Огонь повсюду

Глава 1

Возрождаться тяжело

Возрождаться тяжело, особенно в первый раз. Вначале не понимаешь, что снова жив; не понимаешь даже, что ты дышишь и слышишь; не понимаешь обращённых к тебе слов. Лишь когда чьё-то ласковое прикосновение умерит твою боль, когда по твоему слепому движению и стону поймут, что ты хочешь пить – и дадут тебе воды, когда начнёшь осознавать близкие бессмысленные звуки как знаки заботы, которая всегда рядом – тогда открывается первая лазейка из замкнутого наглухо мира одиночества и страдания в огромный, яркий и шумный мир. Здесь тебя поджидает Большая Боль – настоящая, осознанная до дна души, до мгновенной судороги ужаса, до обрыва дыхания, не успевшего стать криком, потому что, как ни сдерживай пробуждающуюся память, однажды ты вспомнишь свою смерть и поймёшь, что ты потерял вместе с прошлой жизнью.

Но это придёт не сразу.

Само возрождение запоминается плохо, глухо, как далёкий смутный сон. Темнота. Тупые толчки боли расширяющегося, ещё бесформенного нового тела. Нестерпимая жажда, утоляемая жадным питьём. Зуд кожи, слишком тонкой, слишком нежной, не поспевающей за ростом тела; хочется разорвать на себе кожу, но нет рук – и тело корчится; но тебя касается дружеская рука с пригоршней мази! потом из тела, как корни и ветви, выдвигаются ноги и руки, на лице распускаются цветы глаз. Жмурясь и морщась от режущего света, ты с опасливым недоумением изучаешь себя, бессознательно соизмеряешь усилия тела с движениями странных отростков перед глазами; ты впервые видишь своих благодетелей – и пугаешься их, а затем быстро к ним привыкаешь, и память кожи подсказывает – да, это они поили и утешали тебя в пору слепоты.

Возрождение течёт быстрее первого рождения; ты не учишься всему заново, а вспоминаешь и, сам изумляясь, стремительно осваиваешь речь, мышление, навыки; всё ближе твоё прошлое – твой ум уже достаточно окреп, чтобы открыть его. Однажды ты сам спрашиваешь у тех, кто тебя выхаживал:

– Кто я?

* * *

Имена тех, кто вернул мне жизнь, я узнал раньше, чем своё собственное – оно совсем выгорело, дотла. Мне пришлось назваться самому, чтобы не быть безымянным, и жить так, пока я не нашёл своё настоящее имя.

Их звали Вереск и Клён. Вереск, как все Верески, мелкий и худощавый, а Клён высокий, стройный, с кроной-короной вьющихся пышных волос; ещё Клён носил залихватские усы, будто гусар.

Они не торопили меня узнать своё прошлое. Я совсем освоился у них – сперва нерешительно, а затем уверенно взял на себя хлопоты по хозяйству. К их приходу еда была всегда готова, а в доме была чистота; меня хвалили, хлопали по плечу, и не оговаривали, когда я наводил себе седьмую порцию крепкого кофе (а чашками у них служили вместительные жестяные кружки) с таким сахаром, что после осы роились над посудной мойкой. Кофе я взбалтывал не из одной любви к его терпкой крепости, а чтобы достойно проводить очередной четырёхэтажный сэндвич.

Но спросил я иначе: «Как меня зовут?», а не «Кто я?»

А то всё «ты» да «ты», «дружище» или «парень».

Вереск принялся лепить маску из шоколадной фольги. Клён закурил, внимательно глядя на меня, будто не я от него, а он от меня чего-то ждал. Наконец, он сказал:

– Ты помнишь пожар?

Пожар?.. До той секунды я не знал этого слова, но сейчас оно начало жить во мне – так возникает и быстро расплывается на скатерти чёрное пятно пролитого кофе. Жар – это было знакомо! жар – то горячее и опасное, что пляшет в печи, что вспыхивает на спичке. А по-жар… По-топ – это когда всё и вся заливает вода, по-гром – когда ненависть крушит всё вокруг себя, по-боище – когда ярость бушует среди людей, по-ветрие – когда никому не укрыться от ветра смертной порчи… тогда пожар – что-то страшное, когда жар – со всех сторон.

Едва цепочка мыслей привела меня к смыслу пожара, как я всё вспомнил; наверное, это стало заметно – Клён затушил сигарету, но поздно – вьющийся над столом слоёный дым и тление последних крошек табака так намекнули моим ноздрям о прошлом, что я замер, раздавленный ударом из глубины проснувшейся памяти.

Огонь! ревущий, сплошной, наступающий с треском, а между клиньев огня – удушливый дым, крик и кашель! мой кашель, мой крик!

– Что это? что это было?! – со всхлипом вырвалось у меня; я прижал кулаки к глазам, будто хотел протереть их от едкого дыма. Клён резко схватил меня за запястья:

– Вспоминай! ну!! ты должен вспомнить!..

Оттолкнув его, я вскочил, бросился в ванную, открыл оба крана на полную мощность и подставил лицо под тугую струю, чтобы вода лилась по мне, много воды!..

Кажется, я плакал – лёжа в ванне, в мокрой одежде. Вереск, вертя в пальцах готовую маску – мятое лицо с большими пустыми глазницами, уродливым носом и разинутым ртом-воплем – стоял, подпирая дверной косяк.

– Он ничего не вспомнит. Ему было слишком больно тогда… ведь так, парень?

Да, да, да – кивал я, не находя слов, потому что понял – ТОГДА было не просто «больно» и даже не «слишком больно»; тогда была моя смерть.

– Попробуй вспомнить, – уже мягко, просительно взял меня за руки Клён. – Как начался пожар, с чего. Кто был с тобой рядом до пожара, о чём вы говорили?..

– Нет, – помотал я головой, – я ничего… не помню. Только огонь. Я… умер тогда?

– Да, – тихо произнес Клён. – Почти умер. Почти весь…

* * *

– Вот здесь, – показал он прямоугольник на схеме. Чёрная рамка прямоугольника была грубо, с нажимом заштрихована красным. – Вид сверху. Узнаёшь это место?

– Нет.

– Ну, неважно – я свожу тебя туда; может, хоть на местности ты определишься. Вот это – река… в общем, почти ручей, но зовут эту водяную жилку рекой. Здесь, на левом берегу – элитарный жилой массив, на правом – пепелище.

– Хуже, чем пепелище, – пробурчал Вереск, – мёртвое место. Выжжено злым огнём.

Я вопросительно взглянул на него, ещё испытывая дрожь после прикосновения к горящей памяти. Вереск пожал плечами:

– Что-то вроде напалма. Он горит даже в воде. Там и земля превратилась в пепел.

– А я?

– Ты – другое дело. Твои останки нашли снаружи от зоны огня, на границе полного сгорания. То ли ты вырвался оттуда, то ли кинулся помочь, но отскочил…

Хотя говорил Вереск чаще всего чёткими, короткими фразами, в его словах мне почудилось подозрение. Он подозревает в чём-то МЕНЯ?.. меня, у кого и тень мысли о пожаре вызывает озноб?..

– Вот тут – загвоздка, – взял слово Клён, выводивший на схеме жирные знаки вопроса. – Неизвестно, ни кто ты такой, ни откуда ты взялся – ни-че-го... Все, кто мог знать тебя до пожара – погибли. Имя своё ты не помнишь, а твоя внешность – боюсь, она стала иной…

Я посмотрел на себя в зеркало. Жгучий брюнет. Слово-то какое – жгучий… Брюнет после обработки огнём. Вдобавок ещё и смуглый. Опалённый солнцем – опять что-то огненное в названии. Глаза, будто угли. И я понимаю, что этот, в зеркале – НЕ Я. Огарок, головешка…

– Мы надеялись, что ты вспомнишь, когда дозреешь, – вставил Вереск. – Теперь надежды нет.

– Остаётся заклинание, – поправил его Клён. – Ты сам должен его прочитать, иначе оно не сработает… действует оно только раз в жизни.

– А… что это даст?

– Правду, – отрезал Вереск. – Может, откроется не вся правда, а только часть. Или намёк. Но что-то обязательно должно всплыть.

* * *

Текст, вскрывающий память, выглядел смешно – десяток блёклых машинописных строк; литеры у машинки шли вразнобой, как расшатанные зубы – «а» выскакивало выше строки, «и» проваливалось ниже. Смысла в тексте не было вовсе; просто набор странных слов, чья вычурность нарастала от строки к строке, словно ребёнок забавлялся, выдумывая слова всё чудней и чудней: «Ранта деваджа тахмиликонта рантали деварджатари тахмиликонтаридди…». Я старательно прочитал эту абракадабру, с замиранием сердца ожидая прихода чего-то властного и чувствуя себя дураком, которого забавы ради подстрекнули заняться чепухой. Но Вереск и Клён смотрели на меня очень серьёзно.

– Я ничего не чувствую, – сознался я с досадой, выждав минут пять.

– Оно придёт, – не то утешил, не то обнадёжил Клён, пока Вереск хмуро помалкивал.

Остаток дня мне казалось, что я обманул их; разговоры не клеились, даже самые добрые слова звучали натянуто. Спать я лёг с таким грузом сомнений на душе, что долго не мог уснуть – давила неясная вина, свербели оставшиеся без ответа вопросы, и ещё – в ночь я отправлялся совсем не тем, кем вошёл в утро. Ещё до обеда я был самим собой, теперь же я был неизвестно кто, потерявший имя, сменивший лицо, замешанный в смертельном деле о пожаре. Никто не сказал этого вслух, но я понимал их молчание – Вереск и Клён разыскивают поджигателя, а я был последним и единственным, чьё участие в пожаре было очевидным – и очень подозрительным. Как я мог оправдаться? Уйти из дома в их отсутствие, даже не сказав «прощайте»? Тогда бы они точно уверились, что я виноват и сбежал от стыда и страха. Но разве можно наказывать меня после того, как я умер и родился вновь?..

Наконец, сон меня сморил.

* * *

Во сне

Во сне я был другим – выше ростом, сильнее в движениях; лица своего я не видел, и никто не произносил моего имени.

И ещё – во сне я мог больше, чем наяву. Я чувствовал чужое волнение; я видел не только происходящее, но и то, что другие ХОТЕЛИ сделать или делали невидимо для всех.

Я оказался на трибуне. Место было незнакомое – под открытым небом сцена, вроде помоста, а рядом – возвышающиеся ступенями ряды скамей, где сидели зрители. На помосте под медленную, тягучую музыку танцевали четыре девушки; трудно понять, кого они изображали – птиц или колдуний, или то и другое вместе. С распущенными волосами, в чёрных трико, поверх которых были оплечья и юбки из черных клиньев, похожих на лохмотья или оперенье, они плавно переступали, то вчетвером, то попарно, сплетались, изгибались, замысловато поводя руками – и это молчаливое действо под звуки флейты и мерные гулкие удары барабана завораживало, оцепеняло. Впечатление усиливали лица танцовщиц, набелённые и неподвижные, и звуки кастаньет, подчёркивающие щелчком каждый шаг. Одна из них («Новенькая», – говорили о ней в рядах) была с чистым лицом и, в отличие от других – черноволосых, – рыжая. Как-то рядом со мной оказался Клён:

– Следи внимательней, смотри.

Я насторожился. Мрачноватый танец, стоны флейты – это и без его слов заставляло напрячься в тревожном ожидании. Я начал пристально рассматривать лица зрителей, но они – какие-то серые в массе своей, – тут же выпадали из памяти, сливались в нечто бесформенное, безглазое, усреднённое. Никто не замечал меня. Наконец, я почуял, откуда исходит опасность – от высокого старика в переднем ряду. Седой, одетый не по годам модно, с дряблым бритым лицом, он буквально впился глазами в сцену, точнее – в рыженькую танцовщицу, и вел её взглядом, точно прицелом. Вдруг он разделился – тело осталось сидеть в той же устремлённой позе, а полупрозрачный двойник рванулся к помосту, вспрыгнул на него и, схватив рыжую, запрокинул ей голову и впился в шею. Похоже, кроме меня никто не понял, что произошло – все увидели только, как она, вскрикнув, пошатнулась и вскинула руки к горлу, словно хотела сорвать с себя удавку. Глаза девушки выражали ужас, тело напряглось, пытаясь удержать равновесие. Партнёрши смешались, танец оборвался, музыка нелепо смолкла.

Я почувствовал её боль как свою и, не раздумывая, выбросил вперёд правую руку в отработанном (когда успел заучить?) жесте – плечо на одной линии с предплечьем, ладонь вскинута, пальцы расставлены и скрючены, как когти. Я на расстоянии вцепился в двойника – в мозг, в сердце, в душу; двойник отпрянул. Извиваясь, он взмахивал руками, пытаясь освободиться, но тщетно – я держал его цепко, вложив в своё движение всю ненависть, толчками подступавшую изнутри, и всю волю, на которую был способен; я овладел двойником, как марионеткой, словно не было пространства, разделявшего нас – и замерший на скамье старик хрипло завопил, вскинулся, судорожно повёл глазами по взволнованным рядам, нашёл меня – но я сжал холодную жизнь двойника в кулаке, стиснул покрепче. Старик обмяк не в силах сложить руку в отражающий жест; его ноги вытянулись, глаза косили врозь, с губ потекла слюна – а девушка на помосте справилась с удушьем, подруги подхватили её и свели по ступеням наземь. Теперь внимание смятенных зрителей соединилось на нас – на мне, вытянувшем перед собой сжатую руку, и на старике, корчившемся со стоном в первом ряду.

– Колдуны! – раздался крик среди недоумённого гомона. Зрители, и не думавшие придти на помощь рыжей девчонке, вскочили как один, но старику досталось всего несколько ударов – он был слишком жалок, чтобы принять на себя всю их ненависть, – а вот на меня накинулись всерьёз. Я успел движением пальцев сломать его душу, как вафлю, прежде чем перейти к обороне; несколько щадящих жестов расчистили мне путь к заднику трибуны – я спрыгнул и побежал, заметив краем глаза, что и Клён не бездействует – валит самых рьяных, прыгнувших вслед за мной.

Он нагнал меня в овраге, на узкой дороге между заросшим склоном и высокими заборами; убедившись, что за нами никто не бежит, я, тяжело дыша, перёшел на шаг. Идущий рядом Клён положил руку мне на плечо:

– Отлично, парень! Начало вспомнилось – полдела уже сделано.

– А ты… как оказался тут?

– Заклинание прочитано при мне – значит, и я в него вошел. – Похоже, для Клёна в этом не было ничего загадочного.

– Здесь всё как настоящее, – поёжился я, запахивая куртку. – Они могли убить меня?

– Вполне, – серьёзно кивнул Клён, – потому что наш сон – не воспоминание, а часть жизни. А ты, оказывается, был умелым колдуном, парень! знаешь, кого сломал? самого Пьяницу! Чёртов выродок сгубил душ тридцать, и так мастерски таился, что мы отчаялись его выследить. На том представлении никого из наших не было, мы в догадках терялись – кто? теперь я знаю – ты.

– Не понимаю, как у меня получилось, – словно жалуясь, сказал я. – Точно само собой…

– И понимать нечего, – Клён отмахнулся, – к тебе вернулось искусство.

– Но… ты веришь, что поджог устроил не я?

– Не знаю, – остановившись, Клён заставил остановиться и меня; мы оказались лицом к лицу. – Пока ясно одно – ты показал свою силу рядом с тем местом, которое потом стало пепелищем. Я знаю день, когда сдох Пьяница; между ним и пожаром – чуть меньше двух месяцев. За два месяца могло случиться всё, что угодно – даже предательство…

– И я должен доказать обратное?

– Да, именно так. Больше некому.

Некоторое время мы шли вместе, спускаясь по овражной дороге в долину.

– Это здесь?.. – почти уверенный, я окинул глазами простор, затянутый вуалью тумана или…

…или дыма.

– Верно; вспомни мою схему.

Из дымки проступали тёмные силуэты домов, неровные купы деревьев – как будто отступал потоп, обнажая залитое прежде водой. Клён замедлил шаги:

– Сюда я не могу. Почувствуй этот дым…

Я вдохнул глубже – с опаской, чтобы не втянуть в себя лишнего, – и понял, почему Клён не может войти в эту часть сна. Это была смерть, разлитая в воздухе. Долина была наполнена смертью, как чаша; предупредительная дымка не исчезала – лишь всасывалась в окоченевший грунт, приоткрывая мне – и только мне – остановившуюся картину прошлого.

Наверно, во мне проснулось очень многое из того, чем я владел раньше – иначе я бы не осмелился вступить на землю, где даже время умерло. То, что здесь обитает, не принадлежит больше времени – это как клочья газет без дат или – как вещи, в темноте кажущиеся не тем, что они есть на самом деле.

Не дать обмануть себя, правильно понять увиденное – вот вторая заповедь дерзкого, входящего в потусторонний мир.

А первая – не бояться. Трус обречён. Заживо переживая смертные муки, он останется живым в царстве мёртвых без надежды уйти.

Странно – приближаясь к мостику через ту крохотную речушку, я думал о рыжей девчонке, которую чуть не заел Пьяница – кто она? как оказалась в обществе трёх белоликих кукол, танцующих любовь без страсти?..

– Без имени, – не спросил, а равнодушно встретил меня бесплотный голос у моста. Я даже не стал искать взглядом говорящего – чутьё подсказывало, что у него нет ни лица, ни тела.

– Угольщик, – вырвалось первое, что пришло на ум; похоже, новое имя понравилось здешней силе, и я понял, что вход разрешён.

Речушка делала изгиб выше моста (удивительно – вода не утратила способности течь), и вверх по течению разделяла жилой и сгоревший берега; я шёл там, где росли деревья и стояли уютные коттеджи; глаза цветов за решётками оград были сомкнуты в вечном сне – ни ветерка, ни звука, ни движения вокруг. Впрочем, пройдя вдоль строя загородок, я заметил, как кто-то поднялся, разогнувшись от земли – над аккуратной шеренгой кустов белым шаром проплыла коротко остриженная седая голова в очках, с мясистым загривком; ближе я увидел рослого, грузного мужчину в синем комбинезоне, с большими садовыми ножницами в руках. Он строго и недоверчиво оглядывал меня сквозь линзы.

– Моё почтение. – Как младший, я приветствовал его первым, слегка кивнув.

– Очень приятно. – Он едва заметно качнул головой, а ножницы в его руках хищно повели браншами. – Юноша, не поленитесь ответить на один простой вопрос – как вы оказались в нашем районе?..

Подвох был очевиден, но я не собирался раскрываться перед этим пузаном, как ребёнок. Если он тут спокойно садовничает – это неспроста; обычный человек не способен на такое…

– Я сплю, и вижу вас во сне, – ответил я рассеянно. Очкастый садовник смягчился, хотя глаза его остались жёсткими.

– Ну что ж – пожалуйста. Но я считаю своим долгом предостеречь – это плохой сон. Я бы даже сказал – кошмарный. Некоторые случайные посетители так и не проснулись отсюда... Просыпайтесь скорей – искренне вам желаю, юноша!

– Нет, не хочу, – я покачал головой и огляделся. – Тут так интересно!..

– Может быть, вам помочь? – Он поднял и с намёком раскрыл пошире ножницы.

– Спасибо, не надо – я ещё посмотрю... А вам тут как – не жутко?

– Видите ли, – он опёрся локтями о верх ограды, держа ножницы нацеленными остриями на меня, – годы не только старят тело, но изменяют сны. Прежде мне снились девушки, всякие приключения, а теперь – только мой сад, притом в скверную погоду… Но – надо примиряться с реальностью, принимать всё таким, как оно есть, и, видя кошмары, учиться находить в них прелесть. Вы мне симпатичны, юноша – если снова уснёте сюда и застанете меня, то заходите без церемоний. Честно сказать, мне нравится ваш интерес к ужасным снам и ваше хладнокровие.

«Ложь, ложь, – мерцало в потайном углу сознания, – и тем хуже ложь, что ложь наполовину! Он и врёт, и не врёт сразу; он почему-то любит этот сон и всякий раз возвращается сюда – зачем? что он тут стережёт? почему наполнил сон затмением смерти?..»

– За речкой, – показал он ножницами, – найдёте много забавного. Вы ведь любитель сильных ощущений, не так ли?.. вас привлекает мороз по коже?

– Я… очень признателен! – Взгляд, брошенный по направлению ножниц, упал на какие-то руины, теряющиеся в густой дымке. – Сейчас же и схожу.

– Испугаетесь – кричите, не стесняйтесь. На то ведь и ужас, чтобы кричать, верно?..

Пробравшись сквозь кустарник, я ступил в воду; речка оказалась мне по колено. Несколько раз в чёрной воде что-то касалось моих ног, будто ощупывая, и я сдерживался, чтоб не вернуться назад к садовнику. Нет, пусть он поверит, что я люблю смаковать страх!

Место, отмеченное на схеме Клёна чёрным прямоугольником, не было здесь выжжено в пепел; стылый дым словно сгущался вокруг старого пожарища, оберегая его от любопытных глаз и сохраняя в неприкосновенности. Мягкий хруст угля под ногами отозвался во мне холодком неизбежного кощунства – я шёл по костям.

Прямоугольник был когда-то домом, большим деревянным домом вроде барака; среди торчащих из пожарища чёрных столбов не было водопроводных труб – да, верно, одноэтажный барак.

Там, где мои ступни приминали золу, раньше цвела дружная, шумная жизнь. Я видел расплавленные трупы кукол с помутневшими стекляшками голубых глаз, остовы детских колясок в спекшейся коросте пластика, осколки посуды, скорченные обложки книг. Дым веял над скорбным местом, а я, одолевая желание рухнуть и зарыться лицом в прах, кусал губы – здесь лежит разгадка моей тайны, а я не могу понять! Как я оказался тут в день сплошного огня? почему я не сгорел весь, без остатка? кто виноват в этом?.. Пепел молчал, тайна оставалась тайной.

Не крик, а тень, слабое эхо крика едва донеслось до меня со стороны реки; я замер, пытаясь разобрать прозвучавшее слово – но оно уже растаяло, растворилось в дыму. Но это было именно слово! вырвавшийся из-под гнёта проблеск связной речи, частичка смысла – кто там кричал? кому?..

Я оглянулся – и увидел…

Смерть не гримасничает, ей это не к лицу. Она ставит точку, командует «стоп» – и живое остывает. Всё остальное, что кажется страшным, безобразным – гниение, распад – к смерти не относится, это уже иная жизнь, жизнь мёртвого во власти времени. До поры живое сопротивляется, изменяясь помалу, но стоит перейти грань – и время полностью овладевает плотью, и плоть начинает жить по законам секундной стрелки. Обратного пути нет.

Так я думал до этой встречи.

Но оказалось, что и смерть может оглянуться. Обычно она возглавляет шествие, не оборачиваясь из сострадания, чтоб нам веселее жилось; но в особых случаях она может кинуть взгляд через плечо: «А хороша ли я?»

Это был призрак, беглец из смерти; оттуда не убегают, но те, в ком по воле судьбы сохранилось какое-то желание, какая-то страсть или боль, какой-то неисполненный долг – порой выглядывают из окон уходящего поезда и что-то неслышно кричат нам на прощание.

Обугленная фигура шла безмолвно, словно медленно плыла в белом клубящемся тумане, становясь всё ближе и ближе; я видел, как со сгибов осыпаются чёрные чешуйки. Волос на голове не было, ямами зияли глазницы; неровно обгоревший нос обнажал несуразно большие щели ноздрей, а рот… нет рта, если выгорели щеки. Наверное, если бы ЭТО шло прямо на меня, я закричал бы, теряя рассудок, но оно прошло мимо. Когда я, стряхнув оцепенение, оглянулся – услышал одно слово, произнесенное шёпотом в сознании, где-то прямо в мозгу:

– Молчи.

И я понял, что давешний крик из-за реки означал то же самое.

* * *

Молчи

– Молчи? – переспросил Клён, разминая сигарету. – Звучит приказом, а? Вереск, твоё мнение?

– Кое-что прояснилось, – спокойно отозвался тот. – Некоторые детали были известны раньше, но эти две встречи весьма любопытны.

Любопытны!.. ему бы их пережить!

– Во-первых, Жасмин, – Вереск начал загибать пальцы, тут я не выдержал:

– Сначала объясни, о чём говоришь!

– Не о чём, а о ком, – поправил Вереск. – О том дяденьке с садовыми ножницами. Увидеть его во сне – словно топор или бензопилу. Тебя не потянуло сделать ему вот так? – Чтобы «пять ударов в одном» не достались никому из нас, Вереск выбросил руку со скрюченными пальцами в пустой угол.

– Нет, он не угрожал. Но устроить подлость – это он может!..

– Может!.. – фыркнул Клён. – Ещё как может! а тебе не показалось странным, что этот тип живет прямо напротив пожарища?

– Мне, – я уже и язвить научился, – было подозрительно, что он вообще ТАМ оказался.

– Разумно, – Вереск лукаво прищурился. – Говори дальше, Угольщик.

– Он не тот, за кого себя выдаёт. Не садовод на покое.

– Так, так…

– Ему зачем-то надо быть во сне. Обязательно.

– Из тебя выйдет классный расследователь, – с лёгкой насмешкой одобрил Вереск. – Напрягись-ка и вдумайся – кто может бывать ТАМ, когда захочет?

– Он… колдун? – неуверенно вымолвил я.

– Вот с этого и надо было начинать, – удовлетворённый ответом, Вереск отвалился на спинку стула и сгрёб со стола заготовленный лист фольги.

– Он большой, – Клён сделал ударение на слове «большой», – колдун среди людей. Специализируется на зловредительстве и, в частности, на порче.

– А между тем, – Вереск сосредоточился на новой маске, – лет двадцать назад это был мелкий муниципальный секретарь. Сперва он использовал свой дар для продвижения по службе, но скоро забросил карьеру, стал колдовать на заказ. Теперь его соседи – судья и прокурор, а сам он – уважаемый человек.

– Душа общества и желанный гость, – Клён скривился.

– Внешне – да, – Вереск поднял глаза, – но чаще предпочитает блистать своим отсутствием. Любит, чтобы люди сами приходили к нему. Поодиночке.

– И тайком, – вставил Клён.

– И дрожа мелкой дрожью, – добавил Вереск. – Он много знает о своих соседях, и многие ему обязаны за… бескорыстную помощь. Влиятельным людям очень кстати бывает чья-нибудь смерть или болезнь, а рассчитаться с ним, если цена не назначена, очень сложно.

– Его не пытались убить? – серьёзно, без всякой личной заинтересованности спросил я.

– Трижды, насколько нам известно; причём один раз колдовским путём – наняли какого-то… вроде Пьяницы. Все попытки были безуспешны.

– А Жасмин после каждого покушения рассказывал об очередной новинке в своей коллекции жутких диковин; наконец, с ним смирились как с неизбежным и – даже полезным, злом. – Усы Клёна презрительно изогнулись. – Порой мне кажется, что этим господам жить невмоготу без ужаса – такого, знаешь, ручного ужаса, который можно науськать на других или спускать на ночь с цепи в комендантский час. Им даже Пьяница был нужен в роли пугала – там, где бродит полуденный упырь, люди доверчиво жмутся к властям.

– Но ведь есть законы против колдовства… – начал я; тут расследователи дружно, негромко, но как-то особенно обидно засмеялись.

– Старайся запоминать факты с первого раза, – менторски заметил Вереск. – Повторяю – он живёт между судьей и прокурором! оба они – лучшие его друзья, и не дадут в обиду, пока он соблюдает светские приличия. Чуть оплошал, хватил лишку – законы сработают, как капкан. Или закажут забойщика из такого глубокого загробья, что даже Жасмин против него не вытянет.

– Жасмин – а почему Жасмин? разве он из наших?

– Он так из подлости назвался, – пояснил Клён, – чтоб никто в толк не взял, можно его убить или нет. Но с нашими не соприкасался – только по людям работал. И вот…

– Доказательств нет, – одёрнул его Вереск, – одни подозрения. Подозрения – и Угольщик.

Очень приятно, когда о тебе говорят в третьем лице и по имени, словно ты уже умер или стоишь в строю солдат.

– Можно, я спрошу? – подал я голос, будто пай-мальчик.

– Изволь, – Вереск кивнул.

– Сколько наших там жило?

Они переглянулись, потом уставились на меня.

– Семьдесят два человека, – медленно и как-то осторожно ответил Клён.

– Вы как-нибудь связаны с этим домом?

– Лично мы – нет, – ответил Вереск, принимая на себя роль лица под допросом. – Мы живём довольно далеко от тех мест, работы у нас хватает. Оттуда не было никаких тревожных сигналов.

– Кроме, – покосился на коллегу Клён, – жалоб на обычные притеснения. Всегда найдется кто-нибудь сказать «Под корень!» или «Пошёл ты в пилораму!». Пяток непримиримых с вечными петициями о вырубке и расчистке. Намёки с ухмылкой о каких-то там планах застройки…

– Я не об этом. Ты говорил про два месяца между Пьяницей и пожаром. Неужели за эти два месяца не было ни вести о пропаже… о моей пропаже, ни новостей о появлении неизвестного молодого колдуна?

– Уже проверено. – Вереск, не прекращавший ваять из фольги, выдавил на лице маски впадины для глаз. – Ни одна община не заявляла об исчезновении человека с твоими данными.

– А если дело с Пьяницей было моим первым?

– Похоже на то – мастер свалил бы его, оставшись незамеченным.

– Если так, и в пропавших должен упоминаться просто парень.

– А? – Клён локтем толкнул Вереска.

– Что это меняет в розыске? Остаётся тот же список из десяти-пятнадцати имён. Рассылать твой нынешний портрет – пустая затея. Вспоминай – или останешься Угольщиком.

– Тогда второе, – не сдавался я, – известия из общины о пришедшем колдуне.

– Мы изучили данные за семь-восемь месяцев до катастрофы, – Вереск сказал, как отпечатал литерами по листу. – Никаких зацепок, тем более – колдунов. Вполне объяснимо – люди боятся. Стоит похвастать, что у них есть или воспитывается колдун-защитник – тотчас начнутся санкции. Тихая, размеренная жизнь будет уничтожена навсегда. Вот и держат язык за зубами.

– Я бы вернулся к приказу «Молчи», – напомнил Клён, терпеливо ждавший, пока я изучу все тупики ситуации. – Соображай, Угольщик. Выжми из себя, что можешь…

Упёршись локтями в стол, я прижал пальцы к вискам. Зрительный образ, во сне объёмный и чёткий, наяву казался ускользающей тенью, зато пережитые чувства стали яркими и сильными; было в них нечто, что трудно выражается в словах. И смысл, смысл – в чём был смысл слова из сгоревших губ?..

– Первая версия, – глухо начал я, глядя в стол, – наваждение Жасмина. Ложный призрак для испуга.

– Возражаю, – поднял руку Клён. – Входное заклинание читал ты, Угольщик. Даже в пересекающихся снах Жасмин не может извратить смысл явленного ТЕБЕ. У него… скажем, постоянный пропуск, а ты шёл на откровение и был как свеча для мотыльков. Он мог усилить эффект соприкосновения, но не вовсе изменить смысл.

– Присоединяюсь, – кивнул Вереск. – Дальше.

– Вторая версия. – Кажется, мой голос стал совсем шорохом, вроде возни кроликов. – Видение настоящее. Меня предупреждают или просят, чтоб я не разглашал… что-то, чего я ещё не знаю! и это – кто-то из погибших при пожаре.

– …который знал тебя, и знает, что даже после смерти, – Вереск отложил готовую маску, – ты в состоянии вспомнить нечто опасное. Опасное для кого? Поджигателя или заказчика – будем считать их третьими лицами, – в расчёт не берём. К ним никто из погибших нежных чувств питать не может, и защищать их никогда не стал бы. Значит, может пострадать либо душа погибшего – либо ты, Угольщик.

– Слишком много «либо», – Клён поморщился. – Давай проще, Вереск!

Они не встречались глазами и не смотрели на меня. Явно слышалось, что может угрожать безымянной душе или мне, безымянному – позор разоблачения.

– Нет, – пристукнул я ладонью по столу, упреждая новое логическое сплетение, – тут вообще без «либо». После всего – я и без предупреждения глухо молчал бы, даже если б за мной что-то было – разве не так?

– Значит, остаётся одно, – кивнул довольный Вереск. – Призрак просил сохранить его тайну…

– Выходит – ты, Угольщик, был знаком с поджигателем? – Клён посмотрел на меня с явным любопытством.

– Думаешь, я тотчас наплюю на просьбу призрака, как только вспомню?

– Не в том дело, – взгляд Клёна стал ещё внимательней. – Просто я вижу, как ты берёшь дело на себя и оставляешь нам роль наблюдателей… Понимаешь, за что ты взялся отвечать в одиночку?

– Призраки, – спокойно отметил Вереск, – точно так же эгоистичны, как и люди. Только корысть у них другая, не в деньгах. Например, они очень озабочены своим добрым именем в посмертии. Призрак может внушить ложное чувство долга, обязать, связать клятвами…

– Разве я отказываюсь работать с вами? – чего я не хотел, так это остаться без поддержки.

– Можно сказать – «Мальчик, мы тебя без присмотра не оставим», но это будет неправдой. – За невозмутимостью Вереска скрывалось что угодно. – Мы с Клёном уже примелькались в тех местах. Если мы вновь появимся – причастные к пожару будут выжидать, чтоб не выдать себя неосторожным словом или действием. Поэтому для нас лучше, если на место отправишься ты – чужой, никому не знакомый парень. Осторожность к чужим иная, чем к расследователям.

– Хотя, честно сказать, не по душе мне это, – вздохнул Клён. – Ты отправляешься неподготовленным, с нулевой наработкой, и мы сами тебя подстрекаем…

– Здравствуйте, мы расчувствовались! на пенсию пора! – Вереск отвесил ему поклон, а мне сказал: – Не слушай его, Угольщик. Он хочет показать, как ему сейчас неловко. А на самом деле рад-радёшенек, запуская тебя в работу.

– Не надо разговоров, люди. – Я скривился, пока Клён возмущённо гудел что-то в усы. – Никакая это не работа! тайна – моя; я должен её разгадать – и только я. Хочу узнать своё имя, найти родных…

– Ошибаешься, Угольщик, – покачал головой Клён. – Это и есть наша работа – распутывать чужие тайны, как свои. Гляди, не врежься после дела в новую тайну – тогда ты совсем пропал…

– Нам, – Вереск улыбнулся, прищурив один глаз, – очень нужен колдун. Так что – гори, но дотла не сгорай.

Мне эти слова не понравились, и я перевел беседу на другое:

– Положим, я найду заказчика поджога – что тогда?

– Тогда обращаешься к нам. – Вереск, как никто способный на мгновенные перемены, тотчас стал деловит и сух. – Мы проверим факты и вызовем палача.

– А если эти факты ведут к имени поджигателя? мне сказано – «Молчи».

– Тогда… – Вереск взглядом попросил у Клёна поддержки.

– Можно, – согласился тот. – Парень правду ищет; он её умеет видеть.

– Визитку я не дам – опасно. Запомни телефон – 558-124. Позовёшь Мухобойку, скажешь – кто, где и в чём виновен. Только наверняка. Чтобы потом никаких «Я ошибся».

* * *

Наяву

Наяву я увидел пожарище через сутки, когда решил поехать за разгадкой.

Уже на вокзале Клён вдруг загорелся снабдить меня парой крепких заклинаний, но Вереск быстро его урезонил – после таких громобойных заклятий можно сворачивать расследование и улепётывать без надежды на возвращение.

– Никакого оружия, – наставлял меня Вереск. – Никаких поспешных действий. Никаких заклинаний. Помни, что рядом будет находиться мастер порчи и вредительства – Жасмин, готовый поймать тебя на любой оплошности. Смотри, слушай, запоминай, задавай с невинным видом самые дурацкие вопросы. Обдумывай потом, в одиночестве. Старайся использовать каждую ночь для входа в сон – или напрашивайся на приглашение. Ты уже отметился как любитель кошмаров – используй это.

Денег они смогли выделить немного – сами сидели на мели. Именно поэтому был выбран поезд – по железной дороге пусть с пересадками, но дешевле, чем междугородним автобусом. Расстались мы с приходом электрички – с быстрыми сильными рукопожатиями и последними советами: «Если что – сразу звони, лучше из автомата на окраине», «Узнаешь своё имя – не связывайся сам с роднёй, сообщи нам, мы это уладим».

Потом была дорога – шумная, со стуком колес по стыкам рельсов, с аккордеоном и угощением вином от компании гуляк-попутчиков, с гаснущим солнцем и сперва синевой, а затем и сплошной чернотой за окном, где медленными метеорами пролетают станционные фонари; с холодным и пустым ночным вокзалом, где в зале на массивных скамьях мучительно спали и ёрзали ожидающие, где я жевал вялый хот-дог, а в ногах тёрлась толстая вокзальная кошка. В рассветном тумане подошёл к перрону жёлтый дизельный поезд, снова я оказался у окна, за которым проплывали залитые туманом поля. Я успел согреться, подремать часок-другой, ещё раз пересесть – и незадолго до обеда вышел на нужной станции.

Чистый, чинный, опрятный городок в тёмной липовой зелени. Вначале я прошёл по нему, чтоб сориентироваться. Город как город, люди как люди. На меня едва обращали внимание, даже когда я сворачивал в узкие проулки, запоминая их расположение и возможный путь ухода от погони. Когда я спрашивал – где здесь гостиница? где больница? – мне объясняли подробно и вежливо, хотя слегка помятый вид выдавал во мне путешественника без определённых целей, пусть не бродягу, но шалопая. Пару раз доброхоты говорили мне, как пройти к молодёжному центру, где ночуют туристы, студенты и прочие рассеянные странники.

Я озирался, я старался вспомнить – но память не возвращалась. Наконец, я спросил – где театр под открытым небом? оказалось – в городском парке.

Театр был пуст, но – я сразу узнал его! Это именно тот помост, те ступени рядов! лёгкая дрожь пробежала по телу. Даже голова закружилась от внезапно накатившего чувства узнавания. До этого я готов был поклясться, что никогда не был в этом городке, не видел его домов, улиц – и вдруг этот театр, возникший из ночного кошмара. Явь и сон перехлестнулись, перепутались в моей голове и в моей жизни. Что мне снилось, а что было в действительности, что я по-настоящему помню, а что являлось мне в миражах сознания – и что ещё явится? По мере того, как я оглядывался и привыкал к месту, театр становился более реальным, спокойным и переставал быть жуткой декорацией. Зрение прояснилось, постепенно я успокоился.

Парковый служитель в голубой робе уличным пылесосом убирал с дорожек палую листву; я заговорил с ним:

– Привет! Сегодня нет концерта?

– Будет в воскресенье, – отозвался он, выключив мотор и разыскивая по карманам сигареты. – Культовые песни и медитанцы – как раз для таких, как ты. Приходи. Только никаких наркотиков – договорились?

– А эти… – Я так искренне «забыл», что пауза получилась совсем правдивой, – четыре девушки в масках… видел их на майском празднике.

– А-а, «Грации», – кивнул он. – Да, они тоже будут. Ловкие девчонки.

Я угостился у него сигаретой, хотя курить не хотелось – просто для продолжения разговора.

– А рыженькая – она уже оправилась от порчи?

– Гитта?.. вполне. Я учился с её отцом в одной школе, – не без гордости пояснил он свою осведомленность; хороший случай похвастать знакомством – пусть даже шапочным, – с танцовщицей, едва не ставшей жертвой упыря, о которой сообщали в местных газетах и по телевидению. – Она даже в больнице почти не лежала – неделю какую-нибудь, а после её отчитали от наваждения.

Боюсь, он неправильно понял мою улыбку – где ему было понять!.. но этот след никуда не вёл – Гитте некогда было замечать приметы паренька, вставшего из рядов, когда ей стало плохо. Приметы знает полиция, допросившая потом свидетелей, а туда мне идти совсем некстати.

Тело Пьяницы наверняка побывало на экспертизе у государственных колдунов. И Гитту обязательно должны обследовать. Власти знают, что именно Пьяница был нападавшим, а неизвестный второй – то есть я, – помешал ему. Но сто против одного, что они промолчали об этом. Практическое колдовство без патента и надзора властей запрещено законом. А за убийство путём колдовства мне полагается… нет, мне уже ничего не полагается, потому что прежний «Я» умер. Если только меня не поймают в образе Угольщика и не сверят мои данные с отметинами на поганой душе Пьяницы.

Важно другое – Гитта жива-здорова. Не потому важно, что это приятно, а потому, что не её призрак явился мне во сне. Душа Гитты – в теле, а тело – свободно; она будет танцевать в воскресенье. Успокойся, Угольщик; затуши окурок о подмётку, кинь его в пасть пылесоса и иди дальше.

Я отправился старой дорогой – по оврагу, между кустистым склоном и заборами, – вскоре мне открылась та долина.

Освещённая предзакатным солнцем, она выглядела мирно, даже чуточку сказочно – кажется, именно в такой долине должны стоять пряничные домики гномов. Но здесь жили Жасмин, судья и прокурор.

А на другом берегу, напротив притворно скромных в простоте своей безупречной престижности коттеджей – чёрно-серое огнище, выжженный пустырь, обросший по краям робким и чахлым бурьяном. Конец моей прошлой жизни и начало новой.

Устав от чужбины, люди возвращаются к своим корням – на родину, к родным, к роднику, из которого вытекли на солнечный свет. Я возвращался в смерть, туда, где из ясности первого бытия сквозь огонь вошел в чёрную тайну. Чёрт! – я передёрнул плечами, стряхивая налетевшую мысль – мысль о том, что мое прошлое лежит по ту сторону смерти, и чтобы узнать его, надо вновь…

* * *

Найти коттедж Жасмина было нетрудно – здесь он был в точности таким же, как во сне. Вновь меня на долю секунды охватило чувство нереальности. Я словно входил в собственный сон – в мир слов без звуков, неестественного пространства, в мир зыбкого марева, где ничему не удивляешься, что бы ни случилось. Глухо, редко залаял за плотной посадкой жимолости большой пёс, пока я давил на кнопку звонка у входа. Наконец, на крыльце появился хозяин – большой, тяжёлый, при этом, казалось, всегда готовый к быстрому хищному движению. Он закрыл своим телом дверной проём и поднял голову.

– Что тебе нужно? – громко спросил он. – Убирайся!

– Мы с вами знакомы! – крикнул я в ответ с улыбкой. – Мы с вами виделись позавчера, помните?

Глаз за очками на таком расстоянии не было видно, но я чувствовал, как он внимательно вглядывается – не только зрачками, но и тем зрением, которое есть у колдунов; я сам мог раскрыть в себе этот тёмно-лиловый цветок с огнистой сердцевиной, но не смел – наши проникающие взгляды могли столкнуться над клумбами. Тогда останется уповать лишь на приёмы отражения и быстроту ног – а Жасмин был очень, очень силён.

– А! это вы, юноша. – Выпуклые красно-сизые губы Жасмина сложились в задушевную улыбку. – Как же, помню! заходите, не смущайтесь. – Дистанционный замок калитки щёлкнул, и рычаг, похожий на отломленную ногу огромного кузнечика, открыл путь.

В ограде было чисто, как в операционной – на дорожках камешек к камешку, на газонах травинка к травинке, цветы на клумбах выглядели восковыми, как в том мёртвом сне. Пёс – голова его пришлась бы мне по пояс, – стоял как вкопанный, молча и враждебно разглядывая меня.

– Добро пожаловать! – Жасмин пропустил меня вперёд, в прихожую. – Как вы сумели добраться сюда наяву?

– С трудом, – уклонился я от прямого ответа, осматриваясь, будто котёнок в новом помещении. Дом изнутри был светлым и просторным, но каким-то нежилым – такое впечатление, что Жасмин сам только что вошёл сюда после двух-трёх месяцев отсутствия. – Мне повезло, что я проснулся сразу – многое запомнилось…

– Да-да! – Обходя меня кругом, словно удачно купленную мебель, Жасмин потёр ладони. – Проснулись в холодном поту, а?.. признайтесь откровенно – какие могут быть секреты между смакователями снов? Ну? чем вас встретили за рекой?.. вы, вероятно, не ужинали – пожалуйста, не откажитесь разделить ужин. Кико!

Вошел паренёк младше меня, почти мальчик – его появление в этом бесшумном доме было так неожиданно, что я невольно вздрогнул. Вы бы тоже вздрогнули, если бы стоявшее десяток лет на одном месте кресло вдруг деловито затопало из столовой в спальню на кривых деревянных ножках. Длинные волосы, подстриженные по одной линии и уложенные на прямой пробор, делали его похожим на девчонку; он был бледен, лицо равнодушное и полусонное, руки расслабленно опущены.

– Кико, голубчик, ужин на двоих. Вы любите кофе? кофе на ночь – это, скажу я вам, нечто удивительное! Сердце бьётся, трудно засыпать, а что потом снится!..

– Обожаю кофе, – кивнул я. – Вообще я многое пробовал, чтобы сны были сильнее.

– А вот это зря! зря, юноша! Искусственные стимуляторы – для дилетантов. Профессионалы – если вы хотите стать профессионалом, – признают лишь натуральные средства.

– Кофе, господин? – поющим голосом уточнил Кико.

– Да, покрепче. Мы будем полуночничать. – Жасмин улыбнулся. – Пора бы нам познакомиться…

– Угольщик, – наклонил я голову. Нет ничего лучше, чем сказать правду – люди часто ждут подвоха, а такие как Жасмин ждут его всегда. Поэтому расследователь не ошибётся, сказав правду там, где должна прозвучать ложь.

– О, великолепно! Угольщик! карбонарий! – прищёлкнул пальцами Жасмин. – Так представляются люди, знающие себе цену!.. Любите баловство с огнём – я угадал?

– Да. – Это признание в моих устах звучало странно, если не сказать – отвратительно, но произнес я его без усилий – почему-то вопрос Жасмина не показался мне глумливым, а собственный ответ – вымученным.

– Я могу называть вас – Уголёк? не по какой-то прихоти, просто по праву старика… Да? очень рад и благодарен… А моё прозвание – Жасмин. Пожалуйте в столовую.

В интерьере Жасмин предпочитал ретро – старинные люстры, старинные портьеры, обои с повторяющимся рисунком пышных цветочных ваз, резная мебель из тёмного дерева, расписные тарелки на особых полочках; всё это стоило больших денег и имело какой-то музейный вид. В такой обстановке легко вообразить себе чопорного лакея в седых бакенбардах и в белых перчатках, прислуживающего господину за столом по всем правилам этикета – но нам прислуживал бледный Кико. Кофе. Сливки. Сахар в серебряной вазочке. Домашние вафли. Вафли я поедал без опаски – если бы Жасмин хотел окормить меня порченой едой, он бы отлучился на кухню, а вафли имели бы характерный привкус. (Клён дал мне пожевать для пробы порченый сыр, который надо не проглотить, а выплюнуть). Плюс к тому – я был голоден после блужданий по городку и сигарет натощак.

– Ну-с, ну-с, – поощрял меня Жасмин, – расскажите, где вам удалось побывать и что увидеть. Подразните меня, Уголёк.

– Поначалу, – принялся я спокойно врать, отпив кофе, – надёжной методики у меня не было. Я пробовал, ошибался, снова пробовал…

– О, все начинают с ошибок!..

– …потом стало получаться. Я понял, что главное – испытать сильное чувство и сохранить его до ухода в сон; тогда есть шанс вернуться туда.

– Да, да! именно! Вы на верном пути, юноша. Чем вы пользовались наяву?

– Фильмы, – будто извиняясь за такую банальность, сказал я, виновато понизив голос. – Особенно документальный – «Лики смерти».

– Не могу одобрить, – покачал головой Жасмин, – Начинать следует с малого. Сильные средства определят… как бы вернее сказать… высокий уровень чувства, после них другие, не менее интересные, но не столь сильные средства могут оставить вас равнодушным. Лучше всего – начинать с себя, с плодов своего воображения, с детских страхов, например. Тёмная комната ночью – сколько в ней таинственного! или – пустой дом, достаточно жуткое место. Наконец, подвал! вы пробовали среди ночи сойти в собственный подвал, не зажигая света, только со свечой в руке? Затем – понаблюдать за приездом по вызову полиции или «скорой помощи»; не приближаясь к месту происшествия и не смешиваясь с зеваками, вы можете представить, КАКИЕ находки ожидают медиков и полицейских… Представить зримо, ярко, осязаемо – и ни в коем случае не разочаровывать себя, не подглядывать и не пытаться узнать правду! То, что лежит, закрытое простынёй, на носилках – тайна, загадка, подарок судьбы и повод для самых ужасных фантазий.

– А, да! – встрепенулся я. – Пробовал! в соседнем доме умерла одинокая женщина и…

– …и это обнаружили не сразу? только по запаху? или по тому, как воет собака? – с лукавой улыбкой прищурился Жасмин.

– Да; я боялся подойти близко; мы с ребятами глядели из-за ограды и шептались; никто не решался повысить голос.

– Вы поступили правильно. – Жасмин важно кивнул. – Дом с покойником, в который страшно войти – едва ли не лучший экспонат коллекции кошмаров, которую мы накапливаем в душе; этот дом должен оставаться неприкосновенным, чтобы его очарование хранилось, как бабочка на игле под стеклом. Более высокий трепет может подарить лишь незаконное проникновение ночью в склеп… Ну, а самое шикарное, что коллекционер может себе позволить, это…

– …самому создать экспонат? – порывисто спросил я наугад.

– О, нет, нет, – усмехаясь, он предостерегающе покачал пальцем. – Просто иметь экспонаты в своём доме.

* * *

Дверь, ведущая вниз

Дверь, ведущая вниз, в подземный этаж, находилась в заднем коридоре дома – где кладовки, подсобки и вход в гараж. Скруглённый по углам железный щит двери, плитой выступающий над рамой, крепился к ней массивными петлями, плотно прилегая по периметру резиновым жгутом; кроме обычной, на двери были две большие поворотные рукоятки по обеим сторонам – на уровне средних клиновых запоров, и четыре запора на углах щита. Не зная ни моря, ни кораблей, я решил, что именно такие двери должны быть на кораблях – особо прочные, непроницаемые. Остальные двери в доме Жасмина были обычными, а эта – наводила на мысли о тюрьме, темнице, склепе или – кабине, где люди в масках работают с ядами или чем-то радиоактивным. И то, как Жасмин тщательно и неторопливо снаряжался, чтобы войти в эту дверь, выглядело ритуалом, упусти хоть жест из которого – и запертое за дверью тебя ударит.

Резиновые перчатки – не садовые, а хирургические. Зачем-то стек с плоской кожаной петлёй на конце и плетёным креплением на рукояти, чтобы случайно не уронить. Сосредоточенный взгляд исподлобья, поверх очков. Стек в правой руке, наготове; левая поворачивает рукоятки, и тупые железные клыки клиньев освобождают дверь… Невольно я постарался оказаться позади Жасмина – чего я ждал? чего боялся? не знаю.

За дверью было темно и тихо; виднелись лишь ступеньки вниз.

– Уголёк, – тихо произнес Жасмин, не оборачиваясь, – вы первый из посторонних, кто входит в мой музей по приглашению. Цените оказанную вам честь. Лучше, если вы будете помалкивать; говорить буду я. Ничего не трогайте руками, даже не тянитесь. Не делайте резких движений. Держитесь ближе ко мне. Вы всё поняли?

И вновь я поразился его сходству с Вереском. Не внешнему – они были как небо и земля, – а чёткой постановке фраз. Должно быть, это навык людей, знающих своё дело и привыкших командовать.

Изнутри дверь оказалась гладким металлическим щитом. Кико остался у раскрытой двери – молчаливый, равнодушный, странный мальчик, в котором всё накрепко заперто и замуровано – если только оно было.

«Запугивает – или сам не может войти сюда иначе?» – думал я, спускаясь по ступеням. В темноте Жасмин нашёл на ощупь выключатель, щёлкнул – и вход в подвал слабо осветился красным, как фотолаборатория. Оно – там, внизу, – боится белого света?..

Наши шаги глухо отдавались в красноватой полутьме под низким потолком. Можно было ждать чего-то вроде «лабиринта ужасов» в луна-парке с муляжами зомби и удавленников, но – ничего похожего. Красный огонь горел вдали, за угловатыми стеллажами, над каким-то столом вроде верстака, а рядом с фонарём на полках кровяными бликами отсвечивали склянки и инструменты.

Оно – на стеллажах? я пригляделся. Полки между вертикальными стойками вдоль прохода не были пусты – вот перчатка, но не спавшаяся, а будто наполненная распухшей кистью руки; вот свернувшаяся кольцами чёрная верёвка; вон мятая соломенная шляпа на безглазой голове манекена…

– Вы ждали чего-то другого, – произнес Жасмин. – Тут есть и другое, по вашему вкусу. Вон там, в застеклённых шкафах. Подойдите туда, но не вплотную.

Стекло шкафов сильно отсвечивало от лампы; мне поневоле пришлось приблизить лицо и…

Я отшатнулся. Бурый комок в кубическом сосуде пошевелился, быстро расправился и резко поплыл вверх, будто сквозь густое масло.

– Интересная штуковина… – прошептал я, наблюдая за движениями живой слизи. Жасмин, стоявший у «верстака», тихо усмехнулся:

– Я купил это у одного моряка. Трудно сказать, что оно собой представляет – но погоду предсказывает лучше, чем метеорологи или государственные колдуны. – В последних словах скользнуло явное пренебрежение. – Э, Уголёк – не глядите на него слишком долго!..

Оторвав взгляд от шевелящейся массы (она как раз распласталась по стеклу с моей стороны и показывала мне какие-то присоски), я перевёл глаза на другие экспонаты. Под колпаком на тарелке – большое насекомое, похожее на богомола, влипшее в смолистую массу и с натугой выдирающее ножки из неё. Дохлый ощипанный цыплёнок – замазка по краям колпака уже засохла и потрескалась, а он выглядит свежо, будто умер совсем недавно…

Странный музей, странные экспонаты. Такое и впрямь может присниться – потому что странное и непонятное. Вещи самые обыкновенные – цыплёнок, шляпа, эта чёрная верёвка – но атмосфера коллекции делает их особыми, загадочными. Вот – запылённый телевизор; почему он здесь стоит? Причём не старинный телевизор, которому место в музее электронной техники, а современный, новый… что будет, если включить его в сеть? вот и розетка… Рядом с некоторыми экспонатами – запечатанные в прозрачный пластик сертификаты, например – «Птенец курицы. Видимость жизни придана с художественной целью. Некромант Альберт Гейер. Региональный Институт паранормальных исследований». Официальное, разрешённое колдовство – не придерёшься. Это дорого стоит и ограничено массой скрупулезных правил, но состоятельный, вроде Жасмина, человек, может позволить себе обзавестись такой «игрушкой». Хорошо хоть из уважения к мёртвым запрещено изготовление рабочих-зомби, но слухи о таких рабочих иногда бывают. И Кико выглядит странно, но он – живой.

Интересно, участвовал ли Альберт Гейер из регионального ИПИ в экспертизе трупа Пьяницы? Связан ли некромант с Жасмином? что он мог сообщить Жасмину частным образом?..

Определенно, кто-то из ИПИ был и при расследовании дела о пожаре. Кто? какие выводы колдун вписал в полицейский документ? ах, у нас полная секретность относительно этого… чёрт бы побрал такую секретность. Давал ли колдун показания под присягой? принял ли судья во внимание рапорт колдуна? не тот ли судья, что живёт по соседству с Жасмином? тот самый. Об этом мы до усталости толковали с Клёном и Вереском, но никаких выводов не сделали. Опротестовать результаты экспертизы можно, лишь имея веские основания. А я – если докопаюсь до истины, – не смогу их огласить. Дело глухое и тёмное, как этот подвал.

– Насмотрелись? у вас будет время подумать – теперь пожалуйте ко мне, – Жасмин перекладывал что-то с тупым стуком на «верстаке». – Взгляните сюда…

Я взглянул – и не знаю, каким усилием сдержался. У него в руках…

…была заготовка для деревянной куклы, верней – статуэтки в две ладони высотой. Обожжённая деревяшка, едва не головня, на которой резцом грубо намечены руки, ноги, голова, даже кое-какие черты лица – пустые ямки глаз, впадина вместо носа, одеревеневший в стоне рот.

Мой призрак.

Уменьшенная копия, слабое подобие.

– Это только начало, – гордо заметил Жасмин. – После резца я думаю воспользоваться выжигателем, чтобы сохранить фактуру. Фигурка должна выглядеть сожжённой. По-вашему, красиво?

– Страшно, – еле вымолвил я.

– О! верно сказано, Уголёк! Чувствуете, какой болью иссушено дерево?.. – Он радостно вскинул брови. – Страх и страдание! это памятка о пожаре, который случился за рекой. Когда полиция сняла оцепление, я – ночью, конечно, – прошёл на пепелище и взял то, что осталось от конструкций дома. Некоторые обломки оказались негодными, а этот более-менее уцелел…

ТАМ И ЗЕМЛЯ ПРЕВРАТИЛАСЬ В ПЕПЕЛ, – вернулись ко мне слова Вереска. – ЗЛОЙ ОГОНЬ.

Он лжёт. Он верит, что я – чужой, нездешний, – и поэтому лжёт, не смущаясь. Он не мог ничего унести с пожарища – потому что там НИЧЕГО не осталось! я лежал где-то в стороне…

НА ГРАНИЦЕ ПОЛНОГО СГОРАНИЯ, – напомнил Вереск.

Я был там, я был там один – но взял он не меня.

Тогда – кого?

Остаётся одно – он взял останки того, чьё тело не горит дотла.

Зажигательная смесь, съедающая всё неугасимым огнём – скажем, по рецептуре «Холокост» или «Ге-Хинном», – может пощадить лишь специально подготовленное тело. Негорючая пропитка – или колдовская обработка.

Зачем ему этот остаток тела? чтобы любоваться? О, да, вполне в его духе! но это не объясняет всего. МОЛЧИ – просил призрак, а Вереск сказал – КОРЫСТЬ У НИХ ДРУГАЯ, НЕ В ДЕНЬГАХ.

Душа связана, скреплена, спаяна колдовством с остатком тела. Это явно сделано нарочно – чтобы душа вечно испытывала страх разоблачения и являлась призраком ко всем, кто вздумает раскрыть тайну. Расчёт на жалость, на нашу жалость, на то, что мы из сострадания не посмеем назвать виновника, смолчим. Иначе… что – иначе? случайная находка на пожарище. Полицейские не всё просеяли, не всё нашли. Некромант Альберт Гейер допросит душу, судья постановит, что нет смысла возрождать человека, убившего семьдесят других – и статуэтку подвергнут плазменной кремации. Полная смерть – и позор. «По данным дополнительного расследования, виновником гибели семидесяти человек является…» и тотчас же, обвалом – в газетах, в новостях, в шумных комментариях! новая ненависть одних – и новый, горший, напрасный стыд других за своё естество. Всё продумано.

– Оно… похоже на женщину, – заметил я, чтобы моё молчание не было подозрительно долгим. – Грудь, бёдра…

– Нравится? – бросил на меня ласковый, понимающий взгляд Жасмин. – А вдумайтесь – почему?

– Ммм… – Я смешался. – Может быть… мужчины – они агрессивней. Солдаты, полицейские, пожарные – чаще всего мужчины. Они чаще гибнут… насильственным путём. Это… ну, как бы естественно, да?

– Так; вы мыслите правильно, – кивком ободрил Жасмин. – Дальше!

– А женщины – нежные, красивые. – Я сглотнул невольно подступивший к горлу комок. Раньше я был знаком с тем, что стало статуэткой в музее Жасмина! но теперь не мог узнать. – Они – ну, словно образец красоты и нежности. Если с ними что-нибудь случается, их жалеешь больше…

– Сильнее, – поправил Жасмин. – Вы правы, Уголёк – именно так. Пронизывающая жалость! Ради этого стоит пройтись в будний день по кладбищу и поискать могилы девушек; почувствовать, как подступают слёзы… – Достав свободной рукой носовой платок, он вытер глаза под очками. – Видите, даже мысль об этом может растрогать. Поэтому я решил придать статуэтке внешность девушки, сгоревшей девушки…

Наверное, в этот момент я мог напасть на него, наброситься, убить. Но не злость владела мной, не злость – а холодный азарт шахматиста, молчаливое и сдержанное нетерпение вора, в темноте подбирающего к замку отмычку за отмычкой. Спокойней, Угольщик. Нельзя ошибиться. Впечатление обманчиво. Он мог заполучить материал для статуэтки от судьи, от полицейских, чем-либо обязанных ему – здесь многие знают о его «коллекции». Он вообще может врать с начала до конца – если уверил себя, что эта деревяшка как-то связана с пожаром. Я должен расследовать, пока не узнаю истину.

– В моём сне, – продолжал растроганный Жасмин, – есть слепок этой фигурки; он бродит за рекой.

Нет, не обманешь. Мой сон – особый, я сам его накликал. Мой сон правдив, а ты – врёшь, думая, что говоришь с ценителем кошмаров.

«Угольщик, сколько можно обманывать себя? – говорило во мне что-то. – Смотри – твой сон, затем эта статуэтка, всё совпадает. Если поджигатель был околдован, Жасмину позарез нужна душа для шантажа. Раскрыв связь поджигателя с Жасмином, ты вынудишь его пойти на разоблачение, причём судья с некромантом скажут лишь половину правды – и душа, заточённая в обгоревшем дереве, погибнет опозоренной. Позвони Мухобойке. Расскажи ей. Пусть она убьет Жасмина».

– Можно подержать? – попросил я, возбуждённо глядя на вещь в его руке.

– Пожалуйста, друг мой!

Твёрдое сухое дерево легло в мою ладонь. Жасмин наблюдал – он хотел насытиться, он ждал, что мои глаза загорятся ещё ярче, или – что я зашмыгаю носом, стану водить по выпуклостям статуэтки пальцем. Под таким пристальным вниманием я не посмел раскрывать свой лиловый цветок и доверился осязанию.

«Отзовись, – просил я статуэтку мысленно, – дай знак!»

Она потеплела; где-то внутри я почувствовал мерцающий огонёк.

Этого не должно быть. Будь она просто мёртвым деревом – бессмысленным, бездушным, – этого бы не случилось никогда!

Она меня помнила.

Она, когда-то знавшая меня и моё подлинное имя.

На большее я пока не мог надеяться – и, вздохнув, возвратил статуэтку Жасмину; тот принял её с улыбкой:

– Хороша, не правда ли?

– Она будет ещё лучше, когда вы закончите работу, – улыбнулся я в ответ как можно искренней.

– Обязательно! только ради этого и стараюсь. Когда она будет готова – я непременно приглашу вас; мы установим её на удобное для обзора место и будем рассуждать. А теперь – вернёмся в дом.

Я должен увидеться с ней один на один. Хватит ли у меня сил разговорить её? Надо попытаться. Но как?.. сегодня Жасмин не позволит, это очевидно. Похоже, каждая мелочь на полках подвала – навсегда, без права выноса. Ждать, пока он, не спеша, придаст ей форму, вызывающую жалость?..

Мы шли к лестнице; я задержал шаги и обернулся, собираясь спросить, скоро ли смогу вновь посетить музей – ведь здесь так много интересного! – когда темнота в углу с шорохом задвигалась и издала мычащий, низкий, угрожающий звук. Жасмин развернулся с неожиданным проворством и рявкнул, подняв стек:

– Сидеть!! место!

Затихающе урча, темнота улеглась и стала недвижима.

– Это сторож, – успокоил меня гостеприимный хозяин. – На него тоже есть сертификат.

* * *

Ночь приближается

– Ночь приближается, мой юный друг, – Жасмин подавил сладкий зевок, жмуря глаза под линзами очков. – Нас обоих ждут дивные сны… Увы, я не могу изменить своим правилам и пригласить вас переночевать; мы ещё недостаточно знакомы. У вас есть в городе друзья, родня?..

– Нет, – честно помотал я головой. – Я собирался пойти в молодёжный центр…

– Разумно, – одобрил Жасмин, – весьма разумно. Но – встреча была мне приятна; я чувствую себя обязанным – и хочу предложить более достойный ночлег, нежели в этом… центре. У меня есть добрый приятель – молодой, неженатый человек; он полуночник – ваш визит не будет для него помехой. Место для сна в его доме найдётся получше, чем даже в моём. Он разносторонне развит; предложите ему хорошую беседу – он не станет отмалчиваться. Скажите, что вы – от Жасмина, – и он примет вас. Это недалеко – улица Инженерная, седьмой дом.

– До встречи! – помахал он с улыбкой, когда я вышел за калитку.

Помахав в ответ и уже уходя, я заметил, как Кико подаёт хозяину сигарету, а тот берёт, не глядя.

* * *

Вышел я уже в ночь, быстро, по-осеннему спустившуюся на город.

Восточная, чёрно-синяя часть неба поблескивала робкими звёздами, а на западе между полосками тихих плоских облаков ещё синел последний свет заката. Город засыпал – и без того нечастые на его улицах машины пропали совсем, редко-редко встречались прохожие, да приглушённо бухала танцевальная музыка в барах, мимо которых я шёл; улицы холодно освещали бело-голубые фонари. На одном из перекрёстков у тротуара стоял полицейский автомобиль – и кокарда на фуражке слабо блеснула, когда патрульный поглядел в мою сторону.

О, нет, не тревожьтесь, сержант. Вы же видите – идёт какой-то паренёк; походка у него прямая – он не пьян и не нанюхался; он не спешит, не озирается и не торопится быстрее пройти вашу зону обзора. Более того – он сам готов подойти к вам с вопросом.

– Добрый вечер! Скажите, как пройти на Инженерную, семь?

Стекло в дверце машины опустилось. Полицейский выглянул, внимательно посмотрел на меня из-под чёрного лакового козырька фуражки – твёрдое, скуластое, гладко выбритое лицо, нос с горбинкой; рука в никелированном браслете указала направление.

– Отсюда два квартала и налево; сразу будет этот дом. Парень, а у тебя есть документы?

Начинается… Впрочем, никакой нормальный дом Жасмин и не мог рекомендовать. У колдунов – тем более таких, – не бывает добрых приятелей. У них лишь вольные и подневольные пособники.

– Да; пожалуйста.

Сержант сунул мою карточку в прорезь определителя под приборной доской. Пока машина жевала информацию и сверялась с памятью далёкого компьютера, я осторожно прощупал сидящих в машине – пара амулетов легального изготовления, пара нелегальных, сами – чистые на колдовство. А проверить меня вот так же, быстро, они не сумеют.

Документики Вереск мне достал что надо – на них сломаются и столичные криминалисты.

– Извини за беспокойство, – вернул карточку сержант. – Всё в порядке. А… тебе действительно надо идти по этому адресу ночью? может, лучше утром?

– Нет, мне назначена встреча.

Кажется, я вырос в глазах сержанта.

– О-о, тогда другое дело. Удачи!

Инженерная, семь. Особнячок стандартной постройки, похуже, чем у Жасмина. Ни собаки, ни зелёной ограды. Чахлые цветы на клумбе, как на надгробном холмике. Ну, ещё бы – ведь на табличке выгравировано: «Альберт Гейер, государственный эксперт».

Тут и собаки никакой не надо. А вот домофон – обязателен; такой человек не станет выходить из дома по звонку от ворот.

– Кто вы? – неприязненно спросила коробочка у входа. – Назовитесь.

«Мы – свои люди, – подмигнул я домофону, – мы зовёмся не по именам! в нашем кругу это не принято…»

– Меня зовут Угольщик, добрый вечер. Я от Жасмина, господин Гейер.

Коробочка щёлкнула и умолкла – будто человек на том конце провода поспешил прервать связь, пока не вырвалось нечто вроде «О, ч-чёрт!..»

Меня не ждали. Я – сюрприз от Жасмина.

* * *

Улыбка некроманта была слишком сладкой, чтобы в неё верить. Рад он мне, как же… Конечно, я могу у него переночевать! о чём речь! кофе?.. сейчас будет кофе! присаживайся, Угольщик, будь как дома.

Он боялся меня – меня, безымянного с самозванным прозвищем, тощего и смуглого юнца в дешёвой куртке, брюках c сезонной распродажи и туфлях «жёлтого» пошива. Губы его резиново улыбались, как у маски в кукольном телесериале, а маленькие глаза буравили меня, пытаясь просверлить насквозь. Худой и сутулый, в нарочито престижном домашнем халате – типичный колдунишка-неудачник, с первых детских штучек выданный столь же боязливыми родителями властям, обученный в закрытом интернате, выбравший самую несложную, но внешне таинственную некромантию. Вереск называл казённых некромантов – «падальщики».

А кто я? посланец страшного Жасмина. Неизвестное, новое лицо в обойме садовника. Жасмин пошутил, послав меня сюда без предупреждения; уж такие шуточки у колдунов – только мало кто этим шуткам радуется, кроме них самих.

– Хочешь – посмотри пока телевизор. Я скоро.

Рискнёт он подсыпать что-то в кофе или нет? вряд ли. Побоится.

Я молча кивнул и бухнулся в удобное, мягкое кресло; взял пульт – что там у нас по ящику? Недалеко уже полночь с выступлением президента. Клён и Вереск не включали ящик в полночь – чтобы экран не вклинивался в нашу дружескую атмосферу, не разбивал наше маленькое единство на трёх выпученных видиотов. Но я защищён. Можно поиграть с президентом в гляделки.

– Зови меня Фонарь, – оправившись, панибратски предложил Альберт, располагая кофе на журнальном столике. – Послушай, Угольщик, ты как-то скверно выглядишь – может, поспишь?..

Ещё бы не скверно. Прошлую ночь, считай, без сна, весь день по городу, ужин у Жасмина и подвал. И то, что в подвале.

– Помучаюсь немного, – отозвался я сквозь зубы. – Хочу заснуть – как провалиться. Я был в музее у Жасмина.

– А! – понимающе кивнул Фонарь, в его голосе послышался оттенок не боязни – уважения. Наверное, и впрямь большая честь войти за железную дверь в доме садовника. – Там есть и мои работы.

– Я заметил. Сторож – тоже твой?

– Да. – Улыбочка Фонаря стала гордой. – Причём – легальная работа. Гарантия – пять лет.

Только вот так, среди своих, можно узнать, что часть легальной нежити оживлена в обход закона. Газеты бы до хрипа верещали, получи они такие сведения – но перед репортёрами Фонарь будет молчать.

А Жасмин, значит, лицензии не имеет – иначе бы он смело мастерил игрушки для себя. Абсолютный нелегал под крылышком судьи и прокурора. Вот вам и «строгий контроль закона над паранормальными явлениями». Действительно, куда строже…

– Мне кукла-деревяшка понравилась, – красиво закурив, я откинулся на пышную спинку кресла. – Получше сторожа будет. Страшная вещь.

Фонарь не обиделся; даже скрытой обиды в голосе не прозвучало – скорее почтение:

– Работа мастера! Материал взят с подлинного пепелища – он показывал? там, за рекой? там была община этих буратино – очень приличные ребята, – и вдруг…

Глядя на него с весёлым любопытством, я замер, боясь пропустить хоть оттенок, хоть какой-то намёк в голосе – вдруг он выдаст нечто о пожаре?..

Фонарь развёл руками с гримасой недоумения:

– …ба-бах! Словно огненный шар. Их общежитие лопнуло. Даже подойти нельзя – такой пожар. Пожарные прибыли через семь минут, но тушить было некого. Только мёртвое дерево местами устояло.

– Ёмкость с бензином рванула? – предположил я.

– Сжиженный помойный газ, – уточнил Фонарь. – Большой баллон. Они ведь чокнулись на натуральном и природном; им привозили эту гадость с метан-тэнков. Запаслись на свою голову.

Версию о взрыве баллона с метаном я не только слышал, но и читал – Вереск показывал мне вырезки из «Хроники катастроф». Неосторожное обращение с горючим. Неисправная электропроводка и прочее. Бедные буратины! и бедные читатели, которым эту версию скормили. Кто-то обмолвился, что метан не дает такого горения, но его быстро замолчали. К чему споры и раздоры?

– С моей точки зрения, – болтал Фонарь, довольный, что нашёл интересную нам обоим тему, – такое пожарище неперспективно. Из пепла ничего не воссоздашь! Только очень большой, – он подчеркнул, – специалист может найти в предметах – в мебели, деталях интерьера, бытовых вещах, – запечатлённую боль, мысли, взгляды, и выделить их в живом виде. Жаль, это не годится для расследования.

– Но годится для работы, – гнусно улыбнулся я, и Фонарь понимающе рассмеялся:

– Ещё как!.. надеюсь увидеть куклу в завершённом виде.

Мы принялись приятельски болтать о нежити, об искусственных существах, о призраках десяти категорий; мне с прошлой жизни многое было известно – да и, честно сказать, увлечённый парень моих лет теоретически знает всё это по открытым публикациям. Колдовства как такового мы не касались – практикующим колдунам неприличны праздные беседы об Искусстве, и я, не раскрываясь, мог казаться сведущим.

Дошло и до господина президента – о нём вспомнили без четверти двенадцать, под гулкий удар напольных часов. Тут мы могли громко говорить всё, о чём простые граждане говорят украдкой или намёками. Кому же, в самом деле, как не нам, гордиться тем, что НАШ ЧЕЛОВЕК встал во главе государства! Мало ли как его называют помощники и высокие гости – для нас он Повелитель Дождя. Весьма средний колдун, но с небесной водой неплохо работает, погоду может в одночасье испортить. Главный предвыборный лозунг его был: «При мне поля зазеленеют!».

Фонарь переключил ящик на первый канал – почти сразу пошли чарующие заклинательные титры, психомузыка и знаки погружения в транс. Некоторые с этого балдеют, нарочно смотрят президента вместо выпивки; нам же такие заморочки безвредны. После нагрузки появился Сам – немигающие глаза, медленный глухой голос… если ты попался на музыку, загрузился, «поплыл» – слышится нечто мудрое, возвышенное, а если проскочил вводный транс, слышишь: «Анн гианн кэа… Каинн маа-ланн…» Дешёвый трюк гипнотизёров, но усилители передающих станций и охват по всей стране раздувают его до уровня всесильного колдовства.

«Где же ты был со своим дождём, сволочь, когда они горели?.. – думал я, стараясь не моргать – глаза в глаза с этим, на экране. – «Гасить огонь – моё призвание», да? только гасить ты и можешь! морочь дураков – а меня не погасить, ты понял?»

Нет, без толку. Его взглядом не возьмёшь – у него семь степеней защиты и столичный головной ИПИ в помощниках. Ему пять раз на дню подзаряжают ауру, чтоб не потухла. Можно только проверить себя – как ты, крепок ли против профессионалов из столицы? многие наши в регионах балуются этим на манер гимнастики.

Фонарь сосредоточен; замер, сузив застывшие глаза. Он хочет туда, к кормилу власти. Все хотят туда. Как пить дать, он уверен, что не будет лишним в аварийной группе элитарных некромантов, которые – случись чего, – сделают тело президента шевелящимся и говорящим, чтоб тело дотянуло до ближайших выборов. А может, и возьмут его, чем чёрт не шутит… Он умеет бояться старших и сильных; это главное достоинство мелкой сошки.

Интересно, как его зовёт Жасмин? Фонарик? Фонарик, посвети-ка сюда…

– Крут! – однозначно тряхнул головой Фонарь, когда президент сгинул с экрана и пошли знаки выхода из транса. – Но можно было и пострашней сценарий написать…

– Что они в страхе понимают? – фыркнул я. – Ни намёков, ничего… Даже я бы написал сценарий лучше, а уж Жасмин…

– Он ничего не просил передать? – Как бы невзначай Фонарь осмелился проникнуть в мою скрытность.

– Нет, – я зевнул. – Я по уши набрался – музей, потом господин Дождь… Пора баиньки.

– Таблетку? – спросил он, как знаток знатока; с таблетками сны ярче. Я покачал головой:

– Это для простых ребят. Учитель говорит – сон должен быть естественным.

Поревнуй, Фонарь! Ты, с дипломом и лицензией, ходишь у него в пособниках, а я – зову Учителем!..

– Ну, Угольщик, приятных сновидений! – с кислинкой улыбнулся он. – Как говорится – закрывайте глазки и смотрите сказки.

* * *

Люди и призраки

Люди и призраки живут в разных мирах. Иногда эти миры соприкасаются, и открывается проход. Глупо думать, что призракам легко посещать нас – для этого призрак должен быть сильным или очень целеустремленным. Людям тоже непросто уйти в запредел по своей воле: можно преодолеть грань между мирами силой – если ты большой колдун, можно перекликаться с призраками, не переходя её – если ты медиум, а можно использовать промежуточную зону сна – но беда в том, что не мы повелеваем сном. Сон овладевает нами и влечёт нас, как ветер – опавший лист. Лишь колдун может подчинить себе силу сна и управлять ею. Вереск говорил, что целый отдел столичного ИПИ работал над проблемой поиска преступников в пространстве сна.

Располагался я ко сну – как к вооруженной акции готовился. Надо правильно лечь, сосредоточиться, выждать, пока всё вокруг стихнет. Фонарь некоторое время шастал по дому, но, наконец, и он угомонился. Чётко представив себе вход, я начал одними губами говорить заклинание; важно произнести его с точностью до звука, иначе тебя выкинет неизвестно куда.

Меня предупреждали, что будет неприятно, но не сказали – насколько. Я загремел, как человек, упавший в шахту лифта – жутко, темно и тесно, и сила тянет вниз. Меня швыряло по бесплотным коридорам – то будто трубам, то будто штрекам, – пока я не влетел в ливень и не растянулся на мостовой в кипящей от дождя луже.

Неужели – президент?! или просто я ждал от него подлости – и встретился с ожидаемым?

Темно, темно. По заклинанию правды я попал в тусклый, но день – теперь была глухая, штормовая ночь. Ветер хлестал густым дождём, раскачивал деревья и трепал тенты летних кафе; фонари гремели на столбах в порывах ветра, вывески раскачивались и искрили замыканиями. Встав на ноги, я едва успел отпрыгнуть от несущегося без огней автомобиля. Чёрт! какой сегодня мерзкий сон в этом городе!..

Чувствуя, что быстро промокаю, захлёбываясь от хлещущих по лицу струй, я метнулся к ближайшему дому – укрыться под навесом. В ярко освещённом окне был виден чей-то ужас – школьный класс, за партами – серые ученики-тени; мальчик, боязливо озираясь, пытается пристроить на доске учебный плакат, а тот выскальзывает из рук, и чудовищный учитель медленно разевает беззубый рот – «Что ты возишься? сядь на место! сядь на место!».

Хм… не мой ли кошмар? нет, до души не достаёт. Мне не страшно – только жалко мальчугана.

Пока я размышлял, глядя в окно, дождь утих, и в улицу, клубясь, стал вливаться плотный туман – как ядовитый дым химической атаки. Значит, всё-таки президент. Услышал по обратной связи оскорбление от колдуна – и испортил всем здесь сны.

А, пусть его злится. Главное – чтобы туман и дождь не разладили сон до полного сумбура, в котором не разберёшься.

Миновав сгоревшую полицейскую машину со следами пуль и выбитыми стёклами, я рысцой побежал сквозь туман к молодёжному центру; мысли многих вертятся вокруг этого здания – значит, и во сне они должны туда стремиться. Глухой ритм музыки и потусторонние цветные вспышки дискотеки были различимы издалека – вот он, центр.

Никаких билетов, никаких вышибал на входе – это же сон, где можно и дозволено всё. На открытой террасе – неторопливая, как в замедленном кино, драка; кто-то сидит, свесив ноги из окна второго этажа, и плачет. Какой-то парень прислонился плечом к столбу въездных ворот; сигарета во рту потухла и размокла от дождя.

– Привет! ты знаешь Гитту, Гитту из «Граций»?

– Гитту?.. – бормочет он, не отводя глаз от здания. – А, знаю. Рыжая такая.

– Она здесь?

– Не видел… А ты – откуда?

– От Фонаря.

– Скотина твой Фонарь. – Лицо парня из рассеянного стало злобным. – Он меня допрашивал по постановлению суда; докапывался, почему я наглотался таблеток, будто и так не ясно. А ты что с собой сделал?

– Облился бензином и прикурил, – ответил я почти правду.

– Не хило, – с уважением кивнул парень. – Больно было?

– Жуть как. Меня до сих пор корёжит. А вообще-то я из дома сбежал, поэтому я – неопознанный. Даже имя своё не помню; зову себя Угольщик.

– А я – Механик, – протянул он для рукопожатия мокрую, холодную руку. – Слышь, Угольщик – меня туда не пускает; может, ты пройдёшь? Там танцует девчонка Марианна – вызови, а?.. такая худенькая, крашеная под блондинку.

– Если увижу – обязательно, – пообещал я.

Внутри был медленный танец в плывущих бликах зеркального шара. Ни одного знакомого лица. Что значит – память выжжена! помню только Гитту, только Гитту. Вдруг её нет? что тогда делать? ждать воскресенья?..

Но мне повезло – я увидел Гитту в уголке, раздражённо беседующей с рослым, немолодым уже мужчиной – стильно прикинутый, он был строен и держался с какой-то непринужденной лёгкостью, как это бывает у людей, уверенно владеющих телом.

– …говорю вам – не хочу! Не хочу и всё. У меня дурное предчувствие. И дождь – видели, какой дождь? Бертран, пожалуйста, выключите меня один раз из состава…

– Нет, Гитта, не могу, – настаивал Бертран. – Тебя ждут, хотят видеть; если ты не выйдешь в воскресенье, пойдут слухи. Ты ценишь свою репутацию?.. Девочка, танцы – не игра, не просто увлечение, это вся жизнь.

– Прошлый раз он на меня смотрел, – упрямилась она. – Я боюсь, когда так смотрят! Всё время вспоминаю и боюсь. А вдруг мне снова станет плохо…

– Этого никогда больше не будет; это не повторится.

– А он всё равно смотрит и смотрит! – Голос её звенел, словно она сдерживала слезы. – Он служит у садовника с реки! Бертран, ну вы же знаете кого-то!.. сходите, попросите – пусть он больше не ходит на мои выступления! Что ему нужно?!

– М-м-м. – Бертран заметно смутился. – Возможно, ты ему нравишься. Ведь ты красивая.

– Я не хочу ему нравиться! вы видели его глаза? Ведь я сказала в полиции, что знать не знаю колдуна, который на празднике… почему меня преследуют?

– Я побеседую… – замялся Бертран, – выясню… Гитта, девочка, ты должна понять – в мире не всё так просто, как хотелось бы…

– Ну и что?! поэтому я должна уехать на край света? Я уже думала об этом, да!! Закончу где-нибудь учёбу и устроюсь в школу танца!..

Наконец, Бертрану наскучило коситься на меня и надоело самое моё присутствие неподалёку, и он повернулся ко мне:

– Что вам нужно, юноша?

– Гитту, на пару слов, – нагловато заявил я, сунув руки в карманы промокшей куртки. Она взглянула с боязливым недоверием, сжав губы и переплетая пальцы.

– Ты хочешь говорить с ним? – посмотрел учитель танцев на ученицу.

– Он непохож на… того. – Гитта быстро пожала плечами. – Можно.

– Хорошо. Я буду рядом – там, – показал Бертран, и, ещё раз смерив меня взглядом, отошёл, будто поплыл, ровно и прямо держа голову.

– Ну, чего тебе?

– У ворот Механик ждёт Марианну, – коротко сказал я. – Поможешь её найти?

– Гос-споди, только-то? – вздохнула она с облегчением. – Мари! Мари, иди сюда!

Да, в точности такая, как сказал самоубийца.

– Привет, а это кто? – подпрыгнула она к нам.

– Дружок Механика; он пришёл, ждёт тебя.

– А ну его! Подальше. Он вроде живой, а на деле мёртвый, противно как-то. Скажи ему, что меня нет, ладно? – Марианна подмигнула. – И приходи танцевать. Ты симпатичный, знаешь?

– Воображала, – тихо бросила ей вслед Гитта. – Она умерла первая, а он – вслед за ней, понял? Её в ванной током ударило, гадище такое, скрутки кругом; а он думает, это он виноват, от великой любви – вот и войти не может. Сам себя не пускает. У тебя всё? тогда свободен. Извини, парень, у меня серьёзный разговор с Бертраном и…

– У меня серьёзнее, – перебил я. – Старика, который душил тебя, уложил я.

– Ты?.. – Она растерялась, даже рот приоткрыла. – Нет… врёшь!!

– Не думай, что я хочу поближе познакомиться, – сделал я предупредительный жест. – Я не хвастун. Я сделал это плохо, меня заметили. Меня до сих пор ищут, поэтому и за тобой следят. Я ведь связан с тобой колдовством; они знают, что… молодой, поэтому вернусь посмотреть на свою работу. Но я пришёл не за этим.

– Слушай – спасибо… Ой, не то! – Она крепко стиснула спутанные пальцы, у неё вырвался нервный смешок. – Не соображу никак… Это правда ты?

– Правда, я. Но ты не бойся ничего – садовник у реки просто следит, не приду ли я, не отражусь ли в твоих глазах. Тут он проиграл – мы встретились там, где он не ждал. Можно теперь поговорить с тобой?

– Конечно! – Она заулыбалась чуть смущённо.

– А Бертран?

– А, не обращай внимания.

– Зря ты так думаешь. Ты говорила – извини, я подслушал, – что он знаком с кем-то… кто может попросить за тебя. Это слухи – или правда?

– Отец мне сказал, – понизив голос, Гитта поманила в тень. – Но я сама в курсе, что Бертран вхож к… важным людям; ну, ты понял, да? Он танцует для них, когда они устраивают встречи. Он… – Гитта осеклась, будто спохватилась.

– Говори, – настоял я, почти прижав её к стене.

– Пусти меня! – Она стала вырываться. – Не тронь!.. Я ничего не знаю! У вас война колдунов, да? а я тут причём?!

– Вспомни – за рекой сгорел дом, – отцепил я её пальцы, впившиеся мне в рукав. – Семьдесят два человека погибли; я был семьдесят третьим, но уцелел. Я должен знать ВСЁ об этом городе с его чёртовыми тайнами.

– Но Бертран… – она всхлипнула, – Бертран в этом не замешан! Он хороший. Он только…

– Что – «только»?

– Он, – Гитта попыталась собраться, чтоб голос не дрожал, – водит танцовщиц к тем людям. А я – рыжая, я некрасивая, меня туда не водят.

Рыжая! ну конечно – с рыжими не так-то просто. Рыжие сильней боятся боли, у них слабое здоровье, но они прочнее к чарам обольщения. Бертран чудо какой хороший – сводит судью и прокурора с танцовщицами, а Жасмин или Фонарь их околдовывают для удобства.

Жасмин не испытывает жалости к рыжей, веснушчатой Гитте. И теперь он посылает Кико на её выступления. Чтобы глядел, не отрываясь, выводил из себя, истязал воспоминанием о пережитом страхе, доводил до слёз, до мольбы о пощаде. Ах, как изящно! без чар, без колдовства превратить жизнь в ожидание кошмара. А Бертран уполномочен – или холуйским чутьём догадался, – что Гитту надо уговорами, посулами или угрозами гнать на сцену, под прицел кукольных глаз. И следить – не вернётся ли парнишка-колдун, не почувствует ли её страх, не станет ли искать источник страха…

– Они скоро отвяжутся, – неуверенно пообещал я. – Скажи, после майских праздников… в городе появился какой-нибудь новый парень?

– Нет, не помню! на майские было много ребят…

– Этот не уехал после; он остался. Водился с буратино. Может, кто-нибудь незнакомый стал приходить на дискотеку? Вспомни! какой он был, как его звали?

– Да – был какой-то. – Гитта наморщила лоб. – Такой… улыбался одними губами. Я две недели была в клинике, потом в санатории; увидела его, когда вернулась и первый раз пришла в центр… девчонки вытащили, у меня была депрессия. Несколько раз встречала с одной буратинкой…

– Как его звали?

Ещё одно усилие – и ко мне вернётся имя!

– Крис… кажется, Крис.

Крис. Только бы сейчас не шибануло в голову. Только бы сразу не начать вспоминать всё обвалом. Это не главное; этого я не забуду, пока важней другое.

– А буратинка, с которой он гулял? она из тех, что погибли?

– Да, да – она тоже… её звали Ракита.

* * *

Открытая память

Открытая память ударила по мне как жар из топки. Я – Крис! Крис-Кипарис из рода Вильдер! Зачем я не сказал родителям, что начал колдовать? зачем вместо этого я удрал из дома?..

Ракита. Да, именно так.

Наверно, вспышка памяти так отразилась на моём лице, что Гитта испугалась:

– Эй… что с тобой?

– Ничего, – прохрипел я, опустив лицо, – пройдёт… сейчас.

Но она поняла. Во сне многое понятно без объяснений.

– О, это… кто гулял с ней… ты, да?

Она спросила, заранее зная ответ.

* * *

Был май, была зелёная весна. Сок, неслышно вскипая, струился под кожей, сияли наши глаза, сплетались ветви наших рук. Мы были бедные влюблённые – бедно одетые, бедно живущие, но кто в любви помнит о бедности?

Она встретила меня у реки:

– Ты от кого бежишь?

– Не знаю, – выдохнул я.

– Тебе надо спрятаться? – с тревогой заглянула она мне за спину, думая увидеть погоню. – Пойдём в наш дом. Люди зовут меня Рита, наши – Ракита, а тебя?

Я всё ей рассказал за сотню шагов – и что колдун, и что беглец, и что натворил у открытой сцены. Было ясно – она не выдаст. В её глазах цвела весна, и отражался я – больше чем первый встречный, больше чем собрат и «в доску свой», как наши говорят. Она прикусила губу, размышляя.

– Пока поживёшь у нас, ладно? Старшие решат, как быть… думаю, надо обождать, пока суматоха уляжется. А родным можешь написать, что жив, здоров и у друзей, чтоб не беспокоились напрасно – и послать письмо без обратного адреса, из другого города, не отсюда.

Мы вошли в дом-коммуну вместе, ещё не держась за руки. Но скоро, очень скоро мы прикоснулись друг к другу.

Мой секрет узнали только трое вожаков общины; для прочих я был парень из тех бродяг, что ищут по свету свой сад и свою рощу. Меня приняли так же легко, как приняли бы всякого другого – не приглядываясь, не проверяя, кто такой и откуда? Обычай жить рощей несложен – люби и защищай природу, живи и давай жить другим, помогай – и помогут тебе.

Они и построились на необжитом берегу реки, чтоб не навязывать городу своё присутствие. В таких нешумных, мирных городах власти обычно идут нам навстречу – община гарантирует чистоту, порядок и старательный уход за парковыми насаждениями. Зелёный мир привычен этим городам, они воспринимают общинников как нечто естественное. Где гремят и дымят заводы, где город испражняется в реку, где гарь пропитывает и листву, и лёгкие – там идет зёленая война; деревья там растут в бетонных ямах, в муфтах железных решёток, и город со скрежетом сжимает крохи зелени, попавшие в его бездушный механизм. Странное дело – люди, посеревшие от городского смрада, издёрганные до полубезумия, тоскующие по лугам и рощам, видят в нас угрозу своему искусственному благополучию, а в муниципалитетах заседают, рассуждая, сколько квадратных дециметров травы и кубических – чистого воздуха можно выделить на одного жителя. Ничего общего – всё поделено. Всяк росток знай свой горшок! Колдун-буратино, распустивший во всю стену небоскрёба дикий виноград – преступник. Мой последний подвиг в родном городе… я уже трясся в электричке, когда муниципальные рабочие сдирали со стены вольную зелень.

Это я тоже рассказал Раките. Сочувствуя, она подсказала: если совсем невмоготу, можно ускорять рост саженцев в оранжерее.

– А мы всем скажем, что дали новую подкормку!

Так мне нашлась посильная работа для общины. Это не бросалось в глаза; отдав оранжерею нам на откуп, власти интересовались только тем, сколько саженцев передано отделу озеленения.

Мы пропадали там целыми днями; мы возились вдвоём в тёплой духоте, мы говорили обо всём на свете – и находили друг в друге всё больше общего. Тревога, вызванная явлением колдунов на празднике, быстро улеглась, и мы решились сделать вылазку вдвоём на дискотеку; многие наши туда ходили.

А я ещё почти не танцевал, обняв девушку за талию! ну, раз пять-шесть на вечеринках в школе. Но тогда я боялся чувствовать девушек руками.

И мы пришли сюда, где сейчас туман, гнетущая беседа Гитты и Бертрана, призраки и драка на террасе. Тогда всё было иначе – было тесно, весело; даже в тесноте и шумной толчее мы видели только друг друга. Куда-то пропала моя откровенность, куда-то ушла её бойкость; мы всматривались, вслушивались в голос, с удивлением и скрытым восторгом находя, что мы – живые, не бесплотные. Я набирался смелости заговорить с ней… по-новому, как-то иначе, другими словами.

* * *

…Гитта вывела меня из оцепенения, вскрикнув:

– Крис, там что-то случилось!

Я очнулся. От входа в дискотеку веяло угрозой – словно холод ворвался сюда, предвещая приход чего-то страшного. Раздавались громкие, злые, ещё неразборчивые голоса, затем – грянул выстрел.

– Крис, это он! я боюсь! – закричала Гитта, пытаясь спрятаться за меня; я повернулся к залу.

Публика вяло заинтересовалась шумом и выстрелом у входа; беседующий с кем-то Бертран едва оглянулся через плечо.

Вошел Кико – да, тот самый Кико, бледный, равнодушный. Теперь его глаза были скрыты каким-то приплюснутым биноклем, прилаженным к лицу на манер очков; в правой руке он держал наготове «беретту», в левой – круглую банку в сетчатой оплётке, как мне показалось – стеклянную. Он не спеша обвёл зал взглядом бинокля – и, конечно, сразу заметил меня.

Жасмин быстро среагировал на вспышку памяти в пространстве сна; возможно, даже что-то сумел прочитать – так или иначе, он сразу послал своего слугу на перехват. На уничтожение.

Теперь он уверен, что колдун, спасший Гитту, вернулся. Не знаю, что он там решил о вспышке памяти, с чем её сопоставил – надеюсь, колдовской прибор на лице Кико выявляет только магию. А если он поймёт, что паренёк на майском празднике и приятель Ракиты – одно лицо?.. Это нетрудно такому опытному специалисту, особенно если…

…он видел нас вместе!!

Да, в оранжерее.

Я приподнимаюсь, сидя на корточках, и снова вижу, как медленно и страшно, в совершенной тишине, плывёт над зеленью голова – воздушный шар с круглыми стеклянными глазами.

Это тяжёлое лицо, нависшее над саженцами! эти грузные белые руки, тянущиеся к росткам! этот взгляд!

– Пожалуйста, осторожнее, – попросила Ракита, – не сомните их.

– О, нет, барышня, – вязким, тягучим голосом ответил он, переводя испытующий взгляд с неё на меня и обратно. – Я не затем касаюсь их, чтобы помять. Они нужны мне живыми.

– Вы хотите купить?

– Или обменять. У меня в саду есть редкие цветы. Я вижу, у вас они растут быстрее, чем в открытом грунте…

– Это Жасмин, – прошептала Ракита, провожая его глазами. – Ой, как-то нехорошо получилось… Крис, ты думаешь – он не почуял? Говорят… он умеет колдовать. Но это только слухи…

– Чепуха; он не колдун, – ответил я беспечно.

Дорого же я заплатил за легкомыслие!

А сейчас я не мог даже отскочить в сторону, даже шевельнуться – я прикрывал собой Гитту.

Пускай во сне, где всё не по-настоящему. Но как неощутимая болезнь даёт знать о себе во снах, так и рана, нанесённая во сне, даст знать о себе наяву. Ещё как даст!

Кико, убедившись, что он нашёл нас, прицелился и открыл огонь. Один патрон он потратил в ссоре у входа, осталось четырнадцать – или пятнадцать, если был патрон в стволе.

Меня вместе с Гиттой откинуло к стене; я постарался удержаться на ногах. Если он знал, в кого стрелял – то мог лишь удержать меня, не дать уйти, чтобы уверенно распорядиться своей банкой. Пули одна за другой впивались в грудь, в живот, расщепляя моё тело, а я пытался сложить пальцы для удара «вдребезги»; может быть, он угадал это – и уже замахнулся банкой, но тут она лопнула в его руке.

Смесь, вспыхнув, потекла жидким огнём на шею, разлилась по туловищу. В мгновение ока спокойный убийца превратился в пляшущего огненного человечка; мягкий шорох огня не был слышен в его отчаянном вопле.

Гори, красавчик! ты так славно вошёл сюда – будто в кино, ты любовался собой, наслаждался чужим страхом. Хозяин научил тебя упиваться безнаказанным злом, он дал банку и спросил – «Хочешь посмотреть, как буратино сгорает живьём? торопись, пока он не проснулся!» Если глаза твои ещё не лопнули – погляди на себя в зеркало; зрелище ничем не хуже!

– Бежим, – потянул я Гитту за рукав; она уверенно держалась на ногах. Мы рванули вдвоём через запасной ход, в зале галдящая публика бегала, как детвора вокруг костра – а в середине корчился на полу чёрный червь в пылающем коконе.

Жасмин учёл и этот вариант – сквозь туман к дискотеке съезжались полицейские машины. Мутно-белый луч прожектора полоснул по нам, поймал нас – и мне осталось только пойти на пробуждение, сразу, вдвоём. Неважно, если Гитта вскинется с постели в крике, в холодном поту; это лучше, чем оказаться в руках полиции во сне – она и наяву-то не слишком вежлива с задержанными, а здесь, не задумываясь, перейдёт к допросу третьей степени.

* * *

Никакой дрёмы, никакой сонливости – я мыслил ясно, едва открыв глаза. На часах – полтретьего ночи. Дождь часто стучит по подоконнику – вы уже здесь, господин президент? загляните-ка обратно в сон – там горит один милый мальчик, который может вам пригодиться; он великолепный камердинер, наверняка певец и уже подающий надежды киллер. Во всяком случае он очень, очень послушный и милый – такие вам нужны. А для непослушных у вас есть «беретта» и смесь «Холокост». Вы и во сне человека придушить не постесняетесь, словно какой-нибудь Пьяница.

Недолго же мне довелось быть засекреченным. Но и выяснил я много – спасибо Гитте!

Пьяница и Гитта… что-то в этом есть, только не пойму – что именно. Своенравная ученица Бертрана… Талантливая, непокорная и – рыжая, что особенно обидно любителям юной очарованной красы. Пытались ли её привлечь к танцам в узком кругу? она об этом не упоминала – даже во сне человек скрывает некоторые подробности. Не случилось ли чего-нибудь такого перед майским выступлением? Как знать, как знать… Заеденную упырём – не до смерти, всего лишь до беспамятства, – необходимо уложить в больницу, оздоровить магическим путём, а после… убавится гордость, уменьшится стыд, и готова девичья версия Кико.

О другом надо думать! Пока Жасмин прослушивает сон, пока извлекает из сна своего убийцу и приводит его в чувство, пока поймёт, что Гитта и неизвестный парень проснулись (ха! пусть попробуют допросить Механика, знающего моё имя – он теперь свободен от чар и может смачно их послать!), пока позвонит Фонарю и вежливо, очень вежливо попросит присмотреть за ночлежником – за это время мне надо исчезнуть.

Жасмин, раскрой свой внутренний цветок! напрягись, выслеживая в городе молодого колдуна! Плюйся, чертыхайся, топочи ногами – или хмурься, наливаясь желчью! Ты ждал меня – но прозевал момент, совсем чуть-чуть – и теперь не представляешь, какой удар я могу нанести и откуда. Ты можешь зарыть деревянную куклу, залить её бетоном в фундамент, отвезти далеко-далеко – но я держал её в руках, я вспомнил её имя, и я найду её, во что бы то ни стало, и узнаю всю правду. А уничтожить куклу ты не сможешь – ведь ты так любишь держать в своих крепких пальцах медленно умирающих от страха и тоски. Когда ещё ты сможешь обрести ТАКУЮ куклу!

Мне осталось выяснить немногое. Самую малость.

Я знаю, что ты знаешь обо мне. Рассыпанные бусины событий по одной нанизаны на нить. Майский бой у сцены – свидетели указывают, что колдун-убийца очень молод. Встреча в оранжерее – ты отследил его, этого колдунёнка, поймал на чарованье саженцев, приметил его буратинку. Но сам ты не можешь донести на него официально. Ты – колдун без лицензии, работающий тайком…

Нет, почему же. Донос может сделать любой порядочный и честный гражданин. Многие помогли полиции, указывая ей на подозрительных людей – немало негодяев поймано благодаря такой наводке. НО ТЫ НЕ ДОНЁС.

А Ракита подожгла коммуну – и все погибли.

Значит, важно то, что случилось у нас перед смертью.

Наша внезапная и непонятная размолвка.

Я помню – за неделю до пожара… да, не раньше. Тогда мы были почти всегда вместе, старались и на час не расставаться, потому что друг без друга нам было невыносимо.

Потом…

Она вдруг охладела. Стали короче разговоры, реже прикосновения; она избегала глядеть мне в глаза. Я, как дурак, докапывался до неё с расспросами, выклянчивал какого-то признания, хотел понять – в чём виноват? чем обидел? В ответ – «Нет. Ничего. Плохо себя чувствую. Мне нездоровится. Пожалуйста, не приставай, ладно?»

Пару раз замечал, что она плакала, но почему – ответа я не добился и мучался от этого.

Последним был тот день, когда она шла от моста к коммуне, а я, встревоженный её отсутствием под вечер, шёл искать её – и встретился с ней. Она несла что-то, завернутое в плотную бумагу. Она не захотела разговаривать.

* * *

Надо спешить

Надо спешить, пока Жасмин не опередил меня. Бежать сразу по нескольким дорогам.

Первое – выбраться из дома Фонаря. Звонок Жасмина должен быть с минуты на минуту; если я задержусь, придется пробиваться колдовским путём, а это уже повод к вызову полиции и группы захвата из ИПИ. Агрессивный колдун в доме государственного эксперта! это вам не хулиганские штучки с диким виноградом. Сам факт колдовства у Фонаря мало что значит – сержант наверняка меня запомнил, а запись с регистрационной карточки есть в базе данных «Текущая проверка документов». Донос о подозрении в колдовстве – и с утра будет развернут поиск. Фоторобот состряпают к обеду, а пока раздадут патрулям – станут просто просеивать весь молодняк, задерживать ребят без документов, перекроют выход и выезд из города. Большая охота! охота на колдуна по наводке мирного садовника Жасмина.

Второе – оружие. Очень нужно, раз эти сразу принялись стрелять. С людьми я ещё совладаю, но Жасмин и спецназ ИПИ мне вряд ли по зубам. Вереск из принципа не носил оружия, Клён – тоже; вооружена одна Мухобойка – по роду занятий. Вызвонить её сюда? долга волынка, и потом – могут сцапать на въезде, в условиях облавы-то… Или она – немолодая? может, ей запрещено передавать оружие другим. Значит, вариант отпадает. Тряхнуть Фонаря? очень ему нужно иметь оружие с его-то мрачной славой некроманта…

Третье – Гитта. Жасмин давно следил за ней…

Как же так? однозначно выходит, что он ждал меня! Ясно – даже он не может в буре огня отследить одну отдельно взятую смерть. Он понял это ПОТОМ. Он не мог день и ночь караулить у пожарища или его не сразу пустили туда, а новость о гибели общины буратин уже пошла в утренних передачах и газетах. Клён с Вереском кинулись на разведку и первыми взяли ту головню, которой стал я.

Ну, спасибо, мужики. Ещё раз спасибо. А то быть бы мне второй деревянной куклой на полочке в подвале. И стояли бы мы в сантиметре друг от друга, молча глядя и страдая, а Жасмин, любуясь нами, пил бы минералку и приговаривал президентские лозунги: «Вода – это жизнь! Вам нужна вода!».

Стоп, стоп. Ракиту он нашёл уверенно, по крайней мере – опознал в горелом дереве. А на мне обломился.

Попробуем представить. Поздний вечер. Пожар. Через семь минут – приезд пожарных. Тушение заняло – с развёртыванием техники, – примерно час, учитывая, что поджог был сделан специальной смесью. В результате пожарище залито химической пеной и водой; полы прогорели насквозь и всё, что уцелело в доме, рухнуло под пол. Лужи, грязь и тому подобная слякоть. Полиция оцепила место катастрофы. Жасмин следит за пожарными через бинокль, затем звонит прокурору – «Не позволите ли, милейший, мне пройти за оцепление? Чистое любопытство…» Ночью его пропускают – тайно, когда репортёры схлынули. Он ищет дерево…

…зачарованное им.

То, что отмечено его чарами, он сразу узнает, как только увидит!

Он рыщет, роется, копается в грязи, покрытой слоем слипшейся пены – где этот второй, колдовавший в оранжерее? и всё не то, всё не то – он не там ищет! Я – на краю пожарища, затоптанный пожарными, вдавленный в грязь колёсами огненно-красных машин. Он не чует меня, ведь я не зачарован. Он бесится, но он не может приказать полиции собрать и плазмой сжечь ВСЕ останки; это нарушит процедуру расследования. Он не может и сообщить в органы правопорядка, что среди буратин был колдун – обо всех таких находках, даже подозрениях докладывают в головной ИПИ, а он боится подставляться колдунам столицы.

А Клён и Вереск находят меня нашей магией. Они умеют.

Важно то, что Ракита не была ни больна, ни обижена на меня. Она была…

Нет, это нужно доказать.

А Гитту надо вывести из-под удара. Кико через колдовской прибор видел её стоящей со мной, Жасмин отметил вспышку открытой памяти – он не успокоится, будет выведывать, о чём разговор. Тут ему – простор. И готово, асфальтовый каток пошёл, подминая людей одного за другим.

Всё это я думал, второпях одеваясь и прислушиваясь – не зазвучит ли в доме зуммер телефона.

Пока нет, пока нет…

Колдовство в нашей стране запрещено законом, колдовство объявлено преступлением против воли и души, но странное дело – все колдуны состоят в государственном аппарате, и президент наш – тоже колдун. Я полностью лишён свободы – либо я предаюсь властям (а нет – так меня сдадут), либо некромантам. Почему меня заранее лишили права быть тем, кто я есть? Почему они хотят вырвать, вытоптать, уничтожить тот огненный цветок, который растёт в моей душе? Почему убили моё счастье и желание творить добро?.. Я могу только служить штатным пристебаем Повелителя Дождя, по двадцать раз в месяц расписываясь в своей лояльности и принося одну присягу верности за другой – или уйти в мир за рекой, в мёртвый сад, утолять тайные прихоти мелких начальников, которые, как известно, лютей самой чумы. И когда я наберусь дряни и гадости по самые уши, когда я узнаю всю изнанку души этих мерзавцев – меня оставят в покое, до поры до времени. Почему им непременно нужно вывалять в грязи любое самое светлое и чистое чувство? Почему здесь всегда идёт дождь? Я не дам погасить огненный цветок своей души. Без огня нет души!

Я выскочил в коридор. Где его спальня? Внутренний глаз открылся, стены стали полупрозрачными. Ух ты! а оберегов-то, оберегов! и пентаграммы нарисованы! и сигнализации до чёрта! Никак господин некромант побаивается своих клиентов типа Механика! ага, вот и он. Спит сном праведника. Заказал заклинанием сон с танцовщицами – и блаженствует. Извини, Фонарь, придётся твой сон нарушить!..

– А? – привстаёт он. – Угольщик? что случилось?..

Он не сразу понял, что моя рука сложена для удара «пять в одном»; к такому «с добрым утром!» он не был готов. Ни заблокироваться, ни поставить щит.

– Ты что?!

– Оружие. – Мне много чего хотелось сказать, но только киношные злодеи перед выстрелом в героя два часа нудно излагают свой план захвата мира. – Оружие, быстро!

– А… там, в сейфе…

– Распакуй! и смотри – никаких лишних слов и движений.

Не глядя на мои дрожащие от напряжения пальцы, Фонарь стал медленно выписывать в воздухе фигуру распаковки; на последнем движении я услышал, как спали охранительные чары с сейфа и со слабым звуком раскрылась дверца. Я ударил – слабо, сблизив пальцы в щепоть, – Фонарь со стоном отвалился в забытьи на подушку. Ничего, не околеет; вон сколько на нём наговорено – от простуды, от язвы, от инфаркта и паралича.

Оружие было штатное, арсенала ИПИ; я знал его лишь по картинкам – но как-нибудь справлюсь, в себя-то не выстрелю. Тяжёлое, неудобное, оно оттягивало брючный ремень вниз и предательски оттопыривало застёгнутую куртку.

Едва я сделал шаг к двери, как зазвонил телефон.

– Алло, Угольщик слушает.

Пауза. Он сопоставляет факты, думает.

– А, привет. – В мрачном голосе Жасмина не было и тени былой вежливости. – Мальчик мой, зачем ты так?.. Ты догадываешься, что тебе конец?

– Мне не впервой, дяденька. Как-нибудь стерплю.

– Ты так решительно настроен?

– А что мне терять?

– Впрочем, есть один выход. – Голос его смягчился. – Один и единственный. Пока никто, кроме меня, не знает, кто ты. И не узнает, если ты прекратишь свою… работу. Ты же понимаешь, Уголёк, что не сможешь раскрутить историю с пожаром. Если ты расскажешь всё полиции, твою подружку ждёт позор и кремация. Некроманты в два счёта и – заметь, – достоверно, путём независимой комиссионной экспертизы докажут, что она не была околдована и действовала в ясном сознании.

Вот это фокус. Нет, ему нельзя верить, ни единому слову.

– Врёте, дяденька. Она не могла.

Он тихо засмеялся.

– Наивный юноша… Колдовство – это Искусство, а не инструмент. Я не признаю никакой грубости, никакой насильной ломки колдовскими средствами. Всё было сделано по-человечески, легко и просто. Угадай с трёх раз – КАК?

– Сказали, что меня разоблачите? – выпалил я, ощупывая оружие под курткой.

– Отлично, мой мальчик! но это лишь часть разгадки. Думай, думай – ты умный паренёк, ты должен догадаться…

Я застрял. Не околдована. Запугана. Но пойти на самоубийство, сжечь всю коммуну?.. Она могла убедить меня бежать, скрыться – и пусть я стал бы настоящим перекати-полем, но меня бы не нашли!..

– Сдаюсь. – Я решил не тешить Жасмина молчанием.

– Твоя искренность мне нравится. – Голос его зазвучал отечески серьёзно. – Послушай, я хочу предложить… Ты очень перспективен, а я никак не подыщу толкового ученика. Ты зол…

Это ещё мягко сказано!

– …и хочешь меня убить. Я понимаю твои чувства, они прекрасны. Если ты станешь моим учеником, я научу тебя многому… очень многому, таким приёмам, о которых ты даже не подозреваешь. Ты ведь убил одного человека – если к нему не прибавился и Фонарь…

– Нет, я его отключил.

– Похвальная осторожность… так вот – обещаю обучить тебя всему, что даёт власть над плотью и душой. Ты уже знаешь, как это приятно – держать чью-то жизнь в сжатых пальцах. Ты повторишь это не раз, пока не возьмёшься за меня. Разве тебе не хочется быть сильным, не ведающим запретов?.. Подумай. У тебя есть время, до захода солнца. Чтобы ты не ушёл от ответа, я блокирую город. Конечно, люди ИПИ тоже приедут. Надеюсь, ты поведёшь себя умно и не станешь стрелять. А на закате я жду тебя в своём доме – без оружия, разумеется.

– А если я не приду?

– Тогда я сожгу куклу, а тебя изловят. Мне будет очень жаль её сжигать, она такая милая и несчастная, но… без неё все твои показания не стоят ломаного гроша. Ты пойдёшь под суд за убийство Пьяницы, а что делают с колдунами-убийцами – тебе известно.

Хорошо хоть Гитта теперь в безопасности. Ему нечего узнавать от неё. Или… нет, всё же следует поговорить с ней – обязательно.

– Я понял. – В тот миг голос изменил мне и, боюсь, Жасмин к радости своей услышал мою обречённость.

– Жду тебя, Уголёк. Уверен, мы поладим. Будем вместе работать в музее и… вообще, тебя ждёт интереснейшая учёба. В завершение я, возможно, позволю тебе возродить Ракиту, – не прощаясь, Жасмин повесил трубку.

Ловил его – попался сам. Вереск, наверно, голову мне оторвал бы, сумей он угадать, чем кончится расследование.

Торопыга, хвастун, глупая тетеря – вот кто я. В ученики, ха! а полицейскую засаду в доме не хотите ли?.. и самая манящая приманка – возродить Ракиту. Под конец, когда он позволит мне убить себя.

Разве я не хочу, чтоб она ожила?

Страшно хочу, впору закричать – «Да! хочу!»

Но только если я приду к нему с повинной. Если буду пить с ним кофе и принимать сигареты от любезного Кико.

И – теперь уж точно! – никаких шансов разоблачить его как организатора пожара. Значит, семьдесят две жизни останутся не отмщёнными.

Что я могу ещё сделать?

От рассвета до заката – мало времени, слишком мало. Мухобойка не успеет… да и не могу я её вызвать. Последняя разгадка будет ответом на моё согласие стать учеником, а согласие скрепляется колдовскими клятвами, которые нельзя нарушить. Что я скажу ей? Виноват Жасмин, а пронесла бомбу в коммуну Ракита сама, без понуканий? пока я не выяснил всё точно – вызывать её нельзя.

Фонарь начал шевелиться, выходя из обморока; я поспешил уйти, огибая капканы оберегов и пентаграмм, скрытых под ковровыми дорожками.

* * *

Нельзя безнаказанно общаться с тем миром. Нельзя спокойно говорить с ними, беседовать у камина и пить кофе. Раз соприкоснувшись, ты уже становишься другим, изменённым. Нельзя их слушать; не верьте ни единому их слову. Бедная Ракита – она думала, что можно договориться с Жасмином… Да легче договориться с гадюкой подколодной, чем с этой гадиной! Куда ей, чистой наивной девочке тягаться с его тёмной властью. Они наивных ломают, как вафлю. Встретился – и пропал. Навеки. Плачь от боли и стыда, блуждая обугленным призраком у серой реки, без надежды на спасение. Страшная кара. Вот и я туда же. Влип. Каждый, кто вступает на ту территорию, начинает играть по их правилам и жить по их законам. Но вам меня не сломить. Есть сила превыше морока и обмана. Сила души, её огонь.

* * *

Под дождём, моросящим в тумане, противно ждать рассвета – но и звонить так рано значит привлекать к звонку излишнее внимание. Я прятался в городском парке, под трибуной театра, прислушиваясь – не донесётся ли сквозь шорох капель полицейская сирена? Пару сигарет я стрельнул – опять-таки у какого-то уборщика, который в плаще с капюшоном отгребал мокрый мусор метлой к коляске с жестяным баком.

– Погодка, а? президент разбушевался… – подмигнул он мне, весело и с хмельком ухмыляясь. – Что, у девчонки засиделся?..

Звонить пришлось из уличного автомата, прижавшись к стене под колпаком навеса.

– Танцевальная группа «Грации»? – переспросила сонная женщина из справочного бюро. – Студия молодёжного центра, телефон 251-652.

– Гитта? вы имеете в виду Бригитту Андерсен?

– Да; она такая… рыжая.

– Это – главная примета? – со смехом ответили в трубке. – Что ты хочешь сказать? Гитта – это я. Та самая, рыжая.

– Я друг Механика. Помнишь, как ты проснулась сегодня?

Она примолкла, потом прошептала – наверняка, отвернувшись и прикрыв рот с микрофоном ладонью:

– Так ты… не покойник?

– Пока – нет. Нам надо встретиться, срочно. Лучше всего – у тебя в студии; сейчас это самое безопасное место в городе.

– Ладно. Приходи. Спросишь на вахте, меня вызовут.

Постоянно идти по задворкам не удалось; когда я переходил улицу, натянув воротник выше ушей – заметил чёрный фургон без окон, медленно выруливающий за поворот у светофора. На бортах фургона серебряно-белым были отпечатана чаша над скрещёнными жезлами.

Машина ИПИ.

* * *

Это правда

– Это правда – то, что ты сказал? – тихо спросила Гитта.

Мы сидели с ней на подоконнике в одном из дальних, непрохожих коридоров молодёжного центра – там, где хранилась аппаратура для концертов, а вечерами репетировали музыканты. Здесь было сухо, холодно и гулко – лишь издали доносилось звуки ритмичной музыки и чей-то резкий голос, задававший такт упражнениям. За окном в туманной мути лил нудный, совсем осенний дождь; мне было неуютно в насквозь промокшей куртке, а она, похоже, зябла в тонком сценическом костюме.

– Да; пойми – я не могу сказать больше, иначе у близких мне людей будут большие неприятности.

– Но это всё… ужасно, – она потёрла пальцами виски. – Я уеду отсюда.

– Есть ещё одно – Бертран…

– Не будем о Бертране, – она соскочила с подоконника. – Он мой учитель как-никак.

– Он паскуда, – безжалостно сказал я. – Ты не попала в его обойму только потому, что рыжая. Ещё неизвестно, зачем тебя укусил Пьяница.

Лицо её стало жалобным, каким-то детским; она не хотела возвращаться наяву к этой истории – страх был рядом, за окном, он плыл в тумане, грозя ежеминутно выдавить стекло и обхватить её холодным давящим объятием.

– Как это – зачем?.. Крис, не пугай меня, не надо! замолчи об этом!..

– Вы все боитесь, – спрыгнул на пол и я, – вы только притворяетесь, что вам хорошо и весело. Думаешь, мне охота быть бродягой, да? а я ношусь по задворкам, как пёс, и связываюсь со всякой сволочью! Я тебе скажу – почему. Они убили мою девчонку. Они всех сожгли – может, им место под стройку понадобилось, и они это место расчистили – огнём! как лес – под пашню. Вчера лишними оказались буратины – завтра лишними будете вы. А вы боитесь и от страха любите – всех этих Бертранов, некромантов и прочих. Думаете, если их любить и делать вид, что ничего не происходит – всё обойдется, да? как бы не так.

– Да, мне плевать! – закричала Гитта, наступая со сжатыми кулаками. – Я буду жить и танцевать, ты понял? Те, кто ходят с Бертраном – это их собачье дело! пусть танцуют, а меня оставят в покое! мне уже тошно от всего, от колдунов, чёрт бы их взял, но я не хочу, не хочу в это впутываться! я получу свой диплом, уеду!! пропадите вы пропадом!..

Слезы брызнули из её глаз едва не струйками; разревевшись, она обмякла, я неловко поймал её в свои руки.

– Крис, я совсем одна… я рыжая, рыжая… они завидуют – «Тебя не околдуют, ты счастливая»… ходят, как дураки… девки наши, стервы – сами бегут на свист… теперь и ты… что они сделают с тобой? тебя убьют?

– Ничего, – ответил я со злобным холодком. – Им колдуны нужны. Не для ИПИ, так для Жасмина. Увидишь – я вернусь, буду снимать девочек Бертрана – одну за другой. Потом они хвалиться будут – «Ах, я с Угольщиком!»

– Ты… в самом деле? – подняла она испуганные мокрые глаза. – Крис…

– Я пошутил.

– Нет, так не шутят!

– Правда, пошутил. Гитта, мне всё равно каюк – что так, что эдак. Если я вернусь… лучше не подходи ко мне близко, хорошо?

Она кивнула.

– Они наверняка придут к тебе, будут выспрашивать. Говори только про Пьяницу, а про пожар – ни слова. Это дело мёртвое. Но своим запусти как сплетню; вы все тусуетесь, встречаетесь друг с другом – пусть расходится по школам, по лицеям. Больше я ничего не могу придумать, чтобы насолить им. И не спрашивай меня – я ничего не расскажу. Ну, прибавь ещё, что я врезал некроманту Гейеру, и что он трус – он покойников боится, которых допрашивает.

– Да? – Её смешок сквозь слёзы прозвучал как кашель.

– Точно. Вообще – не бойтесь этой своры. Днём они врут, а ночью гадят под себя от страха. Они и твоим слезам, если бы видели – обрадовались бы. Их власть – в тумане и дожде, когда кругом сырость, грязь, и в двух шагах ничего не видно.

– Я хочу куда-нибудь, – вздохнув, Гитта прижалась ко мне, словно попросилась под защиту, – всё равно куда, но чтоб сухо и тепло, чтобы всё время солнце… Видишь, как мокро и грязно? я на улицу силой себя волоку – в школу ли, сюда ли… Включишь иногда грельник, ноги к нему придвинешь – и ни-ку-да идти не хочется. С тобой бывает так?

– А вы соберитесь, зажгите огонь. Они, похоже, боятся огня. «Гасить огонь – моё призвание», помнишь, чьё? Или костёр разведите…

– Ага, и сразу дождь польёт, – невесело улыбнулась она, отогреваясь в моих руках.

– Ну вот, сразу и «польёт», – я в ответ тоже изобразил улыбку, – сразу ты боишься.

– Разводить огонь на улицах, на площадях и в других местах общественного пользования запрещается, – оттопырив губы по-президентски, пробубнила она; мы вместе прыснули – до того было похоже!

– Ну, двоих-троих я знаю, кто не прочь костёр зажечь, – задумчиво прибавила она. – Попробую, а…

– Гитта! – ударил нас оклик из входа в коридор; великолепный танцовщик Бертран, весь иссиня-чёрный с искоркой и в обтяжку, выразительно постукивал по стеклу наручных часов. – Ты слишком долго отдыхаешь, девочка. А кто этот гость из-под дождя? – Он нахмурился, словно пытался что-то вспомнить.

– Отвали, дядя, – нагло процедил я, – у нас свидание.

– Хм… ты сам пойдёшь или тебя с лестницы спустить? – Гибкой походкой Бертран направился ко мне; конечно, я – хлипак и переросток, меня можно и с лестницы…

Оружие ИПИ – не пистолет, но выглядит внушительно. Бертран осёкся на ходу и замер в напряжённой позе.

– Парень, ты как-то по-крупной нарываешься…

Узнал. Как пить дать узнал.

Большим пальцем я активировал оружие – уф-ф-ф… сработало! – и открутил колёсико мощности до синего свечения. Внимание, ИПИ! навострите уши и щупальца! сейчас все ваши слухачи запоют от счастья!

Нет, им такого подарка не будет. Жасмин предупредил – не стрелять. Неужели он в самом деле хочет заполучить меня…

ОНИ НУЖНЫ МНЕ ЖИВЫМИ

Разумеется, живьём. Он не какой-нибудь падальщик Фонарь. Ему скучно властвовать над мёртвой плотью. Он радуется, когда живые служат ему и кланяются.

– Крис, не надо… – еле шепнула Гитта.

– Ты уходишь пешком или остаёшься лежа? – спросил я Бертрана.

– Я ухожу, – мирно кивнул он с самой искренней ненавистью в глазах.

О-о, как хотелось по нему вмазать – и не на синем уровне, а на белом! я сдержался.

Зато, открыв внутренний глаз, я нашёл коробку, где сходятся провода телефонов – и стукнул её своим желанием; вышло и сильно, и неметко – боковой волной задело Гитту, как пощёчиной. Коробка внутри превратилась в мёртвый хаос порванных контактов.

– Ух, ты!..

– Всё, я пошёл, мне пора.

– Удачи, Крис. – Поцелуй коснулся моей щеки лёгким тёплым дуновением. – Я буду за тебя молиться.

Может быть, у них получится, может быть. А всё-таки здорово, что я тогда пришёл на праздник!

* * *

Оружие я оставил включённым; пусть рядом с людьми из ИПИ это небезопасно, зато не придётся тратить время в острой ситуации.

Дождь стих, будто выжидая, а туман усилился; машины ездили по улицам с горящими фарами. Я отслеживал синие вспышки полицейских мигалок – ещё не хватало, чтоб меня загребли под проверку документов! обошлось – часть времени я просидел в забегаловке, жуя без аппетита остывшие сосиски с жареной картошкой и запивая чаем.

Определённо они выйдут на Гитту. Но она уже в курсе, о чём можно говорить. Главное, чтоб не боялась.

А что делать мне?

Я знал, что мне делать. Похоже, я знал с самого начала, но – как Гитта об атаке на майском празднике, – не хотел даже думать об этом. Чтобы с каждым новым приливом мысли не прибавлялось в сердце страха; если дать полную волю страху, он выжмет из души последние крохи решимости.

Мне всё равно отсюда не уйти. Ни живым, ни мёртвым. Живой и согласный на сделку – я стану другим, настолько другим, что впору не смотреться в зеркало. Мёртвый – я попаду, скорее всего, в руки некромантов из ИПИ, и они не отпустят мою душу, пока не выбьют из неё всю необходимую информацию.

Я вызвал их – стыдно сказать, но никуда не денешься, – в одноместной кабинке туалета той забегаловки. Долго было извлекать из тайной памяти и читать все сто сорок три слова – да чтоб никто не стал ко мне ломиться, доставая – «Ты что тут засиделся, парень?»

Маленькие, огненно-яркие и нестерпимо горячие – по обряду их следует держать на ладонях. Ожогов они не оставляют, пока не скажешь им – «Огонь!», но могут сильно обжечь, если ты вызвал их зря, пустой забавы ради. Но люди Искусства ничего зря делать не должны.

– Что? что? почему? – попискивали саламандры, искря и перебегая по пальцам.

– Я хочу огня.

– Сколько огня ты хочешь, человек?

– До смерти.

– До чьей?

– До моей. Вы возьмёте себе всё, что будет вокруг – кроме той вещи, в которой есть душа; это маленькая деревянная статуэтка. Вы отнесете её туда, куда я подумаю.

– Хорошо! хорошо! – закивали они плоскими головками с огнистыми глазами. – Жизнь – хорошая плата, берём! Договор свят, мы выполним!

– Ты, придурок, – ударил кто-то кулаком в дверь, – ты что там, наркоту куришь?

– Сейчас! – огрызнулся я, отпуская саламандр с ладоней в запредел. Верзила, стучавший в кабинку, был плотно налит пивом; его не хватило даже на пять-шесть новых слов брани.

* * *

Солнце заходит

Солнце заходит. Последнее солнце в жизни. Хочется насмотреться на людей, на город, на деревья, хочется позвонить своим и попрощаться – но всё оно как-то некстати, не ко времени, и думается – «А!.. потом!»

Вот только «потом» не будет.

Работа такая – даже умирать приходится по-деловому, в спешке.

Жасмин не пошёл на обман – ждёт с распростёртыми объятиями.

– Уголёк, ты сделал верный шаг! Рад видеть тебя. Готов беседовать откровенно; мы оба хотим этого, верно?

Я киваю. Странно он смотрится перед смертью – весёлый, жизнерадостный, довольный как слон; так вот посмотришь на кого – и не подумаешь, что ему осталось жить чуть-чуть.

– Хочешь разгадку? о, пожалуйста, ничего скрывать не стану! Я убедил твою подружку, что вещь, которую я даю ей – не бомба. О бомбе даже разговора не было! Я ей внушил, что это – средство против колдунов, как таблетка против комаров, которая вставляется в розетку. Магическим был только взрыватель – он сработал в доме и пометил ближайшую жертву. Вот и всё!.. Она – послушай! – стремилась к тебе и мучалась оттого, что надо расстаться. Видя её терзания, я сам едва не плакал… Но если бы она не приняла мои условия – представляешь, какой бы удар ждал коммуну? полиция, расследование, аресты – полный крах и позор. Кико, нам с Угольком – кофе! самый крепкий кофе, какой можешь сварить.

Ракита, неопалимая моя купина! сейчас мы встретимся – на миг, не дольше. Надеюсь, мы успеем взглянуть в глаза друг другу. Ты ни в чём не виновата, ты ничего не ведала. Ты достаточно страдала – хватит! я был причиной твоей беды, я и расплачусь за всё. Обвинить тебя будет некому.

Из огня в огонь – какой короткий путь! как мало мне досталось… Но теперь я знаю – ты меня не разлюбила, ты горевала обо мне. И я – сейчас, как никогда – люблю тебя.

Возродись, побывай здесь, подружись вновь с Гиттой, помоги ей уехать в солнечный край. Или нет – помоги прогнать дождь и туман. Помоги, как умеешь. Потому что огонь – в нас. Огонь не бывает без дров; мы – пища огня. Грош нам цена, если мы отсыреем и сгниём под этим дождем, не дав и язычка пламени.

– Ты хочешь сказать что-то? – участливо заглядывает мне в лицо Жасмин.

– Да, – с изумленьем слышу я свои последние слова. – Огонь!!!

Они появляются сразу везде – маленькие, юркие, горящие; они бегут по потолку, по шторам, по стенам, и оставляют за собой сливающиеся огненные следы. Жасмин, сразу всё поняв, ревёт от ярости, мечет в них заклинания, но зря – вызванные на смерть, они не знают пощады, их не погасишь.

Ты! здравствуй – и прощай! я вижу твою улыбку. Не плачь – это потом, когда-нибудь, когда ты возродишься.

Пламя охватывает мою кожу. Кожа лопается и горит. Так больно, что вам не понять, но я молчу – я гляжу, как бьётся на полу отвратительная туша, правившая здесь силой страха и мрака. Он вскакивает, скачет как паяц, рвётся в дверь, но пламя тянется к нему и лижет, лижет, лижет.

Ты не уйдёшь, Жасмин – огонь повсюду!

ДА БУДЕТ ПОЖАР!