Ночной эфир

Глава 1. Два кофе, пожалуйста

— Два флэт уайт с собой, пожалуйста.

«Фея кофе», рыжеволосая бариста маленькой кофейни, блеснула дежурной улыбкой, автоматической, как её машина, и опустила рычаг. Аппарат зашумел, дразня новой порцией аромата свежемолотых зерен. В обычной обстановке Мак бы поморщился и отошел подальше от источника шума, но теперь лишь зарегистрировал его краем сознания и остался подпирать барную стойку.

У девушки были удивительно красивые радужки теплого коричневого цвета и бейджик с написанным от руки именем, приколотый на самой середине оранжевого нагрудника. И глаза, и бейджик хотелось разглядеть получше, но, стоило ей улыбнуться, заметив внимание, Мак привычно пасовал, принимаясь рассматривать носки своих потертых кроссовок. Смутившись после очередного раунда молчаливой игры, он медленно перевел взгляд выше, по мандариновой глянцевой обшивке барной стойки, в безопасную для созерцания зону, туда, где в углу стояла древняя рожковая кофеварка. В отличие от рычащей соплеменницы, она молчала и казалась чужеродным элементом в ярком свете ламп суперсовременного заведения. Её выпуклый бок загадочно сиял латунью и лакированным деревом, фигурные ручки рожков, за которые так и хотелось ухватиться, походили на стоп-краны старых поездов. На поверхности ни пылинки, ни единого пятнышка кофе. Видимо, эта штука служила чем-то вроде украшения, потому что бариста ловко управлялась с футуристичной кофемашиной и ни разу не подошла к «ветерану кофейных дел».

— Ваш напиток, — она снова очаровательно улыбнулась, ловко надев гофрированные холдеры на радостно-оранжевые стаканы и подвинув к нему готовую переноску.

— А эта, — Мак мотнул головой. — Только для ВИП-клиентов или как?

«Фея» повернула голову, и её рыжие волосы, собранные в толстый хвост, энергично взметнулись, переливаясь и блестя в лучах ламп ничуть не хуже латуни:

— Сломана. Да и сложная, — она пожала плечами и с любовью похлопала свою машину по прозрачному пластику с нарисованным львом. — Кому такое нужно, когда есть эта красавица. Может, только в музее.

Кивнув, Мак забрал переноску и вышел на площадь. Первым делом он закрыл уши полноразмерными наушниками с шумоподавлением и, не удержавшись, бросил прощальный взгляд через сверкающее стекло, где симпатичная бариста уже улыбалась новому клиенту. И говорила с ним так же приветливо. Может, даже еще приветливее.

Мак поморщился от собственной безнадёжности. «Фея кофе»… Прозвище пошлее и банальнее придумать вряд ли возможно, хотя рыжей оно определенно шло. Жаль, она никогда не узнает. Или, наоборот, «к счастью».

Большие круглые часы на башне ратуши показывали начало седьмого. Мак остановился под старым платаном, одиноко возвышающимся посреди булыжной мостовой, поставил стаканчики на бетонную столешницу шахматного столика и присел на стул. Он пришёл слишком рано. В Доме Радио его еще не ждали, из квартиры же хотелось убраться при первом же удобном случае. Пустая комната с полураспакованными сумками действовала на нервы и никак не хотела становиться новым домом. Иногда он спотыкался о вещи и в сердцах распинывал их по углам. Переезды, хотя и стали обычным делом, не добавляли оптимизма, а привыкнуть к новой обстановке становилось все труднее. Все равно скоро переезжать. Стоит ли осваиваться?

Идти было некуда, звонить и писать некому, книгу открывать не хотелось. Оставалось лишь глазеть по сторонам и наслаждаться кофе. Справа за точно таким же столиком шёл шахматный матч: седой старик в бежевом плаще напряжённо уставился на фигуры, то протягивая, то отдергивая руку в поисках лучшего решения. На стороне белых довольно улыбался причёсанный на пробор мальчишка лет шести. Насколько Мак мог судить, он только что загнал противника в ловушку и предвкушал его неминуемое поражение. На мальчишке были «профессорские» очки в толстой оправе. Застегнутый воротничок синей рубашки подпирал красный пластмассовый галстук-бабочка. Губы игроков шевелились, но для Мака с его наушниками сценка выглядела как немое кино. Внезапно старик просиял. Он приподнялся и резко переставил чёрного ферзя, с торжествующим видом хлопнув по шахматным часам. Сцена переменилась: теперь задумался мальчик, а дед потирал руки, предвидя удачный для себя исход матча.

Мак отвёл глаза и отхлебнул кофе. Жаль, он не режиссёр. В этом городе можно было набрать материала на фильм, просто бродя по улицам. Вот на скамейке пожилая женщина быстро работает спицами, из-под которых ряд за рядом появляется нечто приятного горчичного цвета. Может, свитер. А рядом, полная достоинства, восседает толстая ангорская кошка. Животное оценивающе посмотрело на него яркими голубыми глазами и несколько раз ритмично ударило по скамейке пушистым белым хвостом. Рот раскрывался в беззвучном мяукании. Мак бы не удивился, если бы сейчас женщина завела с кошкой беседу. Ему казалось, мир полон эксцентричных людей и необыкновенных явлений, и, стоит отвернуться, за спиной происходят невероятные вещи. Однако всё это существовало за пределами его орбиты. Иногда Мак ловил себя на мысли, что ждёт чуда, как ребенок в рождественскую ночь, хотя ничего чудесного с ним никогда не случалось.

Закинув голову, он снова сверился с часами. Половина седьмого, всё еще рано. Он перевел взгляд на Дом Радио, в котором работал уже почти год. Четырёхэтажное здание одним крылом выходило на площадь Эфира, другим — на одну из пяти отходивших от нее улиц. Сейчас Мак впервые увидел крышу в лучах заката. На солнце стеклянный купол, походивший на оранжерею или наблюдательный пункт обсерватории, сиял как маяк. Лучи насквозь прошивали плоские участки стекла и отражались от граней, создавая манящее цветовое пятно. Интересно, что там? Наверное, можно пройтись по пустеющим верхним этажам, познакомиться с обстановкой и заодно проверить, можно ли подняться на самый верх.

Раньше этот вопрос никогда не занимал его. Весь предыдущий год, пять рабочих дней в неделю примерно в это время, он поднимался по металлическим ступеням подвальной лестницы, выходил из вращающихся, словно в каком-нибудь торговом центре, дверей и направлялся в сторону автобусной остановки, повернув к Дому Радио равнодушную спину. Даже не оглянулся ни разу. Теперь же ему предстояло войти в вечернее, почти опустевшее здание, и все казалось новым, по крайней мере, немного не таким, как обычно.

Жёлто-белый фасад был новоделом, тщательно воссоздававшим архитектуру прошлого: лишь несколько лет назад закончилась капитальная перестройка после грандиозного пожара, случившегося за пятьдесят с чем-то лет до того. В подвалах располагались студии звукозаписи, принадлежавшие крупной городской компании, второй этаж занимала администрация, а третий и четвертый — две радиостанции. На одной из радиостанций Маку и предстояло трудиться звукорежиссёром ночного эфира.

Проходя мимо дверей лифта, он чуть не столкнулся с Вальдемаром, дневным «повелителем» студии, летевшим в сторону выхода со скоростью неприлично опаздывающего человека:

— Ты даёшь! — недовольно процедил тот, заметив Мака и ловко выхватывая из переноски оставшийся стакан. — Я думал, ты нормальный мужик, отпустишь меня в шесть. Я встречу назначил, понимаешь ты или нет? Девушка ждёт!

Смена продолжалась с восьми до восьми, в запасе было еще больше часа, но Мак не удивился такому натиску. Когда-то давно ему уже доводилось работать с Маром над крупным рекламным проектом. Сотрудничество было кратким, однако не требовалось много времени, чтобы получить от «мэтра» два важных урока. Первый: Вальдемар — «звукорежиссёр от Бога». Второй: Вальдемар всегда прав. Он вечно лез в чужие дела с непрошенными советами. В подвале, да и, пожалуй, во всём здании, не было человека, который ни разу не поцапался бы с Маром, и для новичков это становилось чем-то вроде боевого крещения. Руководство относилось к «мэтру» с пониманием, поскольку он отлично знал свое дело и имел множество наград, дипломов и побед в каких-то бесконечных, важных для имиджа компании конкурсах. Почему с такими талантами он согласился теперь сидеть в пыльной студии, выполняя работу, с которой справился бы и новичок, никто не знал.

Мак с сожалением проводил взглядом оранжевый стакан. Вальдемар скалился, шумно и демонстративно прихлёбывая утащенный кофе. На его лице словно было написано: «А ну-ка, отними». Возражать «Это не тебе» и «Ты меня не ввел в курс дела» не имело смысла. Мар уже сунул ему в руку связку ключей, покровительственно похлопал по плечу и, крикнув: «Следующий выпуск новостей в двадцать один ноль-ноль, с рекламными блоками разберёшься», вышел из здания.

От досады Мак цокнул и неприязненно глянул в открытые двери лифта. Через его стеклянную стену виднелся кусок площади, прогуливающиеся люди и безоблачное небо. Конечно, формально ночная смена не началась, но о том, чтобы побродить по зданию, можно забыть. Студия пуста, а автоматика без присмотра может выкинуть любой фортель, мало ли.

Лифты Мак не любил, в них вечно что-то пищало на грани ультразвука, а уши то и дело закладывало, так что обычно ходил пешком, но сейчас он был не в себе, и ноги сами понесли его в кабину. Нажав кнопку четвёртого этажа, он снова громко цокнул, давая волю раздражению от встречи с коллегой. Кабина дернулась, коротко сказала «т-т-т» и как будто поехала медленнее. Голубые ободки металлических кнопок тревожно замигали. Он уставился на потускневшие электронные чёрточки табло, из которых складывалась двойка. Второй этаж.

— Ладно, понял, — буркнул он и потёр подбородок. — Больше не буду.

Подъезжая к третьему этажу, лифт замедлился, словно невидимый оператор снизил скорость реальности наполовину, и нехотя остановился, сопровождая прибытие эффектным шипением огромного парового утюга. Мак сглотнул, решив, что застрял. После затянувшейся паузы дверь медленно открылась, и в кабину заглянула девушка.

— Эм… Привет, — поздоровалась она без всякого энтузиазма.

— Привет, Ванда. Ты наверх? Подвезти тебя?

Мак был рад ее видеть, особенно после неприятной встречи с Вальдемаром, однако кислая улыбка Ванды дала понять, что радость не взаимна, а шутку можно было оставить при себе. Похоже, она уже составила о нем нелестное мнение, и теперь лишь убедилась в том, что первое впечатление не подвело. Повисла пауза, на некоторое время миловидное лицо застыло, отражая борьбу «за» и «против». После долгих колебаний, во время которых Мак мечтал провалиться сквозь землю вместе с лифтом, она наконец вошла и нажала на кнопку.

Познакомились они в начале года, на корпоративе. Тогда их с Вандой рабочий день оканчивался в одно время. Несколько раз после работы они пили кофе, сидя под платаном на площади, и он с удовольствием рассматривал ямочки на её пухлых щеках и упругие гладкие завитки натуральных светлых волос. Ванда немного стеснялась своих пышных, по её мнению, форм, однако Мак не находил в ней недостатков. Она явно была экстравертом, много знала и увлечённо рассказывала о себе, а он слушал и влюблялся, как случалось каждый раз с новой девушкой. Шутка из серии «они только переглянулись, а она уже планирует свадьбу» как нельзя лучше подходила в данной ситуации, с одной лишь оговоркой: вместо «она» следовало подставить «он». Мак действительно прикидывал в уме возможность совместной жизни с Вандой. Почему нет? Девушка ничуть не хуже других. Ее смех казался ему заразительным, а изящная татуировка в виде изумрудной змейки на шее, кокетливо выглядывавшая из-под воротника при каждом наклоне головы, — очаровательно сексуальной. Всё шло хорошо, пока однажды, то ли исчерпав интересные ей самой темы, то ли решив узнать собеседника получше, она не спросила: «А что нравится тебе?» Мак растерялся. Пожал плечами и промямлил что-то невнятное, возможно, даже «Не знаю». Он был искренен, поскольку действительно не знал, что ответить, чтобы не отпугнуть своими эклектичными интересами, однако Ванда отчего-то обиделась, и встречи прекратились.

На четвёртом этаже Мак учтиво пропустил даму вперед. Он не любил, когда кто-то находится за спиной, к тому же требовалось время, чтобы стереть с лица досаду и придать ему непринуждённое выражение. В молчании они по очереди свернули к дверям студии. Мак звякнул ключами, и Ванда удивлённо обернулась, взглянув на связку.

— Если ты к Вальдемару, то он ушёл… Только что… — он запинался, чувствуя, что невольно стал свидетелем чего-то личного.

— Да? Давно? — она заметно растерялась, вероятно пытаясь понять, как отступить, сделав вид, что ничего особенного не произошло. — Хотя… Неважно. Ладно. Я только хотела уточнить, то есть спросить одну вещь… Пустяки, зайду потом.

Ванда снова улыбнулась, неуверенно и беспомощно, и Мака пронзило сочувственное понимание. Ясно, договорилась о свидании. Или только собиралась. Судя по печальному блеску её глаз, то, о чем она собиралась спросить «звукорежиссёра от бога», вряд ли касалось работы. Мак вспомнил, что Вальдемар говорил что-то о девушке, которая ждёт, и виновато посмотрел на Ванду.

— Жаль, что так получилось. Наверное, он торопился… Завтра в восемь утра заходи, придёт, никуда не денется, — он попытался придать голосу ободряющую жизнерадостность, с досадой подумав, что неизвестно почему испытывает неловкость за чужой косяк.

Она взглянула на него со смесью раздражения и обиды, развернулась и ушла, не сказав ни слова. Словно тоже решила, что во всем виноват именно он. Даже со спины вид у неё был такой огорчённый, что хотелось обнять и пообещать, что все будет хорошо. Проводив Ванду взглядом, Мак вошёл в студию. Вечер не задался.

Глава 2. Первое дежурство

В аппаратной пахло озоном, пылью и нагретым пластиком. Компьютерные мониторы работали. Левый показывал эфирную сетку, на экране правого крутилась заставка радиостанции — башня ратуши, вокруг которой белыми буквами было написано: «Старый город. Ваш старый друг». Мак зажёг настольную лампу, бросил на пол сумку и с размаху упал в кресло за пультом. Сдвинув наушники, прислушался к звукам: тихий гул вентиляции, ровное гудение сервера, едва различимые щелчки секундной стрелки настенных часов. Ничего постороннего и настораживающего.

Он покрутился в кресле, осматривая комнату. Стены, обшитые некогда белыми, а ныне сероватыми панелями. По углам — студийные мониторы. Большое звукоизолированное окно выходило на студию прямого эфира, пустую и таинственную. Слабый свет лампы выхватывал из темноты микрофонные стойки и отражался от поверхности круглого стола. Мак ни разу не слышал вещания станции, но, судя по расписанию, вечерами здесь не было ни ток-шоу, ни прямых эфиров. С восьми часов — только плейлист, прерываемый парой выпусков новостей, да редкими рекламными включениями. Может, поэтому Вальдемар и не позаботился о том, чтобы передать ему дежурство, решив, что сменщик не маленький, сам разберется. «Или это просто еще одна безуспешная попытка додумать за другого», — язвительно оборвал он себя и снова крутнулся в кресле.

Поправив наушники, Мак хотел было подключить их к пульту, но штекер чиркнул по ровной поверхности. Он растерянно поскрёб ногтем фальшпанель и наклонился, чтобы рассмотреть её. Сбоку красовалась издевательская наклейка: «Использование личных наушников запрещено». Мак огляделся и выругался, вскипая: на стойке висела лишь одна пара с красной буквой «В», старательно выведенной на оголовье. О единообразии наушников его никто не предупредил. В студии звукозаписи тоже были рабочие, удобные и качественные, но он всегда пользовался своими. Делал он это не столько из соображений гигиены, сколько из-за позорного для человека с высшим образованием «магического мышления». Мак считал их «счастливыми» и носил, не снимая, как талисман: работая в них, он редко сталкивался с неполадками, а пару раз выходил сухим из действительно неприятных ситуаций. Конечно, коллегам он в этом не признавался. Когда твоё дело — работа с техникой, лучше выглядеть помешанным на борьбе с микробами, чем суеверным. Хотя суеверными в той или иной степени были, пожалуй, все сотрудники Дома Радио.

Убрав свои наушники в сумку, он с отвращением нацепил чужие, чувствуя, как настроение с каждой минутой становится всё хуже. Мак заглянул в плейлист, сверился с эфирной сеткой, придирчиво осмотрел консоль, ища намёки на неприятности, и, не найдя ничего подозрительного, откинулся на спинку кресла. На первый взгляд всё в порядке. Автоматика знала свое дело и, в сущности, он был не более чем ночным сторожем. По крайней мере, сегодня вечером.

От вынужденного безделья мысли плясали вокруг Вальдемара и его предполагаемой нечистоплотности, перед глазами то и дело возникало несчастное лицо Ванды. Конечно, его это не касалось, да и вообще он предпочёл бы не знать, однако теперь знал. Воображение с неутомимой настойчивостью рисовало красочные картины завтрашней встречи. Только бы успеть смыться до того, как она заявится. Если вздумает заплакать, он может не сдержаться и сделать какую-нибудь глупость. Вот как сейчас, когда, вместо того чтобы спокойно следить за звуком, злится и нервничает на ровном месте.

Мак поморщился и щелкнул языком. В наушниках раздалось потрескивание, похрюкивание, а потом словно закипел электрический чайник. Он поправил амбушюры, чертыхаясь от растущей неприязни к их владельцу, и надел чашки поудобнее, однако шум все нарастал. «Чёрт, только не это». Он бросил взгляд на индикаторы: чистый ровный сигнал. Руки заметались над кабелями, проверяя их состояние, штекеры, разъемы. Всё казалось в полном порядке, однако выведя звук на студийные мониторы, он похолодел: треск заполнил комнату, словно разом заискрили все провода. Индикаторы оставались безмятежны, значит, в эфир это не идёт. Или идёт?

Сжав виски, он попытался восстановить дыхание. По спине забегали мурашки. Обведя комнату диким взглядом, он заметил на полке старый радиоприемник. Бросившись к нему как к спасательному кругу, вытянул антенну и нажал на кнопку. Пальцы соскользнули с ручки громкости, и он снова нащупал ее, выкрутив чуть ли не до упора. В ушах гулко пульсировало, будто кто-то подключил мониторы прямо к его сонной артерии. «Облажался в первую же смену». И тут словно пение ангелов раздался хриплый голос вокалистки, надрывно повторяющий на все лады одно и то же слово. Каркающие звуки, сопровождаемые истерикой ритм-секции, звучали в этот миг как неземная гармония. Шума в эфире не было.

Мак выдохнул, потом вдохнул и опустился в кресло, все еще сжимая в руках приёмник. Значит, город всё же слышит музыку, а не этот ад. Беда была здесь, в четырех стенах аппаратной, затаилась где-то в недрах стойки, прямо под его руками. Он снова вдохнул, на этот раз «квадратом», как учил знакомый психолог: вдох на четыре счёта, задержать дыхание, выдох на четыре счёта, задержать, и так по кругу. Неловкое занятие, однако выручало уже не раз. «Все хорошо, никто, кроме тебя, этого не слышит. Сейчас всё пройдёт».

Сосредоточившись на правильном дыхании, он наклонился к сумке и достал игрушку-антистресс: розового толстого единорога. Сжав малыша в ладони так, что у того изумленно вытаращились нарисованные глазёнки, он снова снял наушники и переключился на мониторы. Потом осторожно сполз под стол, к переплетению проводов. Под пультом пахло нагретым металлом. Он замер, прислушиваясь. Треск усилился, стал почти ритмичным, реагируя на его приближение. Взгляд упал на небольшую серую коробку в углу стойки. Один из индикаторов питания на ней подрагивал, словно в агонии. Стоило шевельнуть кабель, как в мониторах громыхнуло, и Мак дернулся, ударившись головой. Он чертыхнулся и потёр ушибленное место. «По крайней мере, — сказал он единорогу, — мы нашли „всадника апокалипсиса“. Теперь его нужно обезвредить».

Он нырнул рукой в сплетение проводов за стойкой. Нащупав ребристый штекер, изо всех сил дёрнул, но кабель не поддался. Колонки снова взорвались жутким треском. Дрожащими руками Мак нашел фиксатор и осторожно вытянул кабель из гнезда. Звук захлебнулся. Наступила давящая тишина. Чихнув от резкого запаха горелой проводки и пыли, он, не выпуская единорога, вслепую потянулся к задней панели, нащупывая свободный вход. Пальцы дрожали, штекер никак не хотел влезать в разъем. Наконец раздался еще один щелчок. Студию заполнил чистый, хрустальный звук гитарного соло.

Он вылез из-под пульта, мокрый и трясущийся от напряжения, с крепко зажатым в потной руке верным единорогом. Они только что предотвратили катастрофу, о которой мир за пределами аппаратной никогда не узнает. Не считая тех, кому придётся чинить треклятый блок. Мак слабо похлопал по консоли, примирительно, словно извиняясь за свое непрофессиональное поведение.

Всё еще сидя на полу, он взглянул на экран. Следующим треком в очереди был древний рок-боевик с мощным гитарным риффом и оглушительным соло на барабанах. Пробежав глазами список, он нашел спокойную рок-балладу, звучавшую позже в этом часе, проверил, совпадает ли длительность, и, чуть поколебавшись, поменял песни местами. Программа автоматизации согласно замигала, отмечая изменение в журнале. С первыми звуками нежных фортепианных аккордов атмосфера аппаратной перестала искрить. Повеяло прохладой и спокойствием, словно внезапно распахнулось несуществующее окно в солнечное весеннее утро.

Как бы сейчас пригодился второй оранжевый стакан. Ему срочно нужен был кофе. В сумке лежала пачка мятных леденцов, совершенно бесполезных, но лучше, чем ничего. Он сунул в рот сладкую парочку и снова посмотрел на сетку: четыре минуты до рекламного блока, есть время немного подышать.

Он выполз из аппаратной, оставив тяжёлую дверь приоткрытой. Руки и ноги по-прежнему дрожали. Навалился на подоконник комнаты отдыха, открыл окно и полной грудью вдохнул вечерний воздух, бездумно пялясь в чуть потемневшее небо. Правая рука механически поглаживала настрадавшегося единорога. Часы на ратуше показывали без двадцати девять. Мак посмотрел на кофейню, и взгляд его ожил. Хорошо бы сейчас спуститься и снова заказать кофе. Может, на этот раз он смог бы сказать что-нибудь остроумное или хотя бы просто умное. Однако оранжевые окна уже погасли, «фея» упорхнула.

Вернувшись, он достал серую коробку и осмотрел ее. Самодельный блок мониторинга. Хорошая работа. На пальцах остались следы копоти, и Мак задумчиво почесал затылок. Сгорел, родимый. Что ж, техники обрадуются… как и Вальдемар, когда узнает, что наушники воткнуть некуда. Хорошо, что такие происшествия случаются не слишком часто, иначе радиостанция уже давно выставила бы ему счет на круглую сумму. Взять хотя бы те мониторы подвальной студии в конце прошлого года: стоили бешеных денег, ждали их два месяца, а сгорели они за пять минут. Точнее, оплавились. В этот раз мониторы в порядке, но вот наушники уже не подключишь.

Он-то хорошо знал, что это не случайность. Контроллеры, мониторы, микрофоны и усилители. Всякий раз, когда он позволял себе разозлиться по-настоящему, техника отвечала ему тем же. Пожалуй, ему нужно что-нибудь посерьезнее единорога, малыш явно не справляется в одиночку. Может, стоит начать принимать успокоительное, хотя бы на работе. Реклама утверждала, что новое поколение препаратов не влияет на быстроту реакций и не вызывает сонливости. «Вам-то откуда знать, — мысленно огрызнулся Мак, — маркетологи хреновы. Вы же на себе их вряд ли проверяли».

Следующие два часа прошли спокойно. Реклама, музыка, новости, снова реклама. Войдя в рабочий ритм, он приспособился к мониторам и почти не думал об инциденте. Даже сбегал на второй этаж за кофе.

— Кофе тут — отстой, — бросил ему невысокий парень, топтавшийся у автомата. В руке он держал бумажный стаканчик и недоверчиво принюхивался к его содержимому, морщась от отвращения.

Мак лишь пожал плечами:

— Другого нет.

Парень настороженно взглянул на него, взъерошил ежик крашеных в оранжевый цвет волос и вдруг улыбнулся, словно услышав комплимент.

— У нас там, — он неопределенно указал под ноги, — банка растворимого стоит. Пахнет как горелые тряпки. И они еще хотят, чтобы я не засыпал. Чудаки… Я думал, может тут лучше. Чёрта с два. А ты откуда?

— С четвертого, — Мак поднял палец и засмеялся, — почти что с небес.

— Ага, понял. А я тогда из ада. Возвращаюсь в преисподнюю.

Парень кивнул и ушёл. От этой короткой беседы, а может, просто от встречи с таким же разочарованным кофеманом, на душе потеплело.

Кофе и правда был так себе. Во рту после него остался навязчивый привкус жжёного пластика. Выходя в комнату отдыха, Мак то и дело бросал тоскливые взгляды на кофейню, мечтая то ли о «фее», то ли о кофеине. Окна домов постепенно гасли, площадь пустела. В какой-то момент Мак заметил, что на старом платане зажглись синие фонарики, рассевшиеся по веткам, как гигантские светлячки. В их слабом рассеянном свете скамейки, шахматные столики, булыжники мостовой выглядели так, словно лежали на дне чистого глубокого озера.

До его слуха донёсся приближающийся стук каблуков, и из-за угла кофейни на площадь вышла женщина. Она задорно пританцовывала на ходу, уверенная, что никто не видит её в такой поздний час. «Или она счастлива». Он невольно улыбнулся при виде чужой радости. Удачное свидание или просто хороший день. Под платаном женщина дала волю чувствам, закружилась, смеясь, обернулась вокруг своей оси раз, другой. Подол её длинной широкой юбки расправился, в свете фонариков расшитая бисером или пайетками ткань мерцала и переливалась, словно с платана на нее осыпались синие искры. Ухватившись за края накинутого на плечи платка, женщина танцевала под слышную ей одной музыку. Залюбовавшись её пластикой, Мак едва не забыл о работе. Выглянув из окна через некоторое время, он с лёгким разочарованием обнаружил, что площадь пуста и уже собирался вернуться в аппаратную, когда заметил, что окна кофейни снова светятся. Свет выглядел не так, как вечером: теплый и мягкий, в отличие от резкого слепящего дневного сияния. Ненавязчивый, почти домашний. Он разливался по мостовой, бросая на камни медовые отблески. Мак замер. Ему снова невыносимо захотелось выпить кофе.

Глава 3. Сказки на ночь

Включив очередной рекламный блок, Мак понял, что последние полчаса его мысли крутятся вокруг маршрута от аппаратной до кофейни на площади и обратно. Пара минут, чтобы спуститься по лестнице — ну его, этот лифт — пара минут, чтобы отметить на проходной пропуск, пять минут — перебежать площадь, пять минут — обратно. По его подсчетам, пятнадцати минут вполне хватало даже для того, чтобы, бережно неся стаканчики, вернуться на свой пост.

Дальше всё происходило как в тумане. Мак опомнился лишь на улице, когда прохладный воздух коснулся пылающего от похода в самоволку лица. Он перебежал через пустынную площадь и рванул на себя дверь кофейни, резко, словно от его скорости зависели жизни горожан. «Ми-ля-до» — чисто пропел пол под его ногами. Мак инстинктивно отскочил в сторону и схватился за барную стойку, уставившись вниз, думая, что сейчас увидит раздавленную игрушку из магазина приколов или что-то похуже. Ничего, ровный чистый пол.

Нервно усмехнувшись, он поднял голову. За стойкой, положив на нее руки, стоял мужчина в коричневой рубашке и таком же фартуке. На его бейдже аккуратным почерком было выведено имя, начинающееся на «Б». Мак попытался прочитать, но буквы расплывались под его взглядом, словно бумагу погрузили в воду, по поверхности которой бежала рябь.

— Напугались? Всего лишь поющий паркет. Предупреждает, что у нас гости. И он, и я рады приветствовать вас в нашей скромной кофейне. Что для вас приготовить?

— Э-э… Добрый день, то есть доброй ночи, — он заторопился, доставая карту, и чуть не выронил все содержимое портмоне. — Двойной эспрессо и один флэт уайт, с собой, пожалуйста.

Мужчина прищурился:

— Расчет наличными. Коробка на стойке.

Мак смущённо молчал, не зная, как реагировать. Может, ему просто послышалось? На стойке действительно стояла картонная коробка, потемневшая от времени. Совершенно пустая. Мак заглянул в портмоне, хотя прекрасно знал, что денег там нет, пошарил по карманам, и лишь выполнив этот бессмысленный ритуал, спросил:

— Вы точно не можете принять карту? У меня нет налички. Ни монет, ни банкнот.

— Занесете в следующий раз, — громко ответил мужчина, перекрикивая кофемолку. — Вы же работаете завтра?

— Да. По крайней мере, надеюсь, что да, — неловко пошутил Мак.

Он топтался у стойки, осваиваясь в новой реальности. Кофейня выглядела совсем не так, как днём. Приглушенный свет ламп, превращающий помещение в подобие аквариума с изогнутыми стеклами, внутри которого искажалась перспектива. Коробка для наличных денег, которой точно не было днём. Дурацкий поющий пол. И бариста вовсе не «фея». Может, по ночам здесь другие правила? Другой персонал — другие правила.

Он бросил нетерпеливый взгляд в широкую коричневую спину хозяина. Как же долго! С другой стороны, приготовить кофе на этом динозавре совсем не то же, что на автоматике. Пока сформируешь таблетку, пока справишься с рожками, сто лет пройдёт… Что?! Мак с удивлением смотрел, как бариста снимает рожки с той самой древней кофемашины, что днём казалась лишь музейным экспонатом. «Фея» сказала, аппарат сломан, но сменщик явно был не в курсе. Его движения были точны и выверены, и через пару мгновений в высокие бумажные стаканы полились ароматные струи.

— Добавки? Сиропы? — не оборачиваясь, предложил бариста. — У нас большой выбор на любой вкус.

Мак мотнул головой, потом спохватился:

— Нет, спасибо. Так она что, работает?

— Кто? Берта? О, не сомневайтесь, работает, еще как. Старушке уже много лет, но на пенсию ей ох как рано. С хорошими зёрнами она творит магию, сейчас сами убедитесь.

Бариста отставил наполненные стаканы и снова принялся заряжать рожки. Между делом он включил допотопную радиолу с перламутровыми клавишами, стоявшую прямо под кофемашиной. Раньше Мак ее не видел. Или просто не обращал внимания, увлеченный «феей». «„Старый город“, ваш старый друг!» — жизнерадостный голос из динамика прозвучал на фоне короткого фирменного джингла, следом заиграла бодрая джазовая композиция. Мак насторожился. Он не помнил джаза в плейлисте, в их программе был рок и ничего кроме. Впрочем, может, он и ошибся. Невнимательно изучил сетку и пропустил какой-то специальный блок. Однако такое объяснение явно не удовлетворило внутреннего паникера, и в груди заныло в предчувствии неприятностей. Он взглянул на часы. Без двадцати час. Машина шипела. Бариста достал фломастер и написал что-то на стаканах. «Спасибо, не надо подписывать. Я разберусь, где флэт, а где эспрессо», хотел возразить Мак, но промолчал, решив не лезть под руку.

— Хорошая музыка ночью все равно что старый добрый друг, правда? Помогает скоротать время, когда посетителей немного, — сказал бариста. — Всегда включаю эту волну. Вам она нравится?

Мак пожал плечами и снова взглянул на часы, на этот раз демонстративно поднеся руку к самому носу. Без четверти час, отпущенные ему пятнадцать минут пролетели. Если сейчас что-нибудь случится в аппаратной, карета может превратиться в тыкву, а кучера завтра выгонят с позором.

— Доброй ночи, Эхоград! — джаз закончился, и из динамика плавно полился хорошо поставленный густой баритон. — Рад, что мы снова на одной волне. Сегодня суббота, на часах сорок пять минут после полуночи, и мы рады сообщить, что программа «Сказки на ночь» снова с вами. Где бы вы ни были, чем бы ни занимались, подсаживайтесь ближе к радиоприёмникам. Время отдохнуть от дел и послушать занимательную историю под названием «Как лиса сапожника перехитрила».

— Что?! Что за чёрт? Какая лиса… — пару секунд он не мог решить, снится ему дурной сон или это происходит в реальности.

— Что-то не так? — спросил бариста.

Он уже поставил на стойку переноску с кофе и теперь участливо смотрел на Мака:

— Что случилось, эй! Вы в лице изменились, вам плохо?

— Вы это слышите? Этот голос, — пролепетал Мак. — Там, по радио. Это точно «Старый город» или я ослышался?

— «Старый город», — подтвердил бариста. — Я эту волну с детства слушаю, ни разу ей не изменял. Хорошее решение — вернуть «Сказки на ночь». Передайте мои комплименты программному директору.

Забыв обо всём, Мак рванулся к двери, и мужчина окликнул его:

— Ваш кофе! Только обязательно занесите завтра деньги, я не раздаю его бесплатно.

Мак окинул его диким взглядом и схватил переноску. В ней было четыре стакана.

— Спасибо. Но я два просил, — он еле стоял на месте, словно ракета, уже запущенная, но сдерживаемая металлическими тросами.

— О, остальные два для Томека. Он такой же любитель кофе, как и вы…

— Простите, мне правда некогда, — невежливо прервал его Мак.

Одним прыжком он оказался у двери и выскочил на улицу. Паркет отозвался на его уход аккордом соль-мажор, звуча радостно и торжественно, и Мак, хоть и на бегу, оценил иронию. Его напряжённому состоянию скорее соответствовали уменьшенные септаккорды, драматичные и неустойчивые.

— Доброй ночи вам, — донеслось ему вслед.

Отмечая пропуск в контрольном окошке, он мысленно прощался с работой. Беги-не беги, теперь ничего не исправить: покинул рабочее место — будь готов к последствиям. Надо же, он мог бы поклясться, что закрыл дверь.

— В последние полчаса кто-нибудь входил в здание? — без особой надежды спросил он у охранника.

Усатый охранник усмехнулся и осмотрел его с ног до головы:

— А как же. Вы.

— А кроме? — спросил он, скрывая раздражение.

Усатый с издевательской улыбочкой покачал головой. Видимо, ему было скучно сидеть тут всю ночь, и он был рад возможности развлечься.

По лестнице Мак поднимался не быстро и не медленно. Если уж все так неудачно сложилось для него, пусть хоть люди дослушают сказку. Если это вообще кто-то слушает. Хотя вот, бариста в кофейне был рад, что передача вышла, уже что-то. Проходя мимо кофейного автомата на втором этаже, он поставил переноску на столик со стаканами и сахаром. Не тащить же его к пульту, не хватает только пролить кофе на технику. Потом заберет. Впрочем, теперь уже без разницы.

Зайдя в аппаратную, он первым делом увидел табличку «Идёт прямой эфир». В студии за столом сидел очень пожилой мужчина, похожий на Санта Клауса. Заметив Мака, он приветственно помахал рукой, не прерываясь ни на миг. Мак машинально отметил, как профессионально он держится у микрофона: не далеко и не близко, идеальное расстояние, идеальная артикуляция. Может, все-таки сон? Мужчина зажал специальную кнопку, откашлялся и продолжил. Нет, вряд ли сон. Галлюцинация от дрянного кофе? Посмотрев на экран компьютера, Мак обречённо опустился в кресло. Он не спал и не галлюцинировал, журнал записи подтверждал это самым неоспоримым образом: станция транслировала незапланированный прямой эфир.

Придвинув кресло к пульту, Мак почти автоматически подправил звук, прислушиваясь одновременно к голосу в мониторах и к своим внутренним ощущениям. Удивительно, но ни малейшего намека на панику больше не было. Волнение и страх, которые он испытывал еще на проходной, испарились, оставив его с легкой грустью и привкусом нереальности происходящего. Может, оттого, что увольнение в его голове вдруг перестало быть возможностью и сделалось данностью, с которой следует смириться, и его карьера на радио окончилась в рекордно короткий срок, а может, потому, что голос у деда был что надо. Завораживающий несмотря на свою захватническую нелегальную природу. Читал он крайне выразительно, размахивая руками и гримасничая, помогая себе вживаться в образы. Интересно, кто он. Вдруг бывший диктор, отсюда или с «Новой городской волны». Соскучился по работе. На вид деду было хорошо за семьдесят, и его голос, свободный от старческой надтреснутости, с ласковыми интонациями при чтении от автора, как нельзя лучше подходил для сказок. Да и с дыханием работать он явно умел.

«Вот так ловкая лисица перехитрила сапожника», — завершил свою декламацию полуночный сказитель. Мак мрачно усмехнулся. Да уж, перехитрила так перехитрила. Дед дотронулся до кнопки отключения микрофона, и надпись погасла.

Вновь запуская плейлист, Мак краем глаза следил, как «сказочник» снимает наушники, аккуратно вешает их на стойку и поднимается с места. Прошла минута, но никто не вышел. Подергав ручку, Мак понял, что дверь в студию заперта. Он прильнул к окну. Комната ведущих была так же пуста, как когда он только начал смену. Микрофонные стойки собраны, свет выключен. Лишь кресло, в котором только что сидел дед, медленно вращалось вокруг своей оси.

Выскочив из аппаратной, Мак осмотрел коридор. Добежал до лифта, потом, сбавив шаг, вернулся к лестнице. Никого. У охранника спрашивать бесполезно. Впрочем, Мак был уверен, что охранник ничего не видел. Если это шутка, которой тут приветствуют новичков, то она довольно глупая, но, в целом, безобидная. Включили в студии проектор, а передача была запланирована, просто скрыта. В сетке есть такая возможность. В конце концов, тайминг он не выверял, положился на автоматику полностью. Может, там и был зазор в пятнадцать минут, кто знает.

Вместо того, чтобы вернуться, Мак спустился на второй этаж. Распаковал переноску, взял двойной эспрессо и сел на пол. Идти назад не было желания. Хотелось сидеть, не шевелясь, гоня от себя все мысли о том, что он только что видел и слышал. Он понимал, что случившееся было «нестандартной ситуацией» и что в этом случае следовало оповестить службу безопасности, программного директора и еще чёрт знает кого, но какое это всё имеет значение. Программа вышла в эфир. Дед исчез, и у него, Мака, нет ни одного доказательства существования этого деда. Только запись сказки. Думать о последствиях сейчас — только портить удовольствие от кофе.

— Снова здравствуйте. Тебе плохо не будет, столько кофе в одного?

Над ним стоял «оранжевый». «Да и так плохо», подумал Мак, но лишь слабо махнул рукой в сторону стаканов. «Оранжевый» помедлил, потом переспросил:

— Приглашаешь? Можно взять?

— Угощайся. Там с запасом.

«Оранжевый» потер руки и поднял один из стаканов.

— Странное название: «Не понял, что вы просили. Вот вам латте». Хорошая шутка, если это шутка.

Мак сжал зубы и закрыл глаза. Видимо, по ночам флэт уайт в кофейне не подавали.

— О, а тут мое имя написано! — «оранжевый» открыл стакан и сунул в него нос. — М-м, американо! То, что нужно. Вот спасибо, выручил!

— Ты Томек? — Мак посмотрел на парня, припавшего к стакану.

Тот кивнул:

— А ты?

— Макар. Можно Мак. И этот кофе тебе от бариста.

— Из кофейни напротив? Странно, — Томек почесал нос и снова сделал глоток. — Я там был всего однажды. Мне цены не понравились.

Мак кивнул.

— А вот кофе — восторг. Не возражаешь, если я присяду? Неохота мне возвращаться. Сейчас бы бросить все и просто пройтись по улицам. Тихо. Свежо. Хорошо.

Мак подумал, что полностью разделяет это желание.

— А меня завтра ждёт выволочка. И это в лучшем случае.

— Надеюсь, все обойдётся, — ответил Томек.

Они молча пили кофе. Тревога окончательно улеглась, ее сменила усталость, хорошая, честная, когда знаешь, что добросовестно отработал смену и все сделал правильно. Не за что себя корить, не о чем жалеть. Удивительное и хрупкое ощущение, что всё встало на свои места.

Потом они пожали друг другу руки и так же молча разошлись. Отчего-то Мак был уверен, что остаток смены пройдёт спокойно.

Глава 4. Танец с граблями

Мак был капризным арендатором. В Эхограде он прожил меньше года, но за это время успел сменить шесть квартир. Если первые переезды вселяли надежду на лучшее, с течением времени он все больше впадал в уныние, убеждаясь, что появление неприятных сюрпризов — лишь вопрос времени. Казалось, город не принимает его: поначалу смирные соседи становились то безудержными тусовщиками, то музыкантами-любителями, то фанатами круглосуточного ремонта.

Дом, куда он въехал неделю назад, — старый, четырехэтажный, — располагался в тихом центре и не имел лифта. Отсутствие лифта входило в основные условия подбора наряду с отсутствием иных источников воя, грохота и скрежета. Просторное парадное поражало воображение широкими лестницами с витыми перилами и разноцветными витражами в больших окнах. Квартиры здесь были шикарными, с высокими потолками и двумя выходами, один из которых вел на черную лестницу. «С историей», — с гордостью сказала хозяйка съемного жилья, женщина средних лет в строгом костюме и чудных модных очках в форме гигантской бабочки, открывая дверь в мансарду, разделенную на несколько тесных помещений. Одно из них, состоящее из комнаты, кухни и санузла, занял Мак. Квартира этажом ниже была бы ему не по карману.

Хозяйка клятвенно заверила его, что в доме живут в основном тихие пенсионеры, а мансарда и вовсе стоит пустой, разве что в паре комнат хранится всякий хлам. Никаких многодетных семей, любителей животных и репетиционных баз музыкальных коллективов, ни-ни. И все же сейчас, лежа на матрасе в углу, он явственно слышал звук виолончели.

Мак приподнялся на локте. Половина пятого, почти начало субботнего вечера, рановато для запрета на шум. Музыкант, кем бы он ни был, имел полное право на творческий экстаз, однако и Мак имел полное право быть недовольным тем, что ему мешают спать. Его утро выдалось не легче, чем ночь: до последней минуты смены он ждал звонка или, что еще хуже, визита разгневанной начальницы, узнавшей о несанкционированном прямом эфире. Напрасно. Не пришла даже Ванда. Хмурый Вальдемар мрачно осмотрел сгоревший блок, с отвращением невыспавшегося человека глянул на бодрых ведущих утреннего эфира, развлекавших слушателей, процедил: «Свободен». Мак тут же выключил телефон, предвкушая несколько часов сладкого безмятежного сна. Не тут-то было. Краткая дрема, пробуждения, смена положения вымотали его еще сильнее, чем ночное бдение. Проклятый дед и его сказка не шли из головы. А тут еще внеплановый удар со стороны струнных.

Музыка играла уже давно и, судя по паузам и неровному звуку, это было живое исполнение. Кто-то явно добивался совершенства, повторяя один и тот же отрывок снова и снова. Не новичок и вряд ли ребенок. Мак с досадой посмотрел на штабель звукоизолирующих панелей, переезжавших с ним из квартиры в квартиру. Руки так и не дошли их приделать, понадеялся на обещанные хозяйкой толстые стены. Он закрыл уши подушкой и снова попытался уснуть.

Его чувствительность к звукам не была врожденной. Мак считал, что ее причиной стал тот злосчастный фестиваль на открытом воздухе, в котором его группа принимала участие много лет назад. С утра в тот день моросило, однако организаторы и не думали отменять концерт. Да и музыканты не жаловались. Что значит пара капель воды, когда ты в хорошей компании, немного подшофе, а люди в толпе дружелюбны и готовы сорвать голос, выкрикивая слова песни? Они должны были играть прямо перед хедлайнером. К тому моменту дождь превратился в ливень, и навес, не рассчитанный на сильный напор, сдался на милость стихии. Сцену затопило за считанные секунды, оборудование не выдержало. Мак помнил только треск в мониторах, а потом резкую боль в районе солнечного сплетения. Его увезли в госпиталь, но быстро отпустили, сделав кардиограмму и наказав обращаться «если что».

Электрическая метка сошла с ноги уже через пару недель, а вот играть в группе Мак больше не смог. Любая фальшивая нота, любой «неправильный» звук стали казаться не ошибками, а просто-таки катастрофой для его ушей. Он нервничал, злился, тратил уйму времени, чтобы отполировать собственное исполнение, но, приходя на репетицию, вынужден был затыкать уши от чужой игры. Еще одна плохая новость состояла в следующем: оказалось, что абсолютно вся техника издает мерзкие звуки, с которыми трудно смириться даже если все в порядке. При малейшей же неисправности Мак слышал рев, визг и скрежет, достойный саундтрека малобюджетного фильма ужасов. Именно поэтому он выбирал абсолютно пустые квартиры и вел аскетичную жизнь без холодильника, стиральной машинки и прочих облегчающих быт предметов.

Помаявшись еще полчаса, он встал и налил воды в чайник. В голове шумело. Виолончель продолжала играть, теперь это были мелодические гаммы. Мак поморщился и сел за стол, прислушался, пытаясь понять, откуда идет мелодия. Музыка доносилась со всех сторон одновременно, словно перемещалась за периметром квартиры то вверх, то вниз. Он оделся и вышел в общий коридор, прошелся, вслушиваясь в звуки через закрытые двери. Тишина, шорохи, но ничего похожего на музыку, словно виолончель не было слышно нигде, кроме его квартиры. Чудеса.

Зато в тупике мансарды его ждал сюрприз. У стенки стоял странный столик с очень низкими ножками, застеленный красивой голубой скатертью с вышитыми цветами. Столик был накрыт по всем правилам хорошего тона: посредине в крошечной вазе красовался букетик цветов, перед ним стояло блюдечко с молоком, а рядом еще одно, с маленькими бутербродами. Мак нагнулся, разглядывая удивительную находку: яркие фигурные канапе из ржаного хлеба с черри, сыром и чем-то мясным, насаженные на шпажки, выглядели настолько аппетитно, что от голода у него подвело живот. Но для кого они? Для кота? Для кукольного чаепития? Он почесал затылок и вернулся к себе. Виолончель молчала. «Поздно, дружище, я уже проснулся. Можешь продолжать», — ворчливо сказал Мак. Он неторопливо собрал рюкзак, добавив в него электронную книгу, перекусил и отправился на работу.

День снова выдался теплым, и перед долгой ночью в душной аппаратной подышать свежим воздухом показалось ему отличной идеей. Мак неторопливо шел по улице и щурился на слегка приглушенный медленный свет осеннего солнца. Он еще не успел познакомиться с этим районом, и с интересом смотрел по сторонам.

Ему нравилась ранняя осень. Приближение зимы придавало значимости всякому моменту. Каждый погожий день хотелось запечатлеть в памяти, сделав особенным: посидеть на скамейке, подставляя лицо ласковым лучам, погулять вдоль реки, наблюдая, как по воде, словно лодки эльфов, величественно проплывают багровые листья клена, полюбоваться пестрыми стайками шумных студентов, а особенно студенток-первокурсниц, в первые дни учебы обычно наряжавшихся как на праздник. В такие дни чудо словно порхало за его плечом и ловко уворачивалось, стоило ему оглянуться.

Он прошел мимо университетского кампуса и по узкой мощеной улочке вышел к набережной. На другом берегу небольшого канала располагалось главное здание университета. Древнее и величественное, оно было облицовано красным камнем и походило скорее на замок, чем на храм науки. Мост, по которому он шел, был украшен стеклянными вставками. Прозрачные толстые плиты, вделанные в пешеходную часть, создавали ощущение движения по воде. Ограду украшали искусно вставленные в камень треугольники разноцветного стекла, а с невысоких арок свисали нити из металлических ромбиков и трубочек. Мак приспустил наушники, оперся на перила, слушая плеск волн в сопровождении музыки неутомимого осеннего ветра и мечтательно глядя на мягкое течение воды.

Маку нравился Эхоград. Даже окраина, где он прожил всего две недели, поскольку соседи с нескольких сторон, вероятно посовещавшись, одновременно вступили в ряды секты «Свидетели всепроникающей дрели и неумолчного молотка», показалась ему очаровательной в своей пасторальной непритязательной красоте. Однако это было восхищение гостя, попавшего в уютный дом, который рано или поздно придется покинуть. Он скользил по жизни, как скользил по воде лист, за которым Мак только что наблюдал: свободно, не оставляя следа.

Улица, на которую он вышел теперь, впереди круто забирала вверх и упиралась в площадь Эфира, где стоял Дом Радио. Отсюда здание казалось маленьким, но было так хорошо видно, что Мак мысленно поздравил архитектора с удачным решением. Справа и слева сплошной стеной стояли дома, и он вертел головой, разглядывая двери, окна и вывески. Над улицей витал дразнящий запах выпечки, однако, к огромному разочарованию Мака, булочная с вывеской «Пекарня Большого Карла» уже закрылась. Постояв у витрины, он разглядел лишь пустые полки да красивые натюрморты на лимонно-желтых стенах. Чувство голода напомнило о себе бурчанием в пустом желудке, и Мак невольно ускорил шаг, думая лишь о том, чтобы пожевать чего-нибудь в кофейне.

— Эй, человече! Ты кое-что забыл!

Зычный голос прорвался даже через наушники. Мак обернулся, инстинктивно скрестив руки на груди. В дверях полуподвального помещения стоял крепкий парень и чересчур жизнерадостно махал ему, подзывая. Мак вопросительно посмотрел на детину.

— Билеты в театр. У нас сегодня премьера, начало в девять часов. Осталось как раз два места, для тебя и твоей барышни. Ну же, решайся, спектакль — отпад! Философская притча, польза и развлечение. Да и билеты почти даром.

Мак поднял глаза. Со стены на него смотрела самодельная афиша, намалеванная кое-как на листе ватмана. «Аренда души». Название показалось ему глупым и претенциозным. Интересно, как выглядит спектакль.

— Не могу, — сказал он наконец. — Работа. Ночная смена.

— Да плюнь ты на нее! — радостно проорал зазывала. — Премьера — это же как первая любовь, только раз бывает! Смотри, когда мы станем популярными, билеты будет уже не достать. Ну же, решайся!

Пока Мак обдумывал достойный ответ, из помещения за спиной детины появилась темноволосая женщина. Она похлопала парня по плечу, и тот отвлекся, что позволило Маку улизнуть, сохранив достоинство. Отступая, он оглянулся на женщину, и темноволосая едва заметно улыбнулась. Или ему снова показалось. На всякий случай Мак помахал ей, благодаря за помощь.

Встреча с зазывалой неожиданно подняла настроение. Мак даже принялся напевать, чего с ним не случалось довольно давно. Войдя в кофейню, он впервые улыбнулся «фее», глядя прямо в глаза:

— Привет. Мне…

— Постойте, я угадаю, — бариста наставила на него указательный палец и сложила пухлые губы бантиком. — Флэт уайт. Два. С собой.

Вместо того чтобы по привычке промямлить нечто невразумительное, он снова открыто улыбнулся:

— У вас талант угадывать, но сегодня только один. И еще я бы съел что-нибудь.

Она показала на витрину рядом со стойкой:

— Пирожные на любой вкус, все свежие. Если любите ягоды, рекомендую «Солнечную поляну» с вишней и клюквой.

Мак разочарованно взглянул на витрину, однако, увидев в ней собственное чересчур оживленное отражение, смутился. Он рассчитывал на что-то более существенное, пирожного было явно недостаточно, но «фея» была так приветлива, что он просто не мог отказаться. К тому же, он исчерпал лимит экстраверсии, и привычная скованность вновь завладела им. Промычав «Конечно», он достал кредитку, и тут в углу что-то блеснуло. Луч вечернего солнца отражался в старой кофемашине.

— Да, я еще должен за четыре кофе, — сказал он торопливо, словно боясь, что вконец онемеет. — Два американо, латте и двойной эспрессо.

Бариста удивленно застыла, не донеся пирожное до стойки:

— Хотите сказать, вы ушли, не рассчитавшись? — она рассмеялась. — А, я поняла. Это у вас такое чувство юмора, да?

— Да нет, я серьезно. Вчера ночью здесь был другой бариста. Он сказал, что принимает лишь наличку, а у меня с собой только карта, вот и пришлось уйти не расплатившись.

— Ночью? Ночью мы не работаем, — она недоверчиво хмыкнула. — Сами взгляните, график работы на двери, и в нем лишь дневные часы.

Мак посмотрел вокруг. Теперь ему казалось, что кофейня выглядит не так, как должна. Он вспомнил, что ночью паркет звучал словно клавиши рояля. Теперь под ногами была керамическая плитка, жесткая и немелодичная, как сама реальность.

— Да, вы правы. Простите, пошутил неудачно. Иногда хочется немного выйти за рамки, — пробормотал он, жалея, что начал этот разговор.

«Фея» улыбнулась:

— Скажите спасибо, что я не поддержала шутку и не взяла с вас денег. А вообще, мы закрываемся в восемь.

Она улыбнулась и подала ему кофе и коробочку с пирожным. Их пальцы встретились. Мак привычно отвел взгляд и приложил карту к терминалу.

В банкомате у ратуши он снял немного наличных и вошел в аппаратную в восемь ноль-ноль. Кресло было пусто, а к пульту приклеена бумажка с возмущенным «приветствием» от Вальдемара: «Ну ты и свинья! Из-за тебя я снова опоздал!» «Ты даже не представляешь, какая», — усмехнулся он про себя.

Дежурство шло подозрительно спокойно. Выставив перед собой друга-единорога, первый час Мак напряженно следил за техникой, ожидая сюрпризов. После девятичасовых новостей он позволил себе слегка расслабиться: выпил кофе с пирожным и занялся настройкой автоматического воспроизведения рекламных блоков. Потом немного почитал, вполглаза приглядывая за техникой и, наконец, обнаглел настолько, что вышел из аппаратной и открыл окно.

Часы на ратуше показывали половину двенадцатого. Площадь была пуста, видимо, субботние вечера горожане любили проводить где-то еще. Темные окна кофейни отражали желтоватый свет уличных фонарей. «Может, и правда показалось», — мрачно подумал Мак, хотя внутри все яростно протестовало против такого нелепого объяснения. Нехотя вернувшись в аппаратную, он прильнул к студийному окну, чтобы лишний раз убедиться, что все в порядке. Никого. На всякий случай проверил дверь. Заперто.

Мак сел за пульт и провел руками по волосам. Хотелось спать. И очень хотелось кофе.

— Не-ет, ну уж нет, — произнес он с усмешкой и погрозил пальцем в сторону студии. — Сегодня никаких сказок. Вчера это, может, и прошло незамеченным, но испытывать удачу не стоит.

К полуночи кофе хотелось до жути. Глаза закрывались, а нос то и дело пытался прийти в соприкосновение с пультом. В очередной раз высунувшись в окно, чтобы вдохнуть кислорода, Мак услышал стук каблучков. Из-за угла снова показалась женщина, похожая на вчерашнюю танцовщицу. На этот раз она двигалась медленно, в ее движениях чувствовалась усталость. У платана она оперлась о ствол и сняла туфли. Держа их за каблуки, притопнула ногой, потом другой, точно разминая затекшие ступни. Мак завороженно следил за ее движениями, гадая, зачем незнакомка разулась. И тут она закружилась, не выпуская из рук туфли, и ее юбка снова засияла в свете фонарей. Зрелище завораживало. Женщина двигалась плавно и грациозно, постепенно вводя в танец сложные энергичные движения, и Мак решил, что она профессиональная танцовщица. Или хореограф. Приходит сюда репетировать. Возможно, ночь, пустая площадь и фонарики создают нужное настроение или просто напоминают ей сцену театра.

Вдруг он заметил, что окна кофейни снова зажглись. Синие маркизы, подсвеченные изнутри, бросали на мостовую загадочные голубоватые тени, вторя волшебству фонариков. Желание кофе достигло предела. А еще нужно заплатить за вчерашний. И, если уж совсем честно, ему хотелось взглянуть на танцовщицу вблизи. Казалось, она не живой человек, а сказочная фея, и, если так, может, это его шанс загадать желание.

Как и прошлой ночью, он не помнил, как бежал по лестнице, как отмечал пропуск, и очнулся, лишь взявшись за металлическую ручку двери кофейни. Оглядевшись, он с сожалением понял, что женщина ушла. Внутри болезненно екнуло: что, если в этот самый миг дед включает микрофон? Мак беспомощно взглянул на окна четвертого этажа, потом на дверь кофейни. Ну, он уже здесь, пять минут не сделают погоды. Может, все обойдется.

— Здравствуйте, двойной эспрессо, пожалуйста, — выпалил он с порога.

Паркет игриво пропел «до-ми-соль-ля». Он шелковисто блестел, словно только что натертый мастикой, и даже человек с плохим зрением вряд ли смог бы спутать его с керамической плиткой.

Бариста кивнул и повернулся к кофемашине.

— Я деньги вот принес…

— Положите в коробку, — не оборачиваясь сказал бариста.

Расплатившись, Мак огляделся. Между диванчиками из коричневой кожи стояли овальные столики, покрытые синими скатертями. Никаких оранжевых стульев.

— Может, попробуете сиропы? Угощаю, в честь вашего возвращения, — дружелюбно предложил бариста и слегка перегнулся через стойку. Бросив взгляд на бейдж, Мак прочитал на нем «Бартош».

— «Флер осенней грусти», «Огненная жидкость» или «Танго под платаном»? А может, «Экзистенция»? С налетом легкого разочарования от жизни в виде благородной вяжущей горчинки, знаете ли.

Мак помотал головой, не понимая, шутит собеседник или просто несет бред. Тем временем бариста включил радиолу.

— … быть с вами в этот субботний вечер, — раздался уже знакомый голос с мягкими интонациями. — Сегодня мы услышим сказку о медном пятаке и неосторожных желаниях.

Мак застонал и, не сдержавшись, треснул ладонью по стойке. Похоже, ему снова будет о чем переживать утром.

Глава 5. Добро пожаловать в «Лапшычную»

Виолончель играла все утро, и Мак отыскал в сумках аптечку, выудив оттуда коробочку с берушами. Музыка была хороша, но спать она мешала точно так же, как если бы подвыпивший сосед рвал струны и душу, исполняя разухабистые песни собственного сочинения.

Заткнув уши, Мак вскоре убедился, что это не решение проблемы. Звука теперь он не слышал, однако, лежа на матрасе, отлично ощущал вибрацию, словно музыка упругими приливными волнами проходила через стены, пол и качала все предметы, над ним и под ним. Такой эффект казался достойным изучения, однако организм сопротивлялся, вознамерившись во что бы то ни стало получить причитающуюся ему порцию сна. Перетащив матрас на середину комнаты, Мак свернулся калачиком и, чтобы отвлечься, принялся считать овец. В процессе подсчета овцы проступали на его ментальном экране все четче, превращаясь из абстрактных сероватых пятен в хорошо прорисованных кудлатых особей. На этом метаморфозы не заканчивались, и через некоторое животные уже напоминали коз с длинной голубоватой шерстью, и прыгали они отчего-то не через заборчик, а через барную стойку.

Проснулся он после пяти, все еще уставший и помятый. Ни о какой бодрости речи не шло, и Мак снова хотел улечься, но тут желудок возмущенно заявил, что теперь его очередь получить порцию внимания, и нужно немедленно перекусить. Из еды в доме было несколько пакетиков готового супа, однако ни о кастрюлях, ни о тарелках нерадивый хозяин не позаботился. Отвергнув идею заваривать полуфабрикат в единственной кофейной кружке, Мак начал медленно готовиться к выходу в свет

Умываясь, он долго тер глаза, заставляя их раскрыться, массировал мочки ушей, чтобы хоть как-то запустить работу мозга, очевидно, оскорбленного малым количеством сна и потому не желавшего отвечать на запросы. Придирчиво оглядел себя в зеркале, скептически провел ладонью по отросшей щетине, однако решил отказаться от лишней суеты с бритьем. И так сойдет, все равно скоро снова ложиться.

Сотовый он включил только в половину шестого и с мантрой: «Меня это не касается, меня это не трогает» проверил новые сообщения. Ничего. Пропущенные звонки тоже отсутствовали. Это могло означать одно из двух: либо появление сказочника действительно было «уморительным» розыгрышем со стороны коллег, либо никому из руководства и в голову не приходило слушать ночной эфир или просматривать логи. «Либо тебя просто уволят во вторник», — мрачно подсказал не ко времени проснувшийся мыслительный орган.

Выйдя на улицу, он нацепил наушники, закрыл глаза темными очками и отправился куда глаза глядят, выискивая по дороге какую-нибудь забегаловку. Накрапывал нерешительный совестливый дождик. Лохматые серые тучи напоминали отару баранов, которые еще недавно прыгали для него через ограду, а теперь толкались и налезали друг на друга, стремясь сбиться в бесконечный поток кучерявых спин. Расшалившийся ветер, словно пастушья собака, не давал им спуску, расталкивал свинцовые бока, пробивая прореху то в одном месте, то в другом, и тогда на землю проливались солнечные лучи, а сквозь образовавшиеся окошки проглядывало волшебное зеленоватое небо. Темные стекла усиливали ощущение цвета, и Мак невольно чувствовал себя гостем в сказочном мире, в который так усердно заманивал его ночной дед.

Сам он начинал ловить у себя тревожные идеи о том, что сказки были адресованы не кому иному, как ему самому. История про лису, которая «перехитрила» какого-то несчастного сапожника, совпала с первым появлением деда и его загадочным проникновением в студию. От нее Мак знал лишь название, да последнюю фразу, которая недвусмысленно намекала на полную и безоговорочную победу рыжей бестии. Вторую же ему, застывшему как соляной столб у стойки ночной кофейни, посчастливилось дослушать до конца. Повествовала она о неком студенте, нашедшем медную монету, по какой-то странной прихоти ее создателя исполнявшую желания. Обуреваемый жаждой стяжательства, парень сперва пожелал питье, потом еду, потом отличной сдачи экзамена, а потом и вовсе слетел с катушек, решив стать вместилищем всех знаний мира. В итоге превратился в роскошную городскую библиотеку, сделавшись источником знаний для менее алчных жителей города. Мак не знал, в чем именно смысл этого странного послания, но на всякий случай поклялся не подбирать по дороге никаких монет.

Пройдя пару кварталов, Мак остановился. Его внимание привлекла большая пластиковая доска с неровными краями, висевшая на ветвях дерева на газоне у тротуара. Большие жирные буквы кривоватой надписи буквально кричали: «Лапшычная»! Буква «ы» и вовсе была обведена несколько раз, словно неведомый каллиграф утверждал свое право называть заведение так, как ему заблагорассудится. Под надписью залегала толстая стрелка, плавно изгибающаяся в двух местах и приглашающая куда-то во дворы. Под стрелкой было выведено еще одно важное послание: «Вон там!»

Подойдя ближе, он с интересом осмотрел вывеску. В неровных отверстиях торчала скрученная в несколько рядов медная проволока, уходившая в листву. Мак задумался, словно рыцарь на распутье. С одной стороны, этот самопальная реклама не вызывала особого доверия. В голове звучал тонкий голос с паническими нотками, принадлежавший разумной части Мака: «Грязь, антисанитария, инфекция!» С другой стороны, что-то внутри отзывалось искренним восторгом при виде криво выпиленной таблички и вызывающей буквы «ы». Через пару минут, махнув на прощанье здравому смыслу, он уже огибал здание, следуя инструкции указателя.

Во дворе, у одного из двух подъездов двухэтажного жилого дома, стояли три крашеные в сине-серый цвет деревянных стола со скамьями. За столами сидели люди и, судя по всему, действительно ели. Ухмыляясь, Мак подошел ближе, словно проверяя, изменится ли сцена при его приближении. Отчего-то он никак не мог поверить, что все это происходит на самом деле, а не является каким-то сложным сновидением или еще хуже, галлюцинацией.

Окно на первом этаже было распахнуто. Из него, навалившись на подоконник круглым животом, глядел по сторонам человек в белой тужурке и белом же поварском колпаке. Под окном располагалась обычная придомовая клумба: невысокий облепленный белыми ягодами кустарник, поздние цветы в самодельной ограде из автомобильной шины… и вымощенная ярко-желтым кирпичом дорожка, ведущая прямо к окну. Мак повернул голову налево, туда, где на натянутой между деревьями веревке сохло развешенное белье. Потом направо, к детской песочнице с перевернутым желтым ведерком и небольшой игровой площадке чуть поодаль. На старых качелях с металлическими перекладинами качалась маленькая девочка с торчащими в разные стороны косичками. Ничего странного, мирный ухоженный дворик: белье, птичий гам, шелест листвы да пронзительный скрип качелей. И вдруг «Лапшычная»?

—Добро пожаловать! — приветливо окликнул его «повар». — Подходите ближе, не бойтесь! У нас очень вкусно, честное слово!

Сидевший за дальним столиком мужчина в рабочей куртке вдруг обернулся, поднял руку и продемонстрировал Маку большой палец. За соседним столиком расположился тип в галстуке и строгом костюме. Он тоже оглянулся и посмотрел, но не на Мака, а куда-то вдаль. По его лицу было видно, что он наслаждается трапезой. Смутившись сильнее, Мак все же подошел ближе, спустил наушники и стянул очки.

«Повар» оказался упитанным краснощеким мальчишкой лет четырнадцати, не больше. Огромные голубые глаза за необыкновенно толстыми линзами очков смотрели на него с какой-то преувеличенной доверчивой радостью, и Мак нервно оглянулся, предположив, что взгляд адресован не ему.

— Чего желаете? — с широкой улыбкой спросил парень. — Вон меню, на стекле приделано.

Он высунулся еще больше, рискуя вывалиться, и ткнул пухлым пальцем в оконную створку, где на паре кусков скотча действительно висел листок с перечислением подаваемых блюд.

— А ты что ж, сам что ли готовишь? — вырвалось у Мака.

При взгляде на полное орфографических ошибок и оттого еще более оригинальное «меню», решимость уже не так сильно настаивала на безрассудных поступках, да и голод как будто немного поутих.

— Нет, что вы, — парень энергично замотал головой, — сам я еще не умею, только учусь. Это вот, бабуля.

Он слегка шепелявил, и это придавало всему, что он говорил, трогательной детской искренности.

— Ладно… — Мак с трудом удержался от шутки на тему «Где здесь у вас больница, чисто на всякий случай спрашиваю». — Мне, пожалуйста, лапшу с грибами.

— Отличный выбор! — снова обрадовался мальчишка. — К ней у нас идет бульон и имбирный чай. Я щас скажу бабуле про заказ и погрею для вас бульон. Его она мне доверяет, я умею! Я мигом!

Парень достал кастрюлю и занялся бульоном. Делал он это так порывисто и самозабвенно, что Мак не посмел приставать к нему с расспросами о том, принято ли подходить за заказом самостоятельно и где после можно оставить грязную посуду. Он решил присесть за пустовавший стол и понаблюдать за едоками.

«Бизнесмен» как раз заканчивал обед. Он отложил в сторону палочки, педантично выровняв их по длине, неторопливо вытер губы тканой салфеткой и выверенными экономными движениями составил многочисленные мисочки на деревянный поднос с двумя изогнутыми ручками. Из тощего портмоне он вытащил несколько купюр и также аккуратно поместил их на поднос. Мак завороженно следил за движениями его ухоженных рук, как дети следят за фокусником, который вот-вот достанет что-то живое и пищащее из только что снятой с головы шляпы. Выглядел «бизнесмен» дорого, и его величественный силуэт на фоне сохнущей неподалеку детской голубой простыни с оранжевыми утятами снова заставил горько сожалеть об отсутствии под рукой кинокамеры.

Мужчина тем временем подхватил поднос и понес его к окну. Поставив ношу на подоконник, он чуть подождал, потом сложил руки на груди и громко сказал что-то вроде «Ком он», после чего забрал свой блестящий кожаный портфель и с достоинством удалился. Некоторое время Мак со странной смесью восхищения и недоверия смотрел ему вслед, но тут его внимание обнаружило еще более захватывающий объект.

Из подъезда появилась маленькая сухонькая старушка в ватном синем халате и мелкими шажками засеменила в сторону столов. За ней шел мальчишка в колпаке, держа в руках точно такой же поднос, какой «бизнесмен» только что отправил в раскрытое окно. Приблизившись, старушка остановилась прямо перед Маком. Ее маленькое смуглое личико, с серьезным, даже суровым выражением, было изрезано тысячей морщин, из-под синей бархатной шапочки выбивались белоснежные пряди. Темные глаза задержались на его лице, и Мак чуть отпрянул, таким цепким и оценивающим был ее взгляд.

— Ты быть хорошо мальчик? — требовательно спросила старушка. — Хорошо себя вестил?

Мак сглотнул, уставившись на серебряные лилии, которыми был разрисован халат женщины. Подобных вопросов ему не задавали давно. Если задуматься, наверное, никогда. Он не знал, что ответить.

— Вот я посмотреть, — грозно сказала старушка, и в ее руке вдруг появился нарядный красный веер с кистями из нежно-голубого шелка. — Сейчас все-е про тебя увидеть!

В поисках подтверждения того, что все это видит не он один, Мак обернулся к соседнему столику. Мужчина в робе деловито доедал свой обед, даже не взглянув на странный ритуал, творившийся у него под боком. Мальчишка, все еще держащий поднос, поймав растерянный взгляд Мака, подбадривающе улыбнулся.

Старушка взмахнула веером перед его лицом, раз, другой. Нежный шелк приятно скользнул по коже, разгоряченной от нелепой фантазии, в которой Мак почувствовал себя раком-отшельником, в чью уютную обжитую ракушку с любопытством тычут палочкой. Пахнуло чем-то пряным и сильно засвербело в носу, как во время обеда, когда открыл пакетик с черным перцем и по глупости решил проверить свежесть продукта, втянув добрую порцию душистых частиц. Не выдержав, Мак громко чихнул, едва успев прикрыть ладонью лицо.

— Простите… — тут же повинился он, но, к его удивлению, морщинистое лицо расплылось в довольной улыбке, а край сложившегося веера чувствительно, но при этом ласково шлепнул его по голове:

— Хороший мальчик! Добро пожаловать лапшичная Ба Кхань.

Она сложила на груди руки и снова осмотрела Мака, на этот раз с удовлетворением, словно он сделал что-то полезное или, по крайней мере, правильное по ее мнению. Затем она повелительно махнула широким рукавом и мальчишка, сияя от радости еще больше, наконец торжественно поставил поднос на стол.

— Дам тебе одно предсказание, — старушка чуть склонилась к Маку и заговорщически подмигнула. — Чего хотеть больше всех, говори.

— Э-э… — ответил Мак, его щеки заалели с новой силой.

Как когда-то с Вандой, он снова не смог блеснуть ответом. В голове, точно названия станций за окном поезда, проносились старые заготовки: «Ума… Чтоб все было, и ничего за это не было… Жену хорошую… Повзрослеть…», но сейчас все это не казалось ни смешным, ни правильным. Старушка понимающе вздохнула и покачала головой:

— Эх, ты, все мечтать, — она рассмеялась и достала из рукава небольшой пакетик. — Вот, твой счастье. Потом посмотрим, правду ли дала тебе Ба Кхань.

Сунув сверток прямо в руку Мака, она удалилась. За ней, пожелав гостю приятного аппетита и улыбнувшись все той же широкой улыбкой, последовал «поваренок».

Мак повертел пакетик, чуть смял его и тут же торопливо разжал пальцы, словно внутри могло оказаться что-то живое. Счастье. Ну да, конечно. Он хмыкнул, и все же осторожно сунул странный подарок во внутренний карман куртки. Мало ли, вдруг и правда.

Лапша оказалась сказочно прекрасна. Удивительно, но за время маленького представления она не успела остыть, как и прозрачный ароматный бульон в голубой керамической чашке. Пшеничная лапша, пропитанная солоноватым соевым соусом, кунжутным маслом и еще чем-то сладковатым, растворялась во рту словно морская пена, оставляя на прибрежной линии языка восхитительно упругие обломки кораблекрушения — кусочки острых грибов. Перед глазами проплыли шероховатые стволы пальм и резные тени от их листьев на песке. В ушах узнаваемо зашумело море, потом вклинился многоголосый шум ночного рынка, и вдруг на зеленоватой мерцающей воде сгрудились, как стихийно возникший остров, наполненные красочными товарами лодчонки торговцев. На миг Мак оглох и ослеп от невыносимо ярких цветов, выкриков на чужом языке, густых ароматов, доносившихся из котлов и сковород торговцев, и запахов сочных спелых фруктов. Кожу, а затем и легкие ошпарил горячий влажный воздух, Мак уже задыхался, но внезапно стало хорошо, как бывает прохладным летним вечером после жуткой жары, когда все жители города спешат на улицы, чтобы насладиться приятной прогулкой по медленно остывающим мостовым. Еще мгновение, и вот он уже снова сидел в осеннем дворике, посреди тишины, нарушаемой лишь щебетом птиц да скрипом качелей, на которых девочка с косичками продолжала мерно раскачиваться словно красный в горошек маятник.

Выпив бульон одним глотком, Мак утер выступивший на лбу пот и огляделся. Он был взбудоражен, впервые за долгое время нестерпимо хотелось поделиться своими переживаниями, хоть с кем-нибудь, неважно с кем, но мужчина в робе успел уйти. Разочарованный, Мак медленно цедил освежающий чай, пытаясь примириться с тем, что его ошарашивающий синестетический опыт, в котором все органы чувств твердили ему, что он действительно находится в азиатской стране, был не более, чем игрой воображения.

Через некоторое время он успокоился. Делиться подробностями своего «трипа» расхотелось, да и было ли это хорошей идеей, он не знал. Собрав посуду в поднос, Мак достал деньги и задумался. Ценников в меню он не заметил, тем не менее «бизнесмен» точно клал на поднос деньги. Поколебавшись, он положил чуть больше, чем планировал. Обед того стоил. Мак смущенно хмыкнул, отгоняя мысль о «счастье» и внезапном погружении в азиатскую культуру. Если смотреть на мир трезво и расчетливо, он только что хорошо пообедал и теперь просто заплатит хозяевам за вкусную еду.

Подойдя к пустому окошку, он аккуратно поставил на подоконник поднос, чуть потянув за ручку, заставляя его встать идеально ровно. Из глубины квартиры появился мальчишка и снова расплылся в улыбке:

— Вы еще вернетесь! — констатировал он все с тем же горячим энтузиазмом. — Вам понравилось!

Мак невольно улыбнулся в ответ, потом с легким беспокойством проследил траекторию подноса, который мальчишка ловко отправил на стол у мойки.

— Там деньги… — предупредил Мак. — Не знаю, достаточно ли…

— Достаточно, — заверил его «поваренок». — Бабуля говорит, надо брать сколько люди дают за твою работу. А работать надо на совесть, тогда внакладе не останешься.

Такая неоднозначная позиция вызвала сопротивление, но именно сейчас ему не хотелось спорить. Мак вздохнул и попытался в кои то веки просто принять то, что ему говорят. В конце концов, и сама Ба Кхань, и ее философия заслуживали уважения.

Кивнув в ответ, он помолчал, обдумывая следующую фразу, потом с ленцой спросил, изо всех сил стараясь звучать как можно небрежнее:

— Ну, а если я вернусь. К примеру, завтра или, скажем, через неделю. «Лапшычная» все еще будет здесь?

Парень оторвался от посуды, повернулся к Маку и с торжественной серьезностью сказал:

— Бабуля говорит, «Лапшычная» будет здесь всегда.

Глава 6. Орган и немножко нервно

Уютный дворик Мак покинул с чувством приятной сытости и легкого беспокойства. Последнее было вызвано странным ощущением, что с каждым шагом подробности обеда в «Лапшычной» выцветают, смешиваются, расплываясь словно реверсивный след самолета в ясном небе. То ли было, то ли не было, лишь остаточное тепло внутри, будто наконец произошло что-то, чего давно ждал.

Пока он набивал живот, погода окончательно раскапризничалась. Небо приняло угрожающий оттенок чугунной сковороды, а дождевые капли все смелее и настойчивее десантировались на асфальт, штрихуя светло-серую поверхность частыми темными росчерками. В довершение, из-за высоких крыш послышался раскат пока еще отдаленного грома. Мак вздрогнул. Попасть в грозу ему не улыбалось, воспоминания об ударе током неизменно приходили на ум всякий раз, когда небо начинало темнеть.

Он прибавил шаг и зачем-то перешел улицу, хотя дом был совсем в другой стороне. Дождь, словно приняв вызов, сильнее забарабанил по его макушке, настойчиво напоминая о своем присутствии. Натянув на голову куртку, Мак огляделся. Куда теперь? Магазины закрывались в семь, подъезды на замках. Остается поискать какое-нибудь кафе. Пробежав несколько кварталов, он не нашел ничего подходящего. Сгустившаяся тьма выглядела зловещей и безжалостной, и когда прямо над его головой сверкнула молния с тремя толстыми хвостами, Мак замер от страха. Природный светильник выхватил из темноты таинственно распахнутые двери какого-то здания. Секундой позже небо взорвалось треском и грохотом, завопили сигнализации автомобилей, и Мак одним прыжком преодолел ступени, вбежал в небольшую прихожую. Переведя дыхание, он вцепился в отполированное тысячей рук дерево громадной ручки и замер, прильнув к дверному стеклу.

Место, куда он попал, оказалось храмом. Через прозрачное стекло он увидел зал со скамьями в два ряда, впереди — скромный алтарь. Пространство было наполнено слабыми звуками, похожими на звучание органа. Мак с удивлением уставился на хоры, туда, где на балконе под высоченным сводчатым потолком, размещались большие трубы. Не может быть, чтобы такие гиганты звучали так деликатно. С недоверием он осмотрел внутреннюю дверь: полированное дерево. Старое, но все еще точно, без зазоров, пригнанное полотно, почти шедевр. Может, в этом и секрет того, что отсюда музыка казалась приглушенной, словно какой-то малыш бегал по рядам и звонил в маленький глиняный колокольчик. Снова прислонившись к стеклу, Мак увидел слева небольшой переносной инструмент из светлого дерева, и расплылся в понимающей улыбке. Ну конечно, позитив, камерный компактный орган. Совсем недавно ему попался фильм про такие инструменты, и на тебе, настоящая удача, живое исполнение.

За спиной снова зловеще громыхнуло, стихия явно не оставляла надежды достать его. Рука Мака инстинктивно дернулась, распахнув тяжелую дверь. В тот же миг музыка зазвучала громче и радостнее, словно приветствовала нового слушателя, приглашая присоединиться к публике. Отступать было поздно, но он все же замер на пороге, не уверенный в том, хочется ли ему сделать шаг. В это время деревянные створки сомкнулись за ним с мягким стуком, подталкивая вперед и не оставляя выбора. К его удивлению, никто не зашикал, даже головы не повернул, чтобы смерить нарушителя тишины возмущенным взглядом. Переведя дух, Мак прокрался к скамье и уселся на самый край, осваиваясь в новой обстановке.

Незнакомая мелодия завораживала. Над приглушенным мягким басовым звуком парила и тут же растворялась в воздухе звонкая певучая флейта, рисуя в воображении теплый солнечный день и луг с мягкой шелковистой травой. За пультом, спиной к слушателям, сидела женщина с удивительно величественными манерами. Она была одета в зеленый костюм, на голове, над тяжелым узлом седых волос, красовалась маленькая шляпка-таблетка. Идеально прямые плечи сохраняли царственную осанку, в то время как руки напоминали гибких подвижных змей. Издалека казалось, что ее пальцы едва касались клавиш, порхая над ними, рождая музыку вопреки законам физики. Присмотревшись, Мак с удивлением заметил, что во время игры она не сняла перчаток, того же цвета, что и костюм.

Тающая в воздухе музыка, приглушенные раскаты грома, грациозные точные движения рук и строгая осанка, даже подсвечники с зажженными свечами создавали странную гармонию, где звук, сгущаясь, переходил в цвет и сливался с архитектурным пространством. Все вместе выглядело как камерная театральная постановка какого-то авангардного театра.

Композиция закончилась, женщина за органом потянулась к нотам, переворачивая страницы. Мак тоже пошевелился, и поудобнее устроил ноги, осматриваясь. Прямо перед ним сидела пожилая пара. Седые кудрявые головы склонились в разных направлениях. Судя по всему, оба очень внимательно слушали. Когда музыка смолкла, они, как по команде, переглянулись. В глазах женщины светилось восхищение. Она явно собиралась что-то сказать, но мужчина улыбнулся и легко поцеловал спутницу в висок. Оба засмеялись, Мак торопливо отвел взгляд.

Слева, через проход, перекинув руки через спинки переднего ряда, сидел тощий высокий парень. Его поза казалась напряженной, словно он не слушал, а вслушивался, выискивая в потоке звуков какую-то улику или послание. Чуть впереди парня, вполоборота, так, что Маку было видно ее профиль, расположилась темноволосая женщина. Облокотившись о спинку, она смотрела куда-то вдаль, может, на трубы большого органа. На первых рядах, за спиной органистки, сидела молодая парочка, слившаяся в объятии, и Мак ухмыльнулся, подумав, как забавно, что концерт в храме может стать поводом для свидания.

Орган зазвучал снова. Теперь в нем слышался чуть шершавый звук тростниковой флейты, точно ветер одновременно дул в несколько бутылочных горлышек. Новая мелодия, тягучая и нервная, делалась то тише, почти пропадая, то громче, напористее. И призрачный шепот, и бурный натиск вызывали неожиданное чувство тревоги. Мак снова обвел глазами людей, остановившись на одинокой молодой женщине. Брюнетка так и притягивала внимание, что-то знакомое было в ее облике, но сейчас задумчивое, даже одухотворенное выражение не напоминало ни о ком конкретно. Он так и смотрел на нее, пока она не обернулась в поисках раздражающе пристального взгляда. Мак не успел даже изобразить скучающее равнодушие, и пару секунд женщина смотрела на него. Эти секунды показались ему нескончаемыми, в голове он прокручивал десятки возможностей: улыбнуться, невидяще скользнуть по ней взглядом, словно рассматривает всех, помахать рукой, смутиться, наконец. Его лицо окаменело и вряд ли смогло бы изобразить хоть какую-то эмоцию. Так и не дождавшись реакции, брюнетка вернула внимание органистке. Мак перевел дыхание. Выразительные глаза незнакомки показались ему яркими и полными магнетизма, и он почувствовал, как запоздало краснеет. «Что там можно разглядеть в таком полумраке?», — с досадой одернул он себя, усаживаясь так, чтобы даже случайно не смотреть в ее сторону.

Отодвинувшись к правой стене, Мак тоже оперся о спинки и прикрыл руками лицо. Мелодия теперь занимала только часть сознания, вторая же углубилась в печальную арифметику — подсчет шансов заинтересовать брюнетку. «Облажаешься», — мрачно предрекал внутренний Ной-страдамус, — «Может, не сразу, но точно облажаешься. Слишком шикарная для тебя. И даже если у нее никого нет, как засыплет вопросами: сколько зарабатываешь, о чем мечтаешь, кем видишь себя через пять лет. А потом еще родители… Ни одним родителям ты еще ни разу не понравился. Даже не лезь в это». Он тихо зарычал от разочарования. Конечно, все это было похоже на правду, но может, в этот раз пойдет по-другому?

Кто-то тихонько похлопал его по плечу, и Мак дернулся, выпрямляясь. Он уже был готов увидеть перед собой брюнетку, но рядом на скамейке сидела Ванда. Пряди светлых волос облепили круглое лицо в каплях дождя, промокшая насквозь белая блузка сделалась прозрачной, не оставляя места воображению. Мак открыл рот и снова закрыл его, не зная, что сказать.

— Не ожидала тебя тут увидеть, — прошептала Ванда. — На улице льет как из ведра, я вся промокла. Плащ насквозь, да и все остальное.

— Ага, — хрипло сказал Мак, с трудом отводя глаза. — Хочешь, вот, возьми. А то еще простудишься.

Он торопливо стянул куртку и подал ей.

— Фасончик, конечно, не мой. Да и размер, как мне кажется, больше похож на подростковый, — с сомнением протянула она, принимая предмет одежды двумя пальцами.

Мак вспыхнул:

— У мужчин размеры другие, может, и подойдет. А насчет фасона…

— Да я пошутила. Думаешь, ты один стесняешься? Мне тоже неловко, да и промокнет же, — с виноватой улыбкой Ванда пожала плечами. — Ладно, я кое-что придумала. Прикрой меня.

Она протиснулась мимо него, к самой стене, на ходу сунув ему в руки скомканный плащ. Прежде чем до Мака дошел смысл просьбы, Ванда ловко стащила блузку и натянула предложенную куртку. Пока девушка складывала вещи в рюкзак, Мак с легкой завистью думал о том, как спокойно и естественно она это сделала. Даже мило получилось. И никто ничего не заметил. Кроме него.

—Прикрыл так прикрыл, — насмешливо сказала Ванда, наклоняясь к его уху. — Эх ты, соляной столб.

Он насторожился, но ямочки на ее щеках недвусмысленно намекали на то, что она не сердится.

— Все слишком быстро произошло, — он попытался придать лицу нахальное выражение. — Я тут погружен в музыку, знаешь ли. Пытаюсь приобщиться к культуре.

— Кто это? — Ванда кивнула на органистку.

— Без понятия. Как и ты, зашел дождь переждать, а тут концерт, да еще позитив. Знаешь, что такое позитив? Видишь, орган совсем маленький? Как игрушка. Такой лучше слушать вблизи.

— Тогда не буду болтать, — понимающе шепнула она, похлопав его по руке. — Наслаждайся музыкой.

Концерт закончился в половине девятого. Мимо прошла, держась за руки, пожилая пара, вышла молодежь. С некоторым сожалением Мак следил, как к выходу идет брюнетка, и тут Ванда спросила:

— Торопишься или есть немного времени? Не хочу сейчас оставаться одна, вот и подумала…

Он повернулся к ней, с неохотой упустив из вида проход между рядами:

— Да, в общем, я ничем не занят.

— Может, прогуляемся? Если, конечно, стихия успокоилась.

Сзади раздался звук, похожий на мягкое поцокивание каблуков по каменному полу. Мак стремительно оглянулся, но, конечно, брюнетки и след простыл. Органистка тоже исчезла, лишь орган остался на месте, закрытый и безмолвный. Хотелось остаться, разглядеть его поближе, может, даже попробовать, как звучат отдельные регистры, но орган — всего лишь инструмент, никуда не денется, а за спиной ждала ответа Ванда, и он кивнул ей:

— Хорошая мысль.

Дождь прекратился, но тротуарные водостоки превратились в бурлящие ручьи. Несмотря на сырость, стало как будто даже немного теплее, чем днем.

— Чудесный вечер, — Ванда с удовольствием вдохнула свежий воздух. — Люблю, когда дождь стеной. Смывает всю пыль, а потом так приятно дышать. И краски такие мягкие, а звуки — наоборот, звонкие.

— Ага, — рассеянно ответил Мак, с досадой вертя головой, в надежде хотя бы узнать, в какую сторону ушла темноволосая. Напрасно, слушатели словно растворились вечернем акварельном пейзаже.

— Ты точно никуда не спешишь? — с сомнением спросила Ванда. — Вид у тебя какой-то… озабоченный.

«Озабоченный, это точно», невесело подумал Мак и попытался переключить мысли на спутницу:

— Хочешь пойти куда-то конкретно или просто погуляем?

— Просто пройдемся. В последнее время я почти все время в четырех стенах: работа — дом, работа — дом. А ты?

— Да примерно так же. Вот, сегодня решил разорвать этот порочный круг, и то под дождь попал. Хорошо, что такие места есть.

Они уже отошли от храма, и Мак запоздало оглянулся, чтобы рассмотреть здание. Заметив у входа табличку, он вернулся, чтобы прочитать ее и крикнул Ванде:

— Капелла святой Варвары, относится к университетскому ансамблю. Памятник старины, между прочим, шестнадцатый век.

— Как и органистка, — насмешливо ответила Ванда. — Такое чувство, будто ее хранили в сундуке с нафталином. Ты видел шляпку? Вот это памятник старины.

— Может, винтаж. А ты обратила внимание на технику игры? Она явно не органистка, но играла очень свободно. А акустика здесь просто мечта. Когда играет главный орган, наверное, у всех автоматически мурашки по коже. Может, даже слезы.

— Ну, тогда мне надо заходить на такие концерты после посещения психолога, — с вызовом сказала она. — У меня, знаешь, всегда после него текут слезы, а во время концерта они хотя бы помогут мне создать образ тонкой одухотворенной барышни…

Мак неловко молчал, не понимая, чего она ждет от него. Утешения? Юмора?

— Прости, шутка так себе, — продолжила Ванда, не дождавшись ответа. — У меня действительно сегодня была встреча с психологом, у него кабинет рядом. Поэтому я и оказалась здесь в такой ливень.

— И как, помогает?

Она усмехнулась:

— По словам моей подруги — да, еще как. Я же еще не разобралась. Может, это как вера: если ее нет, то никто тебе не поможет.

— Все равно, ты молодец, что обратилась за помощью, — выдавил он после долгой паузы.

— Когда я говорила с тобой, эффект был ничуть не хуже, — она тряхнула головой, пытаясь вернуть прическе пышность. — Даже лучше, спокойнее. Не говоря уже о том, что бесплатно.

«А потом тебе надоело, и ты меня отшила», — подумал он, а вслух сказал:

— Ну, ты знаешь, где меня найти. Наверху.

Она взглянула непонимающе, и Мак поднял палец вверх, вспомнив шутку Томека про «ад»:

— Ну, меня же перевели из студий в подвале, типа «ада», в заброшенный «рай», поближе к небесам.

Хмыкнув, Ванда сказала:

— А-а, понятно. Выходит, Вальдемар теперь официально стал Люцифером?

Поймав его вопросительный взгляд, она добавила:

— Ну, его же туда перевели, в «ад», большим начальником. Не знаю, как называется должность, какая-то сложная смесь арт-директора и главного звукорежиссера, но «Люцифер» звучит куда лучше, правда?

— Вот как? Не знал, — Мак поморщился, обдумывая услышанное. Значит, его спихнули на заброшенную радиостанцию, а Вальдемара повысили до директора. Что ж, «прекрасная» новость.

— Значит, теперь днем эфиром будет заниматься кто-то другой?

— Наверное, не знаю. Знаю только, что Мар дождаться не мог, только и говорил о том, как уйдет с этой бессмысленной работы. Ох, прости…

Она повернулась к нему и взяла его за руку:

— Я не хотела, извини.

— Ну, он же прав, — Мак машинально освободился и тут же, чтобы не показаться невежливым, предложил ей взять его под руку. — Там и кто-нибудь попроще справится. Автоматика, все расписано. Наверное, даже охранник с проходной смог бы стать королем эфира.

Ванда резко хлопнула его по груди:

— Эй, не надо так принижать себя! — сказала она недовольно. — Если хочешь знать, девушек таким подходом не завоюешь. Ты и без того достаточно… своеобразный.

Мак сжал зубы. И Ванда туда же. Как будто у него на лбу табличка с надписью: «Научи меня».

— Надо было брать пример с Вальдемара, пока он был рядом, — продолжала она наставительно. — Вот уж кто о себе ни словечка плохого не скажет, только хорошее, только в превосходной степени.

— Этим он тебя и привлек? — он знал, что не стоит задавать такие вопросы, но раздражение — не лучший советчик.

— Может быть, — задумчиво протянула Ванда после особенно долгой паузы, во время которой уже Мак подыскивал слова для извинения. — Вот, вроде, и знаешь, что он самовлюбленный хам, но эта уверенность притягивает. Ну не может же насквозь дрянной и бездарный человек быть о себе такого высокого мнения, да? И наоборот, если парень не уверен, может, и не напрасно? Никто не хочет лишних проблем.

— Глубокая мысль, — проворчал он, с облегчением понимая, что извинения не понадобятся.

Они прошли по набережной, постояли на двух мостах, наблюдая за течением реки и удивляясь, как изменился уровень воды, и, наконец, вышли на площадь Эфира. Мак задрал голову, чтобы взглянуть на часы. Половина первого, как же стремительно летит время в женской компании.

Посмотрев в сторону кофейни, он оживился: окна были освещены, подсвечивая синие маркизы изнутри, фонарики приветливо сияли на старом платане.

— Знаю, что поздно, но, может, выпьем кофе?

— Кофе? — Ванда посмотрела на него с сочувствием. — Бедный Мак, ты же только что видел, сколько времени. Все вокруг закрыто, где ты достанешь кофе?

— Знаю я одно место, — он решительно взял ее за руку и сделал несколько шагов по направлению к кофейне, но вдруг остановился, не веря своим глазам. Только что сиявшие окна были темны. Громадина платана едва проступала во мраке ночной площади, в ветвях не горел ни один фонарик.

— Чертовщина, — пробормотал Мак, отпуская руку Ванды и зачем-то дергая ручку двери. — Прости, мне, наверное, показалось.

— Да ничего, — легко сказала она. — Я хорошо знаю эту кофейню, они работают только днем. Сходим в другой раз. Проводишь меня домой?

По дороге они молчали. Мак думал о Вальдемаре и его новой должности, о внезапно погасших окнах кофейни, о странном концерте в капелле. Ванда опиралась на его руку, то прижимаясь, то отстраняясь, словно не могла решить, как себя вести, и временами он чувствовал, как бьется ее сердце. Ему было приятно идти так. Ванда не висла на нем и не пыталась вести, но мягко направляла его движение, так что к ее дому он подошел уверенно, как будто всегда знал адрес.

— Ну, вот я и дома, — сказала она. — Второй этаж, первое окно от подъезда — это кухня. Там есть кофе-машина и кофейные чашки.

— Открывай дверь, я подожду, пока ты поднимешься, — он сделал вид, что не понял намека.

— Джентльмен, — она хмыкнула и достала ключи.

У двери обернулась, спросила неуверенно:

— Может, все же зайдешь? У меня хороший кофе. И куртку сразу заберешь.

Он покачал головой:

— Поздно. Тебе же на работу завтра.

Ванда кивнула, открыла дверь и вошла в подъезд. Через пару минут в окне зажегся свет, и она помахала ему в открытое окно:

— Спокойной ночи, Мак.

— Спокойной ночи, Ванда.

Мак вдруг вспомнил, что в кармане куртки осталось его «счастье», полученное от Ба Кхань. Теперь он у Ванды, что бы это ни значило. Устало махнув рукой, он отправился домой.

Глава 7. Визит к минотавру

В ночь с понедельника на вторник Мак наконец оклеил новое жилье звукоизолирующими панелями. Комната теперь привычно напоминала студию звукозаписи, зато ни соседские телевизоры, ни другие шумные приборы не могли больше потревожить его покой. Однако виолончели это будто бы не касалось.

Ночные ремонтные работы прошли под ее аккомпанемент куда веселее, чем если бы он работал в тишине. На этот раз казалось, что играет взрослый, далеко не новичок, судя по джазовым импровизациям, которые он или она позволяли себе в перерывах между классическими пьесами. Удивляло лишь, что другие жильцы, предпочитающие спать ночью, не бегают по подъезду в поисках полуночного ценителя классической музыки. Возможно, соседи когда-то тоже были против, но потом сдались и забросили безуспешные попытки вычислить геолокацию звуков.

Во вторник виолончель молчала до четырех часов дня, однако причиной были не панели. Неведомый музыкант будто деликатно ожидал пробуждения Мака, потому что стоило тому открыть глаза, как музыка буквально хлынула в комнату точно морская вода в пробоину трюма. В манере игры чудился особенный энтузиазм, как если бы виолончелист действительно вынужденно воздерживался от любимого занятия, а теперь испытывал огромное облегчение, приступив к занятиям.

Включенный мобильник тут же «поприветствовал» сообщением от программного директора, приглашающим зайти к ней сегодня «часиков в пять». Бреясь, Мак гадал, что это может означать, хотя при всем богатстве вариантов можно было ставить девять из десяти на то, что кто-то все же сунул нос в логи и заметил, что две ночи подряд на частоте шел прямой эфир. Возможно, сама директриса. Или новый повелитель «ада». Воспоминание о Вальдемаре окончательно задавило все проблески оптимизма. Хорошо хоть они будут далеко друг от друга, и Мак никогда не узнает, наладились ли их отношения с Вандой. Или узнает, если Ванда расскажет. Зачем она приглашала его зайти той ночью? Отомстить Вальдемару? Отвлечься? Или он ошибся, и они действительно могли бы пить кофе и рассматривать семейный альбом? Теперь не узнаешь. Конечно, правильно, что не пошел, однако такие развилки всегда мучали его вопросами без ответов. Что было бы, если… Всерьез ли Ванда верила в счастье с Вальдемаром? Впрочем, счастье — понятие относительное. Кстати, о счастье: интересно, нашла ли она пакетик от Ба Кхань в кармане его куртки. И, если да, открыла ли? Если открыла, случилось ли с ней что-то приятное?

Выйдя из ванной комнаты, он перечитал сообщение директрисы снова, на разные лады, но все они давали лишь один прогноз: чаю с пирожками ему там вряд ли предложат.

Спускаясь по лестнице, он услышал, как неподалеку заходится плачем ребенок. Поплотнее посадив наушники, Мак сжал зубы, подумав, что шумоподавление могло бы работать и получше. Он ринулся к выходу со двора, напоминая себе, что уже и так половина пятого, а до работы как минимум полчаса, однако не смог пройти мимо такого безутешного человеческого горя. На дорожке игровой площадки стоял малыш лет пяти. У его ног лежал радиоуправляемый вертолет с двумя парами лопастей. Мальчик с отчаянием давил на кнопку пульта, но лопасти не желали вращаться, дергаясь и издавая надсадные стрекочущие звуки. После каждой неудачной попытки запустить игрушку ребенок, захлебываясь плачем, звал папу, однако папа, как видно, был занят другими делами. Мак присел на корточки и поднял модель, с интересом рассматривая кабину, рулевой винт и шасси. Красивая игрушка. Пожалуй, он бы и сам не прочь запустить такую «стрекозу».

— Вы знаете, как его починить? — с надеждой спросил ребенок.

Вместо ответа Мак присвистнул. Он осмотрел винт и попробовал провернуть его. Тот чуть подался, а потом застопорился с громким скрежетом. Мак снова тихонько присвистнул от досады, отрицательно покачал головой и вернул вертолет на место. Ребенок снова зашелся криком и яростно нажал на кнопку. Помеха внутри, как видно, чудесным образом исчезла, и на этот раз лопасти закрутились. Лежащий на боку вертолет отскочил от асфальта и подпрыгнул в сторону ребенка. Мак одним прыжком оказался рядом и подхватил готового снова заорать малыша, отбирая пульт.

— Смотри-ка, машинка заработала, не плачь. Чтобы полетел, нужно поставить на полозья, вот так, видишь? — удерживая малыша одной рукой, он поставил своенравную игрушку на верхнюю площадку детской горки, и вернул джойстик притихшему хозяину. — Попробуй еще раз.

Всхлипнув, ребенок вырвался, отбежал на пару шагов и снова ткнул в кнопку. Оторвавшись от взлетной площадки, машинка взлетела и зависла над их головами. Теперь она издавала ровный гул, никакого раздражающего стрекотания. Выдохнув, Мак торопливо пошел прочь, взглянув на часы. До начала предполагаемой головомойки оставалось каких-то двадцать минут.

— Папа, дядя починил «Пчелку»! — неслось ему вслед. — Она заработала, дядя ее починил!

— Черта с два, — огрызнулся «дядя», выходя на улицу. — Твоя «пчелка» просто не хотела взлетать из положения лежа.

В кабинете программного директора Мак бывал уже дважды, однако и в третий раз его поразила теснота. Сидя на стуле в ожидании, пока на него обратят внимание, он развлекался, разглядывая помещение. Подоконник узкого окна был заставлен коробками с документами, которым явно не нашлось места на столь же «худосочном» стеллаже, втиснутом в махонький простенок. Прямо напротив Мака, за крошечным письменным столом сидела миниатюрная брюнетка средних лет и торопливо стучала по клавишам нетбука. Очки в крупной оправе то и дело сползали ей на кончик носа, и тогда директриса машинально поправляла их хрупкими пальцами и хмурилась. Видимо хмуриться было ее обычной манерой, потому что между бровей уже легла глубокая складка, на которую уставился Мак. Он слышал, что за глаза директрису называют Бритвой. Не слишком вежливо, но, в общем, к месту: тонкая до изящества и острая на язык, подчеркнуто отстраненная со всеми вокруг. Мак чуть склонил голову к плечу и прищурился. Сам он смог бы сравнить ее со снежинкой или льдинкой. Имя Инесса чрезвычайно подходило к ее аккуратной стрижке и светлым голубым глазам. Интересно, как она проводит вечера. И любит ли праздники? Или вся ее жизнь состоит из работы до такой степени, что она даже не замечает смены времен года? Наконец, она закончила и со стуком захлопнула крышку, воззрившись на подчиненного с холодным любопытством, словно к ней в кабинет заползла и самостоятельно уселась на стул диковинная ящерица:

— Что происходит в ваши смены, Макар?

Он пожал плечами и осторожно сказал:

— Да ничего. Работаю.

Она сняла очки и, задумчиво повертев их, привычно нахмурилась.

— В студии была поломка, в первое же дежурство. Вы занесли данные в журнал?

— Я… Не подумал, что нужно это сделать.

— И сменщику вы не подумали сообщить? — насмешливо спросила она.

Мак уже открыл рот, чтобы возразить, что смены здесь никто не передает, но вовремя спохватился. Напустив на себя безмятежный вид, он улыбнулся:

— Перенервничал. Думал, эфир прервался, но неисправность оказалась локальной, я ее устранил и все, забыл о ней.

Директриса кивнула:

— Понимаю. Эфир не прервался. Напротив, он даже как будто ожил, если вы понимаете, о чем я.

Он молчал, и она подвинула к нему бумагу. Вытянув шею, он увидел, что это распечатка программы — полная информация о том, что, когда и как звучало в его смену.

— Не хотите ничего мне рассказать о том, как именно вы работаете? И что происходит в студии.

— Может, это какой-то сбой. Автоматика тоже, бывает, врет.

— Как вы сейчас, да? — парировала она. — Где вы взяли записи этой программы? И почему выпустили ее как прямой эфир? Вы что, включили магнитофон рядом с микрофоном? Как вам в голову такое пришло, Макар?

— Ладно, — он поймал себя на том, что барабанит пальцами по колену. — У меня нет записей программ. Это был прямой эфир с живым ведущим.

Бритва сжала губы и кинула очки на стол. Мак с сочувствием поморщился:

— Не боитесь линзы поцарапать?

— Благодарю за беспокойство, — сказала она ледяным тоном. — Не отвлекайтесь от главного: я все еще жду объяснений. Буду признательна, если расскажете подробно.

— Я вышел попить кофе. Когда вернулся, в студии был незнакомый мне человек, шел прямой эфир. Он вел себя профессионально, я и подумать не мог, что он оказался в студии случайно. Дверь, уходя, я запер…

Он замолчал, обдумывая, стоит ли рассказать о том, как дед растворился в воздухе или придумать что-нибудь более правдоподобное.

— И? — нетерпеливо спросила она. — Какие шаги вы предприняли?

— Я… Пошел за охранником, — Мак выдержал ее пристальный взгляд, — но он сказал, в здание никто не заходил после полуночи. И не выходил после.

— Вы сообщили ему о постороннем?

— Нет. Не совсем. То есть… Я просто спросил, не видел ли он кого-нибудь.

Она вздохнула:

— А куда ходили вы? Дежурный сказал, вы выходили на улицу.

— За кофе.

— Вот как? И где же по ночам подают кофе? — она подняла бровь.

— Мне привезли… — Мак смутился, вспомнив о том, как окна кофейни погасли перед самым его носом.

Директриса снова вздохнула и потерла виски:

— Макар, вы что-нибудь знаете об условиях лицензирования? Объем и время, это вам о чем-нибудь говорит? Из-за вашего хулиганства нам выпишут штраф. Потом поставят вопрос об отзыве лицензии. Компания подаст на вас в суд, и вы будете вынуждены возмещать крупную сумму, которую, увы, не покроет даже ваш годичный заработок. Мне говорили, что вы спокойный работник, хотя и с особенностями. Что на вас нашло?

«С особенностями… Ну-ну, — подумал он. — Если я сейчас начну рассказывать про деда и его исчезновение, тогда, пожалуй, мои «особенности» превратятся в «поехавшую крышу» и меня уволят. С другой стороны, платить штраф неизвестно за что — несправедливо».

— Я решил, это какая-то шутка. Или недоразумение. Думал, что меня просто забыли предупредить. Ну, о том, что прямой эфир ночью все же есть.

Она посмотрела на него с сожалением:

— И кто же, по вашему мнению, способен на такие глупые шутки? Макар, вы же понимаете, что это звучит как детские наивные оправдания? Вы взрослый человек, вы на работе.

Мак хотел было огрызнуться, но вовремя прикусил язык. Ее снисходительный тон задел его, хотя он и сам знал, что не выполнил инструкции.

— И какой порядок действий, если он появится вновь? Вызвать охрану? А если он успеет уйти раньше?

— Это правда нужно объяснять? — спросила Бритва.

В ее голосе звучали разочарование и усталость, и Маку вдруг стало ее жаль. Он с сочувствием взглянул в бледное усталое лицо женщины. Если хотя бы половину дня она проводит в этом замкнутом тесном пространстве, читая скучные бумаги, к вечеру должна быть как выжатый лимон. Почему она работает на полузаброшенной станции? Почему не уйдет? Неужели не нашлось места получше?

— Может, приоткрыть окно? — предложил он. — На улице хорошая погода, а здесь у вас душно.

Директриса посмотрела на него с недоверием, точно услышала что-то невозможное. На минуту выражение ее лица стало человеческим, «оттаяло», но потом она нацепила очки и снова отгородилась от него иерархическим щитом:

— У вас предупреждение, — отрывисто произнесла она. — Еще одно подобное происшествие, будет выговор. Потом увольнение. Вам ясно?

«Яснее не бывает», — подумал он и кивнул.

—Хорошо, я вас не задерживаю.

В коридоре он глубоко вздохнул и посмотрел на часы. Без двадцати шесть, времени полно. Теоретически, можно дойти до кофейни и спокойно выпить кофе. Вместо этого он доплелся до кофейного автомата, купил пару снэков в соседнем «железном ящике» и уселся на полу напротив лестницы, глядя, как «белые воротнички» покидают здание.

Без пяти шесть он дернул ручку двери аппаратной. Заперто. Дойдя до усатого охранника, Мак выяснил, что в журнале за дневную смену расписался Вальдемар и сделал он это «буквально пару минут назад». Это означало, что, если бы Мак поднялся в студию сразу после разговора с Бритвой, мог бы расспросить Мара о ночных фокусах. Может, он что-то знает о подобных аномалиях. Хотя вряд ли. Представив себе брезгливое выражение лица новоявленного «Люцифера», Мак поморщился и помотал головой. Ну его к лешему, такие штуки лучше ни с кем не обсуждать. Внезапно он почувствовал усталость. Ныли плечи, спина, болели все мышцы, словно подхватил грипп или похожую заразу. Он с сомнением взглянул на висящие на крючке ключи, потом на часы за спиной охранника и… вышел через вращающиеся двери на залитую вечерним светом площадь.

Улица, по которой он шел, называлась «Первый луч». Мак впервые остановился, чтобы прочитать написанное затейливой вязью название, хотя проходил здесь уже не раз. Мысли то и дело перескакивали на оставленную без присмотра студию. Они вызывали легкое чувство вины, усиливавшееся оттого, что с каждым шагом он чувствовал себя все лучше.

Перейдя на левую сторону, он вдруг понял, куда ведут его ноги. «Театрик». Афиша все еще висела на стене, у низкого входа, напоминавшего нору. Мак вошел, ударившись головой о притолоку. Тускло освещенное помещение, в которое он попал, ничем не напоминало театральное фойе, скорее прихожую огромной коммунальной квартиры: вешалки заполнены верхней одеждой всех мастей, к стене прислонился старый велосипед, а на стеллаже выставлены банки с соленьями. Растерянно оглядевшись, Мак увидел, что потолок заклеен самодельными афишами. На заваленном письменном столе стояла самодельная картонная табличка «Касса».

— Кто-о тут ры-ыщет? — нараспев спросил некто, вышедший из глубины «коммуналки». — Дух ты или человек, дай ответ!

По голосу Мак узнал недавнего зазывалу. Вид у него был заспанный, словно его только что вытащили из постели.

— Я тот, кто хочет купить билет, — сказал Мак.

— Биле-ет, — протянул детина, почесывая макушку. — Вот так так, билет… А что тебя навело на мысль, что у нас тут продают билеты?

Мак растерянно хлопнул глазами, и детина немедленно спародировал его движение.

— Ну, так что скажешь? Может, лучше огурчиков? — парень махнул рукой в сторону стеллажа с банками.

— Нет, давай лучше билет. Или вы их обмениваете только на домашние заготовки? — язвительно спросил Мак.

Парень снова почесал затылок:

— Слушай, тут такое дело… — он оглянулся и заговорщически подмигнул. — У нас и правда нет билетов. Но для тебя могу сделать исключение.

Он нагнулся и, вытащив из-под стола газету, аккуратно оторвал от нее квадратик:

— Вот. Один билет, как просил. Или тебе два?

Мак озадаченно смотрел на него, не в силах понять, как себя вести.

— И сколько ты хочешь за этот шедевр? — спросил он как можно нейтральнее.

Детина развернул газету и проверил дату выхода:

— Недельной давности. Несвежая, так что ничего ты мне не должен.

— Ладно, — Мак решил сделать вид, что беседа идет именно так, как он и ожидал. — А как попасть на спектакль?

— На спектакль, о боже, ну конечно! — парень звонко хлопнул себя по лбу ладонью. — Ты за этим пришел? Так бы и сказал. На спектакль попасть проще простого: приходишь минут за двадцать до указанного времени, платишь деньги за вход и все, ты уже на спектакле.

— Не слишком ли просто? — Мак поднял брови.

— Да говорю же, проще не бывает, — ухмыльнулся детина. — А чтобы ты не чувствовал себя лишним или, там, незваным гостем, я лично тебя приглашаю. Послезавтра, без двадцати семь приходи сюда, я тебя встречу. Идет?

— Ага. Заметано.

Зазывала протянул ему руку, и Мак осторожно ответил, ожидая подвоха, но рукопожатие оказалось настоящим. Похоже, этот странный парень просто не в состоянии говорить прямо. В его манерах был вызов, нечто тревожащее, и вместе с тем неожиданно теплое, но в результате Мак чувствовал себя начинающим жонглером, которому кинули больше предметов, чем он мог поймать.

В аппаратной он то и дело возвращался мыслями к абсурдному диалогу, и всякий раз на его губах появлялась едва заметная улыбка. Мак ловил себя на мысли о предстоящем спектакле, гадая, на что он будет похож. Разговор с зазывалой сгладил неприятные впечатления от встречи с директрисой, уже только за это стоило сходить на их представление. Однако о предупреждении Бритвы Мак не забыл. Он отключил микрофоны в студии, выдернул все штекеры из пульта ведущих и убедился, что все двери надежно закрыты. Как сказала бы его бабушка: «И мышь не проскочит». И все же шестое чувство подсказывало, что все эти меры предосторожности напрасны. И когда ровно без пятнадцати час зажглась табличка «Идет прямой эфир», а в мониторах раздался знакомый бархатный голос, Мак лишь смиренно вздохнул и приготовился слушать очередную сказку под названием «Глазливый дед».

Глава 8. Легенды библиотечных фондов

Бритва выглядела еще более уставшей, чем вчера, и Мак отвел взгляд, почувствовав острый укол совести. Складка между бровями стала как будто глубже, а под глазами появились заметные круги. Нервничает. Из-за него. Ерунда, конечно, он-то здесь при чем. С другой стороны, Дед приходит лишь в его смены. Или нет?

— Мне казалось, я вам, Макар, доступно объяснила, почему это не должно повториться, — сказала директриса, отвлекая его от размышлений. — Вам показалось, что я шучу?

Голос ее по-прежнему отдавал металлом, но на этот раз больше напоминал бренчание затупившегося столового ножа по тарелке. Мак поднял глаза: вид подавленный, кожа — сероватая, точь-в-точь в тон строгому костюму.

— Я никуда не отлучался, — повторил он в который раз, словно двоечник, бубнящий свое бессмысленное «Я учил». — Сидел в аппаратной, смотрел прямо в окно студии. И он просто появился там, в кресле…

— … как джинн из бутылки, — с раздражением закончила за него Бритва. — Все это я уже слышала и меня это не впечатлило.

— … хотя двери были заперты, — по инерции продолжил Мак. — Если хотите, давайте поставим камеры.

— Макар, руководству проще сменить звукорежиссера, чем выделить деньги на бесполезные камеры, — жестко оборвала директриса. — К тому же, вы не представляете смехотворный бюджет станции.

— Завтра он появится снова, и этот разговор повторится в точности.

— Увы, нет, — она сняла очки и посмотрела на него с сожалением. Взгляд, лишенный защиты стекол, показался ему слегка потерянным.

— Я не хочу доводить дело до крайности, но вы не оставляете мне выбора, — Бритва потерла нижнее веко и вздохнула. — Не оставляете мне выбора. Я буду вынуждена вас отстранить до выяснения обстоятельств.

Она поставила локти на стол и закрыла лицо ладонями. Мак смолк, пытаясь расшифровать неясный сигнал. Разговор явно зашел в тупик: она не верит, он не может доказать, но не собирается же она из-за этого плакать?

— По крайней мере, сказки хорошие, — сказал он, чтобы разрядить готовую взорваться угрозами и обвинениями тишину. — Я слушал с удовольствием.

Она отняла руки от лица и взглянула на него с брезгливым удивлением, словно оказалась на незапланированной экскурсии в сумасшедшем доме:

— Вы это серьезно?

Мак помолчал, оценивая свои шансы быть уволенным прямо сейчас. Судя по ее покрасневшему лицу, они увеличивались вместе с ее артериальным давлением.

— Может, вы не любите сказки, — предположил он. — Это нормально, но многие любят. Думаю, людям надоедает бесконечная музыка, хочется услышать живой голос. По слухам, некоторые радуются тому, что сказки появились в эфире…

— Значит так, Макар, — Бритва подалась вперед, сцепив перед собой руки. — Еще одна хорошая сказка, и вы можете идти в отдел кадров, писать заявление по собственному. Это будет лучший для вас выход. А сейчас я вас больше не задерживаю.

Осторожно прикрыв за собой дверь кабинета программного директора, он поднялся в студию. Вальдемар был еще там: сидел в кресле, закинув ноги на пульт, и с отвращением смотрел в студию, где заканчивалось вечернее ток-шоу. Из мониторов как густой кисель неторопливо лились растерявшие утреннюю бодрость голоса ведущих. Бросив взгляд на часы, Вальдемар молча показал Маку большой палец.

— Слушай, Мар, у меня просьба. Не мог бы ты остаться сегодня со мной в студии?

Вальдемар покрутил пальцем у виска.

— Понимаю, но этот дед… Бритва пообещала, что еще раз, и меня уволят, — Мак нахмурился, — а я не могу ничего сделать. Он работает с отключенным микрофоном. Я перед сменой выдернул все провода, не помогло.

— Ну так перережь их, — холодно посоветовал Вальдемар. — Унеси в аппаратную. Ясно же, что он их обратно втыкает. Вообще, это и правда звучит как дешевая отмазка, старик. Как будто ты делаешь это нарочно. Что, спор кому-то проиграл?

— Да что я, ненормальный?

Вальдемар наконец удостоил его взглядом:

— Ощущение, что да. Еще по работе в студии водилось за тобой…

— Так поможешь или нет? — резко спросил Мак, жалея, что затеял этот разговор.

— И не мечтай, — Вальдемар сбросил ноги с пульта и поднялся. — Давай, сам выкручивайся. Я тут просто догуливаю последние смены. Кстати, если останешься, будешь по скользящему, день-ночь, как там руководство решит. Ну все, не чихай.

Мак с бессильной яростью смотрел в тощую спину удаляющегося «гения». Сам виноват, не стоило и пробовать. Усевшись в кресло, Мак обвел взглядом аппаратную, и спохватился, вспомнив про эфир. Он помахал девушкам в студии. Одна из них, светловолосая Эля, кисло улыбнулась и махнула в ответ, вторая, с темным каре, имени которой он не смог вспомнить, лишь коротко кивнула, не отрывая ладонь от щеки. Вид у обеих был измотанный, немногим лучше, чем у Бритвы. В глазах застыла тоска. Между ними сидел унылый лысоватый дядька в костюме и галстуке. Дядька тоже маялся, видно, беседа не доставляла ему ни малейшего удовольствия, и крепко сжимал в руках ворох бумаг.

Эфир тянулся мучительно долго. Звонков не было. В среду вечером жители мало интересовались состоянием городских библиотек, но ведущие не сдавались, выжимая из себя остатки энтузиазма. Получалось плохо, и Мак с беспокойством наблюдал, как стекленеют глаза темненькой и как светлая с усилием подавляет зевоту. Улучив момент, когда чиновник в очередной раз уставился в текст, читая сухие данные, Мак поднес палец к виску и изобразил выстрел. Темненькая покачала головой и закатила глаза. Шутка не удалась.

— Ах так, — пробурчал Мак, принимая вызов. — Ну, мы сейчас посмотрим, можно ли вдохнуть в этот эфир немного жизни.

Порывшись в компьютере, он перелистал список спецэффектов и хмыкнул, обнаружив среди них «Звук падения дерева» и «Звук мужского храпа». Мак нажал кнопку обратной связи на самопальном устройстве из старого CD-плейера, собранном местными умельцами и прикрученном к торцу пульта, и замогильным голосом сказал в «уши» ведущим:

— Девчонки, крепитесь, до перерыва на рекламу четыре минуты. Как вас поддержать? Есть идея: если он еще раз скажет слово «каталог» — включаю звук падающего дерева, а если начнет снова читать по бумажке — есть отличный трек сочного храпа.

Темненькая усмехнулась и отняла руку от лица, а Эля улыбнулась, все еще слабо, но на этот раз благодарно. Увидев, что тактика сработала, он открыл внутренний чат и написал: «Слушатели заблокировали телефонную линию, звонки срываются. Все хотят знать, что за странные стоны и зловещий смех слышны из книгохранилища. Библиотекарь-призрак или редкие заблудившиеся читатели?»

Девушки прочитали и переглянулись. Маку показалось, что в глазах темненькой зажегся интерес. К его удивлению, после рекламной паузы, она пошла в наступление:

— Мы получили несколько звонков от взволнованных слушателей, которые живут поблизости от Центральной библиотеки. Говорят, по ночам оттуда доносятся стоны и звуки, напоминающие смех. Как вы прокомментируете это, господин Вальдек?

Господин Вальдек вытер лоб большим клетчатым платком и уставился на «каре», явно ошарашенный вопросом. Эля пришла на помощь:

— Все знают, что библиотеки — место, где хранятся истории. Однако там наверняка остается и много живых читательских эмоций, которые создают особую атмосферу. У вас наверняка происходит что-то, что с трудом укладывается в цифры и сухие формулировки отчетов. Это так?

Чиновник смотрел на нее с сомнением, словно волнуясь о ее душевном здоровье. Он вздохнул, а потом, — Мак не поверил глазам, — расплылся в ехидной ухмылке, бросил бумаги на стол и заговорщически подмигнув Эле :

— Что ж, уважаемые журналисты, вы приперли меня к стенке. Вынужден признаться, все эти слухи про библиотеку — чистая правда. Жалобный плач — это стоны наших бухгалтеров, которые не знают, как сказать мне, что в этом квартале мы выбились из сметы, потому что неожиданно пришлось обновлять трухлявые стеллажи. Ну а сатанинский хохот, вероятно, принадлежит мне. Именно так я реагирую, когда сначала бюджет на культмассовый сектор урезают чуть ли не вдвое, а потом из министерства приходит очередное письмо «о прискорбном снижении посещаемости по сравнению с предыдущим отчетным периодом».

Ведущие заулыбались, и Мак тоже. Похоже, атмосфера наконец перестала душить всех присутствующих и можно закрыть папку со спецэффектами.

— Впрочем, — чиновник понизил голос, словно собирался поделиться страшной тайной, — в каждой шутке есть доля шутки. В некоторых библиотеках и правда творятся не совсем понятные вещи. Например, в библиотеке при университете кто-то постоянно меняет местами книги. По ночам, знаете ли. Берет студент томик с полки монографий по физике, а под строгими корочками — лирическая поэзия. Или любовный роман. И наоборот, домохозяйки жалуются: приносишь домой книгу, где на обложке персонажи слились в страстном поцелуе, а внутри формулы. Представляете? Скандал.

— Вы шутите? — с недоверием спросила Эля.

Ее лицо окончательно ожило, выражая искреннюю заинтересованность.

— В том-то и дело, не шучу. Точнее, не совсем. Факт остается фактом: книги меняются местами. И это не халатность работников. Здесь что-то другое.

Господин Вальдек чуть ослабил узел галстука и откинулся на спинку кресла, на глазах превращаясь из чиновника в живого, чуть усталого человека. Мак снова улыбнулся и передвинул фейдер, увеличивая громкость, чтобы слушатели не пропустили ни одного обертона в ожившем голосе повелителя городских библиотек.

— А про библиотеку Дома Радио вы что-нибудь слышали? — продолжал господин Вальдек. — Которая была здесь до пожара? Ноты, звукозаписи. Вот это было странное место, скажу я вам. Я-то тогда был мальчишкой, но вот мой дед, архивариус в той библиотеке, много рассказывал о тех временах. Так что в плане мистики библиотеки не так просты. Кстати, вы только что подали мне отличную идею культмассового мероприятия.

— Ночь кошмаров в библиотеке? — хихикнула темненькая. — Мистика по читательскому абонементу?

— Не могли бы вы поделиться со слушателями хотя бы одной историей, которую рассказывал вам дедушка? Уверена, это заинтересует как любителей городских легенд, так и тех, кому нравится все необычное, — протараторила Эля.

Мак взглянул на экран, где таймер отсчитывал последние секунды перед очередным рекламным блоком, и удовлетворенно кивнул. Молодец, Эля, повесила интригу в самый удачный момент. Теперь, если их вообще кто-то слушает, есть шанс не растерять преданную аудиторию.

— Итак, после короткой рекламы нас ждет увлекательная история о призраках в старой городской библиотеке. Не переключайтесь, — «каре» бодро тряхнула головой, четко уложившись в отведенное время.

Мак отсек прямой эфир, запустил рекламу и расслабленно откинулся на спинку, выбросив вверх оба больших пальца в знак того, что блок закрыт идеально. Темненькая важно кивнула и склонилась над блокнотом, торопливо записывая какие-то внезапные мысли. Эля оживленно разговаривала с гостем, и господин Вальдек не менее оживленно ей отвечал. Мак почувствовал холод, словно за его спиной на полную мощность включили кондиционер. Уши заложило. Он покрутил шеей, нажал на козелок левого уха, затем правого. Все напрасно, он будто очутился в ледяном аквариуме, на ужасающей глубине, куда не долетали звуки с поверхности. Там за стеклом кипела жизнь, частью которой он только что был, и вдруг оказался один. Мак с беспокойством взглянул на стрелочные индикаторы, потом на экран. Программа утверждала, что рекламный блок идет без перебоев и, судя по таймеру, через несколько секунд пора возвращаться. «Следующий элемент: прямой эфир». «Следующая станция — конечная», вспомнилось из другой жизни, где он каждый день ездил на метро. Упругие волны пытались унести его в водоворот, из которого можно попасть лишь в очень плохое место. Схватившись одной рукой за ручку кресла, другой Мак потянулся к фейдеру, кивая девушкам, уже готовым подхватить эфир.

— С вами по-прежнему программа «Городские достопримечательности» и ее бессменные ведущие Эльвира и Карина. И наш сегодняшний гость, Герман Вальдек, куратор городских книжных собраний и знаток истории библиотек Эхограда. Господин Вальдек, нашим слушателям не терпится услышать ваш рассказ, — произнес монитор знакомым голосом Эли, слегка искаженным, словно ледяная вода все еще стояла выше уровня ушей Мака.

«Спасибо, Эля, теперь я знаю, как обращаться к твоей подруге. Карина, это я точно запомню», — он с облегчением выдохнул, радуясь возвращению слуха, и на всякий случай проверил уши. Сухие.

— Легенды не обошли стороной и наш город, — с достоинством начал чиновник. — Много лет назад, как вы знаете, Дом Радио пострадал от страшного пожара. Выгорело все, в том числе сгорели ценнейшие материалы библиотеки и архива, расположенных в подвале. Мой дед чудом спасся. После он часто вспоминал о гениальном виолончелисте, который приходил в библиотеку в поисках старинной мелодии.

— Насколько старинной была мелодия? — спросила Карина.

— Этого я не знаю, — на миг растерялся господин Вальдек, но тут же продолжил: — Дед всегда говорил о ней с большим уважением, так, словно речь шла о дне основания Эхограда, не меньше.

— То есть, не менее трехсот лет, — с удовлетворением продолжала Карина. — Вероятно, ноты плохо сохранились? Трудно было разобрать их?

— Или они были записаны в какой-нибудь причудливой манере? В форме цветка, например? — поддержала Эля. — Я слышала, в старые времена нотная запись отличалась от современной.

— Да нет, дело было в другом, — господин Вальдек снова вытер лоб платком. — Это была непростая мелодия. От нее зависела судьба города. Как-то она была с ним связана, но как точно — дед, разумеется, не знал. Ходили слухи, что уничтожить ноты люди боялись, поэтому разрезали записи на куски и вклеили в случайные произведения.

— Сделали пазл, — улыбнулась Карина. — Может, даже первый в мире. Возможно, Эхограду принадлежит честь создания этого популярного развлечения.

— Наша культурная жизнь становится все лучше и лучше, — пробормотал Мак и снова потер уши.

Его по-прежнему беспокоило ощущение нереальности окружающего мира, хотя холод и глухота стали едва заметны. Он рассеянно похлопал рукой по пульту, борясь с желанием достать единорога. Вроде бы, ничего особенного, антистресс есть антистресс, однако девушкам в студии о таких милых деталях из его жизни лучше не знать.

— … сыграл отрывок, и бумага принялась тлеть прямо на глазах, — донеслось до него из монитора.

Мак посмотрел в студию. От скуки не осталось следа, обе ведущие подались вперед, жадно слушая рассказ. Видимо, история господина Вальдека и вправду оказалась захватывающей. Мак снова задумался, потом, сам не зная зачем, напечатал: «Спросите, как имя виолончелиста».

— А имя того виолончелиста, конечно, было Саверио Крук? — спросила Эля, мельком взглянув на экран чата.

Господин Вальдек кивнул:

— Да, наш знаменитый и загадочный соотечественник. И он погиб в том пожаре. Так что, как видите, история не такая уж выдуманная. Хотя, признаю, дед мог кое-что приукрасить, чтобы развлечь детишек.

— Спасибо вам, господин Вальдек, за интересный рассказ и за то, что нашли время, чтобы прийти к нам в студию и ответить на вопросы.

Дневной эфир подходил к концу. Глянув в программу, Мак увидел, что следующим блоком идут последние известия, которые дневной новостник добросовестно начитал перед уходом. После начиналось царство автоматического плейлиста. Время, когда он снова останется один, напряженно ожидая появления Деда и его чертовых сказок.

Мак запустил новостную отбивку, отключая студийные микрофоны. В мониторах зазвучал бодрый голос незримо присутствующего новостного диктора. Господин Вальдек раскланялся и первым покинул студию. Девушки оживились, сняли наушники и тоже принялись собираться, оживленно обмениваясь впечатлениями. Глядя на их радостные сборы, Мак почувствовал легкое сожаление. Все же, куда приятнее наблюдать за ними, чем за пустой комнатой.

В аппаратную заглянула Эля. Вид у нее был довольный:

— Здорово ты придумал с вопросом, — ее щеки раскраснелись, глаза сияли. — Мы с Каринкой чуть не уснули, а тут даже неплохо получилось вроде бы. Спасибо!

Мак кивнул, не зная, что сказать в ответ. Эля подошла и быстро поцеловала его в щеку:

— Заслужил, — пояснила она, заботливо стирая след от помады. — Ну все, мы побежали. Хорошей тебе смены!

Оставшись один, Мак потрогал щеку и уставился на покрытые жирной розово-перламутровой краской пальцы. Его всегда удивляла эта манера: стирать, а на самом деле размазывать помаду после поцелуя. Все его знакомые девушки грешили этим. Вот, и Эля туда же. И все же ему было приятно.

Глава 9. Here comes the Дед

Время снова замедлилось. Около получаса Мак посвятил психотерапевтическому сеансу с единорогом, подбрасывая пухлого розового приятеля к потолку до тех пор, пока зверь не выскользнул из его рук и не шлепнулся на пульт, напоминая о технике безопасности. Проверив, не сдвинул ли розовый бок ползунки фейдеров, Мак придирчиво оглядел заляпанную поверхность. Когда ж её в последний раз протирали? Да и названия каналов пора обновить: некогда белая лента малярного скотча, на которой они были написаны, чернела и махрилась по краям, грозя отвалиться в ближайшее время.

Пошарив в столе, он нашел пару модифицированных кисточек с жесткой щетиной, нетканые салфетки и темный бутылек, источавший резкий неприятный запах. Не то чтобы ему нравилось заниматься уборкой, однако он не знал занятия более медитативного, позволяющего «исчезнуть» из реального мира, погрузившись в приятное бездумное действие. Перед началом медитации Мак проверил порядок треков и переместил несколько самых продолжительных в середину, чтобы эфир случайно не прервался, пока его руки будут заняты.

Открыв дверь аппаратной настежь, он капнул на салфетку изопропиловый спирт и, поддев ногтями малярную ленту, принялся очищать пластик. Кожу на подушечках мгновенно стянуло, однако действие затягивало, а по мере того, как светлел пластик, светлело и на душе у Мака. Вдохновленный хорошим началом, он принялся за ручки регуляторов, подивившись находчивости местных техников: роль колпачков на крутилках выполняли любые подходящие элементы, включая детали гитарных педалей и даже ребристые крышечки от тюбиков зубной пасты.

Мак никогда не жалел об ушедших временах «теплого лампового звука». Напротив, он обожал новые цифровые консоли, они понимали все без лишних усилий. Одно касание, и десятки моторизованных фейдеров с сухим жужжанием, похожим на стрекот саранчи, сами прыгали на нужные места. Умная автоматика, пресеты — воплощение мечты о кнопке «Сделать хорошо», хирургическая точность настройки. Современная студия позволяла почувствовать себя пилотом космического шаттла: вокруг тишина и холодные, сияющие неоном монолиты.

Прикасаясь салфеткой к матовым, раскрашенным в красный, зеленый, кобальтовый ручкам, Мак замер, поймав себя на наивной мысли о природе различий аналога и цифры. Он окинул критическим взглядом консоль, провел пальцами по поверхности, прислушиваясь, пытаясь сформулировать то, что пришло на уровне ощущений. Этот пульт имел характер. Фейдеры двигались с ленивым сопротивлением, с неохотой уступая чужой воле. Мягко светились желтоватые окошки, в которых с дремотной, почти гипнотической инерцией, покачивались механические стрелки. Пульт грелся, тихонько вздыхал, распространяя по аппаратной запах металла и горячей пыли. Занимал место. Мак вздохнул и повел плечами, возвращаясь к уборке. Да, цифра была идеальным инструментом, однако в этом скрипящем железе чудилась жизнь.

Краем глаза он следил за часами. Похоже, Дед свято соблюдал график, и чем ближе к полуночи двигались стрелки часов, тем тревожнее становилось Маку. Чуть поспешно окончив медитацию над пультом, он, как и в прошлый раз, убрал из студии все провода, какие смог отсоединить, забрал микрофоны и даже на всякий случай прихватил с собой компьютерные мониторы и клавиатуру. Подумав, вытащил в ставшую невыносимо тесной аппаратную крутящиеся стулья. В свете люминисцентных ламп пустая студия напоминала операционную, а аппаратная — чердак заброшенного дома, однако уверенности в победе такая перестановка не принесла. Напротив, не покидало ощущение, что Дед выкрутится и очередной сеанс связи состоится вопреки всем потугам, а это значит «прощай, дорогая работа». И это в тот самый момент, когда он наконец почувствовал, что сможет прижиться. Несправедливо.

Он достал телефон и включил режим видеосъемки. Часы показывали десять минут первого. Мак навел камеру на циферблат, потом плавно перевел ее на окно. Стекло бликовало, мешая рассмотреть спартанский облик комнаты, пришлось выйти и зафиксировать подробности вблизи. Очень жаль, что у него нет свидетеля. Даже Вальдемар сейчас казался отличной компанией. Может, даже подсказал бы что-то поумнее, чем двигать мебель.

Он прислонил телефон к стеклу и оставил камеру включенной. Подумав, снова перетасовал музыкальные номера так, чтобы на без четверти час не выпало зазора, в который мог бы вклиниться сказочник. В ноль часов сорок три минуты Мак вперился взглядом в окно, будто играя в гляделки. В ноль часов сорок пять минут звук рок-баллады стих, растаяв в эфире, а мониторы «обрадовали» его знакомым до зубной боли мягким баритоном, в котором теперь слышалась легкая ирония: «Приветствую вас, дорогие полуночники славного города Эхограда. Уверен, вы, как и я, с нетерпением ждали момента, когда настанет время передачи "Сказки на ночь"». Мак сжал кулаки и уставился на пульт. Канал студии вопреки всему горел зеленым огоньком, стрелки индикаторов плавно покачивались в такт приветствию, словно подтверждая, что время действительно наступило. В отчаянии он поднял глаза. За оконным стеклом стоял Дед.

— Нет-нет-нет! — Мак вскочил, спотыкаясь о баррикады, которые сам же нагородил вокруг. — Нет, стой! Подождите!

— Бывают такие ночи, когда вокруг становится особенно пустынно и одиноко, — Дед ехидно улыбнулся и обвел рукой комнату, — и все же не стоит забывать, что в жизни всегда остается место для чуда, каким бы невозможным оно ни казалось. Именно поэтому я прихожу к вам снова и снова, чтобы напомнить, как важно сохранять детскую веру в волшебные сказки.

— Прошу, уходите! — он отчаянно махал руками, прогоняя Деда как назойливого голубя, и с тем же результатом. — Какого черта, не портите эфир! Уходите!

— Порой мы слишком погружены в себя, становимся слепыми и глухими к тому прекрасному, что происходит вокруг, — продолжал вещать сказочник, к удивлению Мака удобно устроившийся на невесть откуда взявшемся стуле. — Сегодня мы поучимся замечать чудеса вокруг, а поможет нам в этом девочка, отправившаяся на поиски лекарства для больного отца. Итак, сказка «Чудесное исцеление».

— Какого черта! — взвыл Мак, бросая взгляд на телефон, по экрану которого бежали серые полосы. — Убирайся!

Дед начал рассказ. Читал он явно по памяти и ни крики, ни дикие пляски за стеклом не могли его отвлечь. Иногда он улыбался и кивал. Мол, «Вижу-вижу, как ты рад моему возвращению, но ничего сейчас поделать не могу. Занят очень, поговорим в другой раз». Мак снова посмотрел на пульт: фейдер студийного микрофона лежал на нуле, это означало, что никакого сигнала из студии идти не может, однако огонек по-прежнему горел, а стрелки продолжали колебаться, подтверждая, что голос проходит именно через этот канал.

— Что я упускаю? — с отчаянием пробормотал Мак.

Краткая проверка оборудования показала, что ничего. Ничего из того, что было в его власти не могло помешать табличке «Тихо! Прямой эфир» гореть, а сказке звучать в каждом городском доме без всяких проводов и микрофонов. Схватившись за голову, он хорошенько дернул себя за волосы, представив, как Бритва, покрасневшая от злости, решает уволить его не по собственному, а за профнепригодность. Несколько звонков, и в Эхограде поиски работы потеряют смысл, придется переезжать. Совсем.

— Чего ты мне-то жизнь портишь?! — с отчаянием обратился он к Деду. — Иди вон, к Вальдемару, хотя бы для разнообразия. Я тебе что сделал?! Я просто пытаюсь задержаться хоть где-то!

— … «Нет, моя милая, — отвечала ей колдунья. — Не стоит судить о внутренних качествах по внешнему виду. Приятные манеры бывают обманчивы, а миловидный облик грозит стать ловушкой. Чтобы вывести зло на чистую воду, нужна чистая душа».

— Чистая душа, значит?! — озверел Мак, не понимая смысла, но с чего-то решив, что эта фраза обращена именно к нему. — Это ты чистая душа?! А я, значит, зло?! Ну все, с меня хватит! Выходи оттуда! Живо!

Он отшвырнул кресло, загораживавшее проход в студию, повернул ключ и яростно рванул дверь, вне себя от злости. Что он собирался сделать? Выволочь старика силой? Убедить его? Умолять? Ничего из этого не понадобилось. Мониторы смолкли на долю секунды, и тут же, постепенно набирая силу, заиграла та самая прервавшаяся в без четверти час баллада. Студия была пуста: ни Деда, ни стула, лишь в воздухе разливался перекрывающий остальные запахи аромат жженого сахара. Приглядевшись, Мак сделал шаг назад. На столе лежала россыпь разноцветных леденцовых зайчиков на палочке.

Он чувствовал себя надутым воздушным шариком: воздух скопился внутри, ни вдохнуть, ни выдохнуть. Руки дрожали от напряжения, которое не удалось выплеснуть. Хотелось курить, подышать свежим воздухом и, конечно, кофе. Однако сначала Мак заставил свое полубезжизненное тело вернуть студии ее привычный вид. Потом убедился, что все подключено и работает. Голова не участвовала в процессе, мозг словно отключил все сигналы в отчаянной попытке не думать о завтрашнем дне. Пустой взгляд скользнул по разноцветным «стекляшкам» на столе, рука машинально сгребла их и сунула в карман, прибирая как мусор.

Проверив сетку на ближайшие двадцать минут, Мак вышел из аппаратной и спустился на второй этаж, к единственному доступному источнику кофе. Дождавшись, пока стаканчик наполнится бурой жижей, он опустился на пол и вытянул ноги. Автомат выглядел как обычно. Коридор тоже. Если бы сейчас он подошел к усатому охраннику и спросил о посторонних в здании, тот наверняка не понял бы, о чем идет речь. Мак пощупал карман, который оттопыривали проклятые зайцы. Достав парочку, он с бессильной злостью обломал им длинные уши. Леденцы тоже казались вполне настоящими. Настоящие, только материализовавшиеся из воздуха. Бывает.

— О, и ты тут?

Мак медленно поднял взгляд. Над ним стоял «оранжевый», его недовольное лицо с нахмуренными белобрысыми бровями постепенно расплылось в ухмылке:

— Да ладно. Ты до такой степени не рад меня видеть? Уж на что у меня настроение паршивое, а ты что ж, хочешь посоревноваться? Или ты грустишь по поводу кофе? Он и не думает исправляться, да?

Его болтовня заставила Мака слегка ожить:

— А что там с твоим настроением?

«Оранжевый» махнул рукой:

— Да, знаешь… — он замолчал, глядя на перечень напитков, его рука медленно потянулась к заднему карману и достала кредитку. — Да нет, ты не знаешь...

— Ну и ладно, — буркнул Мак, делая большой глоток.

Кофе обжег ему язык, и на мгновение Мак почувствовал себя еще паршивее. «Оранжевый» вздохнул и оперся локтем об автомат, бурча что-то под нос. Мак даже не пытался вслушиваться. Он думал о завтрашнем дне. Во сколько начинает работать отдел кадров? В девять, в десять? Впрочем, что за спешка. Выспится и вернется, еще не хватало торопиться на такой праздник: собственное увольнение.

— Эй, але. Ты сахар не забирал отсюда? — «оранжевый» похлопал его по плечу, пытаясь привлечь внимание. — Тут даже это закончилось. Я понимаю, звучит дико, но тут все такое… Дикое.

Достав из кармана зайца, Мак протянул ему, с удовольствием наблюдая, как глаза парня округляются:

— Поскольку ты хорошо себя вел, держи конфетку, деточка.

Томек фыркнул, скептически взглянул на него и, взял леденец. Сняв обертку, он безжалостно сунул зверя в стаканчик, головой вниз. Держа за палочку, он задумчиво размешивал напиток, вздыхая и морщась. Мак тоже вздохнул и почувствовал, как в его голове словно открылся клапан, через который потихоньку стравливалось внутреннее напряжение.

— Или ты нехорошо себя вел? — Мак сдвинул брови, вспомнив Ба Кхань.

«Оранжевый» скорчил гримасу и спросил:

— А ты чего такой… — он помолчал, подбирая слово. — … растрепанный.

— Странное дежурство, — подумав, сообщил Мак.

— Странное... — повторил Томек и вдруг предложил: — А хочешь, поднимемся на крышу?

Мак посмотрел вверх:

— У меня эфир… А там что, открыто?

«Оранжевый» мотнул головой:

— Вряд ли. Но у меня ключ.

На крышу вела винтовая лестница с узкими металлическими ступеньками, подниматься по которым было жутко неудобно. Откинув люк, Томек первым выбрался под огромный прозрачный купол. Пока Мак возился, пытаясь освободить зацепившийся хлястик рубашки от какого-то крючка, «оранжевый» заорал во весь голос, постепенно увеличивая высоту голоса, переходя на фальцет, а потом обратно. Мак поморщился от этого первобытного вопля, ожидая, что сейчас он рассыплется на осколки и вонзится прямо в барабанные перепонки, отражаясь от фрагментов крыши. Вопреки ожиданиям, звук взлетел и, мягко скользнув по плавным изгибам купола, вернулся объемным густым эхо, словно они стояли посередине старинного готического собора. Мак задрал голову, разглядывая величественное сооружение, освещенное установленными по периметру крыши прожекторами и сиявшее, как желтоватый драгоценный камень.

— А-а-ку-устика… — пропел Томек, поворачиваясь к Маку. — Место хорошее. Хочу попробовать поиграть здесь. Что думаешь?

— Только не в мяч, — буркнул Мак, боясь снова услышать «арию», — стекло кругом.

— Ага, — кивнул Томек, как будто услышал что-то абсолютно нормальное. — Стекло. И, смотри, пол здесь из камня. Интересно, как это пространство использовали раньше?

Мак посмотрел под ноги. Пол был покрыт пожелтевшими листьями, из-под которых выглядывал мрамор в разводах. Взглянув на часы, он зафиксировал время. У него оставалось девять минут свободы.

Томек отпил кофе и повернулся к Маку:

— Ты где взял такие леденцы? — в его голосе слышался восторг.

— «Такие»?

— Это коньяк. Мне срочно нужны такие. Для кофе.

— Их принес волшебный дед, — достав из кармана безухого зайца, Мак сорвал обертку и принюхался. Действительно, пахло коньяком.

— Что за дед? — деловито осведомился Томек.

— Да ходит тут один… Сказки на ночь читает.

— Тебе? — Томек поперхнулся кофе.

— Да если бы… Всему городу. Вот представь: канал замьючен, а по нему голос идет.

— Невозможно, — отрезал Томек. — Плохо замьючен.

— Наглухо. Штекеры выдернул, микрофон спрятал. Даже кресла унес. А сигнал идет. Прямой эфир. А у станции лицензии нет, только на дневное вещание.

— Лицензии… — понимающе протянул «оранжевый» и снова сделал глоток. — И что, он читает сказку и оставляет коньяк?

— Сегодня я пытался его вытолкать…

Слова вертелись на языке. Маку очень хотелось рассказать все в подробностях, но он не мог поверить, что Томек станет слушать.

— И чего, успешно?

— Он исчез. Я только открыл дверь и… В окно я его видел, а когда открыл дверь — никого. Пусто.

Томек лишь пожал плечами:

— Ладно. И что теперь?

— Уволят. Или уволюсь.

Томек засопел, потом почесал макушку, еще сильнее взъерошивая волосы.

— Ты же звукорежиссер? — спросил он.

— Ну.

— Ну и не переживай. Будет у тебя работа, — в голосе Томека внезапно зазвучала злость. — Знаю я… одну вакансию.

— Заинтриговал, — сказал Мак, понимая, что у «оранжевого» тоже есть печальная история.

Томек покрутил головой, потом задрал руку назад, разминая шею, словно специально затягивая момент. Наконец он отвернулся и неохотно сказал куда-то в сторону:

— Такое… полное непонимание. Человек — визуал, сводит по экрану. Я ценю, конечно, графику… А потом звук такой, знаешь… Да ладно.

— Может, он просто не понял, что именно ты хочешь услышать? — предположил Мак. — Иногда не хватает слов, чтобы объяснить, что именно не так. А чтобы получилось именно «как надо» — это вообще нюанс. Удача.

— Да знаю, — огрызнулся Томек и снова потер шею. — Знаю. Неделю здесь ошиваюсь. Ничего еще не совпало, понимаешь? Это же о чем-то говорит? Ну, кроме того, что я истеричный и скандальный?

Мак вытащил из кармана леденцы. Вернул обратно обломанные, остальные сунул в карман Томеку:

— Вижу, тебе нужнее.

Томек криво улыбнулся, потом засмеялся и закрыл лицо рукой:

— Ну, не удержался. Давно хотелось кому-то излить душу. Парни записали свое, ждут, а я… Болтаюсь тут как… Это коньяк. От него так всегда. Весело…

Они молча спустились по лестнице. На четвертом этаже Мак махнул рукой:

— Моя остановка, я приехал.

Томек кивнул и молча пошел дальше, потом вдруг вернулся и неожиданно взял Мака за пуговицу рубашки, глядя в глаза снизу вверх:

— Слушай, я не шутил насчет вакансии. Терять же нечего. Ну, это если не обойдется, — он сделал шаг назад, торопливо допил кофе и смял стаканчик. — Если обойдется, тоже неплохо. Увидимся. Как-нибудь.

Глава 10. Найденное потерянное счастье

В отделе кадров женщина с густыми кукольными ресницами, узнав зачем он пришел, буднично выдала чистый лист бумаги и образец. Потоптавшись у стойки, Мак быстро написал заявление по собственному и протянул кадровичке.

— Теперь завизируйте у начальницы, — все так же спокойно сказала женщина, даже не взглянув в его сторону. — После занесете сюда же и возьмете обходной лист.

Выйдя в коридор, он остановился, собираясь с силами. Мимо проходили люди, а он стоял и смотрел, словно призрак, внезапно осознавший свое посмертное существование. Чувство было отнюдь не новым, однако выработанный иммунитет, похоже, дал сбой. Хотелось, чтобы эта красотка в отделе кадров спросила, почему он решил уволиться. Чтобы кто-то похлопал по плечу и сказал, что все образуется. Лучше за чашкой кофе. И Мак, наконец, смог бы рассказать все, что переполняло его последние лет десять. На миг он задумался, что, если спуститься в подвал и разыскать «оранжевого», но тут же отбросил эту идею, представив себе удивленный взгляд Томека или невнятное бормотание об отсутствии свободного времени. Навязываться он не хотел.

Шаркая ногами как столетний дед, Мак поплелся к Бритве. Дверь оказалась закрыта, а на деликатный стук, похожий, скорее, на тихое шуршание ветки об оконное стекло, никто не отозвался. В кабинете делопроизводителей ему любезно сообщили, что госпожа директор отбыла в Комитет по радиовещанию и когда вернется — неизвестно.

Чувство досады отчаянно конкурировало с ощущением «отложенной казни». Стоило с таким трудом собираться, так виртуозно уговаривать себя выйти из дома, чтобы вопрос с его увольнением завис в воздухе. Может, он и вовсе отложил бы это противное дело на завтра, если бы не виолончель. С самого его пробуждения она заходилась плачем. Пьесы как на подбор рвали душу и напоминали о том, что жизнь — непрерывная череда трагических событий, а отнюдь не игры на земляничном поле в солнечный день. Медленное вибрато в точности воспроизводило глухие рыдания. За стеной словно неистовствовал сам дух скорби, оплакивающий чью-то скорую кончину.

Из любопытства Мак решил посмотреть, кто работает в аппаратной. Протянув руку, он тут же получил по пальцам открывшейся дверью и едва не столкнулся с раскрасневшейся Вандой:

— Ой, Мак… — сказала она, застыв на пороге. — Я тебя ударила?

Он мотнул головой. Спрашивать, чья сейчас смена было бессмысленно, и Мак отступил, освобождая дорогу.

— Прости, просто… — Ванда поправила волосы и затараторила, не в силах замаскировать смущение и прорывающуюся сквозь него радость. — Ох, я же куртку тебе должна вернуть. Слушай, может, зайдешь за ней сам? Помнишь адрес? Цветная, дом пятнадцать, квартира восемь. Я ее постирала, как раз должна высохнуть к вечеру. Придешь? В восемь.

Она взглянула на наручные часы:

— Ой, нет, лучше в девять. Или нет, в начале десятого. Подходит?

Мак кивнул. Может, идти к Ванде — не самая светлая мысль, однако никаких разумных отговорок в голову не приходило. К тому же, ему все сильнее хотелось посмотреть на подаренное Ба Кхань «счастье». Явно что-то просроченное. Или в принципе нерабочее, поскольку счастьем происходящее с ним мог назвать разве что самый отчаянный оптимист. «Носки целые надень», — буркнул вечно готовый уколоть Ной-страдамус. — «И трусы погладь. Мало ли… Может, это оно и есть, счастье…»

Подходя к своему дому, он впервые остановился и вместо того, чтобы сразу нырнуть в тепло подъезда, обошел двор, к которому так и не успел привыкнуть. С сожалением окинул взглядом все еще густую оранжево-красную листву деревьев, аккуратные клумбы с нарядными пышными кустами лиловых и розовых астр, удобные качели-скамейки на толстых металлических цепях. Тихо и уютно. Ладно, не первый и не последний переезд. Хотя, пожалуй, это действительно самое приятное место, где ему довелось побывать. Незаметные соседи, чистый, украшенный буйно растущими декоративными цветами подъезд. Вот только виолончель немного портила это царство совершенства, но и к ней он почти привык.

В мансарде он услышал, как кто-то напевает, и из любопытства заглянул за угол. В тупике, присев на корточки, колдовала над низеньким столиком женщина в ярком атласном халате. Мак тихо кашлянул, и женщина оглянулась.

— А-а, новый жилец. Мы с вами еще не успели познакомиться.

Она поднялась, протерла руки о длинный передник и протянула Маку ладонь.

— Приятно видеть в нашем доме молодежь, а то все старики да старухи, как я. Я Милица, прямо так можете и называть. Я тут что-то вроде добровольной консьержки, хотя, скорее, царица подъезда, — она усмехнулась, заметив его замешательство. — Это, разумеется, шутка. Моя квартира на первом этаже. А вы, значит, Макар.

Мак кивнул, неловко пожав протянутую руку. В полумраке ему было плохо видно лицо, однако звонкий голос и плавные уверенные движения заставили усомниться в том, что перед ним старуха.

— Да. Я живу здесь, в мансарде. А это для кого? — он указал на столик.

— Это? Да для домового.

— Это тоже шутка?

— Ой, Макар, да вы не обращайте внимания, — она засмеялась. — Знаете, как говорят: «Старый, что малый». Дети выросли, а привычка заботиться осталась. На шерсть у меня аллергия, вот и выбрала себе безаллергенный объект заботы. А у вас есть кошечка или собачка?

За беззаботностью ее тона сквозило желание сменить тему.

— Нет. Ни детей, ни животных, — придав голосу приличествующую случаю печаль, сообщил Мак. — Только виолончель.

Женщина бросила взгляд за спину, на столик, потом повернулась к Маку:

— А не хотите выпить чаю со старой сплетницей? У меня есть пироги с капустой и вкуснейшие булочки.

— Вообще-то, мне нужно… — начал он, но Милица тут же прервала его с решительностью матери, точно знающей как найти подход к капризному отпрыску:

— Одна чашка чаю, и будь я не я, если после этого стану вас задерживать. Дайте мне минутку, и пойдем.

Накрыв стол, на котором теперь красовался яркий букет из осенних листьев, тарелка с крошечными тарталетками и большая чашка молока, женщина взяла Мака под руку и отвела к себе.

В квартире было тихо и так свежо, словно ее насквозь продувал легкий ветерок, несущий с собой чистый воздух покрытых льдами горных вершин. У дверей, вместо привычной банкетки, лежал громадный камень-голыш цвета мокрого песка. Милица положила на него ключи и подтолкнула Мака вперед, в широкий коридор. Пространство здесь захватили цветы: они росли из стоявших вдоль стен горшков, свисали с настенных кашпо и даже с потолка, на котором виднелось несколько декоративных балок из выбеленных солнцем сучковатых стволов.

— Да у вас тут ботанический сад! — не выдержал Мак.

Хозяйка кивнула:

— Цветы — мое утешение. Цветы, да вот еще выпечка. Проходите.

Она привела его на просторную светлую кухню, наполненную ароматом кисло-сладких яблок и корицы, и усадила за большой круглый стол. Включив чайник, торжественно сняла с тарелок самодельные тканевые крышки в виде разноцветных куриц. В нос Маку ударил до одури приятный запах выпечки.

— Пожалуйста, угощайтесь, Макар. Вот эти — с капустой, а эти — с яблоками. И вот, моя особенная гордость, улитки с корицей и карамелью.

Милица поставила перед ним чашку из тонкого фарфора, расписанного красными и фиолетовыми цветами, и такую же сахарницу. Мак взял пышный треугольный пирожок с блестящим, точно лакированным боком, и все еще нехотя откусил.

— Идеально, — с чувством выдохнул он, дожевав первый, и почти без перерыва принялся за второй.

Лицо женщины просияло:

— Знаю, но не перестаю радоваться похвале. Я вам с собой положу. Вряд ли вы любите кухарничать, угадала?

Мак согласно кивнул и оглядел комнату. Обшитые деревом стены, цветы, вязаные коврики на полу, большие панно в технике макраме. На полках из светлого необработанного дерева — расписанные цветами глиняные кувшины, в высокой стеклянной горке — огромный фарфоровый сервиз, а ниже — искрящийся хрусталь. Мак взглянул на просвечивающий край кружки. Красиво и непривычно. Такие обычно стоят в шкафу, приберегаемые для «особого случая». Он вдруг понял, что еще показалось ему странным. Тишина. На кухне не было ни микроволновки, ни прочей бытовой техники. Даже холодильник, если и прятался за какой-нибудь панелью, не издавал ни звука. Не было и телевизора.

— Как вы обходитесь без новостей? — не удержался он.

Она показала на стену, где под самым потолком висел круглый радиоприемник. Мак с удивлением посмотрел на объект древности: деревянный корпус с пластиковыми вставками. Такие он видел лишь на картинках.

— Слушаю городскую волну. Руки вечно заняты, смотреть по сторонам некогда, но вот слушать — с удовольствием. Жаль, передач хороших все меньше, — Милица склонила голову набок. — Впрочем, не буду ворчать по-стариковски, а то испорчу вам аппетит.

Мак внимательно посмотрел на хозяйку, озадаченный тем, как часто она упоминает свой возраст. Ее лицо лучилось здоровьем и мягкой внутренней энергией. Красота, на взгляд профана в косметических ухищрениях, была максимально естественной: влажный блеск глаз, все еще яркие губы без намека на помаду и едва заметный румянец. Он дал бы ей лет пятьдесят, максимум — пятьдесят пять. На возраст намекали лишь морщинки, да волосы цвета соли с перцем, аккуратно убранные в толстую косу, обернутую венцом вокруг головы. Ведьма, да и только.

— Значит, вы играете на виолончели? — хозяйка подперла рукой подбородок, в свою очередь разглядывая гостя. — Какой необычный выбор инструмента. И как удивительно, что никто из жильцов не упоминал об этом. Дома вы разве не репетируете?

— Репетирую. Каждый день. Может, дело в звукоизоляции.

Мак тут же пожалел о наивной лжи. Лучше бы спросил прямо, что здесь такого.

— Помню, когда я была совсем-совсем крохой, здесь жил виолончелист. Мансарда тогда была вся в его распоряжении. Когда он играл — распахивал окно, а за ним и весь двор. Музыка плыла в воздухе, — голос приобрел мечтательные задумчивые интонации, словно женщина снова оказалась в далеком прошлом, — и все радовались ей как дети, и стар, и млад.

— Вы знаете его имя?

— Конечно. Да на фасаде же табличка есть. Саверио Крук, — она помолчала и произнесла снова: — Саверио Крук. Благородно звучит.

Мак поднял брови, немедленно вспомнив рассказ господина Вальдека, услышанный в дневном эфире.

— От него веет мрачной романтикой, вам не кажется? — «царица» явно была не прочь предаться воспоминаниям. — Девчонкой я была влюблена в его точеный профиль. Да не я одна, двор вечно был полон восторженными девицами. Сейчас в такое трудно поверить, классический музыкант, и вдруг — городская знаменитость. Время идет, все забывается. К несчастью.

— А в доме, случайно, нет жильцов постарше вас?

— А как же! — она усмехнулась. — Полно старичья, но, в основном, приехали они немного позже. Однако, если хотите узнать больше о тех временах, ваша соседка снизу — настоящее сокровище: она жила здесь в то время и, думаю, многое могла б рассказать. Правда, ее трудно застать дома. Иногда я беспокоюсь, когда ее не видно слишком уж долго. К тому же, госпожа Квета — нравная особа, может не открыть. Знаете, как ее зовут здесь? Госпожа Неугодница.

Допив чай, Мак взглянул на экран мобильника и не поверил глазам: часы показывали без десяти девять. Он резко поднялся, не зная, как вежливо сказать, что ему пора. Неловкость, дремавшая во время неторопливой беседы, снова проснулась.

— Простите, засиделся. У вас очень уютно, а пироги… Никогда не ел выпечки вкуснее, чем ваша.

Милица махнула рукой:

— Да мне только в радость поболтать. Спасибо, что заглянули к старушке.

У дверей она вручила ему увесистый сверток:

— Кушайте на здоровье. И подружку угостите, если хотите произвести впечатление.

Он еще раз поблагодарил соседку, пропустив ее напутствие мимо ушей, однако дома, развернув пакет, решил, что часть лучше действительно отнести Ванде. Куда ему столько.

Приняв душ и тщательно побрившись, Мак взял сверток с угощением и отправился на Цветную улицу. Когда он подходил к дому, позвонила Ванда. Голос звучал полузадушенно, словно она готова сорваться в истерику, но сдерживает ее нечеловеческим усилием.

— Ты где? — требовательно выкрикнула она, не ответив на приветствие.

— Иду к тебе. Еще минут пять.

— Давай быстрее, Мак! Сколько можно ждать! — сказал она и отключилась.

После уютных посиделок с соседкой звонок озадачил и насторожил. Он поймал себя на мысли, что не хочет идти вообще, ни быстрее, ни медленнее. У Ванды явно что-то произошло, и она ждет кого-то, кто станет заниматься ее проблемами. Решать чужие проблемы Мак не хотел. С другой стороны, не нести же домой пирожки. И потом, как-то некрасиво исчезнуть на полпути или наврать с три короба про внезапно возникшие дела, а потом мучиться догадкой о том, что Ванда прекрасно поняла настоящую причину. Мелко, да и не по-людски. Кто знает, что там у нее.

Сделав глубокий вдох, он позвонил в домофон. Дверь запищала моментально, похоже, Ванда действительно ждала его с нетерпением. Поднимаясь по лестнице, Мак обратил внимание на отвалившуюся от стен штукатурку и сильный запах табака. Все же, ему действительно повезло с домом, жаль будет съезжать.

Ванда стояла на пороге. Растрепанные волосы, растянутую футболку и старые джинсы дополняло испуганное лицо, украшенное плаксивой гримасой разочарованного во всем белом свете ребенка. «Зато теперь понятно, что это не планировалось как свидание. Целыми носками блеснуть не удастся», — ехидно резюмировал Ной-страдамус.

— Наконец-то, черепаха, — в голосе Ванды раздражение смешивалось с облегчением. — Давай скорее сюда.

Она схватила его за руку и потащила за собой.

— Вот! Смотри, вот они! Ты их тоже видишь?

Мак присвистнул. Зрелище было величественным и одновременно гротескным, словно перед ними развернулся экран с артхаусным фильмом. Ванная комната, встретившая его сильным ароматом ментоловой свежести, напоминала флорариум. Сочные белые лепестки с ярко-розовыми краями поднимали головки из слива раковины и душевой кабины, прорастали сквозь щели стиральной и сушильной машин. Сизо-зеленые матовые листья напоминали вывернутые наизнанку зонты, не выдержавшие напора ветра. На их поверхности поблескивали идеально круглые капли воды.

— Ты это видишь?! — надрывным шепотом спросила Ванда и потрясла его за плечо. — Мак, не молчи! Ты видишь?!

— Вижу. Все с тобой в порядке. Я правильно понимаю, что они выросли внезапно?

— Я домой пришла, они уже были. Растут моментально.

Ванда опасливо указала на лежавшую на полу охапку зелени:

— Я их срезала и пошла готовить ужин. Вернулась через полчаса, и застала вот это. Они снова выросли! Что это, Мак?

— Похоже, это священный лотос. Он же лотос орехоносный.

— Ты так спокоен, как будто это нормально, полная ванная комната цветов! — возмущенно воскликнула Ванда.

Он пожал плечами:

— Ну, по крайней мере, это красиво.

— Издеваешься?!

Мак потянулся потереть зудевший после нещадного бритья подбородок, и обнаружил, что все еще держит пакет с гостинцем:

— Вот, тебе. Пирожки и булочки. Сам напек.

— Шутишь? — она растерялась.

— Почти не шучу. Там и правда пирожки, и очень вкусные. Можно купить гербициды и полить эту красоту. Если ты, конечно, не захочешь их оставить.

— Кого, пирожки? — прыснула Ванда, окончательно забыв о своих горестях. — Нет, ты что, правда принес пирожки?

— Ну да. Я же на свидание шел. Хотел поразить тебя в самое сердце кулинарным шедевром. Кто знал, что ты видишь во мне только сантехника, — он скорчил скорбную мину.

Ванда шутливо хлопнула его по руке:

— Ой, да ладно. Пойду чайник поставлю.

— Мне кофе, — крикнул ей вслед Мак.

Оставшись один, он опустился на колени и развел руками толстые стебли, осмотрев зазор слива. Включил воду, проверил, как быстро она уходит, а потом недоверчиво потыкал пальцем внутри, вместо решетки выпуска наткнувшись на сплетение упругих волокон, напоминавших мочалку из люффы. Логика подсказывала, что корни стремительно растущих растений растут так же стремительно и должны заблокировать трубы, однако вода продолжала с журчанием убегать в пространство меж стеблей. Потянув за «люффу», Мак не без труда вытащил на свет мясистый коричневый корень и, недолго думая, закопал его в древесный наполнитель кошачьего лотка. Постепенно лоток превратился в клумбу, а душевая кабина обрела свой естественный вид.

Освободив от цветов раковину и технику, он обнаружил в сушильной машине свою куртку. Пакета во внутреннем кармане не оказалось, на пальцах остались лишь белые следы в виде тонкого слоя размокшей бумаги, да еще почерневшее липкое нечто, напоминающее кожуру от грецких орехов. Вздохнув, он поскреб подбородок: похоже, «счастье», которое посулила ему Ба Кхань, уплыло от него в канализацию. Или все же проросло? Он с сомнением пощупал крепкие стебли лотосов, вдохнул яркий свежий аромат. Значит ли это, что теперь что-нибудь хорошее должно произойти с Вандой?

— Хорошая новость в том, что трубы они вряд ли повредили, иначе соседи снизу уже стучали бы тебе в дверь, — сказал он, заходя на кухню, где Ванда как раз налила ему свежесваренного кофе. — Я вынул корни. Посмотрим, прорастут ли вновь. Кстати, коту придется потерпеть, у него в лотке теперь грядка.

— Хорошо, что он у мамы, иначе ты познал бы гнев мохнатого чудовища, — улыбнулась Ванда.

Она развернула пакет и в изумлении прижала руки к груди:

— Ты где это взял? Такой запах, прямо как в детстве, когда бабушка еще пекла. И красивые, с косичкой. Ну точь-в-точь бабушкины!

— Угостили. Ты мою куртку с чем вместе стирала?

— Одну, — она наморщила лоб. — А что, полиняла?

— Нет. Просто спросил.

Он решил повременить с рассказом о Ба Кхань и ее пакетике, пожалуй, бедной Ванде достаточно чудес для одного вечера.

— Вкуснятина, — похвалила она с набитым ртом. — Дашь потом адрес пекарни, я там буду вип-клиентом. Весь ассортимент перепробую.

— Ага, — рассеянно ответил Мак и спросил: — Это все, что у тебя стряслось или есть что-то похуже? Или, наоборот, все остальное — сплошные радость и счастье?

— Есть еще кое-что, но это... Вальдемар, — Ванда перестала жевать, виновато взглянула на него и тронула за рукав. — Прости, что втягиваю тебя, но больше правда некому рассказать.

Мак понимающе пожал плечами: мол, что ж, давай тогда.

— Я к психологу пошла с одной единственной целью: избавиться от симпатии к этому эгоисту. Вот знаю, что он у себя на первом месте, и все равно, срываюсь, стоит ему пальцем поманить. Неделю держалась. А сегодня… — она вздохнула и отложила недоеденную булочку. — Позвал меня на выходные за город. Домик снял у озера. Я посмотрела на сайте: дорогой. Нет, я не такая уж меркантильная, но тут же видно, что человек старался, выбирал лучшее… Красиво там и правда, до жути, заповедные места.

— В чем здесь трагедия? — грубовато спросил Мак, чтобы досада не так явно лезла наружу. — Хорошая же новость, нет?

— А вот фигушки. Умом-то я понимаю, что он мне не нужен, но что толку, если сердце тает… Поеду, и он снова сделает или скажет какую-нибудь гадость. А вариант «не поехать» моя глупая головушка даже не рассматривает. И вот я вся такая умная, все понимаю, а на деле — дура дурой.

— Привязать тебя к батарее?

Ванда вздохнула и снова принялась за булочку:

— Возможно, хотя я не этого ждала. Ну, расскажи мне, какой он гад. Ты наверняка знаешь о нем что-нибудь мерзкое. Расскажи, как плохо он поступает с людьми. И ведь со мной все кончится так же, правда?

— Ну, — Мак отпил кофе и пожал плечами. — Откуда ж мне знать. Может, так же, а может, и нет.

— А мне казалось, что ты злее, — задумчиво протянула она. — Знаешь, я очень рада, что ты пришел. Я вообще не думала, что согласишься и… Я, наверное, вела себя не лучшим образом… Но мне очень нравится с тобой общаться, честно. Надеюсь, ты не против…

Она смотрела ему в глаза, и Мак не выдержал, отвернулся.

— Ладно, — сказал он через минуту, собравшись с мыслями. — Давай завтра в театр сходим. Отвлечешься от своей любовной лихорадки хотя бы на вечер.

— Что за спектакль?

— «Аренда души», — Мак скривился. — Надеюсь, сам спектакль будет удачнее, чем его название. Это маленький театр, экспериментальный, насколько я понимаю. Недалеко от работы, улица так еще странно называется…

— Первый Луч, — перебила Ванда. — Я знаю, где это. А что тут странного: улицы отходят от площади как лучи. Первый, второй и так далее, всего их пять.

Мак смутился. Конечно, улицы как лучи, а он вообразил невесть что, первый луч солнца.

— Еще меня вынудили участвовать в конкурсе. Ну, как «вынудили»… — она помолчала и выпалила скороговоркой. — Просто я зачем-то соврала, что пишу стихи. Советы другим давала, выставляла себя великой поэтессой.

Мак хмыкнул, представив себе «минуту славы» для Ванды.

— Ну, приукрасила скучную действительность, великое дело.

— И поплатилась. Университет устроил поэтические чтения и угадай, что? Мою кандидатуру выдвинули от компании. Представь, нужно написать стихотворение на заданную тему и прочитать его. При всех. Собственное.

— Возьми чужое. С чужим не так страшно, если не оценят.

— По условиям нужно писать прямо там. Экспромт, — Ванда сникла, видимо, мысли о публичном выступлении действительно пугали ее.

— Ты набросай тексты на самые распространенные темы, покрутим их вместе. У меня есть небольшой опыт в рифмовке, — небрежно сказал Мак, в очередной раз проклиная себя за длинный язык. — Выучишь несколько, глядишь, экспромт пойдет веселее. Если что, можешь свалить весь позор на меня.

Ванда посмотрела на него серьезно:

— Так во сколько спектакль?

— В семь.

— Тогда встретимся у платана в четверть седьмого.

Глава 11. Долгий день

В пятницу в половине девятого утра затрезвонил телефон. Мак лежал в постели и спросонья сбросил первый вызов, однако звон раздался снова, долгий и пронзительный, точно рингтону передалось нетерпение звонившего.

— Макар, это Инесса, — заговорила трубка возмущенно-ледяным тоном. — Почему вы так долго не отвечаете?

— Доброе утро… — хрипло пробормотал Мак.

— Объясните, по какой причине вы прервали прямой эфир в ночь со вторника на среду?! — все с тем же возмущением поинтересовалась трубка.

После такого начала день можно было официально считать неудачным. Не поверив своим ушам, Мак переспросил:

— Простите, что?

— Поговорим об этом позже. При личной встрече, — произнесла Бритва после долгой паузы. — Подъезжайте сегодня, с десяти до десяти тридцати.

— Но у меня выходной! — запротестовал он.

— Отлично. Значит, точно есть свободное время для беседы. Жду вас, Макар. Пожалуйста, не опаздывайте.

Злясь и чертыхаясь, Мак поднялся с постели и привел себя в порядок. Проверил рюкзак и долго смотрел на заявление по собственному, потом аккуратно сложил его обратно. Утренний разговор на повышенных тонах не сулил ни надежды на хороший исход, ни причин ждать, что руководство решит встать на его сторону или хотя бы соизволит разобраться в происходящем.

Небо было затянуто серым, впереди ждала новая беседа с Бритвой, и лишь пирожки, за неимением холодильника отправившиеся ночевать за окно, немного примирили его с действительностью. Они оказались изумительно мягкими, словно их совсем недавно вытащили из печи.

В кабинет программного директора он вошел ровно в десять тридцать, без стука, и, нервничая, положил заявление на стол.

— Заходите, Макар, — язвительно сказала Бритва, беря в руки бумагу. — Вы очень предусмотрительны.

Медленно сняв колпачок толстой перьевой ручки, она вывела аккуратную подпись и отложила заявление в сторону.

— Мне нужно вернуть его в отдел кадров, — сказал Мак, с трудом удерживаясь от колкости.

Он был разочарован тем, с какой готовностью она вычеркнула его из рабочего расписания. Как кого-то, в ком никогда и не было ни малейшего проку. Так выбраковывают безнадежно сломанную и потому абсолютно бесполезную деталь.

— Я отдам сама.

— Тогда это все? Я могу идти?

— Нет, не все. Прошу, присядьте. Вчера я была в Комитете по радиовещанию и забрала бумаги с предписанием об устранении нарушений. На этот раз нас не штрафуют. Однако теперь требуют объяснений, почему мы позволяем себе прерывать эфир безо всяких предупреждений или последующих оправданий.

Мак нахмурился, пытаясь понять, чего она хочет.

— А какие тут нужны объяснения? Я просто выполнял инструкции: никаких сказок, — возразил он.— Я пытался предотвратить его появление, но он снова возник из ниоткуда…

— Вот именно. Мы с вами договаривались: никаких сказок. Мало того, что вы снова нарушили это правило, так теперь еще и прервали передачу, не дав чтецу закончить! Что это за самоуправство?! Нужно было дать ему дочитать сказку! Вы хоть соображаете, в какое положение вы меня поставили?

Она снова повысила голос, от тщательно сконструированного спокойствия не осталось и следа.

— Или у меня галлюцинации, или вы сейчас противоречите сами себе, госпожа программный директор, — раздраженно сказал Мак. — Вы требовали убрать сказки, и я действовал по вашей инструкции. А теперь вы требуете у меня объяснений, по какому праву я это сделал?

— Нельзя прерывать начавшийся эфир, — отчеканила Бритва. — Очень жаль, что вы этого не понимаете. Поэтому вы и оказались в таком положении.

Она сняла очки и положила на стол. Потерла виски, приложила пальцы к переносице. Мак следил за ее движениями, думая о том, как легко может обмануть внешность. Когда Бритва молчала, то напоминала хрупкую изящную статуэтку из тонкого фарфора, однако стоило нежным губам приоткрыться, в воздухе отчетливо слышался ледяной свист стального лезвия.

— По условиям договора, вы должны отработать две недели. Однако после инцидента я не могу выпустить вас в ночную смену. Будете работать в день. Суббота и воскресенье — ваши первые дневные смены. Вальдемар выйдет в ночь, с ним я уже договорилась. Думаю, у него достаточно опыта, чтобы найти общий язык с этим таинственным ночным визитером. От вас нужны только контакты диктора.

— Кого? — не понял Мак. — Так вы что, считаете, будто это я его приглашаю?

— Сейчас это не важно. Мне просто нужны контакты.

— У меня их нет.

«И даже если бы были», — мстительно добавил он про себя.

— Нет или вы просто не хотите ими поделиться? — в голосе директрисы снова послышалось возмущение.

— Зачем он вам? Вы же так пытались от него избавиться, — он слегка наклонился вперед, и она отпрянула от неожиданности, но затем тоже подалась к нему:

— Вас это не касается, Макар, — отчеканила она таким ледяным тоном, что Мака почти физически обожгло холодом.

Он вздохнул и сказал чуть насмешливо:

— Я не представляю, чем могу быть полезен. Однако, если вдруг я их получу, то с удовольствием передам вам.

— Хорошо. Вы свободны.

Выйдя из кабинета, он зарычал и повел плечами, сбрасывая напряжение. Этого оказалось мало, тело требовало выплеснуть раздражение, но коридор, как назло, был полон народа. От досады Мак громко цокнул языком. Стоявшие у лифта мужчина и женщина оглянулись, а табло лифта, на котором горела стрелка вверх и цифра 3, бешено замигало. Мак снова цокнул, сожалея о том, что не умеет держать себя в руках. Табло вспыхнуло всеми светодиодами разом и окончательно погасло. Гул и шипение, доносившиеся из шахты, смолкли.

— Гляди-ка, похоже, сломался. Застрял, — услышал он за спиной, сбегая по лестнице.

— Там, кажется, кто-то был, внутри. Позвоните механику!

«Четыре этажа вверх, два вниз: зачем вам вообще лифт, люди?!» — подумал Мак, пытаясь взять себя в руки. Задержавшись на проходной, он сообщил дежурному о поломке и вышел на площадь.

«Надо было отказаться от дневных дежурств», — говорил он сам себе, бездумно идя туда, куда несли его ноги. — «Показать характер. Что это за прогибы, на все ее дурные идеи «да, госпожа директор! есть, госпожа директор!», тьфу! Как будто вчера вуз окончил. Ты же специалист! Или нет? Так и будешь до пенсии «сторожем» при аппаратуре. А аппаратура тебя ненавидит. Взять хотя бы этот лифт. Что, думаешь, он сам по себе что ли сломался?» В голове по обыкновению менялись ролями адвокат и прокурор, то оправдывая его, то призывая на его голову все возможные кары, и Мак шел, бурча и глядя себе под ноги, машинально поворачивая, переходя дорогу, поднимаясь и спускаясь с попадавшихся по пути лестниц.

Незаметно ноги вывели его на набережную. Тучи рассеялись, обнажая пронзительно-синее небо. Выглянуло солнце, и холодный воздух слегка нагрелся, но Мак, погруженный в свои мысли, не обращал внимания ни на что вокруг. Лишь выйдя на открытую площадку, он внезапно замедлил шаг, охваченный предчувствием чего-то грандиозного. В нос ударил причудливый запах, словно в покрытый льдом бокал из тончайшего стекла плеснули горькой настойки из мха и подкопченного на костре древесного гриба. Пространство заполняла величественная водная симфония, в которой отчетливо звучали две независимые мелодии.

Мак прислушался. Несколько невидимых инструментов одновременно исполняли сложные темы, объединенные в одну партитуру гениальным в своем безумии дирижером. Слева легкие волны нежными трелями флейты весело набегали на гранит, рассыпаясь на верхних нотах звонким смехом колокольчиков. Справа бархатисто и протяжно гудел контрабас, сопровождаемый приглушенным пульсовым биением большого барабана, и от утробного рокота по коже пробегали мурашки. Два голоса соприкасались в воздухе, не смешиваясь, удерживая какую-то бесплотную и вместе с тем непроницаемую границу.

Мак посмотрел вокруг. Прямо перед ним во всем великолепии солнечного осеннего полдня открылось слияние двух рек. Излучина уже знакомой ему Илве забирала вправо, и там встречалась с более темными водами реки, о существовании которой Мак знал исключительно по карте города. Два неторопливых потока смыкались у острого как наконечник стрелы гранитного мыса набережной и, рука об руку, плавно уходили под округлые арки огромного каменного моста.

Сочетание разноцветных, изъеденных ветром блоков серо-зеленого и желтого песчаника придавало мосту легкости. Под солнечными лучами поблескивали вкрапления слюды, словно в камнях рождались и умирали крошечные звезды. Мост парил над водой, а по нему неторопливо прогуливались люди, и это медленное разрозненное движение, о которое разбивалось плавное течение двухцветной воды, замыкало панораму стрелки.

Движимый любопытством, Мак вернулся назад, перешел Илве и через каких-нибудь полчаса добрался до каменного гиганта. Мост оказался широким и производил впечатление надежной, возведенной на века конструкции. На одном из парапетов красовалась врезанная в камень старая табличка: «Птичий мост». Оглядевшись, Мак не нашел ничего, что оправдывало бы такое название. Подойдя к середине, он вошел на маленький смотровой балкончик, оперся о парапет и посмотрел вниз, восхищенно присвистнув.

Илве казалась полупрозрачной, зеленовато-бирюзовой, как вода волшебного озера. Солнце, стоявшее в зените, прошивало ее лучами, подсвечивая изнутри и заставляя мелкую рябь искриться миллионами живых бликов. От нее тянуло речной свежестью, мокрым песком с полосками водорослей и нагретыми на солнце камнями. Стоило ветру чуть перемениться, как Церна окутывала все сонной сыростью, древесным ароматом, смешанным из мокрого дерева и прелых листьев, узнаваемым запахом поросших зеленью гранитных плит набережной. Темные волны казались тяжелыми и густыми, словно патока, лениво прокладывающая себе дорогу между берегами. Вода не пропускала свет, не искрилась, черная полированная гладь бесстрастно отражала массивные опоры моста и бегущие по небу облака. Над этим слиянием ласковое тепло погожего осеннего дня то и дело сменялось леденящим дыханием зимы, свет плавно перетекал во тьму, напоминая о бесконечном круговороте жизни.

В шесть часов вечера Мак сидел на скамейке под платаном, потягивая кофе и развлекаясь созерцанием «немого кино». На соседней скамейке с вязанием в руках расположилась уже знакомая женщина. Белоснежная кошка неотрывно смотрела на Мака со скептическим прищуром, время от времени разевая рот и показывая розовый язычок, словно бросала какие-то остроумные, на грани ехидства, реплики. Женщина кивала и улыбалась. Иногда ее губы шевелились, но наушники надежно отсекали слова. Мак тоже улыбался. Не женщине и даже не кошке, а всем одновременно. Прогулка выветрила из его головы все мысли об увольнении, маячащем переезде и вселенской несправедливости, и теперь он просто наслаждался хорошей погодой и яркими красками осени.

Ванда опаздывала, а когда появилась, Мак не сразу узнал ее. Изумрудный брючный костюм с приколотым к лацкану оранжевым цветком, туфли на высоком каблуке и широкополая шляпа — все говорило о том, что она серьезно готовилась к этому вечеру. Мак бросил виноватый взгляд на свои затертые кроссовки. Ладно, не свидание же. Да и «Театрик» не имеет ничего общего с классическим театром, где мраморный пол отражает сияние тысяч хрустальных подвесок многоярусных люстр.

— Привет! — она с размаху уселась на скамейку рядом с ним и показала на стоявший на столе стаканчик кофе. — Это мне? Можно?

Мак кивнул. Ловко сняв крышку, Ванда тут же выпила половину.

— Прекрасно выглядишь, — засмеялся Мак. — А вот над манерами, пожалуй, нужно еще поработать. Такая изысканная дама должна пить кофе мелкими глоточками, капризно оттопырив мизинец.

— Нахал! — она показала ему язык. — Ты и сам не слишком придерживаешься этикета. Я так рада, что сегодня пятница, неделя была сумасшедшей. И спасибо, что вытащил меня в театр.

Мак кивнул и спросил:

— Что с выходными? Вальдемар же будет дежурить в ночь, ты знаешь?

— Да. Сегодня он приходил, извинялся, что придется отложить поездку. Принес мне букет. Большой букет бордовых георгин. И подарил при всех, — она посмотрела на него, пытаясь понять, какое впечатление произвела ее новость. — Представляешь? При всех.

— При всех, значит, — протянул Мак и сделал глоток. — Думаю, это плохая для тебя новость.

Поймав удивленный взгляд ее серо-зеленых глаз, он усмехнулся:

— Да шучу я. Похоже, он серьезно настроен тебя завоевать. Ты рада?

— Честно? Понятия не имею, — в ее голосе сквозила растерянность. — Вроде, да, но… Наверное, я просто переволновалась. Все будет нормально, правда?

Мак хотел было пожать плечами, но она явно просила поддержки, и он кивнул:

— Правда. Ну что, идем?

— Ага, — она поднялась, взяла стакан с кофе и посмотрела на него. — Я георгины не люблю. Они у меня с кладбищем ассоциируются.

Маку не хотелось влезать в чужие отношения. Вместо реакции, он спросил невпопад:

— Ну а пирожки как, съела?

— Позавтракала ими. И тебя вспоминала, кормилец ты мой. Кстати, лотосы больше так и не выросли. Я пересадила их в таз с водой. Какие же они красивые, я чуть на работу не опоздала, любовалась.

«Ну вот, мои лотосы лучше георгин», — хотел сказать Мак, но снова одернул сам себя. Они просто друзья. Точка.

В «Театрике» их встретил зазывала. На этот раз он не упражнялся в остроумии, а просто взял деньги за вход и спокойно проводил их в зрительный зал. Наблюдая за ним, Мак пришел к выводу, что зазывалу покорила Ванда. Открытого проявления симпатии парень избегал, но пока девушка крутилась у зеркала в импровизированном фойе, придирчиво проверяя, все ли в порядке с ее нарядом, он то и дело смотрел на нее, и в его глазах явно читался интерес. Встретившись с ним взглядом, Мак усмехнулся, давая понять, что от него не ускользнуло то внимание, которое зазывала оказывал его девушке. Внутри разлилось незнакомое блаженство, глупое, почти мальчишеское чувство превосходства. «Она со мной», — говорила его самодовольная физиономия. В ответ зазывала ухмыльнулся и покачал головой, безмолвно отвечая: «Ну, это мы еще посмотрим».

— Ты чего это такой довольный? — с улыбкой спросила Ванда, закончив прихорашиваться. — Прямо сияешь. Я тебя таким еще не видела. Это искусство уже начало действовать?

— Наверное. Место такое. Особенное.

Он подумал, что ведет себя как идиот, пытается присвоить то, что ему не принадлежит, однако ни один внутренний монолог не мог сейчас испортить ему настроения, как не мог отменить того, что Ванда была с ним, а не с кем-то еще.

К его удивлению, «Театрик» имел настоящий зрительный зал мест на пятьдесят, с небольшой сценой и закулисным пространством. Пол спускался к сцене под небольшим наклоном, поэтому с задних рядов все было видно прекрасно, да и сидеть сзади Маку было привычнее, однако зазывала объявил, что их места — во втором ряду.

— Может, пересядем назад? — спросил Мак Ванду.

— Зачем? Смотри, как хорошо все видно, — она показала на сцену. — Да и зачем нам прятаться, мы же не собираемся целоваться, правда?

Зазывала хмыкнул, и Мак бросил на него свирепый взгляд. Парень нагловато подмигнул ему и отправился восвояси, насвистывая. Мак едва слышно вздохнул: да уж, один один, но Ванде об этом знать не обязательно.

Вскоре он порадовался, что они не пересели назад. Спектакль продолжался чуть больше часа, и весь этот час внимание Мака было приковано к сцене. Точнее, к темноволосой актрисе, игравшей роль женщины, сдающей в аренду свою душу. В ней было что-то очень знакомое, и Мак пытался вспомнить, что именно, анализируя каждый жест, каждую интонацию. На протяжении спектакля костюмы и выражение лица темноволосой оставались неизменными, менялись лишь голос да пластика. Голос был полноправным участником спектакля, играл роли, то звеня и поднимаясь вверх, то надсадно скрипя, опускаясь вниз до сиплого, едва различимого полушепота. Иногда Мак закрывал глаза, чтобы проверить догадку: визуальный ряд был приятным дополнением, однако и радиоспектакль в таком исполнении производил бы не менее сильное впечатление.

Душа путешествовала по чужим телам, помогая другим мириться с прошлым, прощаться с близкими, отпуская их. Сначала героиня отдала свою душу впавшей в кому девочке. В сцене, где родители принимали решение о том, не прекратить ли им бессмысленные страдания своего чада, а ребенок прощался с ними с огромным мужеством, зал погрузился в звенящую тишину. В этом месте Мак отчетливо слышал тихое гудение пульта звукорежиссера театра, шуршание одежды актеров, вздохи сочувствия, раздававшиеся тут и там, и то, как Ванда хлопала ресницами, стряхивая набежавшие слезы.

Постепенно героиня прошла еще несколько жизней: была стариком в деменции, чьи воспоминания о школьном вальсе оказались гораздо более живыми, чем реальность, и солдатом, контуженным во время тяжелого боя, вздрагивающим от каждого шороха. История мужа, который пришел к героине, чтобы попросить ее душу для гаснущей от депрессии жены, поразила всех особенно остро. Актер играл страдания очень убедительно, но, когда заговорила темноволосая — едва слышно, вложив в надломленный шорох столько усталости от жизни, столько боли, — зрители зааплодировали, не дожидаясь окончания представления.

Когда актеры вышли на поклон и в зале зажегся свет, Ванда похлопала Мака по плечу:

— Эй, ну встань для приличия, второй ряд все же.

Он поспешно встал, оглядевшись. Зрителей было немного, но они неистово хлопали, очевидно оставшись довольны спектаклем. Мак порадовался, что не принес Ванде цветы, иначе б не удержался, отнял и кинул бы их к ногам темноволосой. Шутка, конечно, не особо удачная, да и струсил бы он дарить цветы открыто, привлекая ее внимание. Хотя, в театре так принято и не означает ничего, кроме признательности за хорошую игру. Он помотал головой, пытаясь стряхнуть сковавшее его оцепенение.

— Мак, ты живой? — Ванда помахала ладонью у него перед глазами. — Уже почти все вышли, давай и мы пойдем, пожалуйста. Я проголодалась, надеюсь, ты тоже. Сходим в ресторан?

Он не успел ответить, потому что внезапно между ними вклинился зазывала, ловко перехватив и поцеловав руку Ванды, которую она протянула к Маку. Парень оттер Мака от спутницы, вытянулся перед ней и молодцевато щелкнул каблуками, словно бравый солдат.

— Слышал, сударыня, вы проголодаться изволили. Так вот, имею честь пригласить вас на наше театральное афтерпати. Деликатесов не обещаю, однако голодной не уйдете. Компания, как вы уже имели удовольствие убедиться, весьма приятная: гениальные актеры нашего замечательного театра, пара звукарей, несколько постоянных зрителей, ваш покорный слуга и, в качестве украшения этого вечера, вы, сударыня.

Из-за спины зазывалы Мак разыграл короткую, но экспрессивную пантомиму с ребром ладони у горла, из которой Ванда должна была ясно понять, что соглашаться не стоит. Однако на этот раз женское мнение не совпало с мужским.

— Что ж, сударь, — важно сказала Ванда, изображая напыщенную аристократку, — приглашение ваше весьма мне приятственно, однако кое о чем вы забыть изволили. Я в этот храм искусства со спутником явилась, потому этот спутник со мною на званом ужине присутствовать должен. Иначе афтерпатируйте без меня.

Зазывала заныл в притворном ужасе:

— Помилуйте, сударыня, откуда у нищих артистов деньги, чтобы лишний рот кормить.

— Тогда мы уходим, — улыбнулась Ванда и уверенно взяла Мака под руку. — Всего вам хорошего, сударь.

— Подождите, — нормальным голосом сказал парень, — конечно можно вдвоем. Попытка разлучить влюбленных голубков не удалась, но я настойчив. Еще не вечер, ой, не вечер!

Скорчив рожу Маку, он обошел Ванду с другой стороны и тоже подставил ей согнутую в локте руку:

— Прошу, сударыня. Я отведу вас туда, где играет приятная музыка, а столы ломятся от заморских яств.

Столы были составлены в центре небольшого зала и «ломились» от кривовато нарезанных бутербродов, тарелок с сыром и дешевого вина. Гости забили комнату до отказа, быстро сформировав небольшие группы, «кружки по интересам», как отрекомендовал их представившийся Яном зазывала.

Ванда с удовольствием угощалась и флиртовала, однако поначалу при каждой возможности брала Мака под руку, демонстрируя всем, что они пара. Зазывала не терял надежды. Он был полностью поглощен Вандой: не отходил от нее ни на шаг, заботливо подливал вина и приносил закуски, бесконечно травил байки, заставляя Ванду заливисто смеяться. Смех у нее был приятный, а шутить зазывала умел, и Мак находил справедливым то, что она все чаще отпускала его руку и отворачивалась, чтобы поговорить с Яном. Сам он мог лишь мрачно жевать бутерброд и напряженно выискивать в толпе темноволосую.

Наконец он ее увидел. Она сидела на диване, а на подлокотнике над ней расположился какой-то хлыщ в кожаном пиджаке. Темноволосая держала в руке бокал и, глядя на него, тихо сосредоточенно говорила что-то.

Мак рассматривал ее, словно темноволосая была изображением на экране, не допуская и мысли, что она почувствует его пристальное внимание. Ему нравились безмятежное выражение лица, открытый лоб, заправленные за уши длинные каштановые волосы. Рука покачивала бокал, заставляя жидкость плескаться о прозрачные стенки, так же, как Илве плескалась сегодня о гранитный берег набережной. Во всем этом было нечто, что он уже видел, однако не мог вспомнить, где, как ни старался. Лишь когда незнакомка обвела комнату взглядом больших темных глаз, на миг поймав контакт с потерявшим бдительность Маком, в голове у него заиграл орган. Капелла, он видел ее в капелле. Хлыщ наклонился ниже, и контакт прервался. Мак дернул плечами, глядя, как темноволосая улыбается в ответ на реплику собеседника. Улыбка оказалась такой же обаятельной, как и ее хозяйка. Хорошо, что она не одна. Резко поставив тарелку на стол, он с досадой пнул ножку стола, чтобы выпустить пар.

Ванда хорошо проводила время. Уже подходя, Мак понял, что между ней и Яном установилось понимание, о котором можно только мечтать: Ванда начинала фразу песни, а зазывала подхватывал, и оба они безудержно смеялись.

— Ванда, — он тронул ее за локоть. — Прости, что отвлекаю. Уже поздно. Тебя проводить?

Она повернулась и порывисто обняла его:

— Все хорошо. Спасибо, что пригласил. Думаю, сегодня Ян меня проводит.

— Уверена?

Она кивнула. Мак посмотрел на зазывалу:

— Надеюсь, Ванда доберется до дома без приключений.

— Обижаешь, — парень протянул ему руку.

Мак пожал ее, еще раз взглянул на Ванду и пошел к выходу.

Ночной воздух пах дождем, в свете фонарей блестели мокрые булыжники мостовой. Где-то вдалеке послышался птичий крик, и Мак вспомнил, как утром стоял на мосту со странным названием. Надо будет узнать, откуда оно взялось. И как зовут темноволосую.

Глава 12. Проделки в Доме Радио

Мак отвык вставать в такую рань. Голова болела то ли от напряжения, то ли от недосыпа, да еще виолончель, стоило ему открыть глаза, разразилась торжественными маршами, словно готовилась к встрече важного гостя. Застонав, он от души пожелал старательному артисту вывихнуть ведущую руку и, словно в отместку, звук стал громче. Пришлось ускорить сборы, и уже через десять минут Мак с огромным облегчением покинул дом, надеясь, что на свежем воздухе голове станет легче.

В аппаратной его встретил мрачный Вальдемар, который, вопреки обыкновению, не ушел пораньше.

— Ну что, фантазер, — процедил он. — Как ты это объяснишь?

Устало взглянув на него, Мак пожал плечами и махнул рукой, приглашая засидевшегося коллегу освободить пространство. Вальдемар не двинулся с места.

— Я что, по-твоему, совсем идиот? Почему он не пришел? Потому что его и не существует? Думаешь, самый умный? Я здесь всю ночь проторчал. Зачем?!

Мак поморщился и потер висок, в который долбил невидимый, но очень эффективный дятел.

— Спроси у Бритвы. Точнее, у госпожи Инессы, — посоветовал он. — Я уже сказал: я с ним не знаком, контактов у меня нет.

— А я почему-то уверен, что это ты все подстроил! Подговорил знакомого диктора? Или записи включаешь?

— Тебе не пора? — спросил Мак, кивая на часы. — У меня тут работа намечается.

— Ненадолго, — усмехнулся Вальдемар. — Наслышан о скором увольнении.

Схватив сумку, он отпихнул Мака с дороги и вышел, от души шарахнув дверью аппаратной. Вне себя от злости, Мак сел в кресло и автоматически проверил настройки пульта, не сбились ли после неожиданного «стенотрясения». Он прикасался к фейдерам как к шахматным фигурам, задерживаясь на каждом, пытаясь выстроить идеальную «защиту» и подавить раздражение, ворочавшееся в районе солнечного сплетения. Наушники с красной буквой «В» хотелось швырнуть в мусорное ведро, однако он просто убрал их в коробку, подключив свои. В голове ощутимо щелкало и трещало, словно дятел добрался до перспективного участка, а внутренний дата-центр, не останавливаясь ни на миг, анализировал ситуацию. Да, он сдержался, не вступил в перепалку, но теперь чувствовал себя проигравшим. Словно и правда виноват. Черт. Обида и возмущение так и лезли наружу, и Мак буквально прикусил язык, чтобы несдержанный орган речи не вздумал издавать никаких звуков. Достав единорога, он несколько раз сжал бока боевого товарища и выставил его перед собой в качестве громоотвода. День только начинался, и нельзя сказать, что очень удачно.

Подняв наконец голову, Мак встретился с тремя парами глаз и чуть не выругался, вспомнив, что в студии он сегодня не один. Сидевшие за круглым столом ведущие утреннего эфира, темноволосый мужчина лет сорока и молоденькая девушка с зелеными волосами, в недоумении поглядывали на него через стекло, по-видимому, озадаченные разыгравшейся в аппаратной пантомимой. Из-за крышки ноутбука настороженно смотрел кудрявый парень, примостившийся за маленьким столиком в углу. Так вот ты какой, новостник «Старого города». Ведущих Мак тоже видел впервые. С трудом преодолев смущение, он помахал им рукой, однако коллеги уклонились от социального ритуала: мужчина немедленно уткнулся в компьютерный монитор, девушка с удвоенной силой продолжила артикуляционные упражнения, а кудрявый склонился над ноутбуком, быстро печатая что-то невероятно срочное. Слегка обескураженный, Мак задумался, стоит ли представляться, если работать ему осталось всего ничего, но в конце концов нажал кнопку внутренней связи:

— Привет. Меня зовут Макар, я сегодня за пультом, — он выключил связь, потом включил снова и добавил: — Легкого эфира, ребята.

Девушка застенчиво улыбнулась, ткнув в стоявшего на виду единорога и изобразив руками сердечко, а мужчина сдержанно кивнул, не отрываясь от экрана. Кудрявый неопределенно дернул плечами, однако обстановка в студии все равно сделалась чуть дружелюбнее.

— Спасибо, агент «Розовые уши», отличная работа, — поблагодарил Мак игрушку и сунул ее под стол, на стоявшую там стойку. — Ждите дальнейших распоряжений.

Переведя пульт на ручное управление, он снова включил внутреннюю связь:

— Коллеги, первый саундчек. Скажите несколько слов для микрофонов.

Ведущие надели наушники, а кудрявый, бросив взгляд на часы, удвоил скорость печати. В ушах Мака заговорил теплый густой баритон: «Здравствуйте, дорогие радиослушатели! Сегодня двадцать первое сентября, и с вами утреннее шоу…». «”Позднее зажигание” и его бессменные ведущие Ниф-Ниф, Наф-Наф и Нуф-Нуф», — подхватила его коллега и рассмеялась. Голос девочки звенел колокольчиком, самое то для утреннего эфира, Мак же окончательно понял, что без таблеток этот день ему не пережить.

— Натка, давай-ка без глупостей, — укоризненно произнес «баритон». — Ты уже взрослый человек. Не заметишь, как начнешь нести чушь в эфире.

Девушка демонстративно вздохнула:

— Ну я же не в эфире! Это просто проверка микрофонов. Хотя название в самый раз для нашего шоу, ну, согласитесь!

Мак едва сдержал улыбку. Натка права: утреннее шоу, начинающееся в восемь, полностью заслуживало такого названия.

— Вот закончишь стажировку, пойдешь на «Новую», там можешь хоть на ушах стоять.

По тону было слышно, что мужчина сердится не всерьез, а лишь на автомате транслирует то же, что когда-то говорили и ему. «Отлично», — Мак еще покрутил настройки, добавляя бархатной глубины баритону и аккуратно убирая резкие частоты у зеленоволосой. — «Идеальное утреннее сочетание, как кофе с хрустящим круассаном…». Плейлист крутил инструментальную композицию, покрасневший таймер отсчитывал время до ее окончания.

— Минута до эфира, — предупредил Мак в интерком.

В этом не было особой необходимости, часы и так повсюду, однако ему хотелось подтвердить контакт. Несмотря на взаимную неловкость, было приятно чувствовать себя частью команды.

Плавно срезав окончание инструменталки, Мак запустил часовую отбивку, а за ней — жизнерадостный джингл утреннего шоу. Поймав взгляд темноволосого, отсчитал пальцами «три–два–один» и включил микрофоны. В студии загорелась табличка «Идет прямой эфир». Работа началась.

Когда кудрявый приступил к новостям часа, Мак посмотрел на расписание и сказал в «ухо» ведущему:

— До гостя еще есть время. Я отойду за кофе. Буквально на пару минут. Сможете подхватить, если не успею?

Мужчина уверенно кивнул, показав на стоявший перед ним пульт диктора. Мак с облегчением снял давящие наушники и вышел из душной аппаратной. В коридоре кто-то настежь открыл окно, через которое в здание потоком лились солнечный свет и утренняя свежесть. Сделав пару глубоких вдохов, Мак медленно спустился на второй этаж. Уже на лестнице он услышал разговор на повышенных тонах, а в следующий миг едва не повернул назад, увидев Вальдемара и Бритву.

— …с меня! Я не обязан затыкать все дыры! — сквозь зубы выплевывал Вальдемар. — Это безнадежно! Хотите продолжать этот цирк — бога ради. Только без меня.

— Вальдемар, я прошу вас пойти мне навстречу, — взволнованно проговорила Бритва. — Всего несколько ночных дежурств, пока он снова не появится. Может, это наш единственный шанс. Сейчас, когда есть заинтересованная аудитория…

— Да плевать я хотел! — рявкнул Мар. — Эта станция мертва. Хватит пинать дохлую лошадь…

Он осекся, заметив подошедшего к автомату Мака:

— Вот он, медиум! Говорящий с призраками! А еще проще — шарлатан!

Мак вздохнул и нажал на кнопку, замерев в ожидании кофе.

— Ты с ним контачишь, ты и сиди по ночам! — Вальдемар повернулся к Бритве. — А еще лучше, знаете что? Сидите вдвоем! Только не забудьте взять эту доску для вызова духов, для антуража! У-у-у! А я отчаливаю, хватит с меня!

Он подскочил к лифту и несколько раз с силой надавил на кнопку вызова.

— Вальдемар! Вы переходите границы! — крикнула Бритва, бросаясь за ним и явно потеряв контроль. — Я не требую ничего сверх ваших обязанностей! Вы должны доработать смены!

Мак сжал руками голову. Рев автомата, злой голос Вальдемара и пронзительный крик директрисы бились в его барабанные перепонки. Кофе, словно издеваясь, тек тоненькой струйкой, индикатор готовности напитка застрял на середине.

— Черт! Черт! — простонал Мак вполголоса, когда к этому дьявольскому карнавалу присоединился гул лифта.

Тихое шипение кабины показалось ему ревом турбин взлетающей с космодрома ракеты. Он снова застонал и, зажмурившись, несколько раз громко цокнул языком, выпуская раздражение. Цокающие звуки неожиданно рассыпались по коридору, прыгая между стенами гулким гороховым эхо.

— Макар, почему вы ушли из студии?! — звук привлек внимание Бритвы, и теперь она переключила свое недовольство на него.

Он не ответил, вынимая полупустой стаканчик из заглохшего автомата. На миг в холле воцарилась тишина, в которую постепенно вплетались приглушенные, точно пробуждающиеся после паузы звуки. Мак выдохнул и почувствовал себя так, словно к голове приложили холодный компресс.

— Сломался? — озабоченно спросила Бритва, осмотрев кофейный автомат. — Боже, а что с лифтом?!

Мак оглянулся. Серое табло больше не подмигивало цифрами. Сквозь плотный фильтр сомкнутых дверей доносилась виртуозная ругань Вальдемара и вторящий ему незнакомый голос.

— Неслыханно! Второй раз за неделю! — с досадой сказала директриса и повернулась к Маку, продолжив спокойным тоном: — Вам нельзя покидать студию во время эфира, Макар. Возвращайтесь немедленно.

— Слушаюсь, госпожа директор, — пробормотал он и пошел на рабочее место.

Надев наушники, Мак успел услышать предзаписанный анонс дальнейшей программы, обещавший гостя в студии, представителя администрации со смешной фамилией Вторек, и, включив подложку шоу, жестами показал «баритону», что возвращает себе управление эфиром. Закинув в рот две таблетки обезболивающего в сопровождении глотка горького кофе, он придирчиво осмотрел пульт, проверил телефонную линию, на всякий случай потрогал провода и несколько раз нажал пальцем на розовый бок единорога. Паранойя в чистом виде, но после произошедшего в холле рисковать не хотелось. Тем более перед таким мероприятием, как «звонки слушателей», непредсказуемой игрой, напоминающей рулетку.

Зеленоволосая Натка, казалось, скучала в ожидании, а вот «баритон» заметно нервничал: перекладывал листки с вопросами и поглядывал на часы. Видимо, обычно гости появлялись заранее, однако сейчас до начала беседы оставались лишь два коротких блока, реклама и новости. Запустив рекламу, Мак поднял голову. За стеклянной дверью тамбура маячил темный силуэт.

— По-моему, гость пришел, — сказал Мак в интерком.

Натка вспорхнула с места и открыла дверь. Через минуту она вернулась с пожилым мужчиной в строгом коричневом костюме. Гостем Мак не особенно интересовался, поэтому, когда кудрявый благополучно зачитал очередную порцию утренних новостей и снова ретировался, он включил бодрый джингл и, не поднимая головы, предложил проверить микрофон. Господин Вторек, как значилось в программе, обладал хорошо поставленным голосом и прекрасным самообладанием. Он спокойно поздоровался с присутствовавшими и объявил, что очень рад быть сегодня в студии. Кивнув в знак того, что можно начинать, Мак снова подключил каналы ведущих, и шоу продолжилось. Похоже, гость не был новичком по части интервью: ни заиканий, ни слов-паразитов, ни опасного дистанцирования от микрофона. Довольно хмыкнув, Мак отметил, что звук удивительно близок к идеалу. Спустив наушники, он помассировал шею, позволив себе потянуться в кресле, и застыл, ошалело уставившись в окно. В студии сидел… Дед. Поймав взгляд из аппаратной, он чуть улыбнулся и повернулся к ведущему.

— В этом году состоится юбилейная ярмарка ремесел, посвященная Дню города, который мы все ждем с большим нетерпением. Сегодня с нами главный куратор проектов Ведомства по культуре и массовым коммуникациям Адам Вторек. Свои вопросы нашему гостю вы можете задавать по телефону 377-655. А мы начинаем. Господин Вторек, насколько мне известно, вы возглавляете оргкомитет подготовки к Дню города. Какие же сюрпризы ждут горожан в этом году?

— Сначала я хотел бы исправить маленькое недоразумение, — гость погладил бороду и улыбнулся. — Видите ли, я не господин Вторек. Моя фамилия — Чвартек.

Бросив взгляд в бумаги, ведущий смущенно сказал:

— Я прошу прощения, господин Чвартек. Вероятно, пресс-служба ошиблась. Еще раз прошу прощения.

— Ничего страшного, — великодушно заверил его гость. — Что же касается сюрпризов… Уверен, что и на этот раз Ведомство подготовило их немало. И разве это не прекрасно, что для обсуждения столь важного праздника мы собрались здесь, на старейшей радиостанции города? Подумать только, когда-то эта станция была настоящим голосом Эхограда, его душой. Что же случилось?

Мак вслушивался в голос, то всматриваясь в лицо гостя, то переводя недоверчивый взгляд на расписание. Сомнений быть не могло, в студии сидел Дед. Мак сжал зубы. Господин Вторек–Чвартек… Так вот ты кто. Профессиональный шутник из ведомства… Да еще и фокусник, исчезающий из закрытых помещений…

— Сейчас «Старый город» по-прежнему играет важную роль в жизни горожан. Ваше присутствие здесь, а не на «Новой городской» — лучшее тому доказательство, — с улыбкой произнес ведущий.

— Вы так считаете? — гость непринужденно нажал «кашлевую» кнопку и, прочистив горло, вернулся в эфир. — Видите ли, ярмарка ремесел имеет одно неоспоримое сходство со «Старым городом», а именно: оба эти явления медленно, но верно отходят в прошлое. Зачем проводят ярмарки? Чтобы, под соусом заботы о «культуре и наследии», втюхать вам ненужные вещи, которые будут пылиться на полках, как плетеные куклы-обереги, или падать и разбиваться вдребезги, как глиняные магниты с дверей холодильников? Чтобы прорекламировать якобы фермерские продукты, сделанные там, где все давно превращено в конвейер? А радио? Разве та жвачка, которую транслирует эфир, все эти бесконечные чиновники с их распоряжениями, рапортами и параграфами не набили оскомину всему Эхограду? Где же здесь культура, о которой так заботится ведомство?

— Но все эти вещи пользуются спросом, — осторожно возразил ведущий. — Никто не заставляет горожан и гостей города покупать магниты. Это добрая традиция.

— Традиция — это хорошо, — господин Чвартек улыбнулся. — Традиция позволяет обществу существовать. Однако без обновления пруд быстро начинает гнить, превращаясь в вонючую лужу. Традиции хорошо бы сочетать с противоположными, хм, тенденциями. Например, не одергивать молодежь, когда она стремится к чему-то неизведанному.

Он посмотрел на зеленоволосую и подмигнул ей:

— Вот я сегодня слышал, как ваш коллега сказал, что после стажировки вы уйдете на «Новую волну». А почему бы не остаться на «Старом городе»?

Натка беспомощно посмотрела на темноволосого, потом в окно аппаратной. Мак поощрительно кивнул девушке, надеясь, что этот жест придаст ей уверенности. Он сочувствовал ведущим, но надеялся, что Деду удастся объяснить, к чему он ведет.

— Ну, давайте скажем прямо, вслух, то, о чем все и так знают, — продолжал гость. — Эта станция при смерти. Ее держат, чтобы обучать молодежь, да играть на ностальгии выживших из ума стариков. Знаете, почему выживших? Да потому что те, кто остался в своем уме, не выдержали бы такой скуки. Люди просто терпят вас, как гудение домашней техники, в надежде поймать хотя бы отзвук того, что было раньше. Их все меньше, это правда. Однако они есть. Слушать — это тоже искусство. А что вы можете им предложить?

— Иногда дневные шоу поднимают очень интересные темы, — пискнула Натка, собравшись с силами. — Иногда к ним прислушиваются.

— Иногда, — протянул господин Чвартек, склонив голову, словно прислушиваясь к слову. — Вы должны быть интересны утром, днем, ночью, наконец. Вы должны стать друзьями, интересными собеседниками горожан. Ведь у вас есть мастерство. Талант. Разве вам не хотелось бы применить их ко всеобщему удовольствию? Разве это не то, ради чего вы пришли работать на радио?

«Ой, Дед… — у себя в аппаратной Мак слегка поморщился. — И что ты им предлагаешь? Революцию?»

— Это, безусловно, очень занимательная дискуссия, господин Вто… Простите, господин Чвартек, — наконец обрел дар речи ведущий, — но давайте вернемся к нашей теме. Я уверен, наши радиослушатели хотят знать, что ждет их во время юбилейного дня города. Не могли бы вы приоткрыть завесу тайны, чтобы ожидание праздника стало еще приятнее?

— А чтобы ожидание праздника стало еще приятнее, я предлагаю нам всем задуматься, что именно мы хотим видеть и слышать в этот важный для города и его жителей день. Каждый должен быть услышан, это негласный девиз «Старого города», — со значением произнес господин Чвартек и неожиданно добавил: — Ну, а время, отведенное мне на интервью, вышло. От всей души благодарю милых ведущих за приятную компанию, а звукорежиссера — за отличную работу со звуком и за предоставленную мне возможность высказать свое мнение. Пора, ваш следующий гость уже на пороге.

Он снял наушники. В студии возникло замешательство, и Мак моментально опустил фейдеры микрофонов, включив джингл и поспешно подбирая музыкальную композицию, способную закрыть паузу до рекламного блока. Краем глаза он следил за Чвартеком. Вот он поднялся, вот направился к двери. Внезапно дверь приоткрылась и в нее заглянула то ли взволнованная, то ли перепуганная Бритва, поманила ведущего. Мак спрятался за монитором, продолжая наблюдать. За спиной Бритвы маячил лысый господин в до смешного знакомом строгом коричневом костюме, и Мак фыркнул, начиная понимать, что произошло. Вежливо раскланявшись с вошедшими, Дед, к огромному разочарованию, не растаял в воздухе на глазах у всех, а спокойно вышел в тамбур и исчез из вида.

Бритва что-то выговаривала ведущему, показывая то на микрофон, то на мужчину в костюме, то на пустой тамбур. Вопреки обыкновению, она яростно жестикулировала, руки непрерывно метались в воздухе, давая выход накопившимся эмоциям. Утерев лоб, Мак посмотрел на стойку, где стоял телефонный гибрид, принимавший звонки. Лампочки над входящими линиями яростно мигали красным. Город требовал объяснений, но дать их было некому.

Глава 13. Нарасхват

Господин Вторек держался с достоинством, хотя из-за стекла аппаратной Маку казалось, что раздражение главного куратора проектов вот-вот выплеснется наружу. Он то и дело откашливался, поправлял галстук и гримасничал, поминутно вскидывая левую руку, чтобы свериться с показаниями огромного циферблата старых наручных часов. Задевая микрофон, гость смущенно бормотал слова извинения, а после второй атаки на оборудование слегка притих и, как показалось Маку, смирился с пережитым. Этому немало способствовали ведущие: Натка, вопреки правилам, гостеприимно принесла чиновнику чашку чая, а Вук, как представился слушателям «баритон», обходил неудобные моменты и мастерски создавал атмосферу дружеской беседы старых знакомых. Совместными усилиями этим троим удалось нарисовать такую красочную картину предстоящей ярмарки на Птичьем мосту, что можно было с уверенностью сказать: туда стечется огромная толпа. Возможно, жители всего города и его окрестностей.

Мак с тоской смотрел, как тают последние минуты с Втореком. Дальше по расписанию шли новости, после которых начинался автоматический блок: слушателей ждали заранее записанные передачи «Уголок садовода» и «Вестник спорта». На Мака эти названия нагоняли тоску. Хотя сейчас, в предчувствии скорой беседы с Бритвой, все вокруг казалось окрашенным в траурные тона.

За окошком началось движение. Господин Вторек тепло попрощался с ведущими, и Мак с неохотой запустил отбивку, отключив микрофоны. Едва за Наткой и Вуком закрылась дверь, место за круглым столом занял кудрявый. Парень явно торопился. Мак хмурился, удивленно прислушиваясь к новой сбивчивой манере, потом помахал рукой, пытаясь привлечь внимание. Напрасно. Он покрутил ручку и неодобрительно пощелкал языком. К его удивлению, парень в студии вздрогнул, как будто щелчок раздался у него в ухе, и чуть отстранился от микрофона. Речь его сделалась плавной и даже слегка торжественной, словно пульт и вправду заставил новостника замедлиться. Забавное совпадение. Мак, сконфуженно ухмыляясь, сдвинул ручку эквалайзера еще немного, однако ничего не изменилось.

Дочитав новости, парень вышел из студии и заглянул в аппаратную:

— Я на час отлучусь, прикрой. Два блока я записал, скинул в общую, папка «Новости» от сегодняшнего числа. Вернусь — запишу остальные. И это… Готовься, там у Бритвы к тебе какие-то вопросы.

— Какие? — машинально спросил Мак.

— А я знаю, — парень пожал плечами. — Просто предупреждаю, мало ли.

— Ну, ладно… Спасибо.

Оставшись один, Мак еще раз прокрутил в голове сцену с Дедом. Особенно его интересовало, что случилось, когда Дед вышел за дверь. Неужели он просто доехал до первого этажа и вышел на улицу? Не исчез, например, посреди коридора или на проходной, к ужасу охранника? Надо же, как удачно сломался лифт, заперев там настоящего чиновника. Или то, что произошло, не имело отношения к удаче? Не могло ли случиться так, что это сам Мак поспособствовал пленению Вальдемара и Вторека? Да нет, такие рассуждения отдавали нездоровым самодовольством. Все равно что верить, будто солнце встает над горизонтом ровно в тот самый момент, когда ты открываешь глаза.

В разгар этих размышлений вошла Бритва. Оглядев обстановку, она замерла у двери, с интересом прислушиваясь к доносящимся из мониторов советам эксперта о подготовке приусадебного участка к зиме. Некоторое время Мак не двигался, наблюдая за директрисой, потом тихонько постучал пальцем по подлокотнику, привлекая её внимание. Удивлённо взглянув на источник шума, Бритва опомнилась и деловито спросила:

— Человек, представившийся «Чвартеком», это тот самый диктор со сказками, так?

Он кивнул. Сидеть перед стоявшей директрисой казалось неловко, однако уступать ей место за пультом было бы совсем смешно. Встать? Ага, и поставить себя в положение школьника, которого отчитывает завуч.

— Он ушел слишком быстро, — с досадой пробормотала Бритва сама себе и тут же добавила, уже Маку: — В следующий раз, когда он появится, звоните мне. Немедленно. Вам понятно?

Мак пожал плечами:

— Как скажете.

— Какие у вас планы на сегодняшнюю ночь?

Его недоуменный взгляд заставил ее переформулировать вопрос:

— Сможете побыть в студии с Вальдемаром?

— Мне на смену с утра, — напомнил Мак.

— И? — холодно спросила Инесса. — Я вас не прошу дежурить всю ночь. Приедете в двенадцать, в половине второго вернетесь. Я оплачу такси.

Мак вздохнул:

— Сомневаюсь, что он приходит ко мне. Это случайное совпадение, ничего больше.

— А что, если нет? Даже если он не ваш знакомый, почему он появляется только когда вы в студии? — рассудительно спросила директриса. — Сомневаетесь — хорошо, давайте проверим, сегодня же. Если придёт, вы попробуете с ним договориться, от имени компании.

— Нет, не смогу, — сухо отрезал он, подумав о заявлении.

«Гори оно огнем», подумал Мак и тут же усомнился в правильности принятого решения. Глаза Бритвы и правда полыхнули холодным голубым пламенем недовольства.

— Хорошо, — сказала она голосом, режущая способность которого приближалась к характеристикам алмаза. — Жаль, что вам настолько наплевать на вашу работу. Я найду решение, но мне казалось, вы хотите остаться. Что ж, видимо, я зря рассчитывала на вашу заинтересованность.

Мак развел руками, показывая свое бессилие. Бритва кивнула в сторону телефонного гибрида:

— Вы когда-нибудь видели такое количество звонков? Для этой станции это так же невероятно, как для меня выиграть миллион в лотерею. Я перенаправила всех секретарей отвечать слушателям, это был настоящий обвал. И знаете, зачем они все звонили? Узнать, кто этот человек и почему прервались его передачи.

Она поджала губы и посмотрела на Мака со странным выражением, напоминающим обиду.

— Плевать они хотели на господина Вторека и даже на приусадебные участки. Им нужно что-то особенное, что-то…

Так и не найдя слово, она устало махнула рукой и вышла, тихонько прикрыв за собой дверь. Некоторое время Мак смотрел ей вслед, потом потер лоб и от души выругался. Сначала увольнение, теперь что, шантаж? Настроение было паршивым и становилось лишь хуже.

Когда вернулся кудрявый, Мак зашел в студию и сказал, что выйдет перекусить. Новостник кивнул и спросил:

— А ты ничего не хочешь узнать?

Мак посмотрел на него вопросительно.

— Вижу, что тебе не до этого, но нас так никто и не представил, — хохотнул кудрявый и протянул ему руку: — Я Павел.

Идя к автомату с кофе, Мак злобно повторял вполголоса: «Япавел, Япавел… Надо ж, дружелюбный какой. Ну и на кой ты мне нужен, Япавел, если меня скоро тут не будет». С тоской посмотрев на список кофейных напитков, он решительно спустился на первый этаж и вышел на площадь.

И сразу пожалел об этом. Ветер неприветливо швырнул в лицо пригоршню воды. Вокруг него, покачиваясь, словно медузы в облаке дождевой пыли, двигались блестящие от влаги куполы зонтов: черные, увенчанные высокими, как крыши соборов, шпилями, широко шагали в темных брюках и туфлях, украшенные цветочным орнаментом звонко стучали каблучками, красные, зеленые и синие перебирали ногами в джинсах и кроссовках. Мак прошел несколько метров, рассматривая водных обитателей, и остановился, потрясенный внезапным открытием. Ему не хотелось идти в дневную кофейню. Не хотелось бессмысленно пялиться на симпатичную «фею», не хотелось пирожных и даже ароматного флэт-уайт. Хотелось побыть с кем-то, с кем можно перекинуться парой незначимых фраз и чувствовать, что сказал немного больше. Хорошо бы встретиться с Вандой. Или с Томеком. Выпить отвратительного кофе и, может, спросить, что он имел в виду, когда говорил о вакансии.

Втянув голову в плечи, Мак сунул руки в карманы и побрел назад. Купив в киоске на углу пару пирожков, поднялся на второй этаж, с надеждой глядя по сторонам. Автомат приветливо мигал огоньками, но, разумеется, никакого Томека рядом с ним не было.

Наскоро перекусив, он вернулся в аппаратную. Павел сидел в студии, склонившись над ноутбуком, и у Мака слегка потеплело на душе оттого, что кто-то неподалеку тоже страдает от скуки рядового исполнителя, имитируя полезную деятельность. Перед компьютерным монитором лежала черная флэшка с запиской «Привет от программного директора». На флэшке обнаружились записи передач завтрашнего эфира. Все четыре файла нуждались в «хирургическом вмешательстве»: эксперты испытывали терпение слушателей, добавляя в свою речь помехи разной степени невыносимости. Мак с легкой тоской вспомнил Деда и его идеальную дикцию. Да и сказки были не в пример живее безопасного и предсказуемого экспертного творчества.

Погладив единорога, Мак открыл корневую директорию и принялся нехотя наводить порядок в папках. Механическая сортировка файлов хорошо сказалась на его состоянии: грусть и одиночество перестали докучать, отодвинутые на задний план банальным желанием навалиться на пульт и уснуть. Покончив с предварительной уборкой, он полюбовался результатом и принялся чистить звук завтрашних передач. За этим занятием он вполуха прослушал «Вестник ЖКХ», повествующий о проблемах коммунального хозяйства и мерах их преодоления, информационный блок «Будь здоров, эхоградец!» с советами врачей городских клиник о том, как следует готовиться к сезону простудных заболеваний, и к концу просветительского блока вполне понимал, почему станция оказалась в таком плачевном полузаброшенном состоянии. «С чего вы решили, что „СГ“ расшифровывается как „Старый Город“? — бормотал он себе под нос. — Может, „Скучный город“? „Сонный голос’’? „Сенсорный голод“? „Скверный говор“?»

Появление в студии ведущих вечернего шоу Эли и Карины Мак воспринял с облегчением. Девушки держали в руках переноски с кофе в оранжевых стаканах. Один стакан достался Павлу, а еще один Эля принесла в аппаратную.

— Я была так рада, узнав, что сегодня работаем с тобой, что взяла тебе кофе. Настоящий мужской американо, — она поставила перед ним стакан и дружески потрепала Мака по волосам. — Каких-то два часа, и мы все свободны.

Прикосновение ее легкой руки отдавало обаятельным панибратством. Аппаратную заполнил аромат цветочных духов. Вроде ничего особенного, и все же Мак поёжился. Отставив напиток подальше от аппаратуры, он закончил чистить последний файл и проверил микрофоны.

— Гостевой тоже, — встрепенулась Карина, изучавшая себя в маленьком зеркальце. — Сегодня же этот придет… Забыла, как его, неприятный такой.

Эля скорчила гримасу и посмотрела на Мака с сочувствием:

— А, да, Макар, тебе сегодня предстоит куча работы, — она закатила глаза. — Куча!

— Почему же?

Эля драматично распахнула свои и без того большие ярко накрашенные глаза:

— Представь себе сто людей с возможными в природе дефектами дикции… — сказала она тоном, каким обычно рассказывают страшилки. — Теперь добавь к ним десяток тех, кто «улучшает» свою речь, добавляя придыхание, дополнительные звуки и прочие жуткие вещи. Представил? Теперь попробуй соединить все в одном человеке. Вот такое чудо в перьях придет к нам сегодня…

Она выдержала эффектную паузу и подняла указательный палец:

— Если думаешь, что я утрирую, лучше крепче держись за кресло.

В начале седьмого, когда Павел закончил последний на сегодня «живой» блок федеральных и местных новостей, а девушки поприветствовали слушателей и принялись оживленно рассказывать о программе шоу, дверь аппаратной снова приоткрылась и появился Томек. Мак снял наушники и жестом пригласил его войти, переключившись на мониторы.

— Привет, не мешаю?

— Нет. Я ничем не занят. — Мак показал на окно. — Видишь же, профессионалы за работой.

Однако Томек не обратил внимания на шутку. Сунув руки в карманы, он смотрел на пульт:

— Ничего себе, у тебя тут раритет. И еще выглядит прилично. Рабочий, да?

— Иногда. Оброс приблудами, как корабль ракушками, но всё еще в строю.

Томек с интересом заглянул под стол, осмотрел стойки и хмыкнул:

— Как в музее радио. Ладно, я не за этим. Я тебе тут принес. Кое-что.

Он протянул серебристую флешку:

— Время будет — послушай.

Мак взял тоненький накопитель и спросил:

— А что здесь?

Он уже знал, что ответ ему не понравится. Томек снова сунул руки в карманы и дернул плечами, покачался на каблуках остроносых туфель, глядя на девушек в студии. Лицо его стало отстраненным и сосредоточенным. Он поскреб щеку и лишь тогда соизволил ответить:

— Музыка. Ну, это демо. Мы там старались. А в безымянной — то, что я сейчас…

Мак вздохнул и покосился на экран компьютера, где, поверх звукового редактора, был открыт эфирный плеер. Томек поморщился:

— Короче, то, что не получается. Может, ты подскажешь. Я не знаю, к кому ещё обратиться, так что…

— Я послушаю, — торопливо пообещал Мак, желая сменить тему. — А чего такой хмурый? Ты сейчас из студии или в студию?

Томек снова поскреб щеку, словно хотел содрать с нее кожу, потом похлопал себя по рукаву, стряхивая воображаемую пыль:

— Не буду мешать, а то гость у вас скоро.

Мак глянул на монитор, куда смотрел Томек.

— Хорошее у тебя зрение, от дверей видишь. «Мариус Сторк». Знакомы с ним?

Томек скорчил рожу:

— Да с ним все знакомы, кто музыкой занимается. Ладно, пойду. Не хочу с этим пакостником встретиться. Чао.

Мак с сожалением посмотрел ему вслед, озадаченный и огорченный этой странной беседой. Повертел в пальцах флешку, бросил растерянный взгляд на оранжевый стакан американо. Любимый кофе Томека, надо было отдать, глядишь, тот бы хоть немного повеселел. Не хотелось думать о том, что Томек принес записи своей группы и рассчитывает на мнение или даже совет. Что, если музыка — полный провал? Или просто не то, что Мак способен оценить? Что ответить в таком случае? Следовало вежливо отказаться. Под любым предлогом, хотя бы сославшись на отсутствие компьютера. Хотя как это сделать, сидя за компьютером…

Для себя Мак не слушал музыку уже лет шесть. В студии это приходилось делать каждый день, но это были просто ноты, звуки, которые нужно записать, придать им определенные характеристики, свести треки, слепив их в композицию. Мак всегда работал над музыкой до первого «Да» того, кто принимал решение о готовности и никогда не слушал уже одобренное, готовое. Ему было все равно, хорошо или плохо получилось. Главное, чтобы заказчик был доволен и ушел, унося с собой результат маковой работы. Коллеги, как он знал по их же рассказам, предлагали варианты, делились собственным взглядом на чужое творчество, рассуждали о преимуществах. Поэтому они были хорошими звукарями, он же оставался посредственностью, с которой работали в основном те, кому не требовалось ничего особенного. Это было связано с утратой собственного голоса, точнее, чего-то, что всегда направляло его, отзывалось на нужную идею, как лампочка на пульте отзывается на подключенный канал. После развала группы чужая музыка утратила привлекательность, превратившись в болезненное напоминание о том, что он потерял.

Из раздумий его вырвала вибрация лежавшего мертвым грузом телефона. Нехотя глянув на экран, он с удивлением прочел сообщение от Ванды: «Своди меня куда-нибудь сегодня». Мак выпрямился и посмотрел в студию, поймав себя на том, что грызет ноготь, как в старые добрые времена. Он написал в ответ: «Ты номером не ошиблась?» и, уже отправив, решил, что это было грубо. Ванда, похоже, нисколько не обиделась. «Если ты тот самый звукореж, которого Элька и Карина представляют как „настоящего профессионала, благодаря которому город слышит“, то нет. Мак, не придуривайся. Так что, сводишь?». Он несколько раз печатал и стирал варианты. «Не могу», «Давай в другой раз» и никак не мог нажать кнопку отправить. Наконец, буквы сложились в самый короткий из возможных ответов. От Ванды пришло сообщение: «У платана».

Глава 14. Полёт аиста

Сторк опоздал на пятнадцать минут. Когда он появился, в сопровождении Бритвы, Карина уже почти исчерпала запас энергии, тормоша растерявшую энтузиазм Элю и заставляя ее вспоминать истории о музыкальном фестивале, на котором они побывали год назад. За это время Мак нашел в фонотеке несколько подходящих песен, выбрал самую длинную и поставил в эфир, давая ведущим передохнуть.

Гостя Мак отчего-то представлял себе долговязым, выше Вальдемара, тонконогим и сутулым, с брезгливым выражением унылого недовольного лица. Однако едва перешагнув порог, Мариус Сторк тут же разрушил эту фантазию. Коренастый человечек в нелепо топорщащемся на круглом животе пиджаке под змеиную кожу, сиреневом шейном платке, намотанном как шарф, и с большой рыжей сумкой в руке ввалился в студию, бросил свою ношу на стол, задев микрофонную стойку и с громким стоном «А-а, как же я уста-ав. Пьинесите кто-нибудь кофе!» — плюхнулся в кресло. В тамбуре маячила Бритва, подавая какие-то таинственные знаки. Карина сжала зубы, однако встала и твердым шагом проследовала в комнату отдыха. Эля в прострации смотрела перед собой, очевидно собирая силы перед началом финального раунда. Наконец, она повернулась к гостю и вымученно улыбнулась. По выражению ее лица было ясно, что беседовать ей совсем не хочется, однако Сторк пока не нуждался в ее репликах, безостановочно тарахтя о причине задержки и о том, каким суматошным выдался день. Мак вслушался в его речь и с облегчением отключил связь со студией. Похоже, говоря о недостатках дикции гостя, Эля ничуть не сгустила краски. Вместо «л» с губ Сторка слетало «в», «р» то становился «й», то вообще исчезал, и это было лишь основанием пирамиды звуковых особенностей критика.

Появилась Карина с чашкой кофе, поставила ее перед гостем и, сделав глубокий вдох, заняла свое место, надев наушники. Мак снова включил интерком:

— Саундчек, две минуты до эфира.

Девушки выпрямили спины, поправили микрофоны себе и гостю. Сторк словно не услышал приглашения: вальяжно откинувшись в кресле, он сделал несколько глотков кофе. В наушниках раздалось неприятное хлюпанье и швырканье. Мак поморщился.

— Скажите несколько слов в микрофон, — произнес он громко.

Сторк завертел головой, словно никак не мог найти источник звука. Наконец, он посмотрел на Мака:

— Ой, божечки. Это вы там, да? За стеквом? Всё хойошо, мивенький, я пьофессионав и не пейвый йаз в студии. Йассвабьтесь.

Эля сделала Маку страшные глаза, Карина вздохнула.

— Минута до эфира.

Отключившись, он тоже взял оранжевый стакан и снова подумал о Томеке. Может, надо было попросить его остаться, поговорить. Впрочем, чем он смог бы помочь. И Ванда будет ждать после работы.

Отсчитав мгновения до эфира, он мягко увел вверх все три фейдера.

— И после этой чудесной композиции мы вновь возвращаемся к разговору о ежегодном музыкальном фестивале. Я напомню, что вы слушаете вечернее шоу «Городские достопримечательности», с вами его бессменные ведущие Эльвира и Карина, а за пультом сегодня работает Макар, благодаря которому вы можете беспрепятственно слушать нашу болтовню, — жизнерадостно сказала Эля. — И у нас в студии долгожданный гость, господин Мариус Сторк, которого, я уверена, не нужно представлять.

Мак посмотрел на нее с восхищением. Для девушки, которая только что буквально на глазах рассыпалась от усталости, Эля выдавала очень свежий бодрый звук.

— И всё же напомним некоторые факты биографии нашего гостя, — подключилась Карина, — Господин Сторк является музыкальным критиком, много лет сотрудничает с такими влиятельными журналами, как «Камертон» и «Лицом к лицу с музыкой». Был неоднократно награжден различными организациями за крупный вклад в развитие музыкальной индустрии. Господин Сторк, здравствуйте. Мы рады приветствовать вас в нашем шоу. Как вы добрались?

— Ой, мивенькая, отвйатитевьно. Я йаботаю, как вы знаете, в Вогове, и сегодня меня задейжави очень важные дева, и я даже опоздав к вам на встьечу, что, вообще-то, не в моих пьявивах. Обычно я пьихожу даже пойяньше, чтобы подойше побеседовать с моими вюбимыми свушатевями. Однако, как известно, пьофессионавы вьоде меня найасхват.

Мак заскрипел зубами. «В „Вогове“. Мавиус из Вогова», — передразнил он критика, представляя, что сейчас думают об их станции «любимые слушатели». Рабочий чат замигал новым сообщением. Карина спрашивала, готовы ли треки. Ни о каких треках его никто не предупреждал. «Он будет говорить о группах „Эхо дождя“, „Белый шум“, „Прогулка по воде“ и „Иридий“», — не дожидаясь его вопроса написала Карина. «Откуда такая уверенность?» — спросил он. Карина закатила глаза, глянув на него, и ответила: «Он ВСЕГДА о них говорит».

— От лица всех слушателей мы еще раз благодарим вас, Мариус, что выкроили время, чтобы забежать к нам на шоу, — продолжила Эля. — после дороги за рулем из столицы это настоящий подвиг, все мы знаем, какие пробки бывают по вечерам на трассе. И что-то мне подсказывает, ваши деловые встречи могут иметь непосредственное отношение к Осеннему музыкальному фестивалю в Логове. Я права?

Сторк важно подтвердил ее догадку, присовокупив для пущей важности несколько слов о том, что без его скромной особы фестиваль не проводили ни разу.

— Насколько мы знаем, вы также принимаете участие в формировании списков групп, которых пригласят на фестиваль. Остался всего месяц, и, я уверена, вся музыкальная тусовка Эхограда с нетерпением ждет этой информации. Сколько групп могут рассчитывать выступить в столице в этом году?

— Мивенькие мои, сейчас я вам йасскажу всё как на духу, — торжественно и особенно гнусаво произнёс Сторк и разразился длинной речью, от которой у Мака задергался глаз.

По мнению гостя, групп, достойных представлять горожан на таком важном событии, как столичный музыкальный фестиваль, в Эхограде просто не было. Эхоград, дескать, всегда отличался скудостью материала и бедностью идей. В речи мэтра сквозило такое неприкрытое пренебрежение, когда он говорил о музыкальных коллективах, что Мак втягивал голову в плечи, забывая, что речь вовсе не о нем и не о его группе, распавшейся много лет назад.

— Вогов, конечно, тяготеет к эклектике, однако йазве эхогвадские гвуппы достойны такого определения? — вопросил он, воздевая руки к небу.

«Говори ты нормально!» — с раздражением подумал Мак, услышав последнее слово, которое было произнесено вполне различимо. — «Можешь же. Наверняка половина твоих пришепётываний — дань столичному богемному шику…»

— Это же бовото, настоящее бовото, с вот этой вот йаской, вот этой тиной….

«И одной здоровенной жабой», — написал он в чат, но Эля только покачала головой. Мак понял, что девушки держатся из последних сил. Ему стало стыдно за неловкую ребяческую попытку разрядить обстановку. Глупо.

Тем временем гость продолжал вдохновенно расписывать убожество «эхоградской самодеятельности». Мак скинул в чат название песен. Карина выбрала три и попросила поставить их в очередь. Однако музыкой слушателям насладиться не удалось: не прошло и минуты, как гость замахал руками и принялся восклицать:

— Ну вы свышите? Нет, вы свышите? И вот это везти в Вогов? Вот эту гайажную самодеятельность, сдеванную буквально на коленке. Божечки, это ж невозможно слушать, мивенькие вы мои. В Логов это нельзя ни в коем свучае. Позор на всю страну!

Мак с раздражением погасил звук композиции, вслушиваясь в поток, пытаясь уловить скрытый паттерн, по которому работает дикция гостя. В некоторые моменты контроль становился слабее, оголяя обычную и, видимо, малоинтересную по мнению Сторка, речь.

«Давай, колись, как это работает», — пробормотал он со злостью.

— И вот это всё, что у нас есть, — с пафосом закончил Сторк, смачно отхлебнув кофе.

— Вы упомянули только две группы, «Белый шум» и «Прогулка по воде», — сказала Карина. — Они лишь недавно появились на сцене и, возможно, в чем-то действительно уступают более популярным коллективам. Однако в Эхограде есть «Эхо дождя», без которых не обходится ни одно студенческое или городское мероприятие. Насколько я знаю, после недавних гастролей их музыка стала популярна далеко за пределами города. И наконец, есть «Иридий», который либо обожают, либо ненавидят.

— Ох, я так и знав, — Сторк всплеснул руками перед микрофоном, вызвав ударную волну, от которой Мак подскочил на месте и болезненно сморщился. — Этот «Ийидий» со своим единственным выстрелившим альбомом. И ка-аким. Гвупые песни о подйостковом бунте, от взйослых лбов… Мивенькие мои, это чистое позерство и больше ничего. Эти вюди мнят себя богами музыки на пустом месте. Год уже они пишут новый альбом. И никаких результатов. Кстати, месяц назад их менеджмент решился выпустить сингл. Знаете, что я на это сказал? «Есви это всё, что вы можете сказать, вам лучше прекратить заниматься музыкой и отправиться торговать овощами на йынок». На йынок! Божечки, это так невовко. Талант, кажется, истощил сам себя, хо-хо.

Мак убрал руки с пульта, всем телом ловя острое ощущение дежавю. Плечи напряглись, внутри всё сжалось, словно несправедливые обвинения снова касались его лично. «Закрой рот!» — прошипел он, сжимая руку в кулак и желая Сторку подавиться своим глупым кудахтаньем, однако критик продолжал манерно сокрушаться о бездарности группы. Закрыв глаза, Мак глубоко вдохнул на четыре счета, задержал дыхание, выдохнул. Внутри, словно огонь в печи, полыхала рвущаяся наружу ярость. Пощелкав языком, он завершил цикл дыхания и тут заметил, что в студии что-то происходит.

Господин Сторк держался руками за горло, до предела выпучив глаза. Мак решил, что гость задыхается и нужно срочно вызывать врача, но потом заметил, что для человека, страдающего от нехватки воздуха, тот чересчур неподвижен. Критик сидел удивительно ровно, с известным изяществом, какое позволяло его грузное тело, точно на голову ему поставили стеклянный сосуд с золотыми рыбками, которых он отчаянно боялся потревожить. Эля протягивала гостю бутылку воды, Карина же с профессиональной невозмутимостью объявляла следующую композицию. Выключив микрофоны, Мак нажал на кнопку связи, чтобы узнать, что происходит, и тут господин Сторк издал жуткий то ли захлебывающийся, то ли скрипящий звук, тут же зажав рот руками. «Икота», — с иезуитским удовлетворением констатировал Мак. — «Отлично. И как ты теперь выкрутишься, господин „пьезийаю всех вокьуг“?»

В наушниках играл «Иридий», и Мак невольно прислушался к гитарному рифу, пытаясь понять, чем вызвана столь бурная реакция господина «Строгого критика». Вроде ничего особенного. Ритм-секция хороша, хотя на таком материале судить трудно. На первый взгляд, стандартная смесь новичков. Поп, рок, гранж, пойдёт что угодно, лишь бы попасть, лишь бы угодить хоть кому-нибудь. Пожалуй, эта вторичность и правда делала мелодию и текст слишком предсказуемыми, напоминающими прописи старательного первоклашки, копирующего чужие смыслы. И всё же что-то едва заметно царапало нерв, как песчинка, прилипшая к салфетке, которой протирают линзы очков. Голос вокалиста, партии инструментов, ритм раскроены по лекалам, разглажены утюгом профессиональной работы в студии, однако сквозь штампы пробивались живые узнаваемые интонации тех, кто имеет собственный голос.

Заслушавшись, Мак едва не пропустил время возвращения в эфир. Из студии ему отчаянно махала Эля, указывая куда-то за его спину. Сторк мелкими глотками пил воду и вздрагивал. Карина уткнулась в экран, с неприязнью косясь на гостя. С сожалением убрав звук, Мак посмотрел на стойку и понял, что Эля имела в виду звонки слушателей. Что ж, с этой напастью он еще не работал. Вспомнив всё, что он недавно читал про древнюю аппаратуру, Мак нашел на пульте телефонный канал и нажал кнопку предпрослушки:

— «Старый город», здрасте. Какой у вас вопрос? — выпалил он, следя одним глазом за степенью готовности Сторка, а другим — за рассуждающей о музыкальной сцене Эхограда Элей.

— Здравствуйте! — в его ушах зазвучал приятный девичий голос. — Ваш гость только ругает и ругает музыку. Хочу узнать, какие группы он считает эталоном.

Мак ухмыльнулся. Девушка говорила вежливо, однако в ее голосе слышалось скрытое напряжение. Набрав в чате суть вопроса и получив одобрение Карины, Мак ответил:

— Оставайтесь на линии, пожалуйста, я выведу вас в эфир через несколько секунд.

Пока слушательница благодарила, Мак наскоро отрегулировал громкость и чуть подкрутил ручки эквалайзера, убирая низ, а потом поднял ползунок телефонной линии.

— А теперь давайте послушаем эхоградцев, — Эля в который раз идеально ухватила момент, подводя к интерактиву. — Здравствуйте! Вы в эфире.

Обновленная версия Сторка вызывала одновременно сочувствие и уважение. Каждое слово теперь давалось ему через сопротивление, а палец лежал на кашлевой кнопке, готовый заглушить любой неловкий звук. Такая осмотрительность, по мнению Мака, пошла зарвавшемуся критику только на пользу. Впрочем, Сторк нашел довольно остроумный выход из щекотливого положения, в которое угодил. Вместо обычной речи он принялся тянуть гласные, распеваясь, словно певец перед выступлением.

— Вои-истину-у прекра-асный вопро-ос я услыха-ал, — раздалось в наушниках.

Мак поперхнулся, услышав, как хихикнула слушательница. Сторк же, не заметив ни реакции девушки, ни удивленных глаз ведущих, продолжал свою арию, старательно избегая смены регистра и резких движений. Манерность речи и некоторые особенности произношения исчезли, словно снег под весенним солнцем, и из-под этого сугроба проступил довольно приличный голос без намека на гнусавость. Мелкие дефекты в виде недостаточно раскатистого «р» казались сущими мелочами. Карина и Эля впервые за час искренне улыбались и кивали, профессионально сдерживая смех. На их глазах чудовище превратилось, наконец, хотя и не в прекрасного принца, зато во вполне профессионального оперного тенора.

Ответив на два вопроса, Сторк умоляюще попросил закруглиться, жестом показав, что больше говорить не в состоянии. Эля с Кариной подвели итоги и поблагодарили гостя за визит, включили последнюю композицию. Эфир завершился. Через интерком Мак слышал, как в студии Сторк снова откатился до предыдущих настроек, гнусавым голосом проклиная «дуйной, некачественный кофе», который подала ему Карина, и «бедных невежественных свюшатевей», которые не в состоянии самостоятельно разобраться в том, что происходит на музыкальной сцене.

— Вот поэтому и нужны мы, китики. Мы, свовно маяк в буйном мойе, освещаем… Ик!

Не выдержав, Карина прыснула. Сторк покраснел еще сильнее, и его стало жаль.

— Пьостите, дамы… Пожавуй, мне пойа бежать, — выдавил он между сотрясающими его тело приступами.

Едва за ним захлопнулась дверь, Эля повалилась на стол и расхохоталась:

— В «буйном» море! Ох, ну и кадр! «Мы, китики»!

Карина прикрыла рот ладонью и напустила на себя серьезный вид:

— Зря мы смеемся. Может, он имел в виду настоящих китиков. Ну, знаешь, маленьких китов.

Мак открыл дверь в студию и строго сказал:

— Логопедический сеанс провалился. Ваш китик или, лучше сказать, ядовитый ик-лобрюх, покинул акваторию недолеченным.

Эля тоненько взвизгнула и сползла на пол, обнимая ножку стола. Ее плечи судорожно подрагивали от смеха.

— Случай запущенный, — простонала Карина, — за один сеанс никак не справиться.

— Надо же, — раздалось из аппаратной. — Как дети, из любой ерунды готовы устроить праздник.

Рассыпавшийся в воздухе смех мгновенно погас, замороженный полной презрения репликой. Мак обернулся. Вальдемар уже по-хозяйски расселся в кресле, хотя часы показывали без пяти восемь.

— Тебя Ванда там внизу ждет, иди, — процедил «гений», не глядя на него. — И корову свою розовую забери отсюда.

Смущенно глянув на единорога, Мак сунул его в рюкзак, взял наушники и, тепло попрощавшись с девушками, быстро сбежал по лестнице.

Первым делом он выдохнул, избавляясь от дневных проблем, отпуская мысли о Бритве, Сторке, вечно недовольном Вальдемаре и сказках. Рука нащупала в кармане флэшку. Надо было оставить её на работе, но он знал, что не сможет. Пусть пока полежит.

Набрав полную грудь прохладного воздуха, он осмотрелся, изучая мир вокруг. Воздух пах свежестью. Дневной дождь напоминал о себе мокрой листвой, однако мостовая уже высохла. В голубом небе медленно плыли пухлые розоватые облака.

Впереди он заметил Ванду. Видимо, она вышла из Дома Радио чуть раньше, чем он сам, и направлялась к платану. Мак медленно шел следом, глядя на её спину в широком расстегнутом плаще и оттопыренные локти засунутых в карманы рук. Пару раз Ванда вставала на носочки, балансируя на гладких булыжниках, представляя себя то ли балериной, то ли канатоходцем. В этой забавной полудетской эквилибристике сквозили печаль и беззащитность.

Вверху послышался шум, и Мак отвлекся, подняв голову. Над крышей кафетерия возвышался шест, увенчанный свитым на тележном колесе огромным гнездом. В гнезде, переминаясь с лапы на лапу, горделиво выгнул длинную шею белый аист. Развернув большие крылья, он бил ими в воздухе, точно проверяя, способны ли они поднять его в небо после долгого бездействия. Расправив оперенье, птица спланировала на крышу, оттолкнулась от черепицы и тяжело взлетела, плавно набирая высоту. Могучие чёрно-белые крылья с громким хлопаньем расталкивали воздух, оранжевые лапы вытянулись, а затем медленно подобрались под брюхо, как шасси самолета. Сделав несколько прощальных кругов над площадью, аист поднялся выше и полетел в сторону «Театрика».

Мак провожал его взглядом, ощущая, как горло заполняет щекочущее чувство восторга. Ему казалось, всё вокруг замерло, любуясь этим величественным зрелищем. Однако Ванда по-прежнему балансировала на камнях мостовой. Прохожие шли мимо, словно полёт аиста был чем-то обыденным, не стоящим внимания. Или несуществующим.

Глава 15. Возвращение в "Лапшычную"

Ванда стояла к нему спиной, и Мак поймал себя на мысли, что хочет подкрасться и закрыть ей ладонями глаза. Ему нравилось смотреть, как девушки радостно смеются и притворно возмущаются от милой и нелепой шалости парней, но сам он никогда такого не делал, опасаясь, что в его случае возмущение будет настоящим.

— Видела аиста? — спросил он, подходя.

— Аиста? — Ванда завертела головой. — Где он?

Мак молча показал на колесо:

— Был вон там, на крыше. А потом улетел.

— Как всегда, все самое интересное проходит без меня, — она надула губы, и в ее глазах блеснули слезы.

Мак отвернулся, сделав вид, что смотрит вокруг. Он перебирал слова, которые могли бы подбодрить, но не нашел ничего удачного и спросил как можно небрежнее:

— Решила, куда пойдем?

— Я передумала ужинать. Давай просто погуляем. Не против?

Он мотнул головой, и они медленно пошли вперед, свернув на одну из улиц-лучей, ведущих от площади.

— Как твой день? — спросил Мак, когда молчание показалось ему чересчур тягостным. — Ты сегодня очень тихая.

— Все как обычно, — она помедлила, словно прикидывая, стоит ли посвящать его в подробности, потом спросила: — А твой?

— Полон впечатлений. Вальдемар, например, пришел сегодня раньше времени. Чем не событие?

Ванда издала короткий смешок, но ничего не ответила. Она смотрела себе под ноги, словно рассчитывала найти что-то между старых булыжников мостовой.

— Так ты не то что аиста, летающего слона не заметишь, — хмыкнул Мак.

Шагнув к ней, он вдруг легонько поддел пальцем её подбородок, заставляя поднять голову:

— Ну чего ты уставилась на камни, они каждый день одинаковые. Посмотри, какое синее небо. А какие румяные облака.

Ванда вздохнула, и он понял, что не справился.

— Что с того, — с тоской произнесла она. —Темнеет уже намного раньше, чем летом. В девять — настоящая ночь. Не хочу зиму.

— Но потом придёт весна.

Это прозвучало неестественно жизнерадостно. Ванда поморщилась, словно говоря: «Не неси чушь!», и Мак отступил.

Над их головой все так же плыли розовые облака. Окна жадно ловили отблески солнца, словно старались продлить уходящий день. Ванда думала о чем-то неприятном, погрузившись в себя. Маку хотелось привлечь её внимание к интересным деталям вокруг, но каждый раз, открывая рот, чтобы сказать: «Смотри, какой мурал!» или «Вон там, гляди, необычный автомобиль!», он натыкался на отстраненный профиль, бессильно опущенные плечи и слова застывали на языке. Его собственный энтузиазм гас от холода, причину которого Ванда то ли не могла, то ли не хотела объяснить.

Так они шли в напряжённом молчании, переулок за переулком. Прохожих здесь было мало, и иногда Маку казалось, что они бредут по опустевшему городу, погруженному в мягкую сонную тишину. Очередная улочка открыла обзор на набережную. Они поднялись на мост и остановились над тихо поющей Илве.

— Раньше я не замечал, что здесь мало птиц, — задумчиво сказал Мак, глядя в небо. — А теперь понимаю, что не могу вспомнить, когда вообще их видел в последний раз. Там, где я жил раньше, они летали целыми стаями: голуби, воробьи, свиристели.

— У Эхограда давняя вражда с птицами. В школе нам рассказывали, что были времена, когда люди старательно избавлялись от своих пернатых соседей. Ещё у моей бабушки жили аж три кошки, на случай если какая-нибудь птаха решит свить гнездо на крыше. Однажды трехцветная Черепаха поймала щегла… — Ванда дёрнула плечами от отвратительного воспоминания. — После этого я стала звать ее «Череп».

— Похоже, ваш город не любит, когда за ним наблюдают, — усмехнулся Мак.

— «Ваш», — не удержалась от колкости Ванда. — Ты еще не почувствовал себя эхоградцем? Хотя да, историю тебе бы подучить.

— А что это вообще за вражда? Что такого сделали птицы, что на них стали охотиться?

— Да ничего они не сделали. Знаешь, люди иногда просто…

Ванда поморщилась, безуспешно пытаясь подобрать точное и при этом цензурное слово, но лишь махнула рукой:

— …невероятно глупы и суеверны. Кто-то летает в космос и строит беспилотные машины, а здесь до сих пор переживают из-за древней легенды, что птицы якобы разрушат город. Поэтому их нельзя держать в домах и даже делать для них скворечники. За сотни лет это буквально впиталось в кровь. Вряд ли ты увидишь, как в парке кто-то кормит уток. Да и уток здесь отродясь не бывало.

Мак молчал, обдумывая услышанное.

— Поэтому я удивилась, когда ты спросил про аиста. И это колесо… Кто его мог поставить.

— Может, мне показалось…

Ванда пожала плечами. Покинув мост, они вышли на неширокий проспект, усаженный деревьями. Подняв голову, Мак увидел далеко впереди вывеску «Лапшычной» и украдкой взглянул на часы. Поздно, окно наверняка закрыто. Да и спутница не в настроении. И все же его неудержимо тянуло свернуть во двор. Он замедлил шаг. Ванда всё так же брела вперёд, потерявшись в безрадостных мыслях. Мак смотрел ей вслед, считая шаги и не зная, что предпринять. Ему отчаянно хотелось прервать молчание, привести ее туда, где будет нечто большее, чем кажущиеся ей сейчас пустыми слова. Нечто большее, чем он.

Догнав Ванду, он взял её за руку и повёл, внутренне готовый к сопротивлению. Она замешкалась лишь на миг, а потом послушно пошла за ним, не задавая вопросов. Лишь войдя во двор, он почувствовал, как она слегка тянет его назад:

— Надеюсь, мы не идём в гости? Сегодня не хочу компании.

— Скорее всего, нас никто не ждёт, — он ободряюще улыбнулся. — Просто зайдём на минутку.

В вечерних сумерках двор выглядел уютно и загадочно. Прячущиеся в кронах деревьев фонари мягко освещали изумрудную зелень кустов, красно-зеленые мазки детской площадки и желтую дорожку, ведущую прямо к открытому окну. Из-за столика поднялась пара. Мужчина поставил в окошко поднос с посудой и вернулся к спутнице, одетой в вечернее платье. Галантно накинув ей на плечи летнее пальто, подал руку. На манжете, точно светлячок, блеснула прозрачная капля бриллиантовой запонки.

— Удивительно, — задумчиво произнесла женщина, проходя мимо Мака. — В этот раз еще лучше, чем в первый. Я очутилась на пляже в нашей любимой бухте.

— Я рад, — чуть насмешливо ответил мужчина. — Добираться примерно столько же. Если бы Логов мог предложить что-то подобное, не пришлось бы терять столько времени…

За столом у самого окна спиной к ним сидела пожилая женщина в платке и вязаной кофте. Напротив, болтая ногами, маленький мальчик, видимо её внук, тянул через соломинку жидкость из высокого стакана. Стакан переливался разными цветами, и Мак не сразу понял, что стекло всего лишь отражает отблески стоявшего на столе «волшебного фонаря».

— Здесь что, правда ресторан?! — с восторгом прошептала Ванда. —Во дворе дома? Обалдеть… Но какой приятный запах! Чем это так пахнет?

Он крепче сжал ее руку и подвел к окну. Внутри было пусто. На миг в глубине мелькнуло лицо Ба Кхань. Она нахмурилась и тут же отвернулась, занявшись своим делом. Мак замер, всем телом почувствовав исходившее от хозяйки «Лапшычной» недовольство.

— Здравствуйте! — к окну подошёл поварёнок и навалился на подоконник, закрывая собой Ба Кхань и её халат с серебряными лилиями. — Мы рады вас видеть в «Лапшычной». Хотя, смею заметить, уже очень поздно.

Мальчик говорил очень приветливо, но Мак всё же услышал в его голосе скрытый упрёк. Он критически осмотрел помощника Ба Кхань, но не нашел ни малейшего намёка на недовольство. Лишь желание помочь и, пожалуй, усталость, которой не было в прошлый раз.

— Добрый вечер! — оживлённо ответила Ванда. — Неужели мы опоздали? Обидно, у меня как раз проснулся зверский аппетит. Пахнет так, что я готова съесть всё, что вы подадите. Уверена, это будет что-то необыкновенное.

Мак посмотрел на меню. Ещё секунду назад он собирался сдаться, отойти от окна, признав поражение без борьбы. Опоздали так опоздали, чёрт с ним. Однако рядом стояла Ванда, и в её словах он слышал просьбу о спасении. От пустоты, от неудавшегося дня, от ощущения, что твоя жизнь идёт совсем не так, как нужно. Даже если сама она не осознавала эту тихую надежду на чудо, он узнал её, и теперь не мог отвернуться.

— Простите, мы поймем, если вы закрываетесь, но мы очень голодны и хотим хоть что-нибудь. Если вы совсем торопитесь или слишком устали, дайте, пожалуйста, хоть пару бутербродов.

— Мы ещё можем принять заказ, — торжественно сказал мальчишка. — Бутерброды и чай вас устроят?

— Спаси-ибо! — на лице Ванды засияла улыбка. — Вы нас очень выручите!

— Прошу вас занять места за столом, я принесу ваш заказ через десять минут, — все так же важно объявил поварёнок.

Мак хотел сдержанно кивнуть, но посмотрев на счастливое лицо Ванды и довольную мордочку мальчишки, тоже расплылся в улыбке.

Бабушка с внуком уже ушли, и Ванда выбрала ближайший к окну стол:

— Чтобы не бегать далеко, — пояснила она, опускаясь на скамейку. — Какое же странное место. Ты давно его нашёл?

— Неделю назад. Перед концертом в капелле. Помнишь?

Она кивнула и подставила руки под свет фонаря, глядя, как кожа меняет цвет.

— Хорошо, что напомнил, завтра у меня снова встреча с психологом. А концерт завтра есть?

— Не знаю, но собираюсь проверить.

Ванда улыбнулась:

— А у меня свидание, с Яном. Он забавный. Вроде, балабол, но с ним как-то надежно что ли. Хотя, не мне говорить. Я вечно ошибаюсь.

Мак хмыкнул, едва удержавшись от насмешливого: «Это обо мне?» Не хватало только испортить вечер. Однако Ванда сама задала вопрос:

— Ты сердишься, что я так… Что так неожиданно перестала обращать на тебя внимание?

— Нет. Нельзя сказать, что было приятно, но сердиться не за что.

— Прости, — она взяла его за руку. — Мне очень стыдно. Я струсила, не смогла сказать, что мне нужен другой человек.

— Я бы тоже не смог. Я тебя понимаю, — он чуть сжал её пальцы. — Мы можем быть друзьями.

Ванда засмеялась:

— Обычно, на такое обижаются, когда намерения были другими, но я безумно рада это услышать.

— Ну, а что с Вальдемаром? Ему ты уже сказала?

Её лицо помрачнело:

— Сегодня. Он снова принес цветы. Вот почему я чувствую себя так плохо, когда говорю «нет»?!

— Не знаю. Представляешь, как плохо другому?

— Нет, — Ванда надулась. — Психолог считает, я подсознательно хочу нравиться. Всем без разбора. И неважно, какой ценой.

Мак покачал головой:

— Ты не одинока, у многих те же проблемы.

— От чужих проблем мне не легче, — резко возразила она и добавила уже мягче: — Понимаешь, я всегда была чем-то вроде «страшной подружки»: толстая, в очках. Мальчикам такое не нравится, а с девчонками дружба была до тех пор, пока они не находили пару… С Вальдемаром мы учились вместе со старшей школы, потом в институте. Он до того мне нравился, я даже учиться пошла на тот же факультет, хотя не собиралась становиться звукорежиссером.

— То есть, сейчас буквально сбылась твоя мечта?

— В том и дело… — расстроенно сказала Ванда, беря в руки фонарик.

По ее лицу побежали разноцветные блики, словно они вдруг оказались на карнавале.

— Я была такой дурой. Бегала за ним. А он женился на моей подруге. Классика.

— Он женат.

Она помотала головой:

— Она его бросила. Сбежала. И угадай, к кому он пришёл жаловаться? И угадай, что за дура его слушала и жалела? А теперь он мне не нужен, и вот он, с букетом и предложением.

Мак присвистнул:

— Сделал предложение?

— Мне так плохо, — Ванда закрыла лицо руками. — Я не смогла сказать «нет». Сказала, что подумаю. Ненавижу себя, сейчас могла бы уже быть свободна!

И тут откуда-то сбоку неслышно появилась Ба Кхань. Мак растерянно смотрел, как она расправила теплый плед и набросила его Ванде на плечи.

— Ш-ш, ничего, девочка. Подумать — это не ошибка. Не подумать, вот самый страшный ошибка.

Ванда обернулась, с удивлением глядя на женщину:

— Спасибо, но как вы узнали, что мне холодно? Большое спасибо.

— Ба Кхань просто знать, — отрезала хозяйка. — Завтра пойти и сказать «нет». Лотос уже дать тебе пару.

— А ты, — она повернулась к Маку. — Не будь разиня. Делать, что уметь хорошо. Слушать.

От подъезда к ним спешил поварёнок, держа в руках поднос с двумя тарелками и чашками.

— Есть и идти, — нахмурилась Ба Кхань. — Уже поздно. Все хотят отдых.

Она исчезла так же незаметно, как появилась, пока мальчик расставлял перед ними тарелки.

— Приятного аппетита! — радостно пожелал он, улыбаясь от уха до уха. — Поднос поставьте потом на подоконник, пожалуйста. Хорошего вечера!

Ванда улыбнулась и взяла с тарелки сэндвич:

— С ума сойти, какой запах! — тихо и мечтательно сказала она, закрыв глаза. — Будто я снова у бабушки в доме, и она печет хлеб.

Она принялась есть, и Мак тоже прикоснулся к своей порции. Хлеб оказался горячим и таким свежим, словно его и вправду испекли только что. Откусив кусок, Мак почувствовал, как ломается хрупкая поджаристая корочка, обнажая пуховый мякиш. Зубы вонзились во что-то упругое, и язык ощутил горьковатый обжигающий вкус запеченного баклажана с едва уловимым ароматом дымка осеннего костра. Мягкий солоноватый сыр смешивался с сочной мякотью, хрустящая соломка маринованных овощей обжигала нёбо, а нежный ореховый соус гасил пламя, мягко завершая аккорд и связывая звучание в единое целое. Это было восхитительно, и Мак замер, прислушиваясь к собственным ощущениям. Когда он дожевал, мир погрузился в тишину. На миг заложило уши, точно при взлёте, и вот он уже стоит на мосту над соединением двух рек. Это были Илве и Церна, только еще прекраснее, чем он их запомнил. Мерцающие волны Церны лениво и гладко перекатывались точно роскошный черный шёлк, а Илве искрилась и пенилась, словно шампанское дивного бирюзового цвета. Мост был похож на Птичий, хотя и отличался от того, что Мак видел днём: выщербленные камни вспыхивали цветными сполохами в такт звучавшей со всех сторон музыке, напоминая стоявший на столе «волшебный фонарь». Мелодия была сложной, но удивительно чистой. Мак слышал соло электрогитары, бас, но ему казалось, это поёт мост, и вода, и сам воздух. И вдруг рядом захлопали крылья. Десятки птиц пролетали над ним и кружили, безмолвно рассаживаясь на перила моста. «Птичий мост!» — хотелось крикнуть Маку, таким правильным и завершённым казалось это зрелище. — «Вот чего не хватало, чтобы ты стал по-настоящему птичьим!»

Он очнулся резко, словно над ухом звякнул будильник. Локти на столе, в руках недоеденный сэндвич. Напротив него Ванда сидела в той же позе, не мигая глядя перед собой. Поймав его взгляд, она поправила плед и сказала:

— Я, кажется, с ума схожу. Я сейчас была в доме бабушки. Проснулись рано утром, вышли в сад. Осень, туман, вся трава в росе. Набрали яблок, а они ледяные, хрустящие… Мы их чистили, резали и бросали в медный таз, а бабушка пела… Она знала так много песен, — Ванда сглотнула и прижала ладони к разгоряченным щекам. — Это было реальнее, чем в жизни, острее… Яблоко, я чувствовала во рту кисло-сладкую мякоть… А на руках следы от яблочного сока…

Она поднесла руку к лицу, потом с детским восторгом протянула ее Маку. Пальцы пахли пронзительно-свежим ароматом яблочной мякоти.

Когда с сэндвичами и чаем было покончено, Мак выгреб из портмоне всю наличку и отнес поднос на подоконник. Ему хотелось хотя бы мельком увидеть Ба Кхань, спросить, правильно ли он понял то, что она сказала, однако кухня была пуста, и даже в коридоре не горел свет.

Ванда с сожалением стянула плед и, аккуратно свернув, бережно опустила на скамейку, погладив на прощание. Оба молчали, не решаясь разрушить словами то, что только что произошло.

Они вышли со двора на залитый ночными огнями оживлённый проспект. В воротах Ванда оглянулась, бросив взгляд на «Лапшычную», точно проверяя, не привиделись ли ей столы и скамейки. Мак хотел было последовать её примеру, но передумал. Он знал, что магия места настоящая, знал, как манит волшебство на свой тихий свет, как хочется вернуться в тишину и уют двора, остаться за столом с чудесными фантазиями о прошлом или будущем. Однако волшебство тоже нуждается в отдыхе от тех, кто его ищет. Эхоград полон чудес. Мак привычно потянулся к висевшим на шее наушникам, но тут же убрал руку. Дело было даже не в том, что рядом шла Ванда. Он вдруг понял, что в этот момент звуки города не казались ему отвратительной какофонией, раздирающей барабанные перепонки и ранящей слух. Шорох шин и стук каблуков звучали как перкуссия, автомобильные гудки заменяли валторны, рожки и гобои, а звон трамваев взял на себя партию треугольника. Эхоград превратился в оркестр, исполняющий увертюру субботнего вечера, и, к своему удивлению, Мак впервые слушал ее с удовольствием.

У подъезда Ванда порывисто обняла его и тут же отпустила, застеснявшись.

— Не знаю, как тебя благодарить. Это был лучший вечер за много лет, но я отчего-то так устала, как будто побывала в пешем походе по горам.

— Спокойной ночи, — сказал Мак. — Я подожду. Зажги свет на кухне.

Идя домой, он улыбался. Вечер был и правда прекрасен, даже нагревшаяся флешка, которую он безостановочно вертел в пальцах, уже не казалась такой опасной. Наоборот, она вызывала интерес.

«Не будь разиней, Макар. Слушай», — сказал он сам себе и тихо засмеялся.

Глава 16. Встречи в кофейне

В доме снова играла виолончель. Мак ощутил её, едва войдя в подъезд. На втором этаже музыка скорее угадывалась, до четвёртого доносилась чуть приглушённо, в мансарде встречало полноценное концертное звучание, а в квартире на него обрушился каскад звуков, точно пропущенных через гигантский усилитель. Открыв дверь, он удивленно осмотрел стены. Панели висели на своих местах, однако не спасали от звеняще-режущего союза струн и смычка.

Наушники оказались бесполезны, музыка буквально играючи преодолевала технический барьер. Не помогли и беруши. Звуки проникали в голову напрямую, минуя органы слуха. Очень скоро Мак уловил, что мелодия повторяется, словно после нескольких сложных тактов какой-то шутник поставил в нотной записи вечную репризу. Когда он только вошёл, исполнитель играл торжественно, потом ускорил темп и добавил экспрессии. Напряжение нарастало, и к концу часа звуки превратились в полные отчаянной ярости вопли. Виолончель скандалила как ревнивая жена или раздражённая шумом соседка, то и дело срываясь на визг. Мак достал сотовый и включил диктофон. К его облегчению, музыка смолкла, но тут же начала играть с первого такта, размеренно и чисто, словно добившись своей цели.

— Ты хотела, чтобы я тебя записал? — спросил Мак, нажав на паузу.

Смычок несколько раз взвизгнул на высокой ноте и соскользнул со струн, имитируя сорванный в жарком споре голос. Мак решил, что безопаснее для рассудка не вступать в контакт и думать, что всё это всего лишь случайность. Он включил запись и прослушал ее от начала до конца, все три минуты. Вполне достаточно, чтобы позже поискать, что за произведение с таким упорством повторяла виолончель.

Заведя будильник на шесть утра, Мак побрился и почистил зубы. Виолончель деликатно молчала, и он повеселел, решив, что «музыкальная гостиная» взяла паузу на ночной отдых. Не тут-то было. Стоило отыскать удобное положение на матрасе и задремать, как в воздухе раздались нежнейшие звуки. «Колыбельная», — одобрительно хмыкнул он полусонно. Тут же послышалось приглушённое пиликанье, похожее на тихий издевательский смех, и виолончель грянула на полную мощь, зайдясь таким рёвом, что оставалось лишь наскоро собраться и бежать в ночь.

По дороге он не стал застегивать куртку, позволяя сырому ледяному воздуху проникать под рубашку, но холод так и не смог вернуть ему бодрость. Глаза закрывались, а настроение портилось с каждым шагом. Ожидание встречи с Вальдемаром само по себе не приносило радости, а после рассказа Ванды Мак всерьез боялся, что попробует вмешаться и защитить подругу, хотя прекрасно знал, что в сердечные дела третьему лучше не вмешиваться. Постояв у входа в Дом Радио, он повернулся и посмотрел вверх. Стрелки на подсвеченном циферблате ратуши показывали половину двенадцатого. До «смены» Деда больше часа. Рановато.

Гулять больше не хотелось, и Мак с надеждой посмотрел в сторону кофейни. Окна уже зажглись приглушенным тёплым светом, манящим, словно садовая лампа, на которую слетаются мотыльки. Помня о прошлой неудаче, когда после концерта он хотел выпить кофе с Вандой, Мак неторопливо двинулся к крыльцу, как кот, подбирающийся к трудной добыче, готовый в любой момент сделать вид, что не имел ни малейшего намерения преследовать цель.

Открыв дверь, он остановился на пороге, оценивая обстановку. Лампы накаливания под синими абажурами выхватывали из полумрака синие скатерти на овальных столах и потрескавшуюся кое-где кожу коричневых диванов. Уже знакомый бариста вышел из-за занавески за стойкой и посмотрел на Мака:

— А, посетитель. Что же вы стоите в дверях? Прошу, проходите.

Смутившись, Мак осторожно выбрал паркетину и поставил на неё ногу. «Ре», — пропела деревяшка. Следующей нотой стал фа-диез, потом ля, и, наконец, у самой стойки нашлась последняя составляющая доминантсептаккорда.

— В воздухе будто бы разлилось напряжение, нет? — с едва заметной насмешкой спросил хозяин. — Вечер трудного дня, я прав?

Мак покосился на паркет:

— Хотите сказать, он угадывает настроение?

Бариста вскинул брови:

— Вы мне скажите! Вам лучше знать, с каким настроением вы вошли.

Вместо ответа Мак подошёл ближе к стойке и посмотрел на грифельную доску, на которой мелом было выведено скромное меню.

— Ночью у вас небольшой выбор, — заметил он.

— О, поверьте, здесь всё, что вам нужно. Хотите взбодриться? Двойной эспрессо и сироп «Огненная жидкость», усталость как рукой снимет.

Мак недоверчиво хмыкнул, но решил не спорить:

— Давайте.

— С собой?

— Нет, я бы хотел посидеть у вас немного. Если это возможно.

— Наша кофейня к вашим услугам.

Бросив рюкзак на диван в углу, Мак вернулся к стойке. Он с интересом наблюдал, как бариста управляется с кофемашиной, которую называл Бертой, как подставляет скамеечку, чтобы достать с полки на стене пузатую бутылку с лимонно-жёлтым сиропом, стоявшую в ряду разноцветных товарок. Сбоку от коробки с наличкой он впервые заметил серебряную горку, прикрытую толстой стеклянной крышкой. На ярусах горки лежали маленькие бутерброды-канапе. Мак разглядел грибы, оливки и переливающиеся жемчужным блеском крошечные луковые головки.

— Прошу, двойной эспрессо. Будьте осторожнее, горячо.

— Спасибо, — Мак положил в коробку заранее приготовленные купюры и взял чашку, от которой чудесно пахло кофе и еще чем-то пряно-острым. — Могу я спросить… В прошлый раз вы дали мне два стакана кофе для Томека. Как вы узнали, что я его встречу? И почему вы решили, что я должен заплатить за его кофе?

Хозяин вытер руки о полотенце, повесил его на крючок под стойкой и вдруг протянул Маку ладонь:

— Бартош. Будем знакомы.

— Макар.

— Я знаю. Вот теперь мы знакомы официально.

— А мой вопрос? Вы ответите на него?

— Я знаю всех, кто часто бывает в Доме Радио по ночам. Моя кофейня — единственное место на площади, где можно получить порцию тепла в это время суток. Томек нуждается в тепле, а вы, кажется, с ним подружились. Я ошибаюсь?

— Вопрос был не об этом, — пробормотал Мак. — Ну да ладно. А до которого часа вы работаете?

— До последнего посетителя, — с любезной улыбкой ответил Бартош.

Усевшись за столик, Мак сконфуженно побарабанил пальцами по столу. Именно поэтому он не любил задавать вопросы: зачастую люди отвечали так, что, выслушав ответ, он понимал ещё меньше, чем раньше. Нужно было промолчать, как обычно.

В крошечной толстостенной чашке, под крепкой пеной цвета гречишного мёда, его ждала жидкая лава, тягучая, маслянистая, с тонким запахом горького шоколада и свежих фруктов. Отпив кофе, он зажмурился от удовольствия. Легкая кислинка и фруктовый привкус с острой перечной нотой в конце. Видимо, та самая «Огненная жидкость». Гармоничный напиток, согревающий с первого глотка. Мак снял куртку и бросил её на спинку дивана, потом повёл плечами и сбросил мягкий вязаный шарф, от которого становилось жарко. В следующий миг он понял, что никакого шарфа на нём не было и быть не могло, а ещё через секунду вскочил, дикими глазами уставившись на стену. Прямо над его столиком висела картина в старой позолоченной раме, в каких обычно выставляют в галереях полотна старых мастеров. Из чёрного фона выступала реалистичная фигура пушистой толстой белой кошки, удобно устроившейся в плетёном кресле-качалке. Кошка щеголяла во фланелевом халате в цветочек и таком же чепце по моде прошлых веков. На маленьком розовом носике восседало золотое пенсне. В лапах кошка держала спицы, из-под которых на прикрытые тёплой тканью лапки спускалась ажурная дорожка серого шарфа. Шарф скользил по раме и свободно свисал с неё вдоль стены, сантиметров на десять под картиной. Не веря своим глазам, Мак потрогал вязание. Пальцы ощутили воздушную податливость толстой чуть колючей пряжи. Кошка на картине не шевелилась, но Маку показалось, что она чуть нахмурилась и дёрнула ухом. Он оглянулся на Бартоша:

— Это… — пролепетал он, не в силах сформулировать вопрос. — Это… Это кто?

— Кошка моей бабушки, — невозмутимо произнёс хозяин. — Забрал её сразу после бабушкиной кончины. Старушке скучно одной в деревенском доме, а здесь она всегда среди людей.

— И она что же, вяжет?

— О да. По настроению может связать шаль, шарф или манишку. Однажды так увлеклась, что за ночь связала пончо. Я оставляю их на вешалке у двери. Иногда люди берут, если ночь выдаётся особенно холