Охота с гончими

Глава 1

"Яко навье бьют полочаны..."

Повесть временных лет

"Стаўры, Гаўры, гам, прыхадзiце к нам!"

Белорусский фольклор

Жёлтый свет лился из окон зимнего сада, расплываясь в ночи, как масляные пятна на темной воде. Троица пересекала парк — Бай и две чёрные тени, скользившие рядом. Его армейские ботинки мерно стучали по покрытым инеем парковым дорожкам. Короткая стрижка с проседью, старый армейский китель, вытертые джинсы и вещмешок за плечами – обычный его наряд. Идеальная маскировка под человека, если бы не глаза – узкие, колючие, с тяжелым взглядом старого хищника.

Бай — он же Павел Баев по человеческим документам и для коллег-санитаров из городского морга. Кроме коллег особых знакомств у него и не было, а работа в морге была осознанным выбором. Мертвые не задают лишних вопросов, не замечают, как порой шевелятся тени в углах, когда он проходит мимо. Да и кто лучше него знал мертвых? Он был первым из них.

Верные псы – Ставры и Гавры шли впереди, их чёрные спины сливались с ночью. Лишь изредка в лунном свете вспыхивали жёлтые глаза, да белые клыки обнажались в беззвучном оскале.

Троица миновала по пешеходному мосту русло Гомеюка — когда-то полноводной реки, что несла свои воды из огромного озера. Озеро стало болотом, которое назвали Горелым, а к нынешним временам и вовсе успели осушить. Про это него помнили и знали только старожилы и краеведы. Вместо реки остались только пруд и овраг. Дубы, помнящие последнего местного князя, шелестели голыми ветвями. Бай и его собаки прошли мимо старинного дворца и его ровесника собора.

Мост через Сож встретил их холодным ветром. Река лежала внизу — прямая и черная, как клинок. В воде дрожали отражения оранжевых фонарей. Бай сделал глубокую затяжку, наблюдая, как дым смешивается с паром от дыхания. Трубка с длинным мундштуком дымилась в его пальцах. Смесь аира и вереска — рецепт древних жрецов вайдзил, чтобы сохранять ясность сознания. Особенно сейчас, в конце октября, когда граница между мирами истончается до дыр.

На поясе у него висели ножны из толстой шкуры тура, пропитанной дымом полыни и чабреца. Даже сейчас, спустя века, от них веяло степью — сухой и горькой. Внутри покоился клинок — прямой, как стрела, с широким лезвием, сужающимся к острию. Акинак, который когда-то носили у бедра всадники, чьи кони топтали ковыльные степи.

Сталь, тёмная и зернистая, будто выкованная из самой ночи, звенела тихо, когда Бай касался рукояти. Лезвие помнило вкус крови, что проливалась под копытами конных орд, и, казалось, шептало об этом в минуты перед боем. На клинке виднелись зарубки от встреч с тварями, чьи имена забыли даже ветры.

— Пошли!

Собаки поднялись и зашагали по мосту.

Левый берег встретил их зарослями ракиты, чьи голые ветви шелестели на ветру. Немного поблуждав по лесным тропам, все трое вышли к старому руслу – высохшей старице, что извивалась между песчаных грив. И там...

В овраге их было пятеро.

Пять белесых теней, вставших из высохшего русла. Фигуры колыхались в лунном свете. Высокие, до трех метров, но неестественно худые, будто вытянутые чьей-то дрожащей рукой. Их тела казались вылепленными из мокрой глины – бесформенные, но с четкими тремя пальцами на каждой "руке". Головы – просто утолщения на тонких шеях, без глаз, без ртов, только бледные впадины, втягивающие воздух со свистом.

Бай сжал жезл. Сердолик под его пальцем вспыхнул, как раскаленный уголёк в пепле. Таких он не видел со времен, когда в Полоцке у Двины подобных тварей загоняли в воду кострами из можжевельника и осиновыми кольями. Тогда, тысячу лет назад, их пришло втрое больше.

— Ставры, Гавры, взять!

Псы рванули вперёд, их чёрные тела слились с темнотой. Только белые клыки сверкали в лунном свете, когда они впивались в бесформенные тела. Ставры вцепился в "ногу" ближайшей твари, резко дёрнул головой — и кусок серой плоти с хрустом отделился, превращаясь в чёрную жижу. Гавры прыгнул на спину другому созданию, его клыки нашли шею — тонкую, как тростник, но невероятно прочную.

Бай взмахнул жезлом — зелёная молния вырвалась с кончика, пронзив тварь насквозь. Она завизжала — звук, от которого заныли зубы. В воздухе запахло горелой шерстью и прелыми листьями.

Второй взмах — ещё одна молния. Тварь дернулась, её тело начало расползаться, как мокрая глина. Но оставшиеся уже окружили Бая, их трёхпалые лапы тянулись к нему.

Он выхватил клинок.

Лезвие запело.

Тонко, пронзительно — как ветер в тростнике перед битвой.

Первый удар — и тварь отпрянула. Там, где прошла сталь, плоть закипела, пузырясь черной смолой.

Второй удар — голова покатилась по земле, превращаясь в ком грязи.

Клинок дрожал в его руке, будто жаждал большего. Вложить его в ножны сейчас было бы кощунством — древняя сталь требовала своей доли, пока последний враг не падет.

Ставры тем временем расправлялся с третьей тварью — прыжок, удар лапами в "грудь", клыки в "горло". Гавры кружил вокруг, отвлекал, давая хозяину время для удара.

Когда последняя тварь рухнула, на земле остались лишь пятна инея — странные, почти идеальные круги там, где падали существа. Воздух звенел от тишины.

Бай поднял клинок к луне. Потемневшая сталь впитала в себя что-то от ночи, став еще тяжелее. Только теперь, когда работа была закончена, он медленно провел лезвием по пучку сухой полыни — трава шипела, касаясь стали, словно обжигалась.

Клинок наконец позволил вернуть его в ножны из турьей шкуры. Древний закон был соблюден.

Бай помнил, как впервые поднял этот клинок — тогда он лежал на костях в кургане, а вокруг шептались тени давно павших воинов. Они не спорили, когда он взял его. Они знали — этот клинок уже выбрал своего хозяина.

Бай достал можжевельник, собрал рябиновые ветки. Вскоре костерок зашипел, запечатывая разрыв. Способ простой, но надежный.

Теперь можно было курить.

Он прислонился к дереву, глядя на луну. Дымок тонкой струйкой закрутился в морозном воздухе. Бай помнил эти места такими, какими они были, когда ледник только отступил – бескрайние болота и озера, что перемежались редкими лесами. Он был первым. Первым, кто умер на этой земле. Первым, кто поднялся.

Владыка мертвых. Страж порога.

И теперь – палач для тех, кто осмелился переступить черту. Ирония судьбы: тот, кто должен был встречать души в ином мире, теперь вынужден уничтожать беглецов.

Они приходили в те часы, когда пелена между мирами становилась тоньше паутины. Твари. Невидимые человеческому зрению, но оставляющие влажные следы на камнях, живое воплощение самой смерти.

Будь Бай хоть на сутки медленнее... Не учуй он в ночном ветре их дыхания — сладковато-гнилостного, как запах разлагающихся персиков. Не перехвати он их у этого старого русла, где вода уже много лет как ушла, оставив после себя лишь память о течении...

Что ждало бы город тогда? Эти птицепалые тени, перешедшие реку — сколько бы новых могил выросло за неделю? Чьи последние вздохи застыли бы в переулках, превратившись в иней на стенах? Чьи крики растворились бы в утреннем тумане, так и не долетев до чьих-либо ушей?

Здесь, в месте, где мембрана реальности тонка, они находили лазейку. Не духи мертвых — те хотя бы помнили, что когда-то были людьми. Нечто худшее. Нечто, что никогда людьми не было. Древнее. Голодное. То, что сидело в темноте задолго до того, как первый человек поднял глаза к звездам...

Ставры ткнулся мордой в ладонь, влажный нос оставил на коже прохладный след. Бай замер на мгновение, почувствовав под пальцами знакомое тепло собачьих ушей.

— Идем, — его голос прозвучал тише ночного ветра, но твёрже речного камня. Пальцы автоматически нашли нужное место за ухом пса, где шерсть была особенно мягкой. — Впереди ещё много работы.

Он бросил последний взгляд на высохшее русло, где тени уже смешались с настоящей тьмой. Где-то там, в этой тьме, что-то шевельнулось. Не тварь — пока ещё нет. Но предчувствие. Обещание.

Ставры глухо заворчал, повторив мысли хозяина. Бай разжал пальцы, отпустив тёплое собачье ухо.

— Да, знаю, — пробормотал он, поворачиваясь к реке. — Очень много работы.