Ночной ларёк

Глава 1

Поздняя ночь в пригороде, переливавшиеся светодиоды вывески магазина в бытовке походили на неонового светлячка во мрачных городских джунглях. Город спал, просыпалась преступность и те, кто мог бы легко отбиться от гопоты и прочих братков.

Сразу у цветастых переливов пиксельной вывески ОТКРЫТО был поставлен пластиковый круглый столик. Сидения отсутствовали, он предназначался для стоячих перекусов. Красно-серая мускулистая азиатская антро-драконица расставила на столешнице десять полимерных ванночек с разводной лапшкой, но кипяток из термоса залила только в одну, туда же, куда засыпала острые приправы из всех остальных упаковок.

Мимо по улице проходила другая драконесса, европейская, синяя с белыми пластинами и гривой. Серая махнула ей хвостом, подманивая:

— Йо! Сородич, подойди. Да, ты! Любишь лапшу из битч-пакетов без соуса?

Сине-белая подошла и оглядела экзотическое застолье из любопытства, а, может, и голода, она была неимоверно худой:

— Если ты любишь насыщенный вкус, могла купить приправу отдельно в большом пакете.

— Да остальные магазы не работают, к тому же, мне родная нравится, топовая. А ты не сказала, что мне пасть разорвёт, как этот ворчун-продавец! — она оглянулась на рожу человека в окошке ларька, потом снова на крылатую. — Тебя как?

— Лаяна Вилмир, — та приложила крыло к сердцу и подала руку, видимо, не зная, как здесь принято здороваться. Ей ни на один жест не ответили:

— Аж с фамилией, какая краля. Я Окита. Давай попробуешь с десятерной присыпкой и без, сравнишь.

— Я за, — она позволила залить себе пресную порцию, — но, мне кажется, что я заранее знаю ответ. Мне тоже больше понравится передоз глутоматом натрия, потому что мы обе заедаем подсознательные проблемы резкими вкусами.

Окита нахмурилась, жуя острую лапшу и думая: «Она что, психотерапевт или просто умничает?» Потом заглотнула, вытерла пасть тыльной стороной ладони и ткнула крохотной вилочкой в сторону Лаяны:

— Во-первых, глутомат натрия — это вкусно. Не буду извиняться.

Лаяна осторожно попробовала обе порции и фыркнула:

— Почему тогда ты не ешь сырой, будь он главным в лапше?

Окита замерла с маленькой вилкой у рта:

— Ты где видела, чтоб продавался сырой? И, в любом случае, лапша это база. Ты не ешь приправу ради приправы, ты ешь её, чтобы она взорвала всё остальное. Это не то же самое, что жрать её голой. Во-вторых… может, ты и права. Мне нравится, когда вкус бьёт по зубам, чтобы я что-то почувствовала. И что? За это штрафуют?

— Чувствуй на здоровье, кто запрещает? Я из тех же побуждений ныряла по затопленным заброшкам и пыталась устроиться в бордель, — Лаяна ела аккуратно. Полная противоположность самой Оките, у которой уже блестели края пасти и пальцы.

Восточная отложила вилку и хлебнула обжигающий бульон, не морщась и задумчиво глядя на крылатую поверх пластиковой пиалы:

— Ну… у каждого свой острый соус.

Хозяин ларька тихо загремел коробками за витриной, делая вид, что не слушает.

— Я била чуваков за деньги, — Окита призналась в ответ без бравады. — Тоже своего рода ныряние по заброшкам, только они были живые и могли сломать тебе нос. Но ты, подруга, выглядишь не как выживальщица, а будто бордель был «научный эксперимент».

— Не был, скорее смена деятельности. И слава Вселенной, что там обошлось без потери девственности, — на всякий случай метнув тяжёлый драконий взгляд на продавца, Лаяна изучающе осмотрела Окиту в ответ. — Вышибала? Коллектор? Гладиатор? Хорошо, что не киллер, у меня и такое было, хотя все мои жертвы были бандитами.

Ларёчник с грохочущим поставил на пол коробку с пивом и демонстративно ушёл в дальний угол ларька.

— Вышибала, — Окита дрогнувшими пальцами положила на стол пустую коробочку от лапши. — Потом — просто… решала проблемы. Уговаривать не приходилось, хватало вида и интонации, чтобы люди слушались. А ты… что, один на один их брала? Или у тебя был арсенал? У тебя руки… — она прищурилась, разглядывая длинные элегантные когти Лаяны, без сколов и потёртостей, — …похоже, что ты ими не только не дерёшься, но и чертежи не чертишь.

— Одна или с одним-двумя помощниками, из ружья, — Ламира пожала плечами.

— Не придётся вспоминать по ночами, как ломается чужая скула под когтями, отвратительные воспоминания, — ответ Окиту удовлетворил, но вопросов оставалось ещё много. — А что за «слава Вселенной»? Ты не религиозная, нет? Звучишь как сумасшедший учёный, который благодарит физику вместо бога. Мозг от тебя разрывается.

— А ты больше глубоких вопросов задавай, — Лаяна коротко рассмеялась. — Ответ на каждый ввергнет в большую пучину безумия. Разницы между богом, вселенной и физикой я действительно не вижу, я пантеист.

— Хорошо, раз ты такая ходячая энциклопедия с лицензией на убийство. Бог — это вселенная, вселенная — это физика, физика — это всё. Тогда битч-брекет это тоже бог, — Окита с абсолютно серьёзной мордой постучала по коробочкам, — и если я хочу больше приправы, я просто хочу больше бога в своей лапше. Так?

Хозяин ларька закашлялся.

— Да, — Лаяна улыбнулась почти что одобрительно. — Теперь ответь, зачем тебе столько бога, без которого что-то не получается. «Просто поесть» в целом тоже ответ, но не обязательно на нём останавливаться.

Окита смотрела на белую кость пластиковой миски, тишина растягивалась, как резина. Продавец включил радио, чтоб не вдумываться, играл хип-хоп с едва различимыми басами.

— Мне просто нужно, чтобы было много всего, — сказала наконец Окита тихо. — Много вкуса, много усилий. А когда мало — я ничего, кроме тишины, не слышу. Я была тем гиперактивным ребёнком, которому постоянно талдычили «потише», «угомонись». Слишком громкая, слишком быстрая, всюду бегаю и лезу. И я… убавилась, стала маленькой, насколько смогла. И это было хуже, чем любой удар, который я потом получала, — она посмотрела на свои могучие руки. — Потом, повзрослев, я перестала убавляться и начала добавлять: специи, драки, пробежки в четыре утра, качалку. Острое и солёное всё на максимум, чтобы чувствовать, что я существую на полной громкости.

Хозяин вышел из ларька молча поставил перед ними два стакана холодного чая. Окита взяла стакан как должное и сделала глоток.

— Вот. Достаточно глубокий ответ? — она глянула на Лаяну исподлобья и с усталой откровенностью.

— Да, вполне себе. Благородное дело получилось в итоге, ты стала Сайтамой в реальной жизни, — понюхала чай Лаяна. Окита фыркнула, как будто кто-то неожиданно ткнул её пальцем в бок:

— Ну спасибо. Хотя… — она покрутила стакан в руке, — …он ведь не от скуки героем стал. Ему просто нечего было терять. Да и он не искал славы, просто делал. Но твой ход, Лаяна. Если вселенная — это бог, и ты — часть вселенной, тогда что тебе нужно в избытке? Что ты добавляешь в свою лапшу?

Лаяна отложила стаканчик:

— Раз я это Вселенная, чужие проблемы тоже мои.

— Звучит красиво. Благородно. И немного… — Окита прищурилась, — как способ не смотреть на свои. Я вот тоже думала, что чужие проблемы — мои. Била чужих врагов, защищала чужих друзей. Сейчас работаю тренером, учу делать других то же самое. Удобно, да? Не надо копать своё говно, разгребай чужое и чувствуй себя нужной. Хотя да, иногда между своим и чужим граница размытая… Но заброшки-то ничьи, зачем тебе туда?

— Риск, клады, туризм, эстетика разрухи, тишина без навязчивого общества, возможность сделать брошеные вещи и дома снова полезными, — принялась синяя драконица за лапшу, с запивкой пошло лучше.

— А я в разрухе жила. Не в эстетической, в настоящей. Бетон, граффити, мокрые матрасы — не помню, чтобы мне там нравилось, — Окита меланхолично отпила холодный чай. — Ладно, я понимаю, о чём ты. Есть разница между разрушением и разрушенностью. Первое — процесс, там ещё есть форма. Второе — уже конец, всё гниёт. Ты ищешь места, где красота ещё угадывается и вдыхаешь в них новую жизнь. Это… мило, — она сказала, нахмурившись, будто оскорбляла. — Ну, может, быть, прибыльно, если ты действительно находила клады. Какие, кстати? Настоящие, с ценностями, или так… типа, старые книги, инструменты всякие?

