в воду крест и, загребая им как веслом, худо-бедно поплыла вперёд, вслед за птицей.

Сначала впереди тускло замаячили два огня, а вскоре показался и берег. Там, на пригорке, стоял их дом, в окнах тлел неяркий свет. Мария выбралась из домовины, вытащила её из воды и заторопилась туда, к сыну. Дважды обошла дом по кругу, но так и не смогла найти дверей. И дверь, и стены затянуло диким виноградом. «Загляну в окно», – подумала Мария и стала карабкаться, обдирая виноград и цепляясь за выступающие кирпичи. Наконец, схватилась за подоконник и прижала лицо к стеклу. На неё сурово смотрел огромный длинный зрачок, мёртвым фосфором светилась радужка. Мария вскрикнула, разжала руки и проснулась.

Она отнюдь не была бесстрашной. Всё последнее время Мария боялась: новых побоев от мужа, бедности, потери работы, лишения опеки, одиночества – это были обычные, рациональные страхи. Животный ужас, сковавший её теперь, был страхом иррациональным. Так, наверное, боялся Олег, когда был совсем маленьким: темноты, лестницы, пустой комнаты, пока она не втолковала, что опасны совсем другие вещи. Боялся, и не мог объяснить, почему. А вот Мария – могла.

Там, где лежал мальчик, – зияло пустое место с отброшенным одеялом. С другой стороны, с краю, примостилось горячее, как печь, чьё-то странное тело. Обливаясь потом, Мария хотела отодвинуться, но не смогла пошевелиться: каждая клетка словно свинцом налилась, даже пальцы не слушались.

Внизу послышалась возня – что-то тащили по полу.

Мария с трудом сдвинула неподъёмный затылок с подушки, и увидела Олега. Спящего сына волокла какая-то тварь, похожая на кота, обезьяну, крысу. Тварь вскинула голову – дико сверкнули глаза. Мария хотела закричать, но обжигающе горячая ладонь закрыла рот. Тем временем в дверном проёме исчезла сперва тварь, потом, рывками, и сам Олег.

По колени. По пояс. С головой.

Его. Поглотила. Тьма.

– Цур, – глухо сказали ей в ухо, и горячая рука сползла с лица на грудь. – Цур и Пек тоби – это про нас…

«Отдайте ребёнка!!!» – хотела просить Мария, но вместо слов только сдавленно промычала и заплакала от страха и безысходности.

– Поговорим… – горячая жёсткая рука помяла грудь сквозь тонкую ткань рубашки, больно ущипнула сосок и сползла к животу. – Ты, Маричка, хочешь сына вернуть…

«Да, да, да!»

Рука скользнула по животу вниз, принялась по-хозяйски гладить, как бессловесное животное.

– А мне без головы тоскливо… Найди мою голову – отрымаешь сына.

Задыхаясь от ужаса, Мария скосила глаза в сторону голоса. Рядом с нею лежало безглавое тело. Над поросшими чёрным волосом плечами маячила закруглённая культёй шея. Вдруг плечи дёрнулись, словно их свело внезапной судорогой. Затем сверху, на культе, открылся безгубый рот, из складок кожи прозвучало:

– Я б пошёл, разгулялся, да без головы к этой грубе привязан... Вот ты мне голову и найдёшь.

Оно тяжело навалилось. Марии было неимоверно гадко и до того страшно, что она перестала чувствовать ноги. Она кривилась, стараясь отвернуть лицо от обрубка, но тело снова спастически дёрнулось, и ужас внезапно закончился.

– Верни мне голову, курва!

Оно обдало горелой вонью, больно вцепилось горячими пальцами в шею, в плечо, и… пропало. Только дверца поддувала в грубке стукнула. Мария хотела встать, включить свет, но вместо этого провалилась в полубессознательный бред. Лишь когда рассвело, она смогла подняться совсем больная и разбитая.

– Олег! – хрипло сказала она. – Знал бы ты, какая мне гадость приснилась… Олег?!

Рядом с нею никого не было. Как и во второй комнате, как и на кухне.

***

– Пусть это окажется обычным ночным кошмаром! – твердила Мария.

Она как сумасшедшая бегала по дому, смотрела в кладовке, под диваном и в шкафу, светила в подвал, искала и звала сына. Ключ торчал изнутри, но из живых существ она обнаружила только спящих на чердачных стропилах летучих мышей. Ребёнок пропал.

Накинув первое, что подвернулось под руку, даже не причесавшись, она швырнула паспорт в сумку и попыталась завести машину, но та, словно специально, буркнула стартером и затихла. С совершенно безумным видом, не чувствуя холода, Мария побежала в полицию, писать заявление о пропаже ребёнка, но едва она влетела в здание – сработала пожарная сигнализация, откуда-то потянуло химическим пластиковым дымом, и копы забегали, как потревоженные муравьи. Марию спровадили, велев прийти через час или обождать за воротами. Ждать она была не в силах, да и чем, по сути, правоохранительные органы могли помочь против нечисти? Мария побежала в церковь, но и там случилось почти то же самое: едва она ступила на порог, у свечной лавки поймали воришку с краденой иконой, Марию даже слушать не стали, велели зайти позже.

Она бросилась домой – а вдруг Олег нашёлся сам? Вылез из укромного уголка, который она не догадалась обыскать, и теперь смеётся, как удачно маму разыграл. «Вот бы он нашёлся, пусть найдётся, слова ему не скажу…» Дом был пуст, как свежевырытая могила. Мария пришла в отчаяние. Оставалось просить помощи у бывшего мужа.

Она пропустила два битком набитых троллейбуса и кое-как втиснулась в третий, который, разумеется, заглох на половине пути: неприятности сыпались, будто из специального бедоносного рога изобилия. До бывшего дома пришлось добираться пешком, на это ушло больше часу времени! У своей старой двери Мария на секунду замешкалась, робея, но там, внутри, раздался голос мужа, и она дважды с силой утопила звонок пальцем.

Открыла ей незнакомая девица здоровой сельской внешности и самого цветущего вида. Вульгарно выкрашенная в платиновый блонд, с торчащей под халатом крупной грудью, румянцем во всю щеку, маслянисто-блестящими глазками и наращенными коровьими ресницами – неизменным украшением всех официанток и порно-звёзд. Девица была моложе самой Марии на добрых десять лет. Она самоуверенно оглядела бывшую хозяйку дома и нараспев произнесла:

– Яви-илась! И чортивню за собой привела-а! А ну иди, где взялась!

– Позовите моего мужа, – угрюмо сказала Мария.

– Бывшего мужа! – язвительно подчеркнула девица. – А моего – будущего!

– Мне очень надо, – продолжала Мария, чувствуя, что закипает от злости. Она давно подозревала, что у мужа кто-то есть, но такое нахальство для неё было в диковинку.

– Стасенька, кто там? – крикнул из ванны муж и вышел в старых джинсах, когда-то купленных ему Марией, с перепачканными в цементе руками. Кажется, он спешно ремонтировал всё, что изломал, когда они с сыном тут ещё жили…

– А, это ты, – поздоровался он. – Что надо?

– Олег пропал, – сказала Мария и заплакала.

– Да брешет она всё! – воскликнула девица уверенно. – Любым предлогом пользуется, чтоб разрушить наше счастье!

– Я не вру! – рыдала Мария. – Ведь он и твой сын тоже, помоги найти ребёнка!

Муж на секунду задумался и в душе зародилась слабая надежда, что они отправятся на поиски вместе, уже не так страшно будет, даже если он станет браниться, но в ту же секунду он крепко толкнул её в плечо и выставил в парадное. Дверь перед самым носом захлопнулась, в замке повернулся ключ. Мария вытерла слёзы и посмотрела на блестящий замок, такой же нахальный, крепкий и новый, как невеста мужа – Стася.

***

Журчала талая вода, на газонах узких низинных улочек хлопьями оседал туман, словно кто-то высоко в небе разорвал на клочки и выбросил ненужное облако. Понурившись и еле передвигая ноги, оглушённая Мария плелась домой. Казалось, в ней разом закончились все жизненные силы, оставалось просто умереть. «Хоть бы меня машиной сбило», – переходя небольшую дорогу, подумала она, и тут же, словно по заказу, раздался визг тормозов и надрывный гудок.

– Куда лезешь, юбтыма?! – заорал кто-то.

Мария обречённо повернулась. Она чуть не угодила под небольшой зелёный грузовичок, загруженный мешками. По матери ругался старенький, совсем седой и сморщенный водитель, вероятно, близорукий – в очках на длинном носу. «Бедный дед, испугался», – пожалела его Мария.

– Эге-е-е, – протянул дедуган, разглядев её лицо, – да ты, никак, отмечена…

– Что значит «отмечена»? – морщась, спросила она.

Лицо у старика сразу вытянулось и стало отстранённым, словно он отгородился толстым матовым стеклом.

– Нечистой силой, – немедленно, не раздумывая, ответил он.

Мария оторопела.

– Какой это нечистой силой я отмечена? – пробормотала она.

– Цуром – от тебя теперь все цураются, куда ни придёшь – одни беды и неприятности, – заговорил старик монотонно и быстро, глядя Марии куда-то в область пупка. – Пеком, который допекает твоего сына… Цур и Пек тебе!

Марии стало жутковато и от вида деда, и от того, что он говорит.

– Откуда вы знаете? – тихо спросила она.

– От нечистого, – не раздумывая, чётко и по существу ответил дед. – Грядёт князь мира кромешного…

– Вы кто такой?!

– Мельник на откупе, – механически ответил дед. – Мельник я…

Пока растерянная Мария медленно переваривала новую информацию, старик пришёл в себя. С лица его спало загадочное выражение. Словно испугавшись сказанного, он быстро захлопнул дверцу, схватился за руль и завёл грузовик, но Мария, наконец-то проследив простую связь между своими вопросами и его ответами, очнулась и побежала рядом с машиной.

– Как сына вернуть? – крикнула она.

– Сделай Цура целым, – сквозь зубы ответил мельник.

– Где его голова? – торопилась Мария.

– Один чёрт потерял, второй подобрал, – пробормотал мельник, испуганно оглянулся и поехал быстрее.

– Как от них избавиться? Как чертей из дома вывести? – крикнула Мария вслед машине и остановилась, тяжело дыша открытым ртом.

Всезнающая жертва «князя мира кромешного» поспешно удалялась, пыхтя выхлопными газами. Мария невесело усмехнулась и покачала головой. «Дожилась… Вот это дожилась!» Сапожок расстегнулся. Она нагнулась поправить молнию, и прямо у каблука, в грязи, заметила старый алюминиевый крестик. Копеечный, кем-то потерянный или выброшенный. Мария подняла его, отёрла от грязи и положила в карман.

***

Дом встретил её тяжёлой, как песок, тишиной. Молчали его нечистые жители, только ветер посвистывал в щелях да постукивал старыми ставнями. Мария продела в найденный крестик шнурок и повесила на шею.

Она слыхала о «домах с душой», о том, что здания умеют аккумулировать энергию своих жителей, а затем показывать особо чувствительным гражданам образы, зависящие всецело от их собственного восприятия. Но в такое дремучее средневековье Мария никогда бы не поверила, расскажи ей кто-нибудь посторонний. Впрочем, суеверия жили в нас слишком долго и не могут в одночасье умереть только потому, что кто-то полетел в космос, а кто-то изобрёл мобильную связь, мультиварку и, о чудо! – стиральную машинку-автомат. Солидные учёные господа настороженно относятся к аномальным явлениям, но простой человек воспринимает всё гораздо естественнее и правила игры принимает легче…

Мария нагрела молока в большой железной кружке-кварте, поставила на поднос. Туда же положила поджаренный вчерашний хлеб, вареные яйца, горстку конфет, и с этим добром отправилась на чердак. Посветила фонариком – никого. «Если тот поест – вдруг добрее станет. А может, и Олегу даст» – подумала Мария, оставляя поднос в углу.

Она до тошноты боялась наступления ночи, но, когда стемнело, всё-таки принудила себя забиться в угол дивана. Там уселась по-турецки и стала ждать безголового. Печь Мария не топила принципиально – не хотелось греть её обитателя. Она не сводила с грýбы глаз, чтоб не пропустить момент, когда из поддувала покажется шейная культя со ртом, спрятанным в вялых складках кожи, но постепенно Марию стало клонить в сон, она раз, другой клюнула носом в полудрёме…

– Сними крест, – дохнуло в левое ухо. Мария вздрогнула всем телом, будто по венам болезненно пробежало электричество, сон тут же пропал. – И грубу растопи…

Из-за широкой спинки дивана торчал обрубок шеи на волосатых плечах. Цур, холодный, как нерастопленная печь, тянулся к ней и гладил ладонью воздух, но дотронуться больше не мог. Он проворно отскочил, на четвереньках подбежал к печи, словно и без глаз прекрасно всё видел, и начал беспокойно сновать по комнате.

– Ребёнка когда отдадите? – сурово спросила Мария.

– Сперва голову найди, – заныл Цур и всем телом дёрнулся, как прошлой ночью.

– Чего дёргаешься? – презрительно бросила она.

– В нос попало, – пробормотал тот и ещё раз вздрогнул, словно чихнул. – Пылюки там, где голова, и мýсора…

– Да где хоть это?!

– Знал бы где – послал бы Пека, мне эта твоя груба уже в печёнках сидит, – пробурчал Цур. Он снова беспорядочно и бесшумно заметался, как курица с отрубленной головой…. – Там куча хлама. То нитку вдохну, то оливець в глаз встрянет, если не успею зажмуриться. Рот открыл – гудзиком чуть не подавился. Беда. И трясёт, как éду.

– Как ты её потерял-то? – сухо осведомилась Мария. Она даже представить не могла, с какой стороны начинать поиски.

– Как теряют голову? – тот пожал плечами. – Влюбился як бовдур. Что, ни разу не теряла?

– Ну и где твоя любимая?

– Сказала, зачем я ей, безголовый…

Он снова дёрнулся всем телом, бесшумно вскарабкался на стену и как нетопырь повис на карнизе. Бормоча невнятные ругательства, Цур сокрушался о потерянной части, нетопленной печи и кресте на шее у Марии – ни выйти, ни согреться, ни потешиться.

Мария с головой укуталась в махровый халат, в одеяло, затем в плед, и только тогда почувствовала, каким невероятно долгим, бестолковым и сложным был её день, как много она потратила нервов и сил, как устала. Бормотание над нею оборвалось. В нетопленной комнате стало так тихо, что было слышно пульсацию крови. Она подышала на руки, ёжась, постепенно согрелась и уснула нервным, прерывистом сном.

***

Ночью сильно похолодало – зима не собиралась сдаваться без боя. Мороз вырастил клыки-сосульки на карнизах, сковал землю корявым зеркалом, превратил вчерашнюю снежную кашу в бугристый бурый лёд. Пронзительный ветер пригнал тучи, тяжёлые, как комья мокрой шерсти, по самый горизонт забил ими небо.

Проснувшись затемно, продрогшая Мария полезла на чердак. На пустом подносе стояла пустая кварта. Неплохо, кто бы ни съел подношение, её ребёнок или нечистый житель. В хлипком кухонном шкафчике лежала только пачка галетного печенья и рыбные консервы – бычки в томате. Мария вскрыла банку, рассыпала печенье по подносу, налила в кварту воды и оставила на прежнем месте.

– Потерпи, мацюнька, я тебя вытащу, – шепнула она.

Без всякого аппетита перекатывая в сухом рту последнюю галету, Мария посмотрела в Интернете карту и адреса местных пекарен. Какие-то отвергла, но два забила в телефон: именно в ту сторону повёз свои мешки старый мельник.

Снег пустился сразу, стоило ей выйти из дому, и теперь шерстяные тучи, словно печалясь с Марией вместе, роняли мелкие и редкие белые пушинки. Дремал по-зимнему заброшенный сквер. По дороге и тротуару там и сям катались маленькие красные трактора, груженные отсевом, озабоченные коммунальщики разбрасывали его по льду. Потрескивали корявой ледяной коркой машины, осторожно лавировали пешеходы, стараясь ступать по сыпанному. Поднимались жалюзи в магазинах, аптеках, кафе и муниципальных зданиях – хмурый город готовился прожить ещё один суетливый день, а над ним бесшумно парил и падал сухой и тихий мелкий снег.

В первой пекарне Марию встретили недружелюбно и на вопрос, у кого покупают муку, отвечать отказались, видимо, сочтя за конкурента или шпиона налоговой. Во второй бухгалтер мазнула глазами странную посетительницу, поразмыслила и позвала коренастого хозяина с вислыми патриотическими усами, придававшими его лицу задумчивый вид. Тот, видимо, с ночи работал в жарком цеху, под шеей расползлось пятно пота. Стараясь, чтобы голос не слишком дрожал, и внимательно изучая угол офиса с оборванной шпалерой, Мария повторила свой вопрос.

– Тебе зачем? – осведомился хозяин, подозрительно её разглядывая.

– Мне по личному делу, – потупившись, ответила Мария.

Она ждала, что её прогонят, либо в пекарне, как и везде, куда она в последнее время заходила, немедленно начнутся неприятности, но пожар не вспыхнул, тестомешалка не сломалась, по-прежнему суетились пекари. В горячем воздухе сладко пахло ванилью и свежей сдобой. В общем, работа шла своим чередом, только пауза слишком затянулась.

– Погадать хочешь? – вдруг спросил хозяин. – Узнать что-то?

Мария с самого утра старалась не смотреть людям в лицо, ей казалось, что у неё наверняка безумный вид, потому что человек с такими невразумительными обстоятельствами не может выглядеть нормально. И стоит ей только заглянуть кому-нибудь в глаза, как её сочтут неадекватной и вызовут санитаров. Но тут она с таким неподдельным удивлением уставилась на вислоусого, что тот расплылся в самой широкой улыбке, чрезвычайно довольный как своей догадливостью, так и ошарашенным видом просительницы.

– Да не похожа ты на бабу, которая срочно ищет купить центнер ржаной муки или с десяток мешков комбикорма, – пояснил хозяин. – А вот на человека со вспухшей в жизни жопой вполне похожа. И я не дурной, знаю, с кем дела веду.

– Ну-у-у… – согласилась Мария, уклончиво возвращаясь взглядом к шпалере. – Так дадите адрес мельницы?

– А чего ж не дать, если надо.

Вислоусый широко расставил ноги для устойчивости, извлёк из кармана блокнот и принялся что-то чёркать, как тут в зале раздался металлический хлопок, гудение машины прекратилось, громко заговорили работники.

– Держи, – хозяин сунул Марии в руки наспех вырванный листок. – Да иди уже отсюда побыстрее!

***

Теперь на улице разгулялась самая настоящая завирюха. Позёмка крутила на льду затейливые танцевальные коленца. Снег словно играл в салочки сам с собой, мелькая в фарах редких встречных машин. Ветру за городом была полная свобода дуть во все стороны сразу, вот он и старался: гнул голые ветви, швырял густой дробный снег в мёрзлую землю, стволы деревьев, в лобовое стекло автобуса, с натугой ползущего по скверной ледяной трассе. Водила был мрачен и сердит на погоду, он еле буркнул в ответ на просьбу затормозить у поворота. Сквозь прогретую дырочку в замороженном окне Мария смотрела, как быстро растут на дороге снежные заносы. Обычно пригородные автобусы ехали, битком набитые возвращавшимися с центрального рынка селянами. Бабулечки и тётки вставали засветло, чтобы обходить скотину, первым рейсом смотаться в город и удачно сбыть перекупщикам молоко и творог, сепараторные сливки и гладышковую сметану, яйца с прекрасным оранжевым желтком и сладкое масло, домашние копчёности и битую птицу. Всё то, что водилось в хозяйстве, и что можно обменять на «живую копейку». Сегодня автобус ехал полупустым – страшно выбираться из дому в метель и гололёд, сметана и яйца подождут в погребе денёк-другой, ничего с ними не случится. Разве что нужда заставит кого-нибудь, вот, как Марию…

– Поворот на мельницу, – сквозь зубы процедил водила и открыл дверь. В салон ворвался холодный воздух. Угрюмые бабы, до самых глаз укутанные в тёплые платки, с тупым безразличием проследили, как Мария накинула капюшон и, наклонив голову, шагнула в метель.

Ветер тут же отвесил колючую пощёчину, глаза залепило снежной крошкой, но старый мельник, жертва нечистого, жил довольно близко – уродливый кирпичный совкострой маячил на пригорке у реки, километрах в двух от села и примерно в пятистах метрах от Марии. «Сейчас я всё узнаю, он мне расскажет, хоть ты тресни!» – подумала она, сощурилась от снега и сунула руки поглубже в карманы пуховика.

Уже вскоре она бродила вокруг мельницы, колотила в двери парадного и чёрного входов, звонила в звонок. Встреченный в городе грузовичок стоял на заднем дворе, внутри гудело и постукивало оборудование, но никто не открывал. Все окна оказались зарешёчены и слишком высоки, чтобы заглянуть. Проклятый старик, очевидно, прекрасно знал, кто и зачем к нему явился, он не желал помогать, но и Мария не хотела сдаваться. Она постучала кулаком в одну дверь, перешла ко второй. Внутри явно кто-то был, и этого кого-то Мария упускать не собиралась. Она вернулась к чёрному входу и осмотрелась. Неподалёку под навесом были сложены большие мешки, по завязку набитые комбикормом. Пыхтя и тужась, как при родах, Мария перетащила несколько мешков и подпёрла ими дверь, чтоб никто не вышел, затем поспешила к парадной.

– Есть кто на мельнице?! – крикнула она как можно громче и дважды пнула дверь ногой. – Мне на минутку! Я много времени не займу!

Не прекращая колотить в дверь ногой, Мария утопила кнопку звонка и держала, пока палец не заболел.

– Я всё равно буду ждать!

Она на все кнопки застегнула куртку, поглубже спряталась в капюшон, и принялась топтаться и подпрыгивать на месте, пытаясь согреться. Тем не менее, всё равно быстро замёрзла.

Вокруг, сколько видел глаз, до самого чёрного леса простирались укрытые снегом поля, дремала река, ещё скованная зимним льдом, а над всем этим низко нависало свинцовое небесное одеяло с бледным пятном обескровленного тучами солнца. «Это небо и это солнце знают о тебе всё, – подумалось ей, – и им на тебя плевать».

Они тысячелетиями смотрят на человеческую скучную возню. Они ничему не удивляются, они видели миллионы таких, как ты. По сути, на земле веками ничего не меняется. Поколение за поколением приходят и уходят одинаковые люди с одинаковыми радостями, несчастьями и потребностями. Им всем надо одного и того же – спокойной сытой жизни. Отличаются только грани сытости: кому-то хватит и пачки риса для счастья, а кому-то мало собственного острова. Из века в век их будоражат одни и те же страсти, они одинаково ликуют и страдают, болеют одними и теми же духовными болезнями, только называют их по-разному. Но всё хорошее и плохое, что есть сейчас, уже было раньше, от самой зари человечества, и будет до самого его заката, эта пульсация и есть жизнь, всё то, что ты ненавидишь в своём ближнем и дальнем – признак живости человеческого рода. А немощное солнце, бесстрастно глядящее из века в век на суетливое биение жизни, так же будет взирать и на мёртвую пустыню, когда людские пороки не оставят на лице земли ни единого живого существа…

– Эх, знала бы ты, как права! – сказали рядом. – Покы е людэ, поты сэ будэ.

Кажется, окоченевшая Мария пафосно бредила вслух. С чувством неловкости она оглянулась.

Рядом с нею, удобно опираясь о запертую дверь, стоял симпатичный чернявый юноша с блестящими карими глазами и улыбчивым широким ртом. Одет он был в старый каракулевый тулуп, весь в лысых проплешинах и сплошь перепачканный в муке, на ногах – чёрные молодёжные штанцы в обтяжку. В руке парня покачивалась небольшая холщовая сумка, похожая на школьные мешочки для трудов. Он был слишком молод, чтобы тыкать.

– Мы на брудершафт не пили, – одёрнула его Мария. – Тыкай маме, папе и товарищам.

– Пардон, ясна пани, – немедленно извинился паренёк и церемонно поклонился. В его кудрявой голове тоже белела мука. Мария сразу насторожилась.

– Ты с мельницы? – быстро спросила она.

– Ага! – парень фамильярно подмигнул, но Марии было уже плевать на его манеры.

– Ты тут работаешь? – с жаром продолжила она. – Помогаешь мельнику?

– Я и есть помощник, – согласился парень. – И работаю тоже, да. Кругом работаю, и тут, и там, как Вондер.

– Слушай, мне очень твой хозяин нужен, – настойчиво заговорила Мария, шагнув к парню вплотную и заглядывая в тёмные глаза в обрамлении чёрных густых ресниц. – Как мне с ним встретиться?

– Ну-у, это как сказать, – протянул паренёк и комедийно скривился, будто происходило что-то невероятно забавное. – Если нужен мой хозяин, то есть батька, проще всего для встречи с ним повисытысь чи втопытысь, а если нужен мельник, старый хрен, то ничего не выйдет, он ушёл.

– Не верю! – фыркнула Мария.

– Ну, я вру, – легко согласился паренёк. – Так может, ясна пани, старый хрен вам и ни к чему, может, я чем помогу?

Он снова припаскудно подмигнул с самым скабрезным видом и растянул в улыбке рот. «Какое подвижное лицо», – подумала Мария, внимательно посмотрела на парня, отступила на пару шагов, глянула в белое поле, и снова на него. Ниже короткого тулупа он был полностью голым и даже босым, просто таким волосатым, что показалось, будто он в моднявых штанцах. Сердце дёрнулось, Мария остолбенела, её даже в жар бросило.

– Извращенец! – закричала она и замахнулась дамской сумочкой, целясь в голову, но парень ловко увернулся и сумочка только воздух со свистом рассекла. – Эксгибиционист! Пошёл к чёрту!!!

– Как скажете, ясна пани, – полуголый парень пожал плечами. – Цуру с Пеком мой поклончик…

Он развернулся к Марии крепким волосатым задом, махнул мешочком и, припадая на левую ногу, захромал прочь. Вдруг мешочек дёрнулся, и оттуда раздался раскатистый громкий чих. Такой звук ни с чем не спутаешь! Несколько секунд поражённая Мария глядела ему в след, но и этого хватило, чтобы все пазлы стали на свои места и, наконец-то, сложились в понятную картинку.

– Стой!!! – закричала она. – А ну постой, как там тебя!!!

Парнишка оглянулся через плечо, ухмыльнулся и, размахивая мешком, припустил со всех ног прямо в метель. Мария, не раздумывая, бросилась за ним.

***

Несмотря на хромоту, бежал подлец чрезвычайно резво. Мария давным-давно уже еле плелась, абсолютно выбившись из сил, в боку у неё кололо, во рту появился гадкий сладкий привкус, а ноги заплетались так, что уже дважды падала, и поднимала её только мысль о том, что в сумке у нечистого лежит заветная Цурова голова.

– Стой! – в который раз попросила она, с шумом вдыхая и выдыхая колючий воздух. Вокруг, куда ни глянь, простиралось холодное белое поле. – Ну и… завёл ты меня, злодей…

– Никто вас за мною бежать не просил, ясна пани, – добродушно откликнулся паренёк, останавливаясь. Он совершенно не запыхался. – Да вы ж сами обзывались бранными словами, потом за мной побежали, вероятно, хотели бить. А мне це вже прийилося, никакого интересу, когда колотят. Понимэ? Другое дело – договор. Ты мне – я тебе, вот мой девиз.

Говорил он тихим приятным голосом и таким вкрадчивым тоном, что Мария непроизвольно успокоилась и начала прислушиваться. И… замерзать.

– Где это мы? – спросила она, оглядывая движущуюся снежную мглу, белый воздух над белой землёй. – Далеко от трассы?

– Мадам, не ссыте, – поспешил успокоить её чёрт. – Как завёл, так и выведу. Кстати, я Антипка. Ну, ещё Беспятко.

– Мария, да ты, наверное, в курсе, – отбивая зубами чечётку, представилась она.

– Однако вы, ясна пани, смотрю, совсем замёрзли, держите кожух, а мне и так не холодно. У меня природа, сами видите, какая тёплая.

И чертюган накинул на Марию свою плешивую одежину, оставшись полностью голым. Сухой колючий снег сразу сделал его шерсть седой, и Мария подумала, как обманчив, должно быть, его юный вид. Зато ей самой и в самом деле стало гораздо теплее.

– Что-то ты слишком заботливый, – подозрительно заметила она. – Это не к добру.

– Забота о клиентах – наше всё, – с готовностью откликнулся Антипка. – Вот встретите старого хрена – он подтвердит. Из каких только передряг я его не вытягивал. Ну, так что же, ясна пани, к делу?

– Душу будешь покупать? – уныло спросила Мария, и снова огляделась.

Её следы быстро заметало снегом, ещё немного поговорит с хромым чертом, и всё, самой не выбраться…

– И так всегда. Куда ни сунусь – всюду предрассудки, – всплеснув руками, огорчился Антипка. – А всё вина беллетристов, того же Гёте. Зачем эти души покупать, когда люди повсюду их бесплатно батьке дарят, да к тому же норовят друг дружку обогнать? В пекле и так народу – как шпрот в хорошей банке, не протолкнуться. Или как в «Битве бастардов», когда Джона Сноу душили, помните?

– Тогда откуда такое поверье? – недоверчиво хмыкнула Мария.

– От жадности, – заверил Антипка, смешно вытаращив глаза. – Сами посудите, ясна пани. Продай вы, к примеру, почку или печень на органы, ощутите ущерб?

– Думаю, да, – согласилась Мария.

– А душа, – заторопился Беспятко, энергично жестикулируя, – такой эфемерный предмет, что пока людына живёт, не нужна совершенно, даже мешает. «Великодушна людына» обычно лохов называют, вы уж простите за правду. Тем временем, никому неизвестно, что там за гробом, и когда оно, это самое загробье, будет. Так почему бы, думает экономная людына, мне не обменять то, в чём я абсолютно не нуждаюсь, и непонятно, есть оно или нету, на что-нибудь поистине прекрасное, к примеру, гроши, красу или розум? И заметьте, ни один ещё не предложил в обмен свою почку. Вот вы б на что поменялись? Я исключительно для поддержания беседы спрашиваю…

– Антипка, не путай меня, – Мария потрясла головой. – Давай ближе к делу.

– К делу – так к делу! – хромой чёрт хлопнул в ладоши. Словно в ответ мешочек громко чихнул. – У меня есть то, что нужно вам. А вот у вас того, что нужно мне, как раз и нету…

– Так что же тебе надо? – встревожилась Мария.

Антипка смущённо улыбнулся и принялся вырисовывать загогулины пяткой в снегу.

– У нас, пани, те же слабости, что и у людей, – заявил он. – Кто пожрать от пуза любит, кто – поглумиться, кто – покурвиться. А вот я, признаться, золото люблю. Я от него удовольствие получаю. Чем больше золота – тем лучше и мне приятнее.

– Могу тебе отдать обручалку и серёжки, – развела руками Мария. – Остальное муж забрал назад. А цепочку я сдала в ломбард, когда он нас с Олегом выгнал, а то денег даже на бензин не было.

– Видно пана по халявах! – радостно изрёк Антипка. – Такую жадную сволоту нельзя не наказать, правда? А ещё у него коллекция монет есть, так? Вот отсюда мы и спляшем.

Мария вспомнила последнюю встречу с мужем и нервно рассмеялась.

– Ну и как мы спляшем-то? Они меня недавно даже на порог не пустили. У него сейчас новая жена или невеста, какая-то Стася, по виду – чистое село.

– Знаю Стасю с её курвой-матерью, Сычихой, – кивнул Антипка, – прескверные бабы, особенно мамка. Но клиентки не мои – Мамуновы. А до чужих клиентов мне дела нет. Поэтому я всё вам помогу. Есть у меня одна вещица, как раз подойдёт. Убьём двух зайцев сразу: и мужа грушами накормим, и Цура ублажим: как только золотишко будет у меня – голова сразу ваша. Так что, пани Маричка, по рукам?

– А кровью где писать? – настороженно спросила она. – Договор в смысле…

– Какой кровью?! – деланно поразился Беспятко. Оставим формальности чиновникам и другим бездушным людям! Скажите просто: я согласна!

– Хорошо. Я согласна, – вздохнула Мария так тихо, что обычный человек не расслышал бы. Но Антипка слышал прекрасно.

Он ссутулился и мгновенно потерял человеческое обличье. Длинные руки упёрлись в землю, словно у гориллы, симпатичное курносое лицо вытянулось в звериную морду, глубоко запавшие глаза загорелись алыми углями. Чёрт вихрем крутанулся, взрывая сухой колючий снег, и пролаял:

– Цепляйсь, Маричка, за загривок. Мигом домчу!

***

Мороз замешкался, лёд задержался дольше, чем обычно. Но скоро, очень скоро солнце поднимется высоко, растопит покрытый всею зимней копотью дырявый и грязный снег. Вода досыта напоит землю, согреются разбухшие семена, взойдут посевы, вернутся птицы, выползет и жук и муха, всё живое примется трудиться во славу жизни, лихорадочно навёрстывая время, проведённое в зимнем сне. Весна уже не робко заглянет, словно стеснительная юная гостья, что ненадолго забежала перекинуться парой слов, поцеловала первым тёплым лучиком и принесла попробовать воронью песенку да солнечный денёк свежей выпечки. Она придёт полноправной хозяйкой, как вчерашняя робкая девушка возвращается законной женой после свадьбы. Повяжет фартук, упрёт кулаки в крепкие бёдра, окинет суровым критическим взором зимнюю запущенность и быстро наведёт свои порядки. Весна получит всё, что ей причитается по закону! Но покамест ничего не возвещало о скором её приходе – до самого горизонта, сколько видел глаз, тянулись низкие тучи, похожие на комья мокрой шерсти; на мёрзлую землю и сырые дома падал колючий дробный снег.

Антипка отнюдь не ехал ровненько, подобно авто, и не летел, как дельтаплан. Он мчался огромными неравномерными прыжками. То рвался вверх, в серое небо, то камнем рушился вниз, с грохотом отталкивался могучими лапами от заснеженной крыши, электрического столба или печной трубы и швырял своё тело в прыжок за прыжком, а под горячей шкурой, словно поршни, перекатывались твёрдые мышцы. Мария вдоволь наоралась, как на самом страшном аттракционе, и дважды чуть не упала, но чертюган каждый раз её подхватывал и забрасывал назад. Под конец она приноровилась и перестала соскальзывать, только до боли в пальцах цеплялась за жёсткую шерсть на загривке да жмурила глаза от ветра и чтобы не тошнило от высоты.

Наконец, чёрт в последний раз прыгнул и остановился. Они были прямо в её старом парадном, Антипка незаметно пронёс Марию мимо консьержки и даже поднял на этаж.

– Слезай, – скомандовал он. – Доставка пани на дом.

Мария кое-как сползла с его спины и немедленно вырвала утренним ещё печеньем и чашкой кофе прямо на перила.

– Всегда пожалуйста! Пользуйтесь услугами нашей фирмы, – прокомментировал Беспятко. Он снова очеловечился и теперь переминался с ноги на ногу, нетерпеливо помахивая своим мешочком. – Дело время любит, смотри сюда, Маричка.

Вытирая слезящиеся глаза, она подняла голову. В руках чертяка держал музыкальный инструмент – самую настоящую лакированную скрипку из тёмного дерева с длинным чёрным смычком.

– Страдивари? – сдавленно осведомилась Мария.

– Берите, пани, круче! – хмыкнул Антипка и загадочно улыбнулся. – Заиграйка!

Мария непонимающе смотрела. Антипка, похоже, обиделся.

– Ты что, не слыхала о чёртовой скрипке? – сердито осведомился он.

– Да я и о вас самих ничего почти не слышала, – ответила Мария осторожно. – Черти давно не в тренде. Другое дело – инопланетяне, полтергейст…

Безпятко раздражённо отмахнулся и сунул скрипку ей в руки.

– Звоните, ясна пани, в дверь, – шёпотом приказал он. – А дальше начинайте играть, и они сами вам всё отдадут!

– Да я не умею, – растерянно возразила Мария, пытаясь вернуть ему инструмент.

– А вам и не надо ничего уметь! – настаивал Беспятко, отступая. – На то и заиграйка, что на ней всякий заиграет, кто б в руки не взял! Я столько лет её делал! Каждую свободную минуту на неё, собаку, тратил, вот как по земле хожу. И поверьте, ясна пани, сделал батьке на славу!

За стеной раздался надсадный асматический кашель пожилого соседа-отставника, дяди Вити. Антипка сразу ссутулился и чёрной тенью юркнул в угол, а Мария с чёртовой скрипкой в руках повернулась к своей старой двери с новым блестящим замком.

– Что же я играть буду? – шёпотом спросила она.

– А это уже никто не знает, даже я, – дохнул ей в ухо невидимый Беспятко. – Всякому скрипка что сама выберет – то играет. Ну, вперёд!

Мария подняла заиграйку к плечу, но тут же снова опустила.

– Не нравится мне это всё, – укоризненно сказала она. – Муж очень любит коллекцию. Называет своим движимым имуществом…

– А должен тебя любить и ребёнка! – вкрадчиво шепнул в другое ухо чёрт.

– Да и украшения он сам покупал, – продолжала Мария, – по сути, это его, а не мои.

– А должен был отдать! – немедленно парировал Антипка. – Це ж прописная истина: бросаешь бабу заради молодухи? Так обеспечь, не будь жлобом! Любишь кататься – люби и саночки возить!

– Ну-у…

– Баранки гну! – прикрикнул Антипка, потеряв терпение. – Иди уже, небого! Они как раз пожрали, тварюки, сейчас пойдут злягатысь. На твоей кровати!!!

Будто в доказательство из его мешочка раздался громкий чих. Цурова голова подтверждала – правду говорит! Мария всё колебалась, чувствуя подвох, но в чём он состоит, догадаться не могла. И, в конце концов, отмахнулась от предчувствий, как легкомысленный должник от навязчивого кредитора. По спине побежали маслянистые струйки нервного пота. Холодея от прежнего, иррационального страха, Мария нажала трясущимся пальцем на звонок и приложила к плечу заиграйку.

– Веселее, ясна пани! – хохотнул Антипка из тёмного угла. – Спину – ровнее, локоть – выше, кисть – мягче! Сейчас начнётся ржака.

За дверью раздались шаги, в замке щёлкнул ключ и Мария глаза в глаза уставилась на бывшего мужа собственной персоной. Тот и в самом деле что-то дожёвывал, в квартире пахло жареной на гриле свининой. При виде Марии лицо мужа приняло странное выражение, на нём последовательно промелькнули раздражение, растерянность и тоска, они сменились ироничной улыбкой, но видно было, что мужу не по себе.

– Снова ты! – констатировал он саркастично. – Ну чего ты ходишь? Что тебе от нас надо?! Как тебе объяснить, что всё закончилось? И что за дурацкий маскарад?!

Из комнаты, посмотреть, кто пришёл, выглянула Стася в коротком ярко-розовом халатике, открывавшем большую часть груди и полные, очень белые ноги. В ушах красовались длинные выходные серёжки, ещё недавняя собственность Марии. Девица окинула гостью презрительным взглядом и изрекла:

– Ты посмотри, в чём она! Она что, в переходе со скрипкой прошакувала?!

С замиранием сердца Мария шагнула вперёд, ногой захлопнула за собою дверь, откашлялась, как конферансье и, взмахнув смычком, хрипло произнесла:

– Никколо Паганини, «Каприз» номер двадцать четыре!

Однако у чёртовой скрипки были собственные планы, не имевшие ничего общего с творчеством гениального итальянца. Едва смычок коснулся струн, инструмент, будто настраиваясь, испустил протяжный вздох, а затем разразился превесёлой народной песней «Ой Маричко, чичéри», в которой поётся о томимой гормонами девушке и её кудрявом кавалере. Эту песню свадебные музыканты обыкновенно исполняют после Б-г знает какого стола, когда гости уже совершенно пьяны и готовы плясать под любую похабщину, в аккурат перед дракой между родными жениха и невесты. Ведь после драки, как известно, никто толком и не танцует – все вспоминают обиды и подсчитывают ущерб.

Мария только диву давалась, как легко порхает рука со смычком, сама по себе, будто она с самого детства играла на скрипке и даже зарабатывала этим на жизнь. Но настоящим сюрпризом стало то, что случилось с бывшим мужем и его нареченной Стасей. При первых же звуках мелодии они пустились в разнузданный пляс и принялись выписывать ногами какие-то совсем уж немыслимые кренделя. Лица у обоих изумлённо вытянулись. Глядя на них, Мария впервые за всё последнее время ощутила, что справедливость торжествует.

– Эй, а ну прекрати! – потребовал бывший муж, пускаясь вприсядку, и весело рассмеялся.

Кажется, он ещё не догадался, что происходит, то, что тело не слушается, его просто забавляло. Зато Стася всё прекрасно поняла, изумление на её цветущей физиономии быстро сменилось страхом.

– Уже! – злорадно ответила Мария, ощущая возбуждение и кураж. Она выпрямилась и подняла локоть повыше, как советовал Антипка. Чёртова скрипка взвизгнула с новым энтузиазмом и ускорила темп. Танцоры задёргались быстрее. Розовый халатик обнажил Стасину упругую плоть в таких количествах, которыми Мария отродясь не обладала. Мимоходом она глянула в большое настенное зеркало в прихожей и поразилась своему дикому, распатланному виду. Давно немытые волосы торчали в разные стороны, щёки ввалились, нос обострился, как у больного человека, глаза, с красными от слёз и бессонницы веками, лихорадочно блестели. И это лицо улыбалось недоброй улыбкой. «Веселее, ясна пани!» Она чуть приподняла локоть. Скрипка, всё ускоряясь, запела по новому кругу.

– Маша, не надо, хватит! – взмолился бывший муж вскоре.

Теперь он покраснел от натуги, мучительно пытаясь остановиться, но только выше вскидывал руки и взбрыкивал длинными ногами.

– Она нас убьёт! – взвизгнула Стася, дробно выстукивая пятками, и изогнулась в таком акробатическом па, что Мария даже испугалась, сможет ли та разогнуться назад, но неведомая сила легко распрямила её, чтобы немедленно скрутить в другую сторону.

– Ты просто скажи, что тебе нужно, солнышко, – молил бывший муж, его ноги, неумолимо попадая в такт свадебной музыки, отстукивали по полу, – хватит! У меня сердце станет!

– Отдавай свою коллекцию и все мои побрякушки, – потребовала Мария и, не разуваясь, чего никогда не позволяла себе раньше, прошла в комнату.

Танцоры, уморительно кривляясь, последовали за нею. Их, как течением, подносило друг к другу и тут же разносило в разные стороны. На потолке приплясывала вместе с хозяевами нарядная люстра, которую когда-то сама же Мария и вешала, на столе дрожали от диких прыжков стаканы и тарелки с остатками обеда. Прижав заиграйку подбородком к плечу, Мария мимоходом зацепила крупный кусок мяса и отправила в рот – впервые за последние двое суток у неё проснулся аппетит.

– Пересолил, – с набитым ртом поведала она мужу. – Влюбился? Ну, где ключ от сейфа?

Она запила мясо глотком вина прямо из бутылки и закусила долькой апельсина.

– Тварь! – гаркнул муж, лицо его было багровым, по шее и щекам щедро катился пот и, кажется, слёзы. – Тебе не жить, паскуда!

Мария зло улыбнулась и вскинула локоть чуть ли не перпендикулярно потолку. Чёртова скрипка закричала «Маричку» с бешеной скоростью. Загрохотал радиатор центрального отопления – в него колотили каким-то металлическим предметом соседи. Вскоре хозяева уже не прыгали, а мелко егозили, совершенно обессиленные.

– Она душу продала! Она нас убьёт! – простонала Стася, страшно закатывая глаза. Кажется, она потеряла сознание, но тело продолжало послушно дёргаться в такт музыке.

– А я б кудри чесала, чесала, чесала! – подпела Мария. – Ключ гони!

– В волейбольном… кубке… – еле слышно выдохнул изнемогающий муж. – Бери, что хочешь… и убирайся… проклятая сука…

– Ну, ещё разок меня назови так ласково, – попросила Мария, запуская руку в спортивную награду его студенческой молодости. – Дай мне повод сунуть смычок в твою кариозную пасть и заткнуть экспресс методом…

– Забирай… всё… – промолвил муж, и музыка оборвалась. Заиграйка своё отработала.

Будто срезанное дерево, он рухнул на пол, вслед за ним свалилась и Стася.

– А як кóгут завые, завые, завые, вставай рано, Марие, Марие, Марие…

Мурлыкая привязавшуюся мелодию, она открыла шкаф, в шкафу – небольшой сейф. Из сейфа достала и положила за пазуху свою старую шкатулку с бабским золотишком и заветную бархатную коробку с коллекцией монет. Ещё в сейфе нашлись деньги и кредитки, Мария немного подумала и меркантильно взяла несколько купюр. В комнате стоял густой, грубый запах спортивного свежего пота, приправленного «гормоном стресса». Муж слабо шевелил ногами на полу, значит, был жив, но подняться пока не мог. Обнажённая аппетитная Cтася лежала без сознания. Мария, не церемонясь, вырвала из её ушей серёжки и сунула в карман джинсов.

– Ну, всего вам хорошего и гран мерси, – сказала она, направляясь к двери. – Заходите на досуге, потанцуем…

– Найду и убью… – простонал муж.

Мария вернулась и с большим удовольствием наступила ему на лицо ногой.

– Я сама ещё вернусь, – тихо сказала она, с силой поворачивая носком, словно растирала окурок, – и сведу тебя в могилу. Сдохнешь первый, а я хату, твою тачку и дачу унаследую. Всё продам и просру до копейки. Понял?

Мария вышла из квартиры и с силой хлопнула дверью. Рядом вскрикнул Антипка – он, хихикая, подслушивал у входа, не успел отскочить и ушиб ногу.

– Я не хо… – начала Мария, но чёрт со смехом её оборвал:

– Ерунда! Эта пятка вечно лезет во все двери, словно специально. Уходим скорее!

Он схватил Марию под руку и быстро поволок вниз по лестнице. На первом этаже Антипка ссутулился, выскочил вперёд и умело набедокурил: плюнул в камеру наблюдения – и в стене под нею немедленно вырос кустик чертополоха, закрывающий обзор; хлопнул длинными руками перед консьержкой – та уронила вязанье и нагнулась ловить клубок. Тогда Мария пулей промчалась к выходу и дальше, за угол и в тёмный переулок, только там перестала смеяться нервным смехом и остановилась перевести дух. Но Антипка торопился и не дал ей долго отдыхать.

– Хватайся за загривок! – скомандовал он, пряча в мешочек украденный у консьержки любовный роман в мягкой обложке, и принял зверское обличье.

Не успела Мария как следует уцепиться, чёрт рванул с места в карьер и в несколько огромных прыжков домчал её домой. Опомнилась она уже в собственной холодной мрачной комнате с нетопленной грубой. Тут же гиперактивный Антипка схватил её за руки и, мастерски приплясывая, несмотря на хромую ногу, закружил в польке, громко распевая высоким чистым тенором всё ту же злополучную свадебную:

– Ой, Маричка, люблю тя, люблю тя, люблю тя! Зариж мэни когутя, когутя, когутя!

– Ну, хватит, – с улыбкой отбивалась Мария, – я этой песни на всю жизнь наслушалась, кажется…

– Но как ты играла! – восхитился Антипка, отпуская её. – Я много кому заиграйку давал, но такой душевности не помню! Здорово мы твоего мужа с его ведьмой потанцевали, правда?

– Почему с ведьмой? – удивилась Мария.

– Да они с мамкой его и опоили, старая Сычиха та ещё босоркиня, настоящая гемонська баба, чего, ты думаешь, мужа так поплющило? – весело пояснил Беспятко, откуда-то из воздуха вынимая свой бездонный мешочек.

– Ты не говорил… – растерялась Мария.

– А ты не спрашивала! – пожал плечами Беспятко. – Давай, что там собрала!

Где-то в глубине головы зазвенел навязчивый тревожный звоночек. Она вынула из-за пазухи шкатулку со своими золотыми украшениями.

– Вот…

Чёрт ногтём ковырнул замок, заглянул в шкатулку и восхищённо присвистнул.

– Нормально он зарабатывал, да? Потому эти лярвы его и увели. Бедный чужой муж и даром никому не всрався! Разве что покурвиться разок-другой. А у опоенных мужей потом того, фьють! Чайник кипит и крышечку сносит…

– Так что, я его напрасно обидела?! – поразилась Мария. – Получается, он ни в чём не виноват?!

– Как это ни в чём? – Антипка раздражённо плюнул на пол, между половицами сразу проклюнулся чертополох. – Не бабы ж эти тебя по хребту да почкам били и без штанов, пардон, ясна пани, из дому выгнали?

Мария ощутила болезненный укол стыда. Но следовало закончить сделку.

– Держи, – сурово сказала она, вынимая бархатный футляр.

Антипка прижал коллекцию к груди и с самым блаженным лицом заплясал на месте, даже постанывая от удовольствия.

– Вот это подарок! – воскликнул он и резво чмокнул Марию в щеку. – Как же я тебя, Маричка, полюбил! Как сестру родную! Какая ж ты душевная людына! Люблю душевных людей… Давай сюда скрипку, и пока.

Он сунул футляр в мешочек, закинул его на плечо и протянул руку за скрипкой.

– А голову?! – воскликнула Мария, проворно отступая и пряча скрипку за спину.

– Какую голову? – делано удивился Антипка и, недобро поглядывая, пошёл на неё.

Мешочек сердито и громко чихнул, видно, Цуру снова что-то попало в нос.

– Вот эту самую! Цурову! – возмущённо крикнула Мария. – Мы так не договаривались!!!

– А как мы договаривались? – вкрадчиво спросил Антипка и безмятежно улыбнулся, блеснув ровными белыми зубами. – Покажи-ка наш договор, давай перечитаем, что там написано…

Почти упёршись в грубку спиной, Мария потрясённо молчала. Внутри у неё стало холодно и пусто, под ложечкой мерзко сосало, а мокрые руки мелко дрожали. Она прекрасно понимала, что не сможет силой забрать Цурову голову, зато Антипка скрипку отнимет легко, она и заиграть на ней не успеет – слишком неравны возможности.

– От бачишь, то-то и оно, – покачал головой чёрт, назидательно поджав нижнюю губу. – Никакого договора не было. Но мужа твоего мы добре натанцевали! Я сто лет так не смеялся. Отдавай скрипку, Маричка!

И тут Марию осенило.

– Что ж, спасибо за науку! – быстро сказала она и так же быстро нагнулась и сунула скрипку прямо в широкий печкин рот… – Бери!!!

Антипка сразу изменился в лице, видно было, что перетрусил и рассердился.

– Ты бачь, яка сука?! – злобно заорал он. – Так и поломать недолго, а я знаешь, сколько её делал, дурная ты баба?!

Он так грубо отпихнул Марию в сторону, что она едва не упала, по плечо засунул руку в холодную грýбу и принялся там встревоженно шарить.

– Вот она, – с облегчением произнёс чертяка наконец, вынимая драгоценный инструмент и бережно опуская его в мешочек. – Лярва ты, Маричка! Что, взяла?!

И тут из поддувала вытянулась рука и вцепилась ему в щиколотку. Вслед за нею вылезли волосатые плечи с кожаным обрубком на шее.

– Отдавай мою голову, вылупок кутерногий! – глухо взвыл Цур. – Отдавай, ростокупило твою мать!

Он, как зубная паста из тюбика, выдавился из поддувала целиком и бросился Антипке в горло.

Мария отошла подальше, чтоб её не сбили с ног, и стала наблюдать за тем, как черти кубарем катаются по полу, словно сцепившиеся в жестокой битве коты, не поделившие территорию. Омерзительны ей были оба драчуна, но держать кулаки приходилось за Цура. Тем временем, во все стороны летели клочья шерсти, черти поливали друг друга бранью:

– Да отцепись ты, быдло дремучее!

– Отдавай мою голову и сапай, вылупок!

Шум стоял такой, что если б у Марии были соседи, они б наверняка вызвали органы охраны правопорядка. Но вот что-то вылетело из визжащего клубка и глухо стукнуло у самых её ног. Мария опустила глаза и увидела Антипкину бездонную сумочку, похожую на детские холщовые мешочки для трудов. Сердце ёкнуло. Мария схватила мешок, перевернула и с силой потрясла.

На пол хлынул целый водопад всякой всячины. Тут были собраны всевозможные предметы: разнопарные носки и обувь, какие-то квитанции, вероятно, очень нужные кому-то, скомканные бумажные деньги и медные монеты, иголки и нитки, лекарства, посуда, Б-г знает сколько лет назад «потерянные» хозяйками мотки старинной пряжи, перьевые и шариковые ручки, свёртки, банки и коробочки, разнообразные ключи по одиночке и целыми связками, мочалки и расчёски, мыло и свечи, детские игрушки и шнурки, сигаретные и спичечные пачки, зажигалки, всевозможных образцов документы и даже чей-то травматический пистолет. Мария краем глаза выхватила свою собственную черепашью заколку, совершенно особенную, с высоким изогнутым краем, купленную когда-то в Гонконге и бесследно пропавшую, но её тут же завалило разным мусором. Очень быстро у ног выросла целая гора ненужной дребедени, а водопад из барахла всё не кончался. В отчаянии Мария ещё раз тряхнула сумкой и, наконец, на невероятно разросшуюся гору хлама торжественно шлёпнулась щетинистая лысая голова с небольшими глазками, висячими свиными ушами и рылом вместо носа. Она покачнулась, тяжело, как арбуз, скатилась на пол, чуть покрутилась на месте и громко чихнула, извергнув из пятачка крупную пластмассовую бусину. А потом щербато улыбнулась и подмигнула Марии с самым приятельским видом. Брезгливо кривясь, Мария схватила голову за длинное холодное ухо и швырнула в копошащихся чертей.

– Держи свою голову! – громко крикнула она и клубок распался.

Взъерошенный Антипка немедленно бросился к разбросанным по полу сокровищам и, злобно зыркнув на Марию, принялся загребать их обратно в бездонную сумку. Он как попало покидал туда самое ценное, оставив валяться добрую часть бумажек, носок и остального, не слишком нужного. Потом сердито плюнул на пол, где сразу выросла колючка, закинул торбу на плечо, ссутулился и тенью юркнул в двери – ушёл по-английски, не прощаясь.

Тем временем, весь дрожа от радости, Цур обеими руками торжественно взял верхнюю часть своего тела, на секунду прижал к груди, а потом медленно водрузил на плечи. Голова влажно чмокнула и приросла. Цур широко улыбнулся Марии и тут же со старту сиганул в поддувало, загрохотал в печи, в трубе и с хохотом вылетел прочь – истосковался по свободе.

– Где мой ребёнок?! – истерически закричала Мария, подбежала к печи и принялась её бить руками и ногами. – Верните! Мне! Сына!!!

Но никто не откликнулся на её крики, не раздался топот детских ножек, не зазвенел любимый колокольчик-голосок, только кусок штукатурки отлетел с печи и шлёпнулся на пол. Мария поняла, что её в который раз обманули и попросту использовали. Один – чтоб вернуть свою голову, второй – чтоб разжиться золотишком. А старый мельник, видимо, просто так, по их наущению. И тут же такая навалилась тоска, что руки опустились. Как потерянная, Мария села на край дивана, закрыла лицо ладонями и завыла. Она стала вспоминать свои последние, суматошные дни, поиски кредита и дома, утрату сына и новые страшные связи. Вспомнила, как обозлилась и с каким остервенением мстила ни в чём, в сущности, неповинному бывшему мужу. Мария по уши увязла в липком болоте. Её мысли стали илом, действия – тиной, безысходность – затхлой чёрной водой. «Врут они все, нет больше моего бедного малыша на свете» – с отчаянием подумала она. Мария сбросила с плеч плешивый Антипкиний кожух. Тот упал к ногам и растворился, будто и не было. Холод нетопленного дома пробрал до костей.

На полу валялись забытые остатки краденых Антипкиных сокровищ. Мария пнула пяткой моток конопляной бельевой верёвки, с минуту тупо смотрела на него, а затем подняла и стала разматывать. Вскоре её пальцы будто сами по себе вывязали славную, надёжную петлю. Мария огляделась и заметила над окном чугунный крюк, на котором, вероятно, крепился карниз. Она влезла на широкий подоконник и как могла крепко привязала к крюку свободный конец верёвки. Подёргала рукой – держалось отлично.

– Сынулька, ничего у меня не вышло… – пробормотала она. – Прости меня, мой маленький, любимый мальчик…

Поскуливая, Мария расширила петлю и сунула туда голову. Расправила на шее новое страшное украшение. Ветер в ставнях старого дома подвывал вместе с нею.

Когда в сердце человека умирает свет, на свободном престоле обязательно воцаряется тьма.

ІІІ. Олег

Город всегда засыпает долго, его совы только зевать начинают, когда жаворонки уже досматривают последние быстрые сны. Потухли самые поздние огни в окнах, а солнце всё потягивалось за лесами и долинами, никак не могло решиться встать. Предрассветное небо в чердачном окошке было по-ночному спокойным, тёмным. Наконец, на востоке треснул небосклон. В проём заглянул рассвет, мазнул багрянцем и испачкал глубокий чёрный фон. Вскоре яркий мазок расширился и расплылся, будто краску слишком сильно развели, затем испугался, побледнел, растёкся по горизонту. На хмурый морозный небосклон взошло бледное солнце.

На чердаке сразу посветлело, ночь превратилась в серые сумерки. Олег подул на озябшие руки и поглубже зарылся в гору пыльного тряпья, которое Пек отовсюду ему стащил, чтобы мальчик насмерть не замёрз.

– Я хочу к маме, – сказал он. – Когда ты меня отпустишь?

– Да не нужен ты ей, – недобро ухмыльнулся Пек, по-кошачьи потягиваясь. – Она о тебе и думать забыла. Потом, ты сам дружить захотел. А я казав – не дывысь…

– Никто не знал, что ты такая злюка! – огрызнулся Олег и потёр глаза.

Очень хотелось спать, но как только он задрёмывал – Пек с ногами взбирался на него, холодный, как лёд, тяжёлый, как жернов, и начинал душить, так что спал мальчик всего ничего. Ещё ему хотелось есть.

– Да, ты думал, что гучмана – це такый дидок малэнький, добрэнький и по дому помогает? Хе-хе-хе…

Олег угрюмо молчал. Он думал о том, почему мама за ним не идёт. Неужели она и в самом деле его забыла? Правда, он дважды находил в углу чердака поднос с едой, который появлялся словно из ниоткуда. Мальчик думал, что еду оставила мама, только пришла она как-то так, что они друг друга не заметили, вот и разминулись. Молоком Олег поделился с Пеком, потому что быть жадным – плохо и потому, что боялся. Гучмана с удовольствием похлебал, но добрее не стал. Иногда он повадками удивительно напоминал кота, иногда, особенно, когда прыгал, – огромную крысу. Пек почесал зубами подмышкой, но тут же насторожил розовые ушки, проворно вскочил и тенью метнулся в угол. Пискнула задавленная мышь, захрустели мелкие косточки. Вскоре гучмана вернулся, облизываясь длинным языком, и улёгся на бок, вытянув покрытый чешуйками хвост.

– А может, ты придумал и меня и это всё, – заметил Пек. Олег готов был поклясться, что его мордочка улыбается. – Сам посуди: ты так долго жил в плохом мире, где папка лупил почём зря тебя и мамку, потом ушёл от вас и приходил только для того, чтобы сделать в хате гадость, – выживал. Было?

– Ну, – нехотя согласился Олег.

– А когда мать збыралась, следил, чтобы та лишней миски не взяла.

История с папой была как стоматит на десне – он болит, но ты всё равно постоянно трогаешь языком горячее, воспалённое место. Олег сердито засопел носом, ему не нравилось это вспоминать. И думать о том, что мама его забыла, тоже не нравилось.

– Потом вы скитались по чужим хатáм, пока вас терпели, – продолжал Пек, быстро постучав костяшками пальцев в стену, – мать не могла найти житла, а в конце концов купила эту развалюху… Ну что за жизнь? Вот ты и придумал другой, волшебный мир, вместо поганого своего.

– Хочу к маме, – захныкал Олег. – Отведи меня вниз, домой!

– Не мороч мени дупу! – огрызнулся Пек. – Нема там её. Она себе уже нашла, где ей будет лучше.

– Есть!!! – настаивал Олег.

– Ну, хочешь – спустимся, проверим.

– Конечно, хочу! – крикнул мальчик.

Люк в полу чердака со скрипом распахнулся, обдав холодным ветром и пылью. Ухмыляясь, небольшой гучмана схватил Олега за шиворот зубами, как маленькая хищная ласка хватает большого беспомощного кролика, и в один прыжок оказался на кухне, мальчик даже испугаться не успел. Зато растерялся и удивился, когда осмотрелся по сторонам. Кухня чем-то отличалась от той, которую помнил он, кажется, была длиннее и уже. На улице уже совсем рассвело, но дома, скрадывая нехитрую обстановку, по-прежнему царил полумрак.

– Этого здесь раньше не было, – заметил Олег, дотрагиваясь до дверцы старинного буфета, сплошь утыканного круглыми дырочками, будто жучок, работая над ним, пытался превратить буфет в деревянное кружево. – И этого…

Рядом стоял трёхногий деревянный стул, до блеска отполированный давно истлевшими бёдрами. На месте плиты пылился тяжёлый круглый стол, укрытый пожелтевшей от времени кружевной скатертью, с настоящим (не электрическим!) самоваром в центре, а над ним – часы-ходики без стрелок, зато с гирькой. Часы тикали, гирька слабо шевелилась.

– Это как раз и было, – фыркнул Пек и, будто огромная крыса, громко топоча, засеменил в комнату, к грубе.

Олег поспешил за ним и поразился тому, как вытянулся крохотный коридорчик из кухни в комнату. Казалось, чем сильнее Олег хочет попасть в комнату, тем длиннее становится коридор. «Может, я просто-напросто сплю? – подумал Олег. – Ведь мне уже снились всякие пакости, то кот с отрубленной лапой, а то и кошмар с мамой в главной роли…»

– Мама! – крикнул он, наконец-то вбегая в пустую комнату.

Он был уверен, он чувствовал – мама где-то рядом. Но полутёмная комната оказалось совсем не той, в которой он засыпал! Знакомой в ней была лишь большая беленая груба, которая громко чихала газом. Вместо дивана стояла прежняя пружинная кровать с набалдашниками, с целой горой больших и маленьких подушек друг на дружке и, кажется, даже с периной. На стенах висели ковры, а на окнах – тяжёлые шторы в «турецкий огурец», пол устилали дорожки. В двух местах прямо сквозь дорожки проросли небольшие кустики чертополоха. На полу валялся разбросанный хлам – один ботинок, какие-то бумажки, спички, ключи, карандаши и свеча, словно здесь что-то рассыпали и не успели толком собрать. И, как вишенка в нелепом торте, – большой граммофон в углу, на старинном комоде…

– Это не мой дом! – сердито сказал Олег.

– Мой, – поправил его гучмана и запрыгнул на кровать, заскрипев пружинами. – Но и ты здесь будешь жить, потому что ты теперь – тоже мой…

– Нет! И на чердак с тобой я больше не пойду! – перебил его Олег. – И ты меня не затащишь, потому что спать я больше не стану. Я сяду здесь и буду ждать маму!

– Чекай, сколько хочешь, – насмешливо сказал Пек, помахивая хвостиком. – Она не придёт, она думает, что ты помер.

Олег отвернулся к комоду и крепко зажмурился. «Просыпайся!» – приказал он себе и открыл глаза. Ничего не изменилось. В полутьме всё так же виднелся граммофон, а гучмана помахивал хвостиком на кровати.

– Врёшь, мама придёт! – крикнул мальчик. – Она не может меня бросить, потому что любит меня. А тебя никто не любит! Потому что… не за что!

Глаза Пека злобно блеснули, он прижал розовые ушки и насторожился, как на мышь, даже хвостом махать перестал. Олег подумал, что гучмана сейчас набросится и укусит за ногу, тем не менее, добавил:

– Но в одном ты прав!

– В чём же? – глумливо полюбопытствовал Пек.

– Мне было плохо, и я тебя придумал. Тебя боятся те, кто в тебя верит. А я тебя не боюсь, потому что глупо бояться того, что ты сам придумал. И я останусь тут, пока мама не придёт. Я знаю, она где-то рядом!

Олег видел – гучмана не на шутку разозлился и обиделся. Его лысый хвост так и заплясал по бокам, а задние ручки сжались в кулачки. Мордочка насупилась, словно он раздумывал.

– Оставайся! – неожиданно легко согласился Пек. – В межсвиття людыне просто так не зайти, а из него – не выйти. Захочешь йисты – сам придешь, я крысу слóвлю…

Он спрыгнул и, громко стуча половицами, скрылся в тёмном проёме кухни. Мальчик уселся на его место и принялся терпеливо ждать.

***

Гулко, на всю квартиру тикали часы без стрелок… Сколько времени прошло, Олег и не знал. В окно по-прежнему просачивались тусклые сумерки, непонятно было, ещё день или уже наступил вечер. Со скуки он перебрал предметы, разбросанные по полу. Разложил по званию и росту: ключи и карандаши – от больших к меньшим, бумажки – в стопочку, пуговицы и бусины – в кучку, отдельно – жёлтую тонкую свечку с коробкой странных, огромных спичек. Совсем отдельно – левый ботинок старинного фасона. Правого нигде не было видно. Он устал и проголодался, а старая карамелька с налипшими нитками, которая валялась среди пуговиц, только раздразнила аппетит. Вздрагивая от шорохов и стуков в стенах, он сходил на кухню и порылся в буфете и шкафчике, но ничего съедобного не нашёл, только ковшик воды. Чего доброго, и в самом деле придётся просить Пека поймать крысу! Олега передёрнуло от одной этой мысли. Понурившись, мальчик вернулся в комнату и замер у порога.

Он больше не был один.

В комнате стояла неизвестно как прошедшая мимо него старуха. Рослая и плечистая, почти как отец, но сутулая и очень худая, словно всю свою жизнь тяжко трудилась. С суровым костистым лицом, запавшими глазами и крепко сжатым ртом. В чёрном траурном платке, из-под которого выбивались седые длинные волосы. В суконной чёрной юбке и стоптанных мужских ботинках на больших ногах. Она опиралась на видавшую виды косу со ржавым лезвием и до блеска отполированной рукоятью, и внимательно смотрела на подоконник, словно там происходило что-то интересное, к примеру, шёл кукольный спектакль.

Растерянно переминаясь с ноги на ногу, Олег кашлянул. Старуха вздрогнула от неожиданности и медленно повернулась к нему. На неподвижном лице, туго обтянутом пергаментной кожей, чуть шевельнулись белёсые брови. Похоже, она не ожидала увидеть в сумеречном доме ребёнка и удивилась.

– Добрый день, – сказал Олег и не узнал своего голоса, так сипло он прозвучал. – Или вечер. Я не знаю, сколько времени, стрелки потерялись.

Руки у Олега мелко тряслись, и он сунул их в карманы пижамы, ноги стали ватными и холодными. Мальчик сразу догадался, кто ему встретился на этот раз, потому что ошибиться было невозможно, и теперь по-настоящему, до смерти испугался.

Старуха молча изучала его, сурово поджав губы.

– Я не видел, как вы зашли… – продолжал Олег. – Вы за мной? Я сейчас умру?

Страшная гостья сглотнула – горлом дёрнулся кадык, и разомкнула губы.

– Мне. Сюда. Не было сказано! – изрекла Смерть с таким трудом, будто каждое слово было булыжником и ей приходилось их выталкивать.

Голос её был хриплым и низким, а перед тем, как что-либо вымолвить, она ненадолго застывала с открытым ртом, будто перекатывала непослушным языком тяжёлые слова.

– Но вдруг. Позвали сюда. Дело сделать. Ты!

Она ткнула тощим узловатым пальцем прямо в Олега, от неожиданности отступившего на шаг, хотя ему казалось, что и с места не сможет сдвинуться.

– Смотрел, куда не надо, – продолжала она грозно. – Слушал, что не надо. Дружить звал. Кого?! Меня в другом месте. Ждут давно! А я тут.

– Так вы не за мной? – промямлил Олег.

– Не сказано, – медленно вытолкнула Смерть. – Не бойся. Я не зла.

– Тогда кого вы заберёте? – еле слышно пробормотал Олег дрожащими губами. – Мою маму, да? Вы за нею?

Смерть молча смотрела, широко расставив большие ноги в стоптанных ботинках и опираясь на косу, потом перевела тяжелый взгляд на пустой подоконник. Олег догадался: что-то происходило в реальном мире, чего он не мог разглядеть из сумеречного дома! А вот Смерть – могла. В носу защипало, горло сдавило, словно там застрял булыжник-слово. Олег залился слезами и бросился в ноги страшной гостье.

– Не забирайте её, – лепетал он, плача навзрыд и цепляясь за чёрную суконную юбку, – оставьте мне, у меня кроме неё никого на свете нет!!! Я не хочу здесь быть!!!

– Цыть! – изрекла Смерть. – Зáра.

Она отпихнула мальчика костлявым коленом и оглядела комнату.

– Вон, на полу. Стритэнська свеча. Чорт потерял.

– Какая? – всхлипывая, переспросил Олег.

– Стритэнська, – терпеливо пояснила Смерть. – Церковна. Со Стритэння. Чего не зажёг? Невиглас! Давно пора.

– А я не знал… – Олег торопливо схватил жёлтую восковую свечу. – Что мне делать с нею?!

– Зажги, – приказала Смерть и кивнула головой, будто клюнула. – Дом обойди.

Руки плясали польку и не хотели слушаться. Олег чиркнул огромной старинной спичкой, та испустила струйку серной вони и сдохла.

– Не барысь! – прикрикнула Смерть и топнула ногой.

Она оглянулась на окно, крепко перехватила и приподняла свою ржавую косу – время разговоров закончилось. В мёртвой комнате стало ещё темнее.

Мальчик чиркнул второй спичкой – та загорелась. Он поднёс спичку к свечкиному носику и вот в полумраке слабо засветился жёлтый, тёплый и живой огонёк. Тут же в кухне гулко стукнуло и раздался громкий дробный топот гучманы.

– Не пущу! – злобно взвизгнул Пек, влетая в комнату.

Олег испуганно оглянулся на голос своего мучителя и чуть не выронил свечу, но что-то со свистом мелькнуло в воздухе, и гучмана, бешено извиваясь, повис на ржавом длинном лезвии. Яростный визг стал тонким и жалобным. Крепко нанизанный на острую косу, Пек всё ещё тянулся к Олегу всеми четырьмя своими ручонками, клацал зубами и яростно плевался. Нерождённый, неживой, он не мог и умереть. Впрочем, как и навредить.

– Без ничего. Уйти нельзя! – медленно вытолкнула Смерть, за шкирку сняла гучману с лезвия и ухмыльнулась краем рта. – Домой возьму. Мышей ловить. Пек им, ха!

– Он душит, когда спишь! – предупредил Олег.

– Я никогда. Не сплю. Працюю много.

Смерть кивнула Олегу, подхватила косу, развернулась и, тяжело переставляя ноги, пошла прочь из дому, волоча за хвост свою страшную добычу.

А свеча всё больше разгоралась, тени всё дальше отступали по углам и бледнели. Растаяли граммофон и старинный комод, исчезли тяжёлые шторы и ковры, кровать с набалдашниками и горой подушек. Вместо них из темноты проступили самые обычные предметы – диван с ноутбуком в углу, шкаф с одним разбитым зеркалом, широкий подоконник… На нём стояла мать и что-то делала со своею головой руками.

– Мама!!! – закричал Олег, бросаясь к ней. – Мама, слезай оттуда немедленно! Что ты делаешь?! Я здесь, я дома!!!

***

Они вцепились друг в друга так крепко, что даже больно было. Обнимались и целовались, смеялись и плакали, прыгали и плясали на месте, и всё никак не могли друг на друга насмотреться.

– Я не смогла тебя спасти, – пробормотала мама, ощупывая Олега. – Как ни старалась!

– А вот я тебя – смог! – с гордостью ответил мальчик, глянул на свисающую с крюка ужасную петлю и быстро отвернулся.

Теперь у него появился ещё один «вспоминательный стоматит»… Зато мама проследила, куда он смотрит, и сразу пришла в себя. Сорвала верёвку и швырнула в мусорное ведро. Туда же полетели собранные с пола ключи, ботинок, карандаши, бумажки и кусты непонятных колючек.

– Не хочу здесь и минуты лишней оставаться! – заявила она, хватая сумку и руку Олега. – Видеть этот дом больше не могу!

Мальчик немного поразмыслил и поднял свободную руку, как в школе.

– Здесь теперь можно жить, – сказал он. – Они навсегда ушли. Просто мусор вынести, да и всё.

Но мама верить не хотела – дом был ей ненавистен.

– А Пек куда делся?

– У Смерти дома мышей ловить будет, – пояснил мальчик. – Она его на косу – раз! Как кузнечика на булавку. Даже жалко.

На этот раз мама ему поверила, но сумку поставила с большой неохотой.

– Всё равно. Как здесь жить? – с сомнением спросила она.

– Запросто, – пожал плечами Олег. – Как в любом другом месте. Думаю, гучманόв и других – везде достаточно, главное, не смотреть на них и не слушать. Я теперь точно знаю, что нужно делать, чтобы всё было хорошо. Я тебе потом скажу.

– Да уж, – протянула мама, о чём-то задумавшись.

Олег прекрасно помнил, что случилось с ним, но даже не представлял, что пережила мама, что заставило её встать на подоконник. Когда-нибудь потом и она ему расскажет. Не теперь, а когда пройдёт «стоматитная язвочка».

– Давай в магазин вместе сходим, – попросился он. – Вон в тот, на углу. Я такой голодный, что слона бы съел! Или даже крысу… Но подойдёт и сосиска!

– А я как есть хочу…

Они с мамой по-быстрому переоделись, чтоб не распугивать прохожих, и вместе вышли на улицу, в ясный весенний вечер, в княжество талого снега и хрупкого льда.

Небо было высоким и чистым, с редким белым облачным пёрышком. Вечернее солнце только собиралось спрятаться за небоскрёбы в дальнем конце улицы и пока ещё золотило влажные карнизы, отблёскивало в окнах. С крыш весело капала вода, под ногами вовсю журчали талые ручьи. Громко кричали воробьи в кусте бузины, плескались в лужах – праздновали изгнание зимы на долгое и сытое тёплое время.

На крылечке сидел отец, наверное, кто-то из маминых подруг сказал ему новый адрес. У калитки, рядом с маминым «гольфиком» стояла его машина. Олег так оторопел, что потерял дар речи, хотя ещё несколько минут назад был счастлив, как никогда. Мама тоже, кажется, испугалась. Отец оглянулся и встал во весь рост. На щеке у него красовалась свежая ссадина. Родители с большим недоверием уставились друг на друга, Олег напрягся, как струна. Но папа был трезв, печален и задумчив. Совсем не такой, какой врезался в память и постоянно вспоминался.

– Нашёлся? – спросил он у Олега. – Где прятался, малец?

Глаза у матери забегали, куда вся недавняя радость подевалась. Олегову ладошку она ещё крепче сжала.

– Привет! – отец доброжелательно протянул мальчику руку и улыбнулся.

«Щенок», «сопляк» и «гадёныш» сурово смотрел на отца и мириться не собирался. Папа догадался, убрал и руку и улыбку. Все помолчали.

– Ты меня ограбила! – укоризненно констатировал отец, поворачиваясь к матери.

– А ты меня бил и выгнал с ребёнком без ничего! – настороженно парировала та.

Снова повисла пауза. Олег только взгляд переводил с одного на другую. «Хоть бы на сегодня все неприятности кончились! – думал он. – Сколько же можно неприятностей на одного человека?!»

– Коллекции у меня нет, – вдруг сказала мать.

– Я не за нею, – вздохнул отец.

«Сколько ещё он будет стоять, как столб поперёк дороги?!» – мучился Олег и не знал, куда деваться. С одной стороны папу было жалко. В конце концов, он пришёл с миром. С другой стороны, он был виноват и в первом, и во втором «стоматите», а значит, вполне мог причинить новые беды.

– Хочешь, я вам квартиру оставлю? – вдруг спросил отец у мамы. – Я знаю, что виноват. Я могу сюда перебраться, а вы – туда, если хочешь, конечно. И живите. А я кредит выплачу. Цена вопроса? Можно официально оформить.

– А как же Стася? – не удержалась мама.

– К матери уехала, – отец пожал плечами и отвернулся. – Знаешь, как-то и не жалко. Жаль только, что с вами так паршиво вышло. Сам не знаю, как. Слушай, Машка, может, поужинаем все вместе? Прямо сейчас? Что скажешь?

Олег ужасно испугался. «Сейчас она ответит с радостью – да! Конечно!!! – подумал он. – И сперва всё будет как раньше. А потом начнётся снова!»

Но мама улыбнулась новой, недоверчивой улыбкой и ответила:

– Созвонимся, обговорим. Но сейчас мы спешим, прости. И да, мне тоже жаль, что так вышло. Честно…

Она аккуратно, как столб, обошла отца и зашлёпала прямо по лужам прочь со двора. У самого магазина мальчик обернулся посмотреть, уехал ли отец – тот как раз садился в машину. На секунду Олегу показалось, что на пассажирском сидении рядом с папой вольготно развалился какой-то незнакомый парень в тёмном спортивном костюме, по виду – старшеклассник, сидит, закинув нога за ногу, и помахивает холщовой сумочкой для трудов. Но когда машина развернулась и проехала мимо них – папа был один. Показалось!

– Ты идёшь? – спросила мама и шагнула в дверь-вертушку.

Олег заторопился следом.

КОНЕЦ 4-Й СКАЗКИ ЦИКЛА

Пы.сы. Слово всяко ложь, и я тож. ©))

Часть 2. Одынáк

Юная цветочница сидела немного поодаль от других торговок. Она ничем не походила на прочих, базарных баб, которые алчно выискивали среди толпы жертву, чтобы тут же навязать ей усталые хризантемы или чуть увядшие розы.

Лиска отлично подходила на роль покупателя, и опытные торговки впились в неё глазами, будто абордажными крючьями. Только эта девушка, кутаясь в тонкий клетчатый плед – объятья утренних и вечерних зорек были уже прохладны, - неторопливо рассматривала своё яркое войско. У её ног пестрели однотонные пастельные и узорчатые яркие коробки с самыми разными букетами. Лиске было не сюда, не к этим праздничным нарядным цветам, но она зачем-то подошла, и юная цветочница с готовностью подняла глаза.

- Вы что-то желаете? – негромко и, будто растеряно, спросила она.

«Я желаю купить цветы просто потому, что мне захотелось цветов», - ответила Лиска. Но девушка всё чего-то ждала, и Лиза поняла, что её ответ так и не прозвучал. Тогда она ткнула пальцем в самую большую коробку с крупными белыми и мелкими карамельными розами.

- Вот это, пожалуйста. А траурная лента есть?

Голос звучал хрипло.

Лента нашлась у соседней бабки. За три гривны бабка накарябала на ней маркером: «Виктору от любящей жены».

***

Пока мужа не привезли из морга, Лиска была пусть и заторможенной, но вменяемой: старалась прибраться в доме и распорядиться похоронными делами.

В полдень разрешили забрать тело из морга. Сестра к тому времени договорилась со священником относительно панихиды. Лиза не понимала, почему у сестры и матери такие лица, будто с нею что-то не так.

- Лисёнок, может ты приляжешь? – участливо спрашивала сестра и пыталась увести её в спальню.

- На-ка, выпей таблетку, - говорила мать, и совала ей что-то прямо в губы.

- Что это? – отплёвывалась Лиска.

- Фенозепам.

- Я не хочу, я спокойна. Пошли перенесём стол, вот здесь поставим гроб, а здесь людей посадим.

И только когда Виктор вернулся домой, где было им всё устроено с хозяйской расчётливостью и смекалкой, сделано его руками, где они прожили десять счастливых и несчастных лет – в радости и в горе, но, неизменно, в большой любви, когда закончилась панихида, а священник ушёл, и её усадили над гробом, только тогда Лиска поняла, что овдовела.

Она стала плакать и кричать, обвиняя себя, что плохо лечила мужа, что мало для него сделала, что недостаточно ухаживала. Кажется, даже выла, как больное животное! А у всех наконец-то стали нормальные лица – будто всё пошло своим чередом. Затем Лиза выпила таблетки и, спустя какой-то час, отупело заткнулась.

Приходили с её работы, с его работы, друзья и родственники, приносили венки, совали в её вялые руки деньги, а она не знала, что с ними делать. Хорошо, что была мать – та забирала купюры и прятала в Лискин кошелёк из теснённой кожи (его последний подарок).

Мать и сестра уводили гостей в соседнюю комнату, где стоял стол, накрытый на последнюю вечерю. Иногда за стол усаживали Лизу, и она сидела, рассматривая чужие и знакомые лица. Даже ела традиционный горох и капусту. Наверное, так было надо. На какие-то мгновенья она забывала, что дома покойник, что этот покойник – самый дорогой на свете человек, ведь с ним такого не могло случиться, только не с ним; но потом вспоминала обо всём, горе снова накатывало волной, топило с головой, и она захлёбывалась слезами.

Вечером пришла подруга – читать псалтырь. Почему-то в свитере с мелкими черепами. Лиза решила, что так тоже надо, но оказалось, что нет: просто зашла с работы и не успела переодеться. Подруга повязала голову платком, попросила стакан воды, села у гроба и начала чётко и быстро читать молитвы и псалмы, а все стояли вокруг и крестились.

- Я буду долго, - будто извиняясь, пояснила подруга её родным, - не обязательно быть со мной.

«Как Фома Брут», - некстати подумала Лиза. Она стояла с ней рядом, пока не поняла, что сейчас упадёт. Тогда, с помощью матери, пошла прилечь в соседней комнате.

- Поспи, Лисёнок, - уговаривала мать. Дома все называли Лизу лисой, лиской, лисёнком.

Вскоре милосердная тишина укутала её шерстяным одеялом. Очнулась Лиза только утром.

Этот день она запомнила обрывками, как сидела над ним и не могла насмотреться, разглядывая лицо, знакомое до мельчайших чёрточек. А потом кто-то сказал, что пора выносить гроб. Лиска попросила немного подождать, потом ещё немного, ещё чуть-чуть, а затем и вовсе легла на гроб, обхватив мужа руками: не пущу… Родные плакали и просили отпустить его в новый дом. Лиска понимала, что отпустить было бы правильно, но не могла. Отвели её от гроба чуть ли не силой.

Дальше стало проще, всё пошло само собой. За воротами их дворика, где собрались соседи по улице, продавцы из ближайшего магазина и другие люди, знавшие её мужа, она трижды попросила за него прощения, а ей ответили, что бог простит. Быстрая дорога в катафалке. Короткое прощание на кладбище, снова священник, и вот уже сырые комья с глухим стуком полетели на крышку гроба. Равнодушные могильщики умело и споро насыпали холмик, расставили, приминая ногами, венки.

На кресте, повитом погребальным рушником – портрет Виктора, где он улыбается, молодой и красивый, ещё до болезни. Под ним – большая яркая коробка с белыми, огромными, и кремовыми мелкими розами. На ней трепещет на ветру лента: «Виктору от любящей жены»

***

После похорон за Лиской присматривали. Сначала она жила у матери, ставшей вдовой много лет назад, а когда мама вышла на работу, то переехала к замужней сестре. Через неделю Лиска заметила, что родню тяготит её присутствие. Зять хотел смотреть футбол по-домашнему, сидя в трусах, но рядом был чужой, как ни крути, человек! И он, вздыхая, натягивал спортивные штаны и майку. Сестра любила посмеяться над «ComedyClub», но Лиска со своей постной миной настраивала на совершенно другое, и телевизор выключали, чтобы снова и снова слушать о Викторе, и сочувственное лицо сестры постепенно застывало, становилось пластмассовым, бездушным. Один племянник по-детски сопереживал ей: тётя Лиза всегда помогала с уроками, любила его и баловала.

Подруги приглашали погостить к себе, мама звала назад, но Лиска не хотела: пришла пора учиться жить заново, одной.

Пустая квартира встретила её мёртвой тишиной и расставленной для похорон мебелью. Лиска принялась убираться, целыми пакетами выбрасывая ненужные теперь лекарства и предметы. И только потом, задним числом, подумала, что это можно было отдать другим больным, но поздно – всё оказалось в мусорном баке, как и куртки, свитера, джинсы и обувь Виктора. Снова выла, благо, затыкать её было некому, и носила, носила, носила вещи на мусорку. Потом стала искать свой пиджак, идеально подходящий к джинсам с вышивкой, и не смогла найти – кажется, выбросила вместе с его вещами.

Готовить тоже теперь было некому. Мама советовала завести кота, но она никогда не держала кошек: сомневалась, что кошки ей симпатичны, поэтому и дальше жила одна и готовила сама себе – двухлитровую кастрюльку супа на неделю и кофейник чернильной горькой жижи. Раз в день – чашка супа, дважды – кофе. Какая разница, что есть? В мутном вареве вполне достаточно питательных веществ, чтобы выжить. А в чашке – напитка.

До конца отпуска оставалась неделя, её следовало как-то протянуть, а дальше – среди людей – Лиза надеялась быстро очнутся.

Незаметно опустился вечер. Закатное солнце окрасило двор в тёплый оранжевый цвет. Клумба, дорожки, фонтанчик в крохотном пруду согрелись на какое-то время, затем потускнели, стали сизыми. Сумрак затопил маленький Лискин садик, в котором росли яблонька, вишня, абрикос и старый раскидистый орех. Скрыл беседку, увитую виноградом со спелыми гроздьями, дикие розы по бокам дорожки, широкое крыльцо с кустом сирени и креслом-качалкой, в котором так любил сидеть Виктор и в котором Лиза теперь качалась с книжкой на коленях, выкуривая одну за другой тонкие сигареты с ментолом. Она включила фонарь и попыталась читать, но сосредоточиться на тексте не получалось. Лиска обнаружила, что в третий раз перечитывает одну и ту же страницу, закрыла книгу и стала просто сидеть, всматриваясь в играющие ветряные тени, позволяя памяти водить себя ночными тропами.

Узкая молния прочертила сизый небосклон.

«Зарница? – подумала Лиза. - Или гроза начинается…» Она нехотя поднялась, забрала свою книжку и чашечку, унесла на кухню. Вздохнув, заперла дверь и выглянула в окно, убедиться, что ничего не забыла, к примеру, бельё на верёвке. Ещё одна огненная лента разрезала тёмное небо и… упала во двор. Длинный хвост щёлкнул по мощёной дорожке, будто огненный змей извился, и всё потухло. Лиза растерянно прищурилась, моргнула, но всё уже исчезло.

- Боже мой, я, кажется, с ума схожу, - вслух произнесла она.

Затем вспомнила, что разговоры с собой – тоже признак сумасшествия, рассердилась и пошла мыться.

Она шла по рапсовому полю. Сколько глаз охватывал – землю покрывали ярко-жёлтые мелкие цветы, среди них тонко жужжали суетливые пчёлы и басовито гудели шмели, а над головой простиралась звенящая небесная синь, разъедаемая жарким солнцем. Там, в полуденной дымке, звенел жаворонок. Волосы рассыпались, прилипли к спине, рукам. Виктор шёл следом, за ними тянулись протоптанные в рапсе дорожки, и жара крепчала с каждым шагом, воздух накалялся от слепящего огненного шара над головой.

- Постой, Лиска! – он схватил её за предплечье горячей рукой, притянул к себе и поцеловал.

Лиза обняла его за плечи и прижалась всем телом. Всхлипывая, пила его горячее дыхание вместе с поцелуями, потом он уложил её в жёлтые цветы и лёг сверху. Сарафан сполз с плеч вниз, обнажая грудь, и с бёдер – вверх. Он жадно целовал шею, прятал лицо в груди, а она всем телом подавалась навстречу жадным губам и рукам, не понимая, откуда такая горечь в сердце и почему она давится слезами.

- Подожди, Витя, - шепнула она, когда он коленом раздвинул её податливые ноги, - не так быстро!

И застонала, когда ощутила, что он наполнил собой её лоно.

- Не так быстро! – повторила она, просыпаясь.

И с ужасом забилась в объятьях какого-то мужчины.

- Нет! – вскрикнула она, пытаясь оттолкнуть его, вырваться из-под его тела, вытолкнуть его из себя, но горячая ладонь заткнула ей рот, и самый родной на свете голос шепнул на ухо:

- Лиска, Лисочка, ведь это же я, ну что ты, коханая!

Сердце выплясывало где-то в горле. Эти руки, эти губы она ни с какими другими не смогла бы спутать.

- Ты?! Ты?! – только и смогла пролепетать она, - как же…?

«Это сон, это мне снится», - с отчаянием подумала она.

- Молчи, - Виктор прервал её лепет глубоким поцелуем, вошёл глубоко, на грани боли, и Лиза с головой погрузилась в терпкий и сладкий кошмар.

Проснулась она с головной болью, будто весь вечер пила. Разумеется, одна, хотя постель оказалась измята так, будто в самом деле двое людей всю ночь занимались сексом. Лиска ощупала себя – снизу всё было натёртым и влажным. Холодея от ужаса и мучаясь в нелепых и фантастический догадках, Лиза быстро помылась и побежала в аптеку за постинором. Потому что сновидения не оставляют на простынях и бёдрах пятна спермы.

Пока собиралась – снова наплакалась. Какая-то сволочь влезла в дом, непонятно, кто и как, но явно не привидение. Обратиться в полицию? А если история вырвется наружу, то дурной славы не миновать. Будь Виктор жив – такого не случилось бы. И самое странное – дверной замок был в целости и сохранности, как и окна.

Она взяла расчёску. Из зеркала смотрела измученная женщина с тёмными кругами вокруг глаз. А на туалетном столике лежал оставленный незваным гостем подарок – широкий золотой браслет с кровавыми каплями гранатов, очевидно, старинный. Лиска с изумлением взяла его, думая, примерить, или нет, но вдруг поняла, что держит комок собачьего дерьма. Задыхаясь от омерзения, долго мыла руки, с мылом, со щёткой, и даже со стиральным порошком. Неужели она сошла с ума? Это объяснило бы всё.

В аптеке перед кассой стоял один-единственный покупатель – стройный юноша с коротко остриженной белокурой головой, в растянутом тёмном худи и спортивных штанах.

- Вы крайний? – спросила Лиска, совершенно непонятно зачем, и так ясно было, что никого больше нет.

Парень повернулся к ней и потянул воздух носом. Его ноздри расширились, как и зрачки в странных ярких глазах золотисто-жёлтого цвета.

- Что? – испугалась Лиза.

Парень не ответил, только внимательно смотрел, нюхая воздух, словно собака, которая издали изучает чужака и думает, напасть или спасаться бегством. Лиза стояла в двух метрах, но у неё возникло ощущение, что она попросту воняет.

- Сто четырнадцать, - сказала пожилая аптекарша с дряблой грудью в низком вырезе, выкладывая перед ним коробочку антиглистного средства.

Заглищенный парень перестал нюхать Лиску. Он расплатился двухсоткой, молча сунул коробочку в карман худи и сгрёб сдачу. На секунду Лизка увидела его ладонь – блестящую, гладкую, без единой линии, будто она была страшно обожжена или кожа с неё начисто содрана. Затем парень опустил голову и быстро вышел.

- Постинор, пожалуйста, - негромко сказала Лиза в окошко.

«Ничего страшного, девонька, - снисходительно сказало ей лицо старой аптекарши, - такие вещи иногда случаются с нашей сестрой, я тридцать пять лет в аптеке работаю, не ты первая, не ты последняя…»

Медленно двигались стрелки настенных часов. Старых, с гирькой, ещё прабабкиных. Странный девайс в комфортном Лизкином доме. Часы Лиске и не нравились, но Виктор их обожал и тщательно поддерживал в рабочем состоянии.

Чем ближе к ночи – тем страшнее ей становилось, сколько не убеждала она себя, что ночное происшествие вместе с пробуждением – просто сон, последствие нервного стресса и… странное совпадение, ведь двери и окна оставались закрытыми. Что, на самом деле, с ней никого не было, что с тяжёлой головы чего только не примерещится – даже стирка.

Она уже совсем решилась переночевать у матери, схватила сумочку и даже дошла до магазина, потом поняла, что может рассказать о сексе с покойником, устыдилась и вернулась во двор.

Лиза заперла на задвижку калитку и затравлено оглянулась.

Её маленький дворик, с цветами, беседкой и разросшимся вдоль дорожки виноградом снова тонул в вечернем сумраке. На секунду её испуганные глаза выхватили тёмный силуэт под кустом сирени, но тут же всё исчезло. Подсвечивая фонариком из телефона, Лиза обошла весь двор и осмотрела целый, крепкий забор. Никого во дворе не было, кроме неё самой и её проросшего безумием горя. Ещё оставались таблетки, и она проглотила одну.

Затем заперлась дома. Чтоб избавиться от непрошенных, неприятных мыслей о потустороннем, совсем не суеверная Лиска зажгла церковную свечу, оставшуюся с пасхи, и обошла с нею все комнаты. Нашла в шкафу молитвослов и, стоя перед иконой, прочла всё заупокойное правило вдовы о муже, как полагается, с покрытой головой.

Лиска уже заканчивала, совершенно успокоенная очевидной правильностью своих действий, когда за окном сверкнула вспышка, и огненный змей забился, свиваясь кольцами, на крыльце.

Вся дрожа, Лиска бросилась к двери, проверить, надёжно ли заперто, когда кто-то негромко позвал её с той стороны:

- Лиза, это я, впусти.

- Нет, нет, - затрясла головой Лиска, - это не можешь быть ты, ты умер!

- Я живой, посмотри сама, - мягко сказал её мёртвый муж. – Открой мне.

- Не хочу.

- Разве ты не любишь меня больше? – с грустью спросил он.

- Люблю, - Лиска заплакала, тыльной стороной ладони затыкая рот.

- И я тебя больше жизни люблю…

Муж провёл рукой по двери, легонько побарабанил пальцами, как, бывало, раньше делал.

- Ты умер, я молилась за упокой, - сквозь слёзы выдавила Лиска.

За дверью больше не раздавалось ни звука. Муж не ответил. С надеждой, что существо, стоявшее за дверью, наконец, ушло, Лиза встала на цыпочки и заглянула в глазок. Крыльцо и в самом деле опустело. Она с облечением вздохнула.

Горячие руки обхватили её со спины, прижали к груди и голос шепнул в самое ухо:

- Я не могу без тебя, Лисонька, я не могу тебя оставить, не плачь, кохана, это я, видишь, я живой?

Вся спина от этого шёпота покрылась мурашками, Лиска отчаянно закричала и забилась в горячих его руках и, наконец, вырвалась. Она отбежала в глубь комнаты, стала под иконами, их венчальной парой, тогда обернулась.

Перед ней и в самом деле стоял её мёртвый муж, в том же костюме, в котором его хоронили. Единственном нарядном его костюме, купленном по случаю свадьбы племянницы. Он не был синим, как покойник, и не расплывался в воздухе, как привидение. Он и в самом деле казался живым. Всхлипывая, Лиза неуверенно перекрестилась. Наваждение никуда не исчезло, даже в лице муж не изменился.

- Даже обидно, - с нотой горечи сказал он, - что коханая меня не узнаёт. У Хиста и огородницы защиты ищешь, а зачем?

- У кого? – растерянно переспросила поражённая Лизка.

Прежде муж несвязной речью не страдал.

- У святых икон, - пояснил он, и пошёл к ней.

- Не приближайся, - неуверенно сказала Лизка, отступая, пока не упёрлась в стену спиной. – Ты – не мой муж.

- А чей же? – с улыбкой успокоил её Виктор. – Я же клялся быть с тобой в болезни и здравии, в горе и в радости, как я могу оставить тебя? Лиза, я так соскучился…

Она закрыла глаза, когда он снова обнял её, так крепко. Поцеловал так горячо. А затем поднял на руки и понёс в постель.

Она обливалась потом, даже волосы были мокрыми. То, что сейчас происходило с ними обоими, казалось совсем неправильным. За все годы брака, даже за то недолгое время, пока они встречались, их не охватывало такое сумасшествие. Лиска не отличалась особой страстностью, её довольно скромные запасы сексуальной энергии быстро истощились, и всё это было для неё слишком. Она кончила в самом начале, сперва просто ждала, когда всё прекратится, но неожиданно для себя кончила ещё раз, а потом смотрела на него снизу вверх, когда он лежал на ней, или закидывал её ноги себе на плечи, и сверху вниз, когда сажал её на себя, такой горячий, будто в лихорадке, и лицо её было мокрым от пота и слёз, солёные капли скатывались в рот по щекам, щекотали по шее, позвоночнику, и Лиска тяжело дышала, поднимаясь и опускаясь, а вместе с нею подымалась и опускалась блестящая от пота грудь.

- Я больше не могу, - раз за разом говорила она, - Мне попросту больно.

Но слова, кажется, не имели смысла, он зарывался лицом в её бёдра, поднимал, и ставил на колени и локти, или просто на колени, лицом в стенку.

- Ласковая моя, я так тебя хочу…

В конце она просто лежала, как тряпка, только голову ладонью придерживала, чтоб не биться затылком о спинку кровати. Она была так измучена, что уснула прежде, чем он, наконец, отвалился в сторону.

Утром снова – изгаженная, вся липкая постель, покрытые засохшей коркой бёдра, дикая, смертельная усталость и боль внизу живота. Она едва смогла встать, чтоб помыться, а постель меняла слишком медленно, надолго зависая временами, словно перегруженный компьютер. Даже плакать больше не было сил. Что-то звякнуло, когда она сдёрнула простынь. Лизка со стоном опустилась на колени, поискала источник звука и нашла тяжёлый перстень из белого и красного золота: изящно вырезанный чешуйчатый змей свернулся вокруг блестящего чёрного камня. Кажется, ночной гость (мужем его назвать язык не поворачивался) оставил ещё один подарок. Лиска повертела перстень в пальцах, ожидая, что он тоже превратится в дерьмо, но ничего не случилось. Она посмотрела сквозь камень на свет – в глубине блеснули белоснежные точки. Покачала в руке – камень брызнул искрами. «Продай, - мелькнуло в голове. На вырученные деньги езжай, куда глаза глядят, спасайся!»

Она представила себе, что пришла в ювелирный салон, или в ломбард. «Скажите, сколько это может стоить?» И вот уже охранник выгоняет сумасшедшую, пришедшую с дерьмом в ладошке. Лиска с опаской положила перстень на полку и вытерла пальцы влажной салфеткой.

Нужно было что-то делать, к примеру, пойти в церковь, пригласить священника освятить квартиру и, если не исповедоваться, то хотя бы поговорить. Она выпила чашку чаю, но чай не удержался в желудке – Лиска совсем плохо себя чувствовала. Она надела юбку в пол, простой пуловер с длинными рукавами и высоким горлом, как раз, чтобы скрыть синяки на шее, а волосы повязала шифоновым чёрным шарфиком, без которого уже месяц не выходила из дому и который оставалось носить десять дней.

Она как раз запирала дверь больше по привычке, чем из необходимости, с грустью думая, что замки больше не защищают её жилища, а молитва – жизни, когда раздался голос:

- В церковь собрались?

Лиза вздрогнула всем телом. Ключи вывалились из рук и зазвенели по плитке.

На крыльце, в кресле качалке, где она прежде так любила читать, сидел давешний парень из аптеки, тот самый, желтоглазый, заглищенный.

- В-вы что здесь делаете? – запинаясь, пролепетала она. – Вы как во двор зашли?!

Только городского сумасшедшего ей и не хватало.

- Через забор перелез, - серьёзно ответил тот, - ещё утром. Хотел вашего гостя застать, трохи спизнывся.

- Какого гостя? – одними губами спросила Лиска.

- Того, ради которого вы в церковь идёте, - спокойно пояснил парень, и его ноздри снова расширились. – Я учуял. Только это ничего не даст, от летуна ни крест, ни молитва не помогут.

Лиза сильно испугалась. Она заподозрила какой-то сложный заговор мерзавцев, ночного и аптечного.

- Откуда вы знаете? – быстро заговорила она, - Кто вы такой? Как вы узнали где я живу?

- Какая разница? – парень зыркнул исподлобья и быстро почесал за ухом нервным движением, - Разве не достаточно, что я хочу помочь?

- Не нужна мне ваша помощь, - задыхаясь от страха, сказала Лиска, - убирайтесь, или я вызову полицию!

Дрожащими руками она кое-как закрыла дверь и быстро пошла к калитке. Парень встал с кресла и пошёл с ней рядом. Двигался он удивительно легко, как легкоатлет, а руки держал в карманах худи. И правый карман странно топорщился, будто там было что-то ещё. Что-то довольно большое… Оружие? Парень пугал Лиску не меньше, чем ночной гость.

- В церкви вам не помогут, - быстро говорил парень на ходу, не сводя с Лиски взгляда ярких глаз, - летуны часто сами крещёные. Он вас в могилу сведёт вслед за мужем, если от него не избавиться. И таблетку вы правильно выпили – от него можно понести, если не умрёте, а потом урод родится, и хорошо, если маленьким помрёт, а если выживет и окрестят – будет дома одминчук, одминна дытына, понимаете? Потом нечистым станет…

- Ты сам нечистый, что ли?! – воскликнула Лиза.

- Я человек! – сердито ответил парень, и повторил, словно сомневался: - Человек! Смотрите, я крест ношу!

Он полез рукой за пазуху и показал серебряный крестик на цепочке. Снова мелькнули блестящие, покрытые одним сплошным шрамом, ладони.

- Отстань от меня! – крикнула Лиска, заливаясь слезами.

Она бросилась прочь по безлюдной пока что, утренней улице, и парень отстал – постеснялся бежать следом.

- Он вам украшения дарил? Они в навоз и гной превращались? – крикнул он в спину и Лиска остановилась.

Чуть подумала, развернулась и пошла назад.

- Ну а вам-то какой резон? – неприязненно спросила она.

- Я не могу этого сказать, - произнёс парень, отводя в сторону яркие глаза. – Лгать не хочу, потому что батька лжи – сатана, а правда вам не понравится, да и мне она нравится не особо. Но я в самом деле хочу вам помочь. И могу.

- А что от меня надо?

- Можно я у вас во дворе переночую? – чуть подумав, спросил парень.

Лиска тоже немного подумала.

- Я Лиза, - сказала она затем. – Елизавета Петровна.

- Как царица? – парень впервые улыбнулся.

У него были крепкие, ровные, чуть желтоватые зубы. И представляться он не собирался.

- Ну, идём, - пригласила Лиска, вновь направляясь к своей калитке.

Парень остался стоять на месте.

- Что?! – Лиза наморщила лоб.

- Я вечером лучше приду. Сам. Вы не бойтесь.

- А сейчас у тебя что, дела? – иронично полюбопытствовала Лиска.

Он с досадой отвернулся. По виду ему и двадцати ещё не было. Что-то в его облике вызывало жалость, возможно, руки, которые он прятал в карманах, или взгляд исподлобья, как у зверя, готового удрать или напасть, а что-то – удивление. Лицо у него было с правильными чертами, прямой нос и красиво очерченные губы, подбородок и щёки покрыты густой рыжеватой щетиной, которая вырастает у светловолосых мужчин, если они несколько дней кряду не побреются. Возможно, без неё он выглядел бы ещё моложе. Он мог бы быть младшим Лизкиным братом, если бы она сама не была младшей у матери. Левое ухо было проколото, в нём поблёскивала крохотная серебряная серёжка, однако, острижен был коротко и на неформала не походил.

Парень проследил её взгляд и пояснил:

- Я одынáк1.

Прозвучало многозначительно. Всё-таки он был смешной и Лиска улыбнулась чуть ли не впервые за месяц.

- Колечко скрашивает твоё одиночество, помогает и поддерживает?

- Ещё скажите, что я старый зверь! – фыркнул парень и, кажется, снова обиделся. – Я один сын у матери. Что не ясно?

- Идём, я тебя покормлю, - сказала Лиска.

И он пошёл.

_______________________________________________

Одынак (укр – одинак)тот, кто сам, без других, отделился от людей;тот, кто избегает других людей;тот, кто принципиально не опирается на помощь или поддержку других;тот, кто не имеет семьи, родных;единственный сын;старое животное, которое ведёт одинокий способ жизни (напр. зубр-одинак);отдельное животное или птица, как объект охоты.В украинской традиции ухо прокалывает единственный сын, а также старший либо младший сын в многодетной семье.

***

Проголодаться одынак, видимо, не успел, потому что от кофе отказался сразу, впрочем, съел кусочек хлеба. Лиска посмотрела, как смешно ходят его уши, когда он жуёт, и предложила тарелку супа.

- А можно кастрюлю понюхать? – спросил тот.

Лиска подала ему кастрюлю. Нос туда совать он не стал, осторожно понюхал на расстоянии, дважды втянув воздух.

- Мама каждый день свежий суп варит, - сказал в конце концов. – А этому два дня. И курица из магазина.

- Не хочешь – не ешь! – Лиска с негодованием забрала кастрюлю. – Так ты с мамой живёшь?

- Ага, - ответил одынак, разглядывая кухню.

Надолго задержался взглядом на фотографии в рамочке, где Лиза с Виктором стояли в обнимку на берегу моря и палкой делали селфи.

- Учишься где-то? – продолжала любопытствовать Лиза.

- Нет.

- Работаешь?

- По дому. Хозяйство держим. А дайте ещё хлеба?

Лиска села рядом, стала курить и смотреть, как он ест хлеб.

- А что у тебя с руками? – спросила затем.

- Ничего, - строго сверкнув глазами, ответил парень. – Воды дадите?

- Может, чаю?

- Ладно, только некрепкий.

Лиска вздохнула и стала делать чай.

- О себе ты говорить не хочешь, - сказала она, - давай говорить обо мне. Расскажи, что это за летун, раз ты такой грамотный.

Одынак сразу стал ещё серьёзнее.

- Пэрэлэснык, - с готовностью объяснил он. – Вогняный змей. Это как инкуб, знаете? Только не совсем.

- А в чём разница? – Лиска вспомнила последние две ночи и поморщилась. Живот снизу болел до сих пор.

- Инкубы мне не попадались, может и нет их вовсе, - продолжал парень, - а пэрэлэсныка позвать надо, чтобы он явился и пристал. Они приходят, если вдова сильно о муже горюет. Кстати, спивчуваю.

- Спасибо, - Лизка кивнула. – Но как же не горевать? А если любила?

- Вот его вашей любовью и горем притянуло, - парень пожал плечами. – Они кормятся им. Он высосет вас подчистую.

Беседа нравилась Лизе всё меньше.

- А ты откуда столько про чертей знаешь? – спросила она.

- Я их вижу, с несколькими знаком, - просто ответил парень.

«Точно помешанный! – с грустью подумала Лиза. – Бедная его мать»

- Он очень горячий, да? – снова спросил парень. - Вам повезло, что вы его слушались и ничем не рассердили, летун мог и хату спалить.

Она вспомнила горячие руки на своём теле, страстные ласки и дикую похоть ночного гостя. Гадливо передёрнулась, ощутив отголосок возбуждения, с которым отдавалась псевдо-мужу поначалу, хотя и знала в глубине души, что никакой это не муж.

- Откуда они берутся? – пробормотала Лиска.

- Когда из пекла, - одынак повёл плечом, - или, когда одминка покрестят, а он вырастет. Тоже вогняным змеем становится. И ни крест их потому не берёт, ни молитва. Можно попробовать обмануть, но тогда он ещё к кому-то пойдёт.

- Откуда знаешь?

- У меня есть… один, - медленно сказал парень. – Он учит.

Лиза уже давным-давно прогнала бы его, но что-то мешало. Быть может, жалость к чужому несчастному сыну?

- Мать тебя искать не будет? – спросила она. – Позвонил бы.

- Я вчера как вас увидел и… услышал… Я сразу маме сказал, что хочу в городе работу поискать, - немного смущённо пояснил он.

Лиске стало смешно.

- Кто-то говорил про отца лжи? – спросила она и поймала себя на том, что снова улыбается.

- Так я же не совсем лгу, - одынак поморщился. – С одной стороны я вам помогу, с другой – сделаю полезную работу. Ну и что, что бесплатно? У мамы деньги есть, мы теля на той неделе сдали и две свиньи. Мне денег и не надо.

- А чем бы ты хотел заниматься? – с любопытством спросила Лиска.

Парень как раз снова разглядывал их с мужем портрет. Он повернулся и пристально посмотрел на Лизу ясным взглядом золотистых глаз.

- А я бы на восток пошёл, - огорошил он. – В добровольческий батальон.

- Почему не в армию?

- В армию меня не возьмут… - начал говорить он, но тут же нахмурился, запнулся и встал. – Я лучше пойду. А вечером приду. Я не могу, когда вы всё это спрашиваете, и лгать не могу.

- Да посиди ты! – всполошилась Лиска. – Ну не хочешь – не буду спрашивать!

Парень упрямо тряхнул головой – нет.

- Вы тут курите. Воняет.

Только когда Лиска снова осталась одна, она поняла, что стала бояться своего дома, гладких стен и тиканья часов.

***

Вечером одынак не пришёл. Лиза долго ждала его на крыльце, выходила за калитку и даже вдоль по улице прогуливалась, но странный парень сгинул.

- Чего и следовало ожидать, - сказала Лиска сама себе.

Понурившись, она вернулась домой. Поела забракованного парнем, вполне съедобного супа. Проверила, как там перстень: стал какой-то дрянью, или ещё нет? Перстень лежал на месте, есть не просил, ничего с ним не сделалось. Лиска повертела его в пальцах, дивясь игристым прозрачным переливам в тёмном камне. «Продай прямо сейчас и уезжай на край света!» - снова шевельнулось в мыслях. Лиза положила его и пошла на крыльцо, курить в кресле-качалке.

Она уже и не верила, что одынак придёт, но ждала его с робкой надеждой до самой темноты. Никто к ней не спешил. Уютный Лискин квартал, тихие улочки из частных домиков, погружались в тишину. Но вот что-то стукнуло и соседские дворняги, две рыжие в подпалинах суки будто взбесились, так завыли и залаяли. Наконец, сосед вышел из дому и, матерясь, запустил в них чем-то, тогда утихли, видимо, забились под крыльцо, и Лиска снова стала покачиваться в тишине в своём кресле.

Тёмное небо казалось таким низким, как бывает только в сентябре, а звёзды такими рясными, большие и малые, будто кто-то расстелил в высоте чёрный бархат, густой россыпью просыпал бриллиантовую крошку и несколько крупных сверкающих камушков. Лиска стала думать о перстне. Не чёрный ли бриллиант ей достался? У кого бы спросить? Возможно, одынак что-то знал?

Она на успела додумать мысль, как огненный змей рухнул на ступеньки перед нею. Лиска вскрикнула и поджала ноги. Она впервые видела летуна так близко – изящную золотую голову с затуплённым носом и яркими рубинами глаз, перепончатый алый воротничок, длинное, исходящее паром гибкое тело с блестящей жёлто-красной чешуёй. Он сам был словно драгоценное украшение. Змей поднялся вровень с её лицом. Тонкий хвост с небольшим алым плавником щёлкнул, будто хлыст, и прекрасное видение исчезло. Перед ней стояла точная копия мужа, всё в том же похоронном костюме, всё с тем же жадным выражением лица.

- Кохана, - сказал пэрэлэснык, - я истосковался…

- Не так, - покачала головой Лиза. – Покажи, каков на самом деле. Я знаю, кто ты.

Лицо, такое знакомое, по чужому неприязненно усмехнулось, и отекло, словно вода. Вместо мужа-покойника перед ней стоял самый красивый мужчина, которого она только могла себе представить: высокий, с гармонично развитым телом, умным нервным лицом, с безупречно изогнутыми губами и хищным, насмешливым взглядом светлых глаз. Он был полностью обнажённым. Он впечатлял. Белая кожа светилась в сумраке, лишь кое где остались золотистые чешуйки, длинные светлые волосы рассыпались по широким плечам. Покойный муж и в подмётки ему не годился. Лиска просто застыла в своём кресле, боясь шевельнуться, только сердце как безумное колотилось, грохот крови отдавался даже в висках.

- Что же ты сам по себе не приходил? – стараясь, чтобы голос не дрожал, спросила Лиза. – Ты прекрасен.

- У тебя самые точёные ляжки, которые я только видел, - голосом мужа произнёс огненный змей, скользнув по ней взглядом, и сделал шаг.

Вытянутая серая тень выстрелила из зарослей винограда – только ветки захрустели. Пэрэлэснык едва успел обернуться, как упал, сбитый с ног мощным волчьим телом.

Он тут же начал меняться, и вскоре под крыльцом бился, свиваясь кольцами, золотой змей, рвался вверх, пытаясь сбежать, а матёрый зверь терзал его с утробным рыком. Заголосили, завыли соседские собаки. Огненный змей извился, извернулся, пугающе растопырил перепончатый воротник и со всех сил ударил головой, но длинноногий волк ловко отскочил и снова напал с яростью. Острые крупные зубы раз за разом вгрызались в чешуйчатое тело. Он рвал и уворачивался от ударов головы, оставляя на ярком змее широкие кровавые раны. Наконец, снопом ударили во все стороны золотые искры, в них утонуло покрытое густой серовато-бурой шерстью тело, оскаленная морда и агрессивно поднятый хвост. Всё стихло, даже собаки заткнулись. Разорванный змей потух, и только кровь поблёскивала алым в свете фонаря над крыльцом.

Крупная, широколобая голова с острыми ушами повернулась, и на онемевшую от испуга Лиску внимательно глянули яркие, золотые глаза в тёмных ободках. Затем волк облизнулся, отвернулся и принялся жадно пожирать ещё тёплую плоть.

- Одынак, это ты? – пролепетала Лиска.

Теперь она готова была поверить во что угодно.

- Ор-р, - ответил матёрый.

Это могло означать как «не мешай», так и «да, это я». Лиска замёрзла, но не чувствовала внешнего холода – внутренний, заморозивший её, был куда сильнее.

Постепенно зверь доел свою страшную добычу. На дорожке осталась только тусклая перепончатая пелеринка. Её волк обнюхал и презрительно пометил. Затем, высоко держа хвост, протрусил к соседскому забору, обнюхал и пометил его тоже, вероятно, оставил записку для скулящих под крыльцом собак. Лиза следила за ним взглядом, боясь тронуться с места. Наконец, он подошёл к ней и остановился совсем рядом.

- Можно погладить? – спросила Лиска, осторожно протягивая руку, но зверь поднял верхнюю губу, и рука вернулась назад, на колени.

- Ты меня не тронешь? – снова спросила она.

Волк отвернулся и потрусил к беседке. Лиза подумала, что он и там станет метить, но вместо этого зверь обнюхал что-то на земле и странным образом прыгнул, подогнув под себя голову. Кувыркнулся, почти как человек, и поднялся с корточек уже человеком. Она только глаза и вытаращила.

- Отвернитесь, - угрюмо сказал одынак, и принялся одеваться.

Лиза понимала, что отвернуться было бы правильно, но у неё никак не получалось это сделать. Кажется, даже рот открылся. Парень натянул спортивки, худи, обул свои разношенные кроссовки и поднял с земли палку.

- Как… как ты это делаешь? – спросила Лиза, вставая с кресла.

Ноги дрожали. Одынак снова подошёл к ней, остановился, хмуро глядя яркими волчьими глазами. То, что она приняла за палку, оказалось смотанным тяжёлым кнутом.

- И спасибо не скажете? – спросил он. – А ведь он бы вас залюбил до смерти.

- Спасибо, - пробормотала Лизка.

Она не знала, кого боится больше, пэрэлэсныка, или сожравшего его парня, которого всё недолгое время их знакомства считала попросту тихим помешанным.

- Ты оборотень? Кто ты такой?!

- Я человек! – парень поморщился. – Вот, глядите, крест ношу.

Он достал из кармана крестик на цепочке и надел через голову.

Лиска ничего не понимала.

- До свидания, - сказал одынак. – А лучше – прощайте. Не трепитесь особо, а то вас за навижену примут.

Он сделал несколько шагов к калитке, но Лиска бросилась следом и крепко вцепилась в рукав его худи.

- Я тебя не отпущу, не оставляй меня одну, а то я крышей поеду, - быстро говорила она, упираясь ногами и вполне резонно рассчитывая, что отбиваться от женщины ему будет неловко. – Ты кто такой? Ты должен, ты просто обязан мне всё рассказать!!!

- Я Никита, - чуть подумав, ответил одынак. – Ну ладно, пойдёмте в дом…

***

Она не знала, куда его посадить и что с ним делать. Начала ставить чайник, бросила, открыла холодильник, посмотрела в пустое и светлое его чрево с одинокой, непереваренной кастрюлькой, закрыла.

- Зачем ты съел змея? – спросила она наконец.

Никита пожал плечами. Он больше не смотрел по сторонам, а свивал и развивал свой тяжёлый кнут.

- Единственная польза от моего волка, - сказал наконец, - мелкую нечисть убивать может. Не всех, конечно, есть очень сильные, но тех, что послабее – да. Я и не знал, когда впервые волком бегал, мне только потом сказал один. Есть у меня. Он же сказал, что человека нельзя, иначе память потеряю. Стану просто зверем. А что ем, если убью, так с этим ничего не получается сделать. Стоит обернуться – обязательно нажрусь всякой дряни. Если не черта, то дикого мяса. У меня сознание путается. Что должен сделать помню, но тот я – не совсем я. И этот я – тоже не я. Не знаю, как объяснить. Мы с ним будто вросли друг в друга.

Он помолчал и поднял на Лиску яркие глаза.

- Знаете, зверем даже легче, вот честно. Живёшь себе, ни о чём не тужишь, только чтоб пожрать или, там, согреться. А тут мысли, мысли, мысли, думаешь целыми днями, невозможно выдержать. Иногда мне хочется и в самом деле всё забыть. Побежал бы на волю, к стае, или нет, ну его, потом опять всех постреляют, а я плачь. Лучше буду сам по себе. Ей богу, пойду на восток, думаю, сгожусь на что, а если и сдохну – так плевать, я уже совсем запутался, кто я на самом деле, человек или зверь, единственное, не хотелось бы, чтобы кнут попал в плохие руки…

Кажется, Никита и в самом деле был очень несчастным мальчиком…

- А конфету хочешь? – Лиза вдруг вспомнила, что в шкафу должен лежать пакет карамелек.

- Могу, если вкусно.

Конфеты нашлись в углу кухонного шкафчика, спрятанные за пачкой кофе, но оказались старыми и слипшимися.

- У вас что, совсем нет денег? – с сочувствием спросил одынак, глядя на карамельки. – Муж умер, хозяйства вы не держите, вот и нечего есть?

Лиска даже покраснела от неловкости.

- Да есть деньги, я работаю, просто отпуск взяла. Мне ведь готовить некому, а сама тот ещё едок. Ой!

Она опрометью бросилась в комнату, схватила перстень и понесла показывать.

- Глянь, это летун оставил. Как ты думаешь, это можно продать? Или лучше выбросить?

Едва Никита посмотрел на перстень, ноздри его расширились, а верхняя губа поползла вверх.

- Положите-ка его на пол! – негромко скомандовал он.

Лиска осторожно положила драгоценность и, на всякий случай отступила к газовой плите, а затем перебралась поближе к своему странному гостю.

- Ну, привет, старый друг! – сказал одынак.

Он размахнулся и врезал по перстню рукоятью кнута с такой силой, что перстень подпрыгнул до потолка, а на пол упал уже не украшением.

Чернявый мальчишка-подросток шлёпнулся на пятую точку и завопил как резаный, схватившись за ногу – кажется, по ней удар и пришёлся. Затем изумлённо огляделся и симпатичное, курносое лицо его исказилось зверской гримасой.

- Да твою ж, курва, в бога душу мать!!! – заорал мальчишка, вскочил и в ярости запрыгал на месте, как резиновый мячик. – Да шоб тебя розирвало, вовкулака йобаный, вместе с хозяйкой лесной твоею!

Никита опустил голову и по-волчьи оскалился, сжимая кнут. Откуда-то из-под люстры на пол мягко спланировала холщовая сумочка для трудов. Парнишка схватил её двумя руками, посмотрел, будто не веря своим глазам, и залился горючими слезами. Лиза в ужасе отступила одынаку за спину.

- Шо ж ты, падлюка вовкулачья, наробыв?! – сквозь слёзы причитал парнишка. – Вы меня продать должны, понимаете? Продать!!! Вы бы денег получили – мама Васылэва сколько! А теперь мне снова отрабатывать!

Он упал на спину, закрыл лицо сумочкой и стал сучить ногами, как истеричный ребёнок, которому мать отказала в лакомстве. Парень был совершенно голым, густо, будто шерстью, поросшим чёрным волосом. За сегодняшний день это был третий, виденный Лизой голый парень. Кажется, к их виду у неё начала вырабатываться привычка, потому что никакого смущенья она не испытывала.

Тем временем, истерика пошла на убыль, теперь чернявый парнишка раскачивался из стороны в сторону и шмыгал носом.

- Я тебя сразу узнал по запаху, - мрачно сказал одынак. – Давно не виделись, думал, ты в пекле.

- Выгнали за пару йобаных добрых дел, - всхлипывая, пояснил чертяка, - Закляли камнем побыть всего-навсего пару лет, щоб люд за меня горлянки ризав, тогда бы батька меня назад принял.

Он поднял на Лиску заплаканные глаза – тёмно-карие, с длинными, слипшимися от слёз ресницами.

- Меня Антипкой зовут, - представился он, мило и жалобно улыбнувшись. – Может договоримся к обоюдной выгоде, ясна пани?

- Спасибо, воздержусь, - осторожно произнесла Лиска, выглядывая поверх плеча одынака.

- Ну и дурэпа! – обиделся чёрт. – Я б тебе йобарей подогнал не хуже дохлого! А теперь живи и знай, что никто на тебя пять рокив не вылезет!

Он плюнул на пол. Ламинат тут же вздулся небольшой кротовиной, оттуда пророс маленький и крепкий чертополох.

- Как бы и не страшно, - заметила Лиска, разглядывая растение и думая, каким образом это можно исправить, обойдясь малой кровью, ведь пол не так давно перекрывали. – Я, простите, на пять лет вперёд…

- Хоть с тобой, дрочило, давай договариваться! – Антипка с надеждой повернулся к Никите. – Ты меня снова лисункиным кнутом по башке приложи, вдруг я назад обернусь, тогда уже продайте или просто подбросьте кому, а тебе за это…

- Я б с тобой по-другому говорил тогда в лесу, - медленно сказал одынак, - если бы знал, что могу.

- Ну и дидько с тобой! – фыркнул чёрт. - Чуга ще живый? Пойду, хоть скрипку заберу…

Одынак не ответил. Он молча разглядывал чертяку, верхняя его губа слегка подёргивалась. Беспятко криво ухмыльнулся, закинул на плечо свою сумочку, будто собрался уходить, но вдруг внезапно прыгнул, резкий, будто кошка, крепко вцепился в кнут, пихнул Никиту в живот обеими ногами и с победным криком вырвал кнут. Лиска едва успела отскочить, чтоб не оказаться сбитой. Совершенно инстинктивно она подняла руку и быстро перекрестила торжествующую рожицу Антипки. Тот взвизгнул, как получивший пинка поросёнок, и выронил добычу. А затем будто схлопнулся и пропал, только едкая серная вонь и осталась.

Одынак, дико зыркнув на Лизу яркими глазами, поспешно поднял чудом спасённый кнут и прижал к груди. Он всё смотрел на неё, будто не мог понять, что произошло, и каким образом чуть не потерял своё главное сокровище.

- Какой щелчок по лбу за самоуверенность! – медленно сказал он затем. – Это не я вас спас, а вы меня. Я бы просто повесился, забери он пуг. Это всё, что от неё осталось. Получается, я гожусь ещё на меньшее, чем думал…

Ужасно жалко было этого парня. Лиска обняла его и похлопала по спине. Одынак втянул воздух обеими ноздрями и покраснел. Затем вопросительно посмотрел на Лиску и тоже её обнял. Они стояли в обнимку посреди кухни и изучающе смотрели друг на друга. Лиза думала, что вторая случайная связь за сутки стала бы верхушкой айсберга того махрового идиотизма, в который шхуна её реальности врезалась на полном ходу два дня назад. Парень, конечно, её попросту спас, он был хорошеньким и несчастным, но моложе лет на десять. Затем, у Лизы и сорока дней не прошло с тех пор, как она овдовела, а две последние ночи провела самым утомительным образом. О чём думал одынак, она только предположить и могла, он просто стоял и нюхал её с небольшого расстояния.

- У тебя никого не было, да? – произнесла она.

- Из людей или вообще? – спросил одынак, снова покраснел и убрал руки. – Я уйду, если хотите.

Лиска подумала. И ещё подумала. Чёрт побери, никто из её знакомых женщин не мог похвалиться сексом с демоническим существом, и никто – с перевёртышем. Она сказала:

- Послушай, Никита, ты мне очень нравишься. Ты настолько мне нравишься, что я не хочу портить этой симпатии интимом. Ничего особого в этом нет, честное слово. Оставайся у меня как братец. Этот дом для тебя всегда будет открыт, понял? Я буду варить тебе свежие супы.

Одынак невесело усмехнулся.

- Ничего особого?

- Тупое и скотское занятие, - подтвердила Лиска. – Пошли лучше на крыльцо курить.

- Вам курить, а мне воняет просто… - проворчал одынак, как Лизе показалось, с облегчением.

Тёмная, густая ночь обняла город, тёплым одеялом укутала сад с виноградом и дикими розами, крыльцо с креслом-качалкой, в котором сидела, покачиваясь, Лиска. Никита примостился на ступеньках у её ног. Сидел, играя кнутом и почёсывался. Потом заявил:

- Скучно. Можно я подвою?

- Давай, - разрешила Лиза.

Темнотой поплыло ворчание, горловой рокот. Он становился всё выше, и закончился коротким тоскливым воем – я одынак, я охочусь здесь. В ответ заскулили соседские собаки, залаяли, заголосили псы со всего квартала. Когда Никита умолк, постепенно затихли и они.

Лиска курила и морщилась, мучительно думая о своём.

- А всё-таки пойду на восток, - сказал он затем.

- Надо уметь отпускать, - невпопад ответила Лиска, - человек должен быть свободен и в жизни, и в смерти. Пэрэлэсник не появился бы, не будь у меня не желания удержать мужа любой ценой. Знаешь, я научилась отпускать.

- А нечеловек? Тоже свободен? – чуть подумав, спросил Никита. – Как отпустить того, кто давно отпустил тебя, а потом взял и… исчез навсегда?

- Этого я не знаю, - Лиза покачала головой и положила руку на его коротко остриженную русую голову.