Общее место

Общее место - 01

Общее место

повесть

Глава первая. Стрела

Стрела в один миг пробила ветровку, голубую рубашку, ношеную после стирки и глажки всего один день, майку, надетую по настоянию мамы, утверждающей, что майка — это необходимая прослойка между рубашкой и телом интеллигентного мужчины, само тело и в обратном порядке — майку, рубашку, ветровку. Мгновенно и почему-то беззвучно. Ничего себе, прогулялся по утренней Москве. Таким образом, с фронтальной стороны из меня торчал зазубренный наконечник, а сзади, предположительно, — оперение. Я тут же попытался нащупать его, вывернув руку, но, разумеется, не ухватил. Тоже самое и с наконечником. Стрела явственно выходила из груди, но в руки не давалась. Пожалуй, оно и к лучшему. И следов крови на ней не было. Кажется, не пострадала и одежда. И то хлеб, не придется объяснять маме, каким образом я умудрился разодрать новую ветровку. Собственно, и в пробитом туловище и даже сердце никаких ощущений тоже не случилось, разве что какое-то тревожное томление образовалось. Ну, еще бы…

Раздался смешок. Почему-то только в этот момент я обернулся. В десятке метров над пластиковыми санкабинами, подергивая пальцем тетиву на изогнутом луке, висел амур. Он был неприятного землисто-желтушного цвета и напоминал проснувшегося после тяжелого похмелья борца сумо в миниатюре, только без маваси. Последнее меня вовсе не обрадовало, лучше бы он прикрылся. За спиной у амура болтался пластмассовый колчан из магазина детских игрушек. Перья на стрелах напоминали куриные.

— Не понял, — с досадой спросил я. — Какого лешего? И отчего в спину?

— Ты меня видишь, что ли? — вытаращил мутные глаза амур.

— Нет, — зло буркнул я. — Сам с собой разговариваю.

— И слышишь?!

Лицо у летуна вытянулось. Он еще пару раз поупражнялся с луком — точно, как придворные из «Записок у изголовья» Сэй-Сёногон, что пугали коней звоном тетивы, потом затрепыхал крылышками и подлетел чуть ближе.

— Ты кто есть-то, такой глазастый и ушастый?

От амура явственно несло перегаром, и это тоже было странным. Обычно пакость не пахла. На повседневном уровне так уж точно. Я оглянулся. Раннее утро, выходной, народу пока немного, но Арбат есть Арбат, зеваки топают по брусчатке от метро Арбатская к метро Смоленская или обратно, многие, как и я, одеты сравнительно легко, апрель выдался теплым. Середина недели получилась дождливой, похолодало, но сегодня, когда я наконец-то выбрался на прогулку… И что теперь делать? Как разбираться с этим стрелком? Понятно, что ни стрелу, ни этого похмельного пельменя с крыльями никто кроме меня не видит и не слышит, но сам-то я и слышим, и видим. И, кстати, не такой уж я ушастый. Не Адам Драйвер, восхищение и почитание актеру, уж точно. Хотя волосы тоже ношу длинные. Петька называет меня престарелым хипстером, хотя старым я себя не чувствую. А я его франтоватым гопником, пусть даже он больше похож на интеллигентного маньяка, одна ухмылка чего стоит.

— Так ты наобум пуляешь? — сквозь зубы процедил я.

— Даже не знаю… — ковырнул в носу амур и зыркнул вдоль улицы. — Твою же мать… Ты не должен был меня видеть…

— Ну, извини, — развел я руками, косясь на наконечник и одновременно пытаясь понять, кого выглядывает стрелок. — И что мне теперь делать?

— Делай, что должно, и… — неуверенно хмыкнул амур и прищурился, следя за моей рукой. — Это ты чего это там? Чего замышляешь-то?

— Не бойся, — пробормотал я. — Святой воды нет. К сожалению. Или ты не из преисподней? Да и не действует на них вроде… По виду-то… Не этот же… Не Эрос? Не с Олимпа?

— Куда мне, — вздохнул амур, продолжая ковырять в носу. — Не из преисподней, но и не из светлых. Из пакости. Вторичные верования. Продукт суеверий, по существу. Контркультура. Мусор, можно сказать. В хорошем смысле. Смею надеяться.

— Косплеер?

— Не. Реконструктор, скорее. По призванию.

— Экзотический фрукт, — кивнул я, набирая номер. — Хотелось бы взглянуть на твоих родителей… Или нет. Сколько вас в Москве?

— Такой я один, — приосанился амур. — Холодно тут у вас в неглиже-то. Даже летом. Но если с водочкой, то ничего так.

— И как же ты в одиночку окормляешь влюбленных? — поинтересовался я. — Как все успеваешь?

— Влюбленные и без меня справляются, — хмыкнул амур. — Не, я только по причине тяги к искусству или на заказ.

— А мой случай какой? — спросил я.

Лизка почему-то не брала телефон. Восемь утра уже. Черт, это для меня уже. Для нее еще только восемь утра…

— Твой случай?

Амур растерялся и замахал крылышками, явно намереваясь сделать… ноги? Или крылья? Нафиг они ему? Никакой же подъемной силы… С другой стороны, если это левитация, то вполне приемлемый способ руления.

— Ты куда? — обозлился я. — Чья хоть стрела? И почему наконечник алюминиевый? Должен же быть серебряный или свинцовый?

— Так и ты не древний грек, — буркнул через плечо амур и, видно, решил слишком уж не испытывать судьбу, потому как вдруг поджал прыщавые ягодицы и с неприличным звуком исчез. Лопнул, как мыльный пузырь. Нет, не лопнул, конечно. Переместился куда-то, иначе я бы его не упустил. А ты не так прост, птенчик…

Я прищурился. Над туалетами завивался спиралью и исчезал в небе ментальный инверсионный след. Хитро. С изгибом и отскоком вверх отследить труднее. Зато так дистанция уменьшается… Ну, Лизка!

— Алло! — она наконец взяла трубку. — Какого черта? Восемь утра! Я еще сплю! И почему по телефону? В сон постучаться не мог?

— Не мог, — буркнул я. — Кошмары снятся, боялся поделиться. Да и люди кругом, как ты это себе представляешь? У меня проблема!

— Что стряслось? — она явно зевала в трубку.

— Любовная стрела пронзила сердце, — ответил я.

— И кто от этого умирал? — продолжала зевать Лизка. — Наконец-то, кстати. Пора бы. Тридцатник-то уже отстучал? Что я говорю, отмечали же… Эх, мне бы твои годы… Если что, я замужем. У меня ребенок…

— Лиза! — повысил я голос. — Шутки в сторону! Вошла со спины, вышла из груди. Только что! Ментальная, но я ее вижу! Хотя, вроде… Нет вижу! Выпустил… какой-то купидон, эрос, амур — не знаю. Довольно неприятной наружности со всеми причиндалами и без всякого умиления. Из лука, мать твою! И растворился. Димка твой сказал бы, что трансгрессировал. Этот амур левитировал, кстати. Вовка где?

— Спят, — пробормотала Лизка, явно приходя в себя. — Все дома, и все спят. Суббота же. Димка в Доту рубился чуть ли не до утра, а Вовка после второй смены. На метро катался. Ему молоко за вредность выписать надо. Послушай, ты вот сейчас не шутишь?

— Нет! — прошипел я.

Люди вокруг меня начали замедлять шаг.

— Что есть с собой? — спросила она уже вполне привычным голосом и зачастила. — Обереги? Элексиры? Острое что-нибудь?

— Ничего! — отчеканил я.

— Ты идиот, — процедила она сквозь зубы. — Быстро, палец в зубы, прокуси, прорежь, занози, что хочешь, главное, чтобы не с грязью, но потом за щеку его и пока до меня не доберешься, изо рта не вынимай! Бери такси!

— Какой палец? — спросил я.

— Какой не жалко! — рявкнула она в трубку да так, что я едва не выронил телефон.

— Вы жонглировать будете? — спросила у меня бабушка в китайской дутой куртке и белой бейсболке. Сочетание мне показалось довольно нелепым.

За ее спиной замерло еще с десяток пенсионеров. Наверное, жаворонки, как и я. Ранние пожилые птички. Апрельские. Почти майские.

— В другой раз, — я еще раз подбросил телефон и прижал руку к груди. — Простите.

Общее место - 02

Глава вторая. Коктейль

Москва. Если бы ты знала, какой я вижу тебя. Стоит чуть прищуриться, слегка сменить ракурс, сдвинуть фокус восприятия, и вот я уже словно долька лимона, брошенная в стакан, заполненный радужным слоистым коктейлем. Отрицательные эмоции скатываются вниз и клубятся у мостовой. Злоба и зависть чернеют вязкими лужами и взлетают брызгами тоски и обреченности от ударов тысяч каблуков и шпилек, булькает океан ненависти из канализационных люков. До колен простирается серый туман болезней, обмана, невезения, ссор, обид, тоски и обыденной скуки. Около пояса смог светлеет, и появляются проблески дружелюбия, удивления и радости. Водоворотами закручивается и воспаряет надежда. Сверкают блики симпатии. К плечам все расцветает и светится теплом и миролюбием. А выше! Еще выше над головами сияет любовь. Так и хочется подпрыгнуть и зависнуть в этом великолепии, жаль высоковато. Только небоскребы стоят в сиянии как оплывшие свечи, с которых непрекращающимся потоком стекает нечто мутное и не всегда светлое. И люди, которые бредут по зыбкому вареву, напоминают кометы, оставляющие за собой длинные шлейфы — черные, белые, цветные…. Но нимбов не разглядишь. Да и к чему они? Было бы, чем дышать. Наклониться страшно от черноты. Поэтому и выхожу я на улицу пораньше, когда меньше уставших или несчастных людей. Когда расплескавшаяся боль уходит через ливневую канализацию и метро, чтобы через миллионы лет, может быть, превратиться в нефть.

Впрочем, можно и не жмуриться. Ничего не видеть и жить, как большинство. В минуты отчаяния закрывать глаза, стискивать зубы и затыкать уши. Вот только мрачные черные столбы, что высятся словно грязевые вулканы над государственными локациями, пробиваются и сквозь ясный взгляд, и сквозь ресницы, и сквозь опущенные веки. Наверное, примерно так выглядит знаменитая Долина Монументов, что раскинулась на границе Аризоны и Юты, если взглянуть на нее через черное стекло и слегка размыть. И это я тоже могу лишь предполагать, там я не был. Интересно было бы взглянуть через мой прищур на тот же Белый Дом. Или на Пентагон. Чисто для обретения оптимизма или скатывания в обреченное философствование. Для окончательной ясности. Здесь с этим приходится мириться. Такова данность этой территории. Непререкаемая инфернальность. Или, как говорит наш старший консультант Марк — не наша юрисдикция. В сторону государственности и всяческой под и над законности и административной вспученности — ни шагу. Не по Сеньке шапка. Мы занимаемся только мелкой пакостью. И ничего больше. Ни-ни…

Марк, кстати, в минуту душевной слабости, закусив сигарету и прижавшись дряблой щекой к стакану с портвейном, зажатому в кулаке, шептал, что в его юности эти столбы были куда чернее и отливали красным. Можно сказать, парили кровью. И выше вздымались. Да и больше их было, едва ли ни над каждым жэком, а то и над отдельными квартирами и людьми. А вокруг все отливало серым. А если что и вспыхивало, то лишь на мгновение, и сразу гасло, подрагивая…

Он знает, о чем говорит. Его детство — это предвоенные годы, юность —послевоенные… Понятно, что речь идет о той, давней войне, не о том, что происходит сейчас… Сколько же ему лет? Лизка, что мчалась к нему на такси с медицинским саквояжем, когда у Марка схватывало сердце, говорила, что за девяносто. Тогда все сходится. Кстати, от него же долетало, что в 53-м чернота не развеялась. Так, чуть меньше стало красным поблескивать. Зато сейчас оно сверкает в полную силу. Или Марку из его Сокольников не видно? Вовка говорит, что и парит кровью. В нос бьет и от висков к ушам давит. Это я все вижу глазами, хотя и не только. Он чувствует и слышит. Особенно когда ветер с запада и юго-запада. А Петька Пошагин чует и то и дело повторяет с ухмылкой, что как бы мы ни трепыхались, нам скоро настанет белый пушной зверек. И поделом. Кто ж так воюет?

По словам Марка иногда чернота и на площадях за пояс захлестывала. А то и с головой накрывала. Сам он этого не видел. Передавали очевидцы. Теперь очевидец я. В самом прямом смысле. На Арбате не захлестывает, все-таки высокое место. Но если спуститься к Моховой, можно и захлебнуться. Если смотреть, конечно. В метро вообще беда. Только Вовка рискует туда заходить. Иногда Петька. Но я еду на такси.

Палец резать не пришлось. Оторвал заусениц, что давно напрашивался, разглядел каплю крови, поморщился, сунул палец в рот. Черт, надо было на левой руке отрывать, я же правша.

Водитель такси посмотрел на меня с интересом. Сначала я подумал, что он разглядел стрелу, но нет, смотрел на вставленный в рот палец.

— Есть бактерицидный пластырь, — вежливо предложил он.

— Спасибо, не надо, это зуб, — соврал я, с трудом выговаривая слова с пальцем во рту. — Поехали.

— Поехали, — вздохнул таксист. Ехать было недалеко.

Лизка, ее муж Вовка и их сын Димка, короче, все семейство Ушковых живет возле зоопарка. И ладно бы окна выходили к прудам или к вольерам, окна смотрят в сторону, а вся утренняя звериная и птичья какофония тут как тут. Поэтому Лизка потратилась на кондиционер и тройное остекление и просыпается только от настойчивых звонков. А Димка, который спит в бывшей детской, частенько забывает закрыть окно, но ему утренний гам нравится. Да и что он может слышать, отваливаясь от компьютерных игр под утро? Святое дело, выходные. Лизка скрипит зубами, но разрешает. Учится Димка на отлично.

Я, Лизка, Вовка, Петька Пошагин, что в очередь с Вовкой мотается по Москве, Маринка Ильвес, Леня Козлов и ФСБ — Федор Семенович Борисов — все вместе бывший кооператив «Общее место». Кооператива давно нет, да и название оказалось неудачным, многим клиентам чудилась в нем какая-то пошлость, ФСБ даже предлагал переименовать его в «Топос», но так и не срослось, а потом и развеялось, остались лишь мы. Точнее сказать, пришли заново. В кооперативе-то были трое — ФСБ, Леня Козлов и Марк, матушка моя еще помогала им в качестве бухгалтера, а уж во времена ИП и ООО появились все остальные, я чуть раньше прочих, да и то спасибо Марку, который теперь уже отошел от дел по возрасту и считает себя вольным консультантом на пенсии, приметил во мне «глазастого». В принципе, и ФСБ срок подходит, но пока еще он в строю. Правда, уже никаких ИП или ООО у нас нет, позакрывали все от греха. Вся семерка — самозанятые. Счета подставляем поочередно, с отчетностью никаких проблем. Официально на государственном сайте прописываем разработку интерьеров, консультации, фэн-шуй, если выезжаем на природу — ландшафтный дизайн. Мамочка моя по старой памяти прикрывает нас актами, счетами и договорами. У нас даже крохотный офис есть на Селезневской между Аптекой и Кулинарией. Прекрасная Маринка, которая обитает там по будням с 9 утра до 5 вечера, может предъявить клиентам красочные справочники, дипломы дизайнера интерьеров и участника международных выставок и даже дать квалифицированный совет, но главная ее задача в другом. Прикрывать нас с точки зрения информационной безопасности и интернет-серфинга. Не в смысле фэн-шуй. На самом деле мы занимаемся совсем другим.

Наше дело — мелкая пакость. Да, та самая, что сотворяется или появляется неведомо откуда, выползает из тонкости и отравляет жизнь приличным или не очень приличным людям. Полтергейст, энергетические вампиры всех видов, всяческая нечисть и прочее, прочее, прочее. Причем мы работаем честно. Не подбрасываем будущим клиентам что-нибудь разорительное и нервно-возбудительное, чтобы потом с помпой и под торжественную музыку все это вывести, хотя ФСБ рассказывал, что натыкались они на подобное в девяностых, натыкались. Но производители тех фокусов уже давно за пределами нашей условно благословенной. А мы все еще здесь несмотря ни на что. Вовка и Петька мотаются по Москве и по ближнему Подмосковью, приглядываются и принюхиваются и, если чувствуют, что ткань мироздания обвисает или наоборот находится в напряжении, дают знать. Тогда выезжаю я. Присматриваюсь в свой черед и примерно определяю источник проблем и их характер. Знаний, конечно, не хватает, все-таки десять с небольшим лет в этом бизнесе — это тьфу, мелочь. Но на этот случай у нас есть тот же ФСБ, тертый калач Леня Козлов, который на самом деле Леонид Иосифович Кизельштейн, да и Марка рано списывать со счетов, хотя он с годами все-таки слезлив стал. Я даже как-то спросил его, отчего слезы? От старости? Нет, ответил. От обиды. Столько лет хлебать всю эту дрянь, и дна стакана не увидеть, тут заплачешь… Понятное дело, что он фигурально выражался, что там он пил? Ему ж бутылки кагора на месяц хватает, отпивает по наперстку, только чтобы язык смочить. И все-таки было что-то такое в его словах. Помнится, как-то нам пришлось выкуривать барабашку из одного треста в Мытищах, я там разговорился с вахтером, бывшим постовым милиционером. Он, правда, так и не понял, чем мы занимались, вроде не попы, а брызгаемся чем-то, дымы какие-то пускаем, но к концу сеанса под заветную фляжечку, что хранил у себя на груди, разговорился. Так и сказал, что отбарабанил свой четвертак в МВД, а удовольствия не получил. Я даже глаза тогда вытаращил, спрашиваю его, о каком удовольствии хоть речь? Ну как же? — в ответ удивился он. — А результат? Вот хоть печник. Сложил печь, затопил — тепло. Строитель. Построил дом — жилье. Врач. Вылечил человека — улыбка и благодарный взгляд — чем не подарок?

— Подожди! — мне захотелось разобраться. — А если так? Милиционер. Спас человека — улыбка и благодарный взгляд — чем не подарок?

— Бывало, — нахмурился вахтер, а потом понизил голос и прошептал. — Только вот что я тебе скажу. Спас человека — это в пределах статистической погрешности. А все остальное, как воду вычерпывать из болота ведром, у которого дна нет. И ручки тоже. И вместо воды — тина и вязкая жижа. Хоть обнадрывайся, а как было по пояс, так и будет. А то и с головой уйдешь. Да и начальство не приподнять тебя норовит, а притопить и нагадить сверху. Общественно-политическая формация, чтоб ее. Водка, грязь и ложь. Три источника, три составных части.

Не нашелся я тогда, что ему ответить. Мы же ведь тоже с нынешней общественно-политической формацией в контрах. Оттого и все свои юридические лица позакрывали. Сколько налогов ни плати — не в коня корм, потому как с волками приходится дело иметь, о конях там и слыхать не слыхивали, но запрягать любят, да и задрать всегда готовы. Хотя как самозанятые мы платим все исправно. Так ведь и в общественном поле не все гладко. В улыбках и благодарностях не купаемся. Случается, даже избавляем клиентов от их «сверхъестественных» проблем, добрые слова слышим, а в глазах все одно светится — жульничество вся эта ваша деятельность, другой вопрос, что разгадать мы вас не смогли. То есть, обращаются, как к спасителям и последней надежде, а платят, как наперсточникам.

И все-таки кажется нам, что движемся мы понемногу к какому-никакому результату. Пакость о нас наслышана, порой и делать ничего не приходится, сама убирается, как только завидит. Шелест змеиный стелется, опять, мол, «общее место» нарисовалось. Ну, а если кто из залетных попытается зацепиться за поганый промысел, тогда всегда можно включить и тяжелую артиллерию, навалиться всем табором или привлечь кого-нибудь со стороны, пусть и недешево такое привлечение обходится. И то сказать, это же не с газетки у метро торговать, риска куда больше. К счастью, не мы одни занимаемся очисткой Москвы от пакости, есть еще похожие конторки и отдельные личности, хотя у нас это получается лучше, чем у прочих. Нас даже зовут иногда просто у ресепшн потоптаться, порой и этого хватает, чтобы нечисть развеялась. Мы никогда не отказываем, зато и нам коллеги содействуют, даже признанные авторитеты вроде колдуна Савелия никогда без внимания ни одно наше обращение не оставляют. А мы впитываем по крупицам чужой опыт и не стесняемся за полезный совет поклониться в пояс. Ну и монету отсыпать, куда ж без этого. Другой вопрос, что больше половины заказов к нам приходит по сарафанному радио, этому помогли, тому помогли, а там уже хочешь-не хочешь, а вспомнишь нужный телефон, если припрет.

Самое смешное, что восьмым в нашей команде понаехавший в Москву молодой водитель Толик. Подрядился вместе со своим стареньким, но вылизанным фольксвагеном-транспортером. Он до сих пор считает, что мы занимаемся интерьерным и ландшафтным дизайном, а когда слышит наши разговоры о всякой нечисти, обижается. Думает, что мы его дурим.

— Приехали, — сказал водитель такси.

— Вот карта, — прогнусавил я, прикусывая палец.

— Понятно, — вздохнул водила и потянулся за электронным устройством. — Скоро забуду, как деньги шелестят.

— Можно поставить такой ринг-тон, — заметил я. — Чтобы шелестели купюры. Или звенели монеты.

— Да ну, — поморщился водитель. — Я же таксист, а не порно-модель.

Я выбрался из машины. У подъезда меня уже ждала Лизка.

Общее место - 03

Глава третья. Повод для беспокойства

Лизка — ведьма. Не в том смысле, в каком о человеке говорят, что вот он шахматист или филателист, а в том, что он, к примеру, рыжий или шотландец. Тут, конечно, можно вспомнить любимый Вовкин тост, что ведьмами не рождаются, а становятся, так выпьем за ведьму, которая родилась ведьмой, но не стала ею, но это все игра словами. Лизка — натуральная ведьма. То есть, по рождению и, что следует рассматривать в качестве множителя, по воспитанию. Да-да, матушка ее, что каждое лето на родной Лизкиной Вологодчине с нетерпением ожидает внука Димку на летнее времяпрепровождение, конкурируя за это право с Вовкиными родителями, была и есть натуральной потомственной ведьмой. Со слов Вовки она кроме всего прочего до сих пор является участковым терапевтом, за что любима и уважаема всей округой, так что даже помыслить о том, чтобы обозвать ее как-то, никому там и в голову не придет.

Собственно, Лизка во всех смыслах пошла по материнским стопам. С ее же молоком впитала ведьмовскую науку, школу закончила с золотой медалью, оставила за спиной Рязанский медицинский, стала отличным терапевтом, хлебнула врачебной практики в самой что ни на есть глубинке, где и столкнулась с рафинированным москвичом Вовкой, который точно так же отрабатывал институтское образование в местной школе учителем литературы, русского языка и истории, последнее, правда, уже чисто по нехватке кадров. Вовка, конечно, мог увильнуть от этой тягостной обязанности, все ж таки не те времена уже были, но вот такая незадача, что в армию могли его призвать, а так-то — деревенский учитель, окститесь, какая армия? Понятное дело, что Вовка на ведьмака не тянул ни по каким параметрам, зато он тянул на лозоходца и на провидца. Без всякого бурения мог сказать односельчанам, что за грунты покоятся под их избами, указывал, где надо копать колодцы, а где лучше даже не мучиться. Только принюхавшись да прислушавшись, был способен определить, где искрит электросеть, и какая из машин в совхозном гараже завтра не выйдет на линию. А уж с рыбалки и из лесу без рыбы и грибов никогда не возвращался, отчего прослыл среди односельчан придурковатым, но колдуном.

Про Лизку Вовка сразу сказал, когда ненароком сломал ногу, отталкивая на летней практике зазевавшегося школьника от косилки, и оказался в ее медпункте, что она не такая как все. Особенная, то есть. Лизка, которая, как она сама говорила, могла бы приворожить даже Алена Делона, будь тот помоложе и загляни в забытый богом совхоз на Псковщине, где она волею судьбы столкнулась с будущим благоверным, спорить с Вовкой не стала, хотя и никаких приворотов к нему не применяла. Просто, делая ему очередную перевязку, как-то особенно нежно потрепала Вовку по щеке, из-за чего он, как она сама рассказывала, даже хрюкнул от нежности. Растаял, то есть. Закончилось это в самом первом приближении длительным поцелуем, а во втором и во всех последующих — возвращением в Москву, тем более, что у Вовки там имелась квартира от его родителей, что перебрались на пенсии в жаркий город Анапу, рождением Димки и всеми вытекающими обстоятельствами, среди которых случилось и приобщение и Лизки, и Вовки к нашей конторе или даже сообществу «Общее место».

Последнему обстоятельству удивляться не стоило, поскольку тот же Леня Козлов приходился Вовке родным дядей, пусть даже фамилия Вовки была Ушков, а никакой не Кизельштейн. Возможно, будет не лишним упомянуть, что сама Лизка считала ведьмой еще и Маринку Ильвес и еще кое-кого, о ком, как она мне намекнула, болтать вовсе не нужно, но как это понять, я допытаться не смог, да и не слишком пытался. Тем более я чуть ли ни ежедневно убеждал себя, что Маринка меня интересует прежде всего как компьютерный или программный гений, надежнейший работник и идеальная фотокарточка всей нашей фирмы — красивая, собранная и безупречная во всех смыслах. Этой мантре, правда, мешало, что по работе я время от времени натыкался на нее, что называется, лицом к лицу, отчего порой даже дыхание задерживал, но это все что-то вроде волчьей доли, выть на луну можно, а попробовать укусить лучше и не пытаться. Так во всяком случае я все это оценивал. Но как бы там ни было, ведьм, в хорошем смысле, много не бывает. Та же Лизка тянула и лямку диспетчера, принимая вечерние звонки, когда закрывался офис, и отслеживала движение всех договоров и исполнение всех договоренностей, и, конечно же, следила за здоровьем коллег и изо всех сил боролась с нашей (не всеобщей) неграмотностью и неприспособленностью к колдовству. Собственно, раздражение последним обстоятельством как раз и было написано сейчас у нее на лице.

— Надавать бы тебе по шее, — прошипела она вполголоса, выдергивая из моего рта мой же палец и заворачивая его в тряпицу, смазанную чем-то вонючим и прозрачным. — Чисто для профилактики и для удовольствия!

— Это будет использование служебного положения в личных целях, — морщился я уже в лифте, поскольку пекло палец невыносимо.

— Ничего, — продолжала шипеть Лизка, — зато сколько радости!

— Самой же лечить придется, — выдохнул я, привыкая к простреливающей боли.

— Единственное, что тебя спасает, — фыркнула Лизка, вытаскивая меня из лифта.

— Привет, Коля! — крикнул мне Вовка с кухни, где, судя по запаху, затевался восхитительный завтрак.

Коля — это я. Если быть точнее, Николай Владимирович Макин. Только это вовсе не значит, что где-то и когда-то существовал чувак по имени Владимир Макин, поделившийся со мной генами. Фамилия мне досталось от маменьки, а отчество от покойного деда — ее отца. Попытки уточнить обстоятельства собственного появления на свет ни к чему не привели еще в школьном возрасте и были оставлены в виду их полной бесперспективности. Как говорил про мою маму тот же Вовка — женщина-кремень в вольфрамовой оправе. Насчет оправы спорить не буду, а камень я выбрал бы подороже и потверже.

— Привет, Вовка! — отозвался я и последовал за Лизкой в гостиную, где меня явно ожидала экзекуция.

— Димка! — возвысил голос Вовка. — А ну-ка подмени меня на кухне!

— Привет, дядя Коля! — проворчал четырнадцатилетний Димка, следуя на кухню.

Димка — фанат Гарри Поттера, и его очень расстраивает, что мы с нашим «Общим местом» не следуем канону, то есть, практически не применяем колдовство и не отправляемся в условную лавочку Олливандера за волшебными палочками. Единственное, что его успокаивает, так это то, что по рождению он точно не магл, хотя и никаких способностей до сего дня им продемонстрировано не было. Или Лизка их утаивает. К собственному удовлетворению я удержался от напрашивающейся шутки и сквибом Димку ни разу не обозвал. В любви к Гарри Поттеру мы с ним сходимся.

Лизка уже разложила на туалетном столике инструменты и снадобья. Большая их часть вполне себе напоминала обычные медикаменты. Затем она посадила меня на табурет, который Вовка притащил из кухни.

— Что скажешь? — она посмотрела на мужа.

Тот обошел меня два раза, затем присел перед моими коленями и осторожно прикоснулся к тому месту, где из моей груди выходил изрядно уже потускневший наконечник, явно изготовленный из расплющенной алюминиевой чайной ложки.

— Вот здесь прореха в оболочке монады, — кивнул он. — И сзади.

— Точно так, — сдвинула брови Лизка. — Как будто затягивается уже, но повреждение значительное.

— Алло, — постарался я обратить на себя внимание. — Монаде можно высказаться?

— Монада — это условность, — объяснил Вовка. — Точного названия для совокупности материального воплощения и полей в одной личности пока не придумано, поэтому пользуемся тем, что есть.

— Что будем делать и какие риски имеются? — спросил я.

— Излагай, — посмотрел на меня Вовка.

Я кратко пересказал подробности происшествия.

— Ага, — кивнул Вовка, выцарапывая из кармана телефон. — Значит, примерно 8 часов 10 минут утра, старый Арбат, недалеко от санкабин, установленных напротив Ломбарда и Балалаечной. Как в плохом детективе. А шел ты в пафосную кофейню Карло. Или в магическую лавку Лилу за оберегами? Эх, не дошел!

— Какая магическая лавка? — поморщился я, глядя на то, как Лизка смешивает в граненом стакане подозрительные ингредиенты. — Я просто прогуливался. Только дожди кончились, почему бы ни прогуляться? И эта ваша магическая лавка — полная профанация. В лучшем случае сувенирный магазин. Обереги, блин. Ты еще скажи, что меня мог выручить какой-нибудь бронежилет. Или бывают ментальные бронежилеты?

— А вот это вопрос! — хмыкнул Вовка и заорал в трубку, выходя из гостиной. — Маринка! Да, я знаю, что сегодня выходной. Чрезвычайное происшествие. Нападение. Да. На Макина… Тихо-тихо. Успокойся! Все в порядке! Поняла? Дыши глубже. Все в порядке… Да. Только что. Поэтому и набрал тебя через ватсап… Да, с дополнительной защитой… Проткнули стрелой… Твою же мать! Успокойся ты! Что за фигня? Ментальной стрелой! Тише-тише…

«Интересно, — подумал я. — Она ругается, что ли?»

— Ничего, живой и даже шутит, — подмигнул мне Вовка. — Так что ни к чему его пока оплакивать и хоронить… Слушай, надо просмотреть записи с видеокамер по такому адресу…

Он закрыл за собой дверь, а я взглянул на Лизку. Все-таки это хорошо, что я не один.

— От мужиков пользы, конечно, много, — заметила Лизка, — но одновременно с пользой куча головной боли! И частенько боль перевешивает.

— Макин, — выглянул из комнаты Вовка, зажимая телефон. — Если бы я был на твоем месте, то я бы женился на Маринке и взял себе фамилию Ильвес. Это же хрен знает как круто! Николай Ильвес!

— Отчего же ты не взял Лизкину фамилию? — поддел я его, раздумывая, что жениться на Маринке из-за фамилии как-то нечестно. — Был бы сейчас Владимир Носов! Носов в детстве был моим любимым писателем!

— Ушков, Носов, — пробормотала Лизка, взбалтывая снадобье. — Что так, что эдак расчлененка какая-то получается. Писателя Носова, кстати, Николаем звали.

— Это счастье я уже упустил, — горестно вздохнул я.

— Завтрак готов! — подал голос Димка.

— Сейчас, — отозвалась Лизка и протянула мне стакан. — Тебе, правда, придется обойтись без завтрака. И без обеда. Ничего, Вовка сейчас вызвонит Толика и отвезет тебя в твои Мневники. И пока что забудь о прогулках в одиночку. Есть подозрение, что мы переходим на осадное положение. Пока ты ехал, я позвонила ФСБ и Марку.

— Что они говорят? — спросил я. — Я пока ехал, тоже прикинул. Полгода уже не было проблемных клиентов. Все гладко проходило.

— Марк сказал, что ему это все еще нужно обмозговать, — вздохнула Лизка. — Сны там вспомнить пророческие за последнюю неделю. Шутил, короче. Как обычно. А ФСБ думает, что это профилактическое нападение. Что-то намечается, и нас решили выключить на время. Иначе говоря, серьезный повод для более чем серьезного беспокойства. Начали с тебя, как с самого опасного. Следуя логике, затем черед Вовки и Петьки. Ну и всех остальных.

— Спасибо, — хотел я прижать руку к груди, но не рискнул, скосив взгляд на стрелу. — Особенно за «самого опасного». Новая угроза для меня, теперь бы от гордыни уберечься. Но сейчас-то что делать? Ты можешь как-то меня избавить от этого?

— Выпей.

Она все еще держала снадобье перед моим лицом. Я взял в руки стакан.

— Это поможет?

От пойла пахло какими-то травами, спиртом и чем-то подтухшим.

— Это даст нам время, — объяснила Лизка. — А тебя слегка притормозит, чтобы ты не наделал глупостей.

Последние слова я услышал, допивая пойло, поэтому возмутиться не успел. У меня все поплыло перед глазами.

Общее место - 04

Глава четвертая. Мы справимся

В себя я пришел уже дома. Голодный и, некоторым образом, злой. Лизка могла и предупредить, что она собирается сделать. С другой стороны, она же понятия не имеет, что со мной стряслось. Вдруг во мне какой-нибудь чужой? Ну, или еще какая пакость. Зараза, к примеру. В таком случае возникает вопрос, что изменилось за… последние несколько часов?

День клонился к вечеру. Я лежал на кровати, в окно светило весеннее закатное солнце, а из груди у меня уже не торчала стрела. Или я перестал ее различать. Ну, хоть так. А если она вроде занозы и теперь начнет воспаляться? Никаких ощущений вроде бы не прибавилось. Кроме голода и какой-то странной тоски… Я огляделся. По стенам стекали черные капли ссоры, смешанные с усталостью и обидой. Вошла мама. В комнате сразу стало светлей.

— Что, опять соседи наверху ругались? —спросил я и несколько раз хлопнул ресницами, чтобы сбить ненужную сейчас настройку на резкость.

— Не без этого, — махнула рукой мама. — Ничего нового. Какое мне дело до соседей, если мой тридцатилетний сын приходит домой в десятом часу утра после прогулки под руки с добрыми самаритянами в виде Вовки и Толика и не узнает собственную мать? Сейчас уже, кстати, шесть часов вечера. Да, ты был в полуобморочном состоянии, но мать ты должен узнавать даже на смертном одре!

— Типун тебе на язык, — фыркнул я.

— Типуном подавился, — парировала она. — Никаких неуместных параллелей. Вовка мне пару слов сказал, но теперь я хочу услышать от тебя — что случилось? И сразу же — твоя ненормальная работа не доведет тебя до добра!

— Мама! — я горестно вздохнул. — Моя ненормальная работа однажды была предложена мне тобой. Ну, ладно-ладно. Не заводись. Не тобой, а твоим коллегой. Некоторым образом, коллегой. Марком Захаровичем. Который Маркис.

— Я, конечно, не Вовка, литературу и русский язык не преподавала, — поджала губы мама, — но не Захаровичем, а Захариевичем. Потому что папеньку нашего Марка звали не Захаром, а Захарием. И Маркисом. Он не женщина, так что можешь склонять его сколько угодно.

— В таком случае, и не добрыми самаритянами, — хмыкнул я. — Если только одним добрым самаритянином. Толиком. Вовка-то уж точно мой единоверец. Не в иудейском смысле, конечно. В агностическом. Кстати, есть еще такой вариант — Захарьевич.

— Один-один, — вздохнула мама. — Вовка сказал, чтобы ты не выходил из квартиры, а лучше бы и не вставал. Оставил две киевских котлеты и картофельное пюре Лизкиного производства с пожеланием приятного аппетита и извинениями от нее же. У меня есть борщ. Чайник уже поставила. Тебе следует есть и спать. Остальные инструкции будут позже. Ты сейчас находишься в вынужденной и обязательной информационной блокаде. А у них там, кажется, проходит мозговой штурм.

Я начал озираться. Мозговой штурм пропускать не хотелось бы. Так, телефон лежит на полочке у кровати.

— Это правда насчет любовной стрелы? — мама решительно подхватила телефон и сунула его в карман фартука.

За долгие годы документальных контактов с кооперативом «Общее место» мама некоторым образом привыкла к определенной алогичности окружающегося пространства, но всякое новшество принимала с подозрением.

— Ментальной любовной стрелы, — на всякий случай уточнил я. — Призрачной, иначе говоря. Как видишь, ни одежда, ни тушка не пострадали.

— А что пострадало? — спросила мама.

На этот вопрос я ей ответить пока не мог. Совершенно точно, что пострадали мои планы на сегодняшний день. Хотя, кажется, никаких планов у меня и не было. Да и день подходил к концу. Зато была уверенность, что, если я даже ничего не планирую, планы образуются сами собой уже в процессе их выполнения. Собственно, сегодняшний день это подтверждал. Другой вопрос, что это были не мои планы, и я не знал, что там дальше.

— Предполагаю, что пострадала моя душевная сфера, — я постарался сделать бодрым лицо. — Но точнее пока ничего сказать не могу.

— Вовка сказал, что какая-то нестандартная пакость в виде купидона выстрелила в тебя из лука, — пробормотала мама, не сводя с меня пристального взора. — Если это прямой умысел, то есть, это именно любовная стрела с приворотом, а не какая-нибудь инфернальная неизлечимая зараза, то запустится приворот в тот момент, когда ты увидишь существо, к которому приворожен.

— Уже легче, — вздохнул я. — А то я думал, что влюблюсь в первый же объект, который увижу. Как только что вылупившийся утенок… Были бы серьезные проблемы с Лизкой и Вовчиком... Или нет… С таксистом? С бабушкой в белой бейсболке? Приняла меня за жонглера, когда я телефон чуть не уронил… Боже мой! Или даже с этим безобразием с крылышками и луком? Тебе не кажется, что слово «существо» предполагает слишком расширенное толкование?

Мама спрятала улыбку в уголках рта.

— Вовка передал, чтобы ты не волновался, — сказала она. — Я спросила его о том же. Это не так работает. Осталось, чтобы не волновалась я.

— Это невозможно, — закинул я руки за голову. — Кстати, зря. Нет, я вовсе не умаляю твоих переживаний, материнское волнение — это нечто неотвратимое и даже приятное, но для серьезного беспокойства нет причины, а несерьезное всегда рядом. Если бы речь шла о какой-нибудь инфернальной заразе или еще о чем-то столь же опасном, сейчас бы рядом со мной сидела Лиза. А еще скорее я бы временно прописался в Ушковской квартире. В самом тяжелом случае был бы вывезен на дачу к ФСБ. Я уж не говорю о том, что ничего не знаю об инфернально неизлечимых заразах. Так что все идет своим чередом.

— Тебе никто не говорил, что ты зануда? — усмехнулась мама.

— А с кем я близко общаюсь, кроме тебя? — ответил я вопросом.

— Это меня и беспокоит, — заметила она.

— Вот! — поднял я палец. — А ты говоришь, стрела. Да плевать на стрелу. Поэтому давай на время забудем о душевной сфере и займемся сферой пищеварительной. Если ты поделишься со мной борщом, то я поделюсь с тобой котлетой и пюре.

— А у меня еще есть пирожки с яблоками, — улыбнулась мама. — Половину всучила Вовке и Толику, но осталось еще много.

— У меня замечательная мама! — крикнул я ей вслед.

Она не стала отвечать мне цитатой из засмотренного фильма. Но улыбнулась именно так, как нужно. Я спустил ноги с кровати и потер грудь. Кажется, пробоина действительно была виртуальной. Или нет? Интересно, к чему привел мозговой штурм, и что сумела найти Маринка? Иногда она проявляла удивительную виртуозность в интернет-серфинге.

***

Ни Димка, ни Вовка не были способны на особые кулинарные подвиги, так что Лизка явно поделилась собственной обеденной стряпней. Я никогда не страдал особыми пристрастиями к хорошей еде, но не отметить изысканность котлет по-киевски было невозможно. Добавлю, что и матушка не ударила в грязь лицом. Борщ был восхитителен. А за пирожки ее можно было чем-нибудь наградить. Вопрос, чем?

— Представляешь, — я отставил чашку, — а ведь мы могли бы неплохо зарабатывать, если бы открыли какую-нибудь едальню!

— Нет уж, — покачала головой матушка, которая уже рубила на разделочной доске лук. — Есть вещи, которые можно делать только время от времени. Конечно, если у тебя нет к этому призвания. На ужин, кстати, будет картошка с селедкой. Так что дальше никаких изысков.

— Мама, — рассмеялся я, поднимаясь и собираясь помыть посуду. — Какой ужин? Седьмой час! Это и был ужин!

— Знаю я твои привычки, — засмеялась мама. — Опять полезешь в холодильник ночью.

В фартуке у нее зазвонил мой телефон. Пока мама слушала едва различимую скороговорку Вовки, я успел поставить тарелки в раковину, открыл дверцу, чтобы выкинуть в мусорное ведро салфетки, и подмигнул домовенку Фемистоклу, который третий месяц жил у нас под раковиной. Он сосал селедочный хвост и выглядел совершенно счастливым. С того самого дня, как я отобрал его у семейки упырей, Фемистокл отказался от меня уходить. И место жительства тоже сам себе выбрал. Я предлагал ему и собственную комнату, и кладовку, и балкон, но он открыл дверцу под раковиной, постучал ногой по ведру, прикинул расстояние между ним и стенкой и сказал, что будет жить здесь. Пока не найдет себе нормальный дом.

Замечу, что оговорка про нормальный дом меня нисколько не обидела, я уже знал, что домовые считают нормальным только то жилье, которое опирается на землю, а не на нижестоящие этажи. Имя себе Фемистокл тоже выбрал сам. Попросил что-нибудь на букву «Ф». Пришлось стянуть с полки энциклопедию, так Фемистокл и стал Фемистоклом. Маму он не провоцирует и не обижает, исполняет заданные мною правила конспирации, да и не должна она его увидеть, пусть даже от полноты чувств он изредка стучит по трубе, но только когда я дома.

— Что там?

Вид у мамы был встревоженным. Я взял телефон.

— Так, — сказал мне Вовка. — Я там Надежде Владимировне уже обрисовал общую картину, так что можешь красноречие не использовать. Собирайся. Бери с собой только самое необходимое, но так, чтобы продержаться от недели до месяца. Напали не только на тебя.

— Опять амур с луком? — поинтересовался я. — Ковровое стрелометание? Димку уберегли?

— Другое, — вздохнул Вовка. — На нашу квартиру пять часов назад наслали какое-то проклятие. Я на балконе стоял, так меня аж к стене прижало. Всех шибануло, но меня просто огрело. Уж поверь мне, Лизка даже в трусы наши с Димкой обереги вшивает. Не в трусах, конечно, но в верхней одежде кое-какие из них тлеть начали. И она с час меня потом в чувство приводила. Но главное не в этом. Не знает она такого колдовства, понимаешь?

— Подожди… — я посмотрел на маму, которая прислушивалась к нашему разговору, — а если это и не колдовство вовсе? Если это… как его… гаванский синдром. Ты хоть в интернет заходишь? Если вас кто-то облучает?

— Мы все не по этому департаменту, — прошипел Вовка. — Через тридцать минут выходи из подъезда. Мы уже выезжаем. Со мною и Лизка, и Димка. В действие приводится чрезвычайный план. Общий сбор и все такое.

— Слушай, — происходящее с каждой секундой нравилось мне все меньше. — Мы же не первый день в этом бизнесе, может, это обычный наезд? Не рано ли мы срываемся с места?

— Ладно, — перешел на развязно-веселый тон Вовка. — Не хотел тебе говорить раньше времени, но придется. В той или иной степени проклятье почувствовали все. Даже Толик! В его коммуналке, где он комнату снимает, стены трещинами пошли, только что комиссия уехала, всех выселяют в ближайшую общагу. А он там вообще временный жилец. Он же из Владика! Так что и он эвакуируется… С вещами!

— Совпадение? — предположил я. — Пятна на солнце?

— Петька пропал, — добавил Вовка. — Лизка на него бросила карты, не видит. Можно предположить худшее. Марк убит.

— То есть, — онемел я. — Умер?

Мама побледнела.

— Ну да, — вздохнул Вовка. — Возраст, конечно. Но у него был Ленька после обеда. Убит, без вариантов. Как сказал бы мой Димка — явный «Авада кедавра» с поправкой на славянскую или финно-угорскую местность и соответствующий фольклор. А может, и того хуже. Ленька не ошибается.

Да, Ленька никогда не ошибался. Был тяжел на подъем, предпочитал вечер у телика с упаковкой пива всем прочим развлечениям, но если что-то делал, то затыкал за пояс едва ли ни всех.

— Кто? — выдохнула она.

— Марк, — зажал я телефон.

Мама схватилась за голову, опустилась на табурет.

— Что там? — забеспокоился Вовка. — Лишнее что сказал?

— Подожди, — попробовал я взять минуту на размышления. — Ты и с Лизкой, и с Димкой. Толик еще… А как же моя мама?

— Я справлюсь, — выпрямилась, встала и твердо сказала мама, сложив руки на груди.

— Мы справимся, — хрюкнул Фемистокл, высовываясь из-под раковины. — А что случилось?

— Они справятся, — вздохнул в телефоне Вовка.

— Да, — кивнула мама, взглянув на домовенка так, как будто все эти три месяца гоняла с ним у меня за спиной чаи и раскладывала пасьянс. — Мы справимся. Только ты береги себя, Коля. А про Марка я сейчас Федору позвоню. Как же так?

Кажется, вот чего мне Лизка недоговаривала…

Общее место - 05

Глава пятая. Общий сбор

Вовка подскочил на каршеринговом Рено прямо к подъезду. Лизка, слегка растрепанная, но как всегда обаятельная и даже неотразимая, выпрыгнула из машины и запихала меня вместе с рюкзаком на переднее сиденье, отправившись к насупленному сыну на заднее.

— Как дела? — спросил я, когда Вовка вдавил педаль газа.

— Выходные накрылись, дядя Коля, — пожаловался Димка. — Зато в понедельник я, кажется, в школу не пойду. А там уже скоро майские.

— А в общих чертах? — уточнил я.

— Это и есть в общих, — подала голос из-за спины Лизка. — Я бы посоветовала на время прикусить языки, нечего болтать о том, о чем не следует болтать. Уточнять обстоятельства будем на месте. Затем и едем.

— Да ясно это, Лиз, — нахмурился Вовка. — Говорено же уже….

— Как ты за полчаса долетел? — спросил я отца семейства, покосившись на Димку. Тот поглаживал лежащий на коленях ноут. Да, приятель, это не твоя супермашина с двумя крутейшими видеокартами, хотя, кажется, тоже достойный аппарат. Кстати, зачем в компе две видеокарты?

— Звенигородское свободно, — ответила за мужа Лизка. — И Красная Пресня. Очень странно для этого времени. Суббота. Вечер. Не находишь?

Я посмотрел в окно. Вовка выруливал на проспект Маршала Жукова без остановки. Машин на нем действительно было до странности немного. Впрочем, какая разница. Хотелось ясности, но, если ограничиваться общими чертами, говорить было не о чем.

— Что-то как-то резко все, — вдруг буркнул Вовка. — Если бы это была книга, я бы поморщился. Сказал бы, что за хрень? Куда ты гонишь, автор? Как будешь нагнетать в дальнейшем? Что у тебя за козыри в рукаве?

— Обязательно козыри? — хмыкнул я. — Среди нас, конечно, литератор ты, а не я, но вдруг шваль какая, а не козыри?

— Боюсь, ставки слишком высоки, чтобы шваль, — вздохнул Вовка. — Марк в большом авторитете в Москве был. Никто не должен был даже подумать…

— Вовка! — предупредила Лизка.

— К тому же я не литератор, а учитель литературы, — ответил кивком жене Вовка. — Словесник! Короче, мне не нравится завязка этой истории.

— А ты как хотел? — спросил я. — Помнишь ты как-то приводил пример неоднозначного текста? Рассказывал, каким может получиться рассказ? Типа что-то о сложной личной истории, об отношениях, которые в результате приводят к примирению и к счастью. Ну, когда счастливая пара отправляется в свадебное путешествие и в финале садится на корабль. А на его борту крупно название — «Титаник». А? Ты так хотел?

— Банальщина, — скривился Вовка. — Пример для литературных курсов, на которых обучаются книжные мечтатели. Или для старшеклассников. Затертый до невозможности образец. Хотя и наглядный, не отнять. Только в жизни так не бывает. Вангуй — не вангуй, толку мало. В какое предсказание ни ткнись — подтасовка или совпадение.

— Это точно, — согласился я. — Просто несовпавшее, коего на порядки больше, уносится без следа. Стирается из памяти. Что не отменяет возможность предвидения. Впрочем, это неважно сейчас.

— Кому-то, может, и неважно, — засопел Вовка. — А мне все важно. Ладно, не сейчас… Так вот, в нашем случае мы с Титаника начали. Даже не с причала, а сразу с айсберга. Но только не рассчитывай на место в шлюпке. Мы в оркестре. Играть будем до коды. Правда, с двумя уточнениями.

— Это с какими же? — поинтересовался я.

— Мы не на Титанике, — хмуро сказал Вовка. — И я сдаваться не собираюсь! А за Димку и Лизку вообще порву!

Лизка приподнялась на заднем сиденье, обняла Вовку и поцеловала. Мне стало одновременно и неловко, и тепло. Черт, все-таки интересно, на кого был приворот на той стреле?

— Мы на физике это рассчитывали, — вдруг подал голос Димка. — Про Титаник, в смысле. Почему герой не забрался на плот к героине? А вдруг тот бы выдержал двоих? Или тогда точно утонули бы оба?

— И к какому же мнению вы пришли? — поинтересовался я.

— Мнения разделились, — вздохнул Димка. — Почти пополам. Между мальчиками и девочками. Мальчики, кстати, решили, что герою не нужно было бы и дергаться. Если по сценарию он должен был утонуть, значит, все правильно. А девочки запутались в этих формулах. Там же исходные данные на глаз…

Вовка кивнул, Лизка хихикнула, а я подумал, что будь вода чуть теплее, все это выглядело бы даже комично.

Мы выехали на окружную и помчались по внешней стороне. Говорить ни о чем не хотелось. Сразу за Калужским Вовка повернул к торговому центру и уже в сумерках, заехав на стоянку, притормозил возле серого удлиненного Peugeot Traveller.

— Быстро! — скомандовал Вовка.

Лизка метнулась к багажнику. Я вылез из машины и открыл рот. За рулем микроавтобуса радостно улыбался Толик.

— Люблю движуху! — воскликнул он и похлопал ладонями по рулю. — Это красавец от ФСБ. Машина — зверь!

— Толик! — прорычала Лизка, выволакивая вместе с Вовкой баулы из багажника. — Рот — на замок. А то прокляну!

Толик послушно заткнулся. Похоже, за половину субботы что-то изменилось и в его восприятии окружающего пространства.

В просторном салоне Пежо обнаружился Леня Козлов. Он как обычно был небрит и в текстильном смысле слегка помят. Все это, что всегда казалось мне удивительным, сочеталось с исключительной чистоплотностью и образцовой аккуратностью. Вот и теперь Леня казался ходячей рекламой журнала о мужчинах за пятьдесят, ориентированного на женщин. Во всяком случае пахло от Козлова свежестью и едва уловимым парфюмом, а в каждом жесте обнаруживали себя комфортная небрежность и неназойливая самодостаточность.

— Привет, племянник, — похлопал он по плечу Вовку, принимая у него баулы, а затем и Димку. — И сын племянника. И раненый в спину Макин, убегал, наверное, с поля любовной битвы. И моя невестка — прекраснейшая из возможных и невозможных.

Лизку Ленька хлопать по плечу не стал. Мне всегда казалось, что между ними то ли заключен пакт о ненападении, то ли что-то вроде непререкаемого обета по поводу взаимного уважения. Понятное дело, в семейство потомственных московских неординарных персон вторглась иногородняя выскочка. И то, что Лизка была выскочкой заслуженной и в чем-то даже исключительной, только добавляло напряжения в семейную идиллию Кизельштейнов. Хотя в смысле владения ремеслом Леня и Лизка были даже где-то равны. Кстати, Вовка говорил как-то, что его папенька до сих пор не имеет понятия, какими такими способностями обладают его жена, шурин, сын, невестка и кума. Наверное, виной всему техническое образование. Для кого-то оно подобно шорам. Старший Ушков до пенсии проработал преподавателем в одном из филиалов Бауманского училища. Когда во время одного семейного торжества, куда я тоже оказался приглашен, он, узнал, что и я отучился на одном из факультетов пять лет, но ограничился бакалавриатом, а потом забросил все это дело, дело перешло к нравоучению.

— Образование — это лестница в небо, — объяснял он мне. — Если ты спрыгиваешь с середины лестницы, рано или поздно тебе придется начинать все сначала. Конечно, если у тебя нет крыльев.

— Нету у него крыльев, — успокаивала мужа Вовкина мама. — Ни у кого нет крыльев. И не все лестницы ведут в небо. Успокойся. Хотя все там будем. Без лестниц. Некоторым еще и спускаться придется.

Я был спокоен. Что касается Бауманки, в какой-то момент просто понял, что мне этого не надо, и не стал продолжать заниматься бесполезным делом. Другой вопрос, что к тридцати годам я все еще не определился и с полезным. Все-таки «Общее место» было чем-то вроде подработки. Способом держаться на плаву и не чувствовать себя дармоедом. А там будет видно. И так уже больше десяти лет. Ну и что? Это Вовка, как и его отец, из всего пытается извлекать не только пользу, но и смысл. Помнится, он как-то пристал ко мне, за каким чертом ты, Коля, занимаешься сабельным спортом. Сколько лет ты ему отдал?

— Отдал? — я не понял вопроса. — Я от него больше взял, чем отдал. Занимаюсь со школы, в секцию пришел, кажется, в пятом или даже в четвертом. Мама отвела, чтобы по улице не шлындал без толку. А потом втянулся. Ты что, Вовка, это же олимпийский вид. Я, конечно, давно расстался с этой мечтой, но привык… Активно не тренируюсь уже года два… Но захожу иногда… Размяться. Спортивное фехтование!

— И что? — не отставал от меня Вовка. — Где твоя сабля? Это твое умение поможет тебе на улице отбиться от гопников? Чем фехтовать будешь? Подожди-подожди… Ты же мне что-то говорил о правилах… Так… Удары только выше пояса… Разрешаются уколы и удары обеими сторонами клинка. Удар гардой запрещен. Предположим, ты оказался на улице с саблей. Будешь бить выше пояса? Всех сразу или поочередно? А знаешь, что будет? Превышение пределов необходимой обороны. Хотя вряд ли. Скорее у тебя саблю отнимут и ею же исполосуют. Нет, Коля. Только самбо. Ну или джиу-джитсу, кулачный бой. Но это уже надо к хорошему учителю попасть.

Я не знаю, попал ли к хорошему учителю Вовка. Два раза в неделю они с Димкой отправляются в местный Спартак, и это единственная нагрузка, к которой младший Ушков относится благожелательно. Даже показывал мне как-то накачанные бицепсы, что-то рассказывал о татами. Я общением с татами похвастаться не могу, у нас это называется фехтовальной дорожкой, хотя сам уделяю время и тренажерам, и с мышцами у меня все в порядке, и с выносливостью. Мало того, в отсутствие тренера у нас вошло в сабельном клубе в привычку проводить бои без правил, то есть, устраивать сабельную групповуху, разить по любому участку тела, не исключая удары ногами, кулаками и гардой и тому подобное, но мы всегда проделываем это в специальных костюмах, да еще и с хохотом. А пройти по улице с саблей… И в голову никогда не приходило. И зачем это? От гопников? От гопников есть и другие средства. Дело же в другом. В ощущениях. Когда встаешь в стойку и видишь напротив соперника, то схватываешься как будто не с ним, а с самим собой. Справляешься с собственными комплексами и слабостями и внезапно ощущаешь силу и свободу. Странное сравнение, конечно. А все-таки, хотелось бы почувствовать в руке клинок. Чтобы успокоиться...

Я сидел за спиной у Толика. За окнами автобуса вечерняя Москва плавно становилась ночной. Вовка о чем-то шептался с Леней.

— Родственники! — раздраженно предупредила их Лизка.

Толик повернул направо на Варшавке.

— Куда это? — не понял я. — Дача Борисова же за Люберцами?

— Куда надо, — рыкнула с заднего сиденья Лизка. — Толик, не трепыхайся, делай свое дело.

Все было ясно. Укол поганой стрелой исключил меня из списка людей, которые заслуживают доверия. А я уж думал, что в машине ФСБ можно говорить без опаски. Амулетов в ней полно, а наговоров на нее накинуто столько, что стоит зажмуриться, как боковые стекла непрозрачными становятся. Ладно-ладно. Ни к чему волноваться. Других забот, что ли, не хватает? Я еще не пережил метаморфозу маменьки. Точнее, метаморфозу моих представлений о ней. Значит, она с Фемистоклом уже «мы»?

Толик повел Пежо в сторону Подольска, но в Бутово повернул на Расторгуевское шоссе. Я оглянулся. Если за нами и следили, то делали это как-то хитро, никаких машин за спиной не наблюдалось даже в отдалении. Интересно, какими такими силами надо обладать, чтобы проредить транспортные потоки на всех трассах Москвы? Или достаточно внушения? И как же оно передается? А может, все-таки совпадение?

В Лопатино Толик снова повернул, и я окончательно запутался, куда нас везут. Вокруг тянулся частный сектор с высокими заборами и торчащими из-за них коньками крыш. Толик вильнул еще несколько раз, и, когда я уже думал, что мы должны выехать к Видному, притормозил и коротко просигналил. Ворота из профнастила поползли в сторону, и Пежо медленно заехал в уютный подмосковный дворик.

На крыльце под уличной лампой стояли четверо и сидел здоровенный рыжий кот. Федор Семенович Борисов — он же ФСБ. Как всегда безупречная до неизбежного столбняка всякого наблюдателя черноволосая Маринка Ильвес с явным беспокойством в глазах. Мамыра и, кажется, ее дочь. Мамыра — это для своих. Так-то ее зовут Ириной Ивановной Игнатьевой, и она давняя подруга ФСБ и его же рентгеновский аппарат. Когда примерно двенадцать лет назад меня — еще студента Бауманки — Марк предложил взять в команду очевидцем, поскольку никогда еще ему не попадалось, чтобы кто-то был очевидцем в самом прямом смысле этого слова, все началось со встречи с Ириной Ивановной. Правда, она самолично приехала в офис, в котором на тот момент властвовал вечно сонный Марк.

Нет, она не видела того, что мог увидеть я. Она и смотрела как-то по-другому. Можно сколько угодно потешаться над такими определениями, как «чувствовать сердцем», но промахов у Мамыры, по словам Марка, не случалось. То есть, это была строжайшая проверка, похлеще, чем на детекторе лжи. Про меня она тогда сказала, что ничего не видит. Собственно, тогда я этого не понял, это потом оказалось, что те же Вовка или Петька тоже меня не видели. Любой из «Общего места» так или иначе был виден через прищур. Любого мог опознать Вовка или почуять Петька. Но только не меня. Я был как пустое место. Глазастое, с кучей каких-то возможностей, с некоторым анамнезом за спиной, с теми же теперь уже четырьмя пятилетками в сабельном клубе, но без, как пошутил Вовка, лептонного отпечатка в тонком мире. Но все это выяснилось после, а тогда я напрягся. И не я один.

— То есть как? — насторожился ФСБ и покосился на Марка. — Что значит — «ничего не вижу»? Его нет, что ли?

— Все вопросы… — щелкнул пальцами Марк, показывая на Мамыру.

— Как же нет? — рассмеялась она. — Вот он, передо мной. Слегка франтоватый, наивный до простоты, самонадеянный, чуть испуганный, честолюбивый, красивый, весь в мамку, видно, что умный и честный, но невидимый. Нет, не хорошо укрытый, не волнуйся. Никакой защиты на нем нет. Мамский пригляд был, но прибран, верно, не захотела, чтобы оберег в глаза бил, несолидно.

— Вы сейчас о чем? — поинтересовался я тогда, хотя, наверное, просто захотел оборвать этот неловкий для меня разбор. — Какой еще пригляд? Моя мама и не знает ни о чем таком.

— Не для всего знания нужны, — усмехнулась тогда Мамыра. — Иногда достаточно сердечного тепла. Так что, успокойся, парень. И ты не волнуйся, Семеныч. Не могу его разглядеть по другой причине. Глубоко его нутро таится. В такой глубине, куда я и заглянуть не могу. Но тут ведь другое важно. Гадость-то так далеко не упрячешь. Если бы она была, то тут же и бултыхалась бы. Плавала бы, как… в проруби. А этого нет. Чистый он. А у матери его ты спросить не мог?

— А она бы ответила? — вздохнул ФСБ.

— Ответила бы, — кивнула Мамыра. — Если бы сочла, что сынок ее слабоват для такой доли, отговорилась бы. Не отговорилась, значит, сдюжит.

— Вы знаете мою мать? — тогда спросил я.

— Я всех знаю, кто вокруг этого дела клубится, — кивнула Мамыра. — Теперь и тебя знаю. Не до донышка, но достаточно.

За прошедшие двенадцать лет она совсем не переменилась. Уже тогда была словно облитая серебром. Теперь рядом с нею стояла дочь. Я никогда не слышал о том, что у Мамыры имеется дочь, да и о самой Мамыре разговоров не заходило, она редко появлялась, для всех была словно далеким отделом кадров, куда раньше увольнения никак не заглянешь, а увольняться у нас никто вроде не собирался. Но рядом с ней точно стояла ее дочь. Нет, она не казалась копией матушки и одета была по-другому, но наклон головы, взгляд исподлобья, разрез глаз, овал лица, небрежность и одновременно с этим совершенство светлых локонов — все это не оставляло никаких сомнений — дочь.

— Всем доброго вечера! — поклонилась вышедшим из автобуса Мамыра. — Если кто не знает, это Шура моя, доченька. Прошу любить и жаловать. А теперь все в дом.

Она шагнула в сторону, поднялась на приступку, что скамьей тянулась вдоль веранды простого, но длинного дома, с другой стороны на такую же приступку встала ее дочь, протянула руку над косяком, поймала ладонь матери. Кот подскочил к ногам Шуры, распушил хвост, тревожно мяукнул.

— Не медлим, — поторопила гостей Мамыра.

Гости проходили под рукотворной аркой точно, как в младших классах, когда учитель физкультуры вдруг затевал игру в «березку». Только прошедшие не подхватывали за руки друг друга, не вставали новыми парами за первой, а исчезали в дверях, за которыми царил полумрак.

Сначала, пригнувшись, под руками матери и дочери прошел ФБС. За ним мягко, словно черная лесная кошка, просочилась Маринка. Следующим стал Димка с ноутом и сумкой. Толик с рюкзаком. Лизка и Вовка с баулами. Леня Козлов с пижонским чемоданчиком на колесиках. Я стоял и смотрел на всех. На ровное и теплое свечение, исходящее от Игнатьевых, поражаясь, как очевидная прошлая красота Мамыры подтверждается в облике ее удивительной дочери и отражается в ней самой — нынешней, обретшей словно новое качество, но не потерявшей прежнее. Как переливается волнами неуловимого цвета ФСБ и пылает неудержимым пламенем стройная Маринка. Как уверенно вспыхивает при каждом шаге Димка — произведение лилового невозмутимого силуэта Вовки и стиснутого наговорами и защитными амулетами разноцветного смерча-урагана Лизки. Как поблескивает робостью и надеждой Толик. Как мерцает спящей, но опасной плазмой Леня Козлов, наливаясь малиновым оттенком по поводу гибели своего старшего друга Марка.

— Давай уже, чего встал, — вздохнула Мамыра. — Сейчас помянем Марка и чай пить будем. Понял ведь? Не для того общий сбор, чтобы классный час устраивать, а чтобы проверить, все ли среди нас прежние, вдруг кому веры больше нет?

Я шагнул к двери, почувствовал дрожь со стороны Шуры, замер под сплетением рук, посмотрел сначала на одну, потом на другую, покосился на уставившегося на меня желтыми глазами кота.

— Как зверя зовут?

— Рыжиком, — улыбнулась Шура.

— Рыжиком… — сердце мое из груди не выпрыгивало, но билось тревожно. — Я из каковых?

— Сейчас, — Мамыра закрыла глаза, вытерла другой рукой пот со лба. — Что скажешь, Шур?

— Клубится что-то, — прошептала дочь. — Как будто камень в ручей брошен, ил взбаламутился, но не уносит его почему-то, словно другой родник со дна пробился.

— Точно так, — выдохнула ее мать. — Ну, это пока что не смертельный недуг. Не волнуйся парень. Ручку заводную в тебя вставили, а вот руки к ней пока что не приложили. Однако подумать придется…

— Так мне идти или разворачиваться? — спросил я, представляя, куда это в меня могли вставить заводную ручку.

— Если бы вам разворот следовал, сейчас бы Рыжик в вашу ногу вцепился бы, — хмыкнула Шура.

— Давай, Шура, будем на «ты», — попросил я. — Мне так проще. Так мне идти?

— Иди, конечно, если тебе не верить, то кому тогда? — с улыбкой вздохнула Мамыра и словно спохватилась. — Погодь. Я слышала, что у тебя домовой приблудный квартирует. Не хочешь поделиться?

— Это уже к маме, — пожал я плечами. — Домовенок, что надо. Фемистоклом зовут, и дом ищет. Но они скорешились вроде с мамой. Хотя я и не ожидал.

— Я позвоню Надюшке, — задумалась Мамыра. — Ей домовой сейчас ни к чему, только лишние хлопоты, а нам защита понадобится. Ой как понадобится.

«Надюшке!» — удивился я, заходя в дом.

Кажется, открытия продолжались.