Откровение

Глава 1

Сначала я почувствовал как будто щекотку в горле.

Потом стало трудно дышать, и я покашлял. Горло ответило колкой болью. Я приложил к нему ладонь – и оно оказалось горячим и пульсировало под пальцами, сжимаясь и разбухая.

Так я и вышел к родителям.

– Эрик... – побледнела мать.

Отец отвлекся от настройки радиоприемника, и лицо его сделалось хмурым.

– Ну-ка, – он отодвинул мать и присел передо мной на корточки. – Убери руку.

Я убрал.

Отец сощурился, разглядывая что-то на моей шее, пощупал под челюстью, вдавил палец в ямку между ключицами.

– Больно? – поднял он на меня серьезные глаза.

Я мотнул головой.

– Может еще ничего... – пробормотал отец. Затем обернулся к матери: – Вызови-ка на всякий случай Надзор.

Мать охнула и исчезла в коридоре. Послышалось жужжание ручки коммутации.

Радио вдруг грянуло «Императорский марш», и отец, досадливо поднявшись, его выключил. Стало тихо.

– Центральная? – произнесла мать в коридоре. – С надзорной службой, пожалуйста...

– Можешь что-нибудь сказать? – тихо спросил меня отец.

Я попытался протолкнуть из горла хотя бы слово, но там словно стояла пробка. От усилий и обиды, что ничего не получается, слезы брызнули у меня из глаз.

– Ну-ну, – отец осторожно вытер их тыльной стороной ладони. – Стыдись. Сейчас это лечится. Вот в прежние времена...

Он вздохнул.

– Здравствуйте, – сказала мать. – Здравствуйте, господин Юнгер... Наш сын Эрик... горло... да, как в инструкции... Нижейма четыре, квартира семь. Да, я поняла.

Дважды стукнула, не находя гнезда, трубка.

– Ну? – чуть повернул голову отец.

– Едут.

Появившись, мать прислонилась к косяку. Во взгляде ее, устремленном на меня, несколько мгновений держалась пустота. Затем она порывисто шагнула ко мне и обняла. Крепко-крепко.

– Эричек! Бедный мой Эричек!

Я почувствовал, как ее губы целуют меня. В щеки, в лоб, в темя, в край уха.

Мне стало страшно, как на прошлогодних проводах в речной лагерь. Словно мы расстаемся навсегда.

Я вцепился в кофту, но не смог ничего сказать. В горле снова защекотало.

Одним глазом я видел отца, который странно улыбался. Но, может, это и не улыбка была, просто так свело лицевые мышцы.

Затем мать принялась собирать мне чемоданчик, а отец вернулся к радиоприемнику, но, кажется, не коснулся ни одной ручки.

Через полчаса в квартиру постучали.

– Странно, – удивился отец. – Без сирены.

И пошел открывать.

Мать села на моей постели с тревожным выражением в глазах. Опомнившись, она застегнула все пуговицы на платье, из-под которого белел подол ночной сорочки.

– Здравствуйте.

В нашей квартирке вдруг разом стало многолюдно.

Надзорщики просочились в шелесте шагов и черных плащей, тихие, но деловитые. Один нырнул в кухню, другой прошел к окну.

Третий сел передо мной на корточки, как недавно отец.

– Эрик?

Я кивнул.

Человек был лыс. Лицо у него было простое, не страшное, только морщинистое, а улыбка – добродушной.

– Как же тебя так угораздило? – спросил он.

Я пожал плечами.

– Ну, давай посмотрим, что у тебя, – человек нацепил на лоб тонкий обруч с окуляром с синим стеклом. – Голову вверх. Меня зовут господин Уго, господин Уго Клаймар.

У него была сухая и шершавая кожа.

Мое горло зачесалось от его прикосновений, но я терпел, рассматривая трещины на нашем желтом потолке.

– Так-так-так. Н-да.

Господин Уго Клаймар убрал с глаза окуляр и выпрямился. Хрустнули складки плаща.

– Вот что, – обернулся он к матери, – приготовьте ему сменное белье, зубную щетку, книжку какую-нибудь. Если Эрик, конечно, любит читать.

– Мы собрали ему чемоданчик, – сказала мать. – По инструкции.

– Тогда... – господин Клаймар обвел внимательными зелеными глазами комнату, – наверное, мы сейчас с Эриком и поедем. Об остальном вас известят.

– Погодите. Это оно? – хмуро спросил отец.

– Да, – просто ответил господин Клаймар, – это Откровение. Вы позвонили очень вовремя, оно уже вызрело, и ваш сын скажет его со дня на день. Завтра, послезавтра. В течение недели.

Мать покачнулась.

– Но почему так быстро?

– Такое бывает, – сказал господин Клаймар. – Откровения тем и опасны. Ну что, – он подал мне руку, – пойдем?

Я оглянулся.

Мать стояла, прижав сцепленные пальцы к подбородку. Отец обнимал ее справа. Лоб его изрезали морщины. А слева, будто член семьи, застыл рядом с ними человек в плаще с моим чемоданчиком. Словно вот такой я вырос.

Я помахал родителям рукой.

– До свидания, – сказал им господин Клаймар, и мы по ступенькам двинулись вниз.

У подъезда пофыркивал черный «мальм-штранглер» с высокими крыльями и белыми спицами на колесах. Фары его светили на песок двора.

Было уже темно, у выезда горели фонари.

– Забирайся, – открыл мне дверцу господин Клаймар.

Я забрался.

Один в плаще тут же сел сбоку, другой поместил мне в ноги чемоданчик и вскочил на подножку. Господин Клаймар сел впереди, рядом с водителем.

В салоне пахло отсыревшей бумагой и выпечкой. Я чихнул.

– Старайся дышать носом, – обернулся господин Клаймар. – Если почувствуешь, как подкатывает, сглатывай.

Водитель выкрутил рулевое колесо.

Мы покатили по темной Нежейма. Желтели редкие окна. Свет фар выхватывал тумбы с афишами Розы Дофмайер и витрины и вывески кафе и аптек. На мосту императора Вильгельма-третьего «мальм-штранглер» замедлил ход, потому что пошла брусчатка. Несколько раз меня подкинуло, один раз я, кажется, макушкой даже чиркнул по крыше.

За мостом мы свернули на набережную и устремились в сторону Старого города и Холма Героев. За низким парапетом едва угадывалось ленивое колыхание Сонны, но стало свежей и слабо запахло рыбой.

Темными глыбами промелькнули рыбные склады, набережная плавно приподнялась над рекой, открылся и пропал песчаный берег с установленным шатром цирка. Мы юркнули в узкий проулок и через минуту очутились на площади у больницы Анны-Марии.

Водитель проехал чуть дальше, под фонарь, и заглушил двигатель.

– Знаешь, где мы? – спросил господин Клаймар.

Я кивнул.

Я как-то был здесь с классом во время городской экскурсии. Учительница истории рассказывала, что раньше больницу использовали как тюрьму для тех, в ком просыпалось Откровение. А еще раньше, лет сто назад, на площади стояли виселицы.

– Выходи, – сказал господин Клаймар.

Соскочивший с подножки надзорщик открыл дверцу.

Я вылез вместе со своим чемоданчиком. Господин Клаймар, скрипя плащом, неспешно выбрался следом, стукнул каблуком ботинка о площадную плиту и махнул рукой, чтобы я шел за ним.

Но направились мы не к больнице, а дальше, к серому зданию с темными окнами и высокой двустворчатой дверью.

– Это и есть Надзор, – обронил господин Клаймар, нажимая у двери на кнопку электрического звонка.

Открыли ему быстро. Несколько слов шепотом, и господин Клаймар повел меня по широкому коридору со слабосильными лампами под потолком.

Я тихо покашлял и сглотнул.

Горло словно самостоятельно дышало теплом. Сохли язык и губы.

– Держишься? – словно уловив мое состояние, спросил господин Клаймар.

Я кивнул.

По красной ковровой дорожке мы прошли мимо нескольких дверей с номерными табличками, но у пятой или шестой остановились. На ней кроме цифр имелись буквы «ОР».

Господин Клаймар пропустил меня первым.

Кабинет был длинный, с желтыми стульями, выстроившимися у боковых стен, с широким столом и сомкнувшимися за ним, будто в карауле, двумя канцелярскими шкафами.

– Сюда, мальчик, сюда, – махнули мне из-за стола, когда я в нерешительности затоптался на месте.

Господин Клаймар подтолкнул.

– Иди, не бойся.

За столом сидел человек одного с господином Клаймаром возраста, усатый, худощавый, с темными кругами под глазами. Редкие светлые волосы зачесаны набок, к вороту серой рубашки прилепился значок в виде перечеркнутого «О».

На руках у него были смешные, бухгалтерские нарукавники.

Господин Клаймар подал ему несколько листков, сидящий наклонился, что-то неразборчиво спросил и внимательно выслушал такой же неразборчивый ответ.

– Итак, тебя зовут Эрик Фольварт? – посмотрел он на меня.

Я кивнул.

– Ты слышал когда-нибудь Откровения?

Я мотнул головой.

– Приготовьте зал на завтра, – сказал усатый господину Клаймару.

– Будем форсировать? – спросил тот.

– Чуть-чуть. Сотня наберется?

– Вчера было сто шестнадцать.

– Да, готовьте тогда.

Господин Клаймар погладил меня по макушке и скрылся за дверью.

– А я вот слышал Откровение, – хозяин кабинета вышел из-за стола. Он усадил меня на один из боковых стульев, а сам примостился на край столешницы, сложив ладони в паху. – Мне было меньше, чем тебе, и потом я долго лечился. Иногда слова звенят в моей голове, и тогда я пью таблетки, синие и желтые. Противные и горькие.

Я скривился, представив.

– А что поделаешь? – улыбнулся усатый. – Приходится. Никто не подозревал, что наша соседка однажды взопиет...

Я фыркнул.

Слово «взопиет» тоже было смешным. Как нарукавники.

– Да-а, – вздохнул усатый. – Уже тогда никого не вешали. Соседку в Анну-Марию поместили, там она и умерла. Боишься смерти?

Я снова мотнул головой.

– Это правильно. Всему свой срок. Смерть – это непознанное. Как и Откровения. Зреют в людях до часа и зреют, а зачем, почему? В тебе вот вызрело. Не упреди мы, где-нибудь в школе на уроке всех и накрыло бы. Откровению ж люди нужны, чем больше, тем лучше. Оно в них бьет, с ума сводит, души пленяет. Тут тебе и потрясения, и кровь, и новые устои...

Усатый посмотрел на меня.

– Понимаешь хоть что-нибудь?

Я пожал плечами.

– Ну и не важно, в общем. Все завтра. Жалко, до срока нельзя – еще к кому-нибудь скороспелкой перейдет. Раньше-то, когда распознавать научились...

Надзорщик оборвал себя и вернулся за стол. Поднял к уху черную телефонную трубку и потыкал пальцем в кнопки аппарата.

– Шперль? Привет. У меня тут мальчишка, завтра разродится, устрой его на ночь в палату поприличней... А самому придти?.. Сам ты мясник!

Он брякнул трубку на рычаг и подмигнул мне:

– Пойдем, что ли?

Мы покинули кабинет, по другому краснодорожечному коридору дошли до столовой, и там усатый взял мне бутылку вишневого сока. Затем мы спустились ниже, в подвальный этаж, с решетками через каждые пять метров.

Мне стало не по себе, я сглатывал, сглатывал, но в горле, казалось, скопилась теплая мокрота, и она не проваливалась в желудок. Наоборот, она закипала и хотела наружу.

Усатый был не господин Клаймар - он не замечал, что мне плохо. Он шел и шел, разглядывая сырость на стенах и ветвящиеся провода.

Я дернул его за рукав.

– Что?

Заметив, что я весь дрожу, он изменился в лице. Глаза его сделались безумными.

– Уго – сука! Раздолбай! – вырвалось из него. Надзорщик подхватил меня на руки и закричал: – Шперль! Шперль! Звони, чтоб готовили зал. Срочно!

За очередной решеткой появилась небритая рожа.

– Что срочно?

– Зал! - крикнул усатый.

Рожу смело.

По ветвящимся в обратную сторону проводам я понял, что мы спешим назад. Шаги звенели в моей голове.

Мне казалось, горло горит и вот-вот лопнет. Я кашлянул, но усатый зажал мне рот.

– Потерпи, – попросил он. – Минутку хотя бы потерпи.

Я хотел кивнуть, но не смог.

Плыли одна за другой лампы, раскачивались стены. Вокруг стало вдруг много беспокойных людей, они разбегались, хлопали двери кабинетов.

Что-то во мне натянулось, как пружина.

– Дорогу! – крикнул усатый.

Мелькнуло перекошенное лицо, похожее на лицо господина Клаймара.

– Это что, это блуждающее? – спросил кто-то.

Мне казалось, мы мчимся гигантскими прыжками, почти летим. Я увидел, как отброшенные, медленно катятся носилки на колесиках и стукаются о стену.

Затем блеснул металл, и мы неожиданно оказались в царстве ослепительно-белого кафеля и острого электрического света.

Усатый поставил меня на ноги.

– Вот здесь, Эрик, – заглянул он в мои глаза. – Здесь можно, здесь много людей. Только сосчитай до десяти.

Один, сказал я про себя.

Усатый выбежал, за ним щелкнул засов. Жар из горла протек под язык.

Два, подумал я.

Большой зал, выложенный кафелем, был заставлен столами и каталками. На них лежали мертвецы, какие-то были укрыты простынями, какие-то были голыми. Они были желтые и серые, с фиолетовыми линиями зашитых разрезов. Будто разукрашенные. Внимательные. Молчаливые. Мои слушатели.

Три...

До десяти я так и не досчитал. Откровение пронзило меня, словно гвоздь, и заставило раскрыть рот так, что стало больно.

– Геенна! Геенна огненная! И души в ней, и тела в ней!

Кто-то говорил и кричал моими губами.

– Прислушайтесь! Вот она, под вашими ногами! Недолго осталось ходить, разверзнется, разверзнется земля в геенну!

От крика кололо нёбо.

Мой голос бился о кафель. Не имея возможности пошевелиться, я сжимал и разжимал пальцы.

– Молитесь! Зовите Бога в себя, это есть спасение. Истина откроется вам!

Мертвец на столе поблизости вдруг дернул ногой.

Дальше кто-то еще сбил простыню. Село и скособочилось третье тело, упитанное, с темным волосом на груди. Слепо уставились в пол мутные глаза.

– Дам, дам вам спасение! – закричал я. – Ибо Бог заповедовал через меня!

Мертвецов перетряхивало.

Движение шло с одного конца зала к другому – трупы изгибались от слов Откровения, поворачивались, принимая нелепые позы. Хрустели хрящи и кости. Разевались рты, проступали жилы, высовывались серые языки.

– Геенна! Геенна ждет вас!

Справа слабым дымом окуталась простыня. Один из мертвецов, свесившись, упал на пол. Затем упал кто-то еще. Голая женщина, тяжело заворочавшись, опрокинулась вместе с каталкой. Завертелось колесико на стойке.

– Геенна!

Я рухнул на чьи-то ноги.

Крик во мне иссяк. Тяжелый запах мертвых тел забил ноздри. Я почувствовал, что в зале очень холодно, и съежился.

Потом меня долго тормошили. Светили фонариком в глаза, похлопывали по щекам.

Что-то говорил усатый надзорщик (его лицо плавало в поле зрения), но я не мог разобрать ни звука.

Затем я неожиданно оказался на ночной площади перед больницей, и не понятно откуда взявшиеся отец с матерью тискали меня и щипали, словно не могли поверить, что я настоящий.

Было не больно, было никак.

Мне казалось, Откровение выело во мне бездну. В нее можно было упасть, если мысленно вглядываться.

– Эрик, – стиснул мое плечо отец, – Эрик, скажи что-нибудь!

– Ну же! – склонилась мать. – Ты чего-нибудь хочешь?

Я набрал в бездну воздуха.

И улыбнулся.

– Хочу сливочного мороженого.