— И то и другое… Как считаешь, какие мои проблемы тогда? — Лаяна посмотрела на собеседницу серьёзно, теперь ей предлагая побыть случайным психологом.

После очень долгой паузы Окита предположила, отворачиваясь от Лаяны:

— Ты собираешь брошенное, лазишь по руинам, делаешь сломанное снова полезным. Устраиваешься в бордель, где тебя даже стремаются использовать. Убиваешь бандитов. Ныряешь в затопленные здания. Благодаришь вселенную, что ничего не потеряла. Что это всё? Риск, тишина, одиночество и брошенные вещи. Ты тоже из разрушенного места, нет? Не из эстетической разрухи, из настоящей, где всё, кроме тебя сгорело или утонуло, и теперь ты ходишь по чужим руинам, потому что свои тебе не найти. Свои уже… в щепку, — она опустила взгляд. — Ты говоришь «чужие проблемы — мои», потому что если посмотреть на свои там Бездна. Тихая, мокрая, затопленная. И ты ныряешь, но не туда. Я не психотерапевт. Но я била существ достаточно, чтобы знать, как боль выглядит снаружи. Я свою боль вымещаю на утырках, ты на бандитах, заброшках и борделях. На чём угодно, лишь бы не на себе.

Лаяну зримо прорвало, она запустила пальцы в гриву и кисло поджала уголки пасти:

— Я сразу из двух разрушеных мест. Отец сбежал из бункера погибшей страны, общество превратилось в секту за шестьсот лет подземной изоляции, мать выбралась из монастыря ещё более древней и официально уничтоженной цивилизации, которая на самом деле просто сбежала из галактики. Мои родители, каждый, потерял родину, а у меня её не было с самого начала. Может, поэтому я много путешествую и пробовала работать на разных планетах и в разных профессиях. Что посоветуешь?

— Ничего не посоветую, — Окита самой себе удивилась, что втянулась в обсуждение погибших миров в тоне, будто говорили о том, что у Лаяны не было телика в детстве. — Я не теряла целую родину. Но могу поделиться наблюдением. Ты перечисляла отца, мать, но свои чувства так и не назвала. Ты даже про бордель сказала «обошлось без потери девственности». Не «я не хотела», не «мне было страшно» — «обошлось». Как будто ты — побочный эффект чужих историй. Ты не знаешь, кто ты без чужих руин. Поэтому и лазишь по чужим, своих нет. Я скажу тебе то, что говорю ученицам. Перестань зачищать чужие крепости, построй свою, с нуля. Можно маленькую, уродливую и с кривыми стенами, главное, что свою. И когда захочешь сбежать — некуда будет, потому что ты дома. Но дело твоё. Я дракон, который жрёт дош в три часа ночи и разговаривает с незнакомыми киллершами. Какой из меня советчик.

Лаяна потёрла подбородок крыльевым когтем:

— При сравнении заслуг родителей с моими я, конечно, побочный эффект… Пока ни одного мира не спасла, и изобретения мои — так, холодильники по сравнению с гипердвигателями.

— Я не буду говорить тебе, что холодильники — это важно, потому что ты не поверишь. И я не буду говорить «ты имеешь значение», потому что ты это знаешь сама, просто не чувствуешь, — Окита выложила из бумажника купюру на окно-прилавок ларька, будто это был ресторан, принимающий чаевые. — Но я скажу тебе другое. Я знаю несколько созданий, которые спасают миры: большие, маленькие, неважно, и знаю многих, кто делал что-то типа холодильников. И знаешь, кто из них спал ночью? Холодильники. Потому что спасители миров — они спасают всех, кроме себя. Твои родители хотели воспитать личность, не винтик. Но они не знали как, потому что сами были винтиками. И они дали тебе лучшее, что могли — свободу. А свобода без формы — это хаос. Это пустой лист, на котором страшно рисовать, потому что любой рисунок может стать не тем. Но тебе придётся нарисовать свой кривой рисунок. И не на чужой заброшке — дома.

Ламира подняла на неё глаза с непроницаемой мордой, разучившейся сильным эмоциям при такой жизни:

— Научишь?

— Нет. Но могу когтебоксингом с тобой позаниматься, — Окита засунула мятую визитку Лаяне за рог. — Покеда! Может, до встречи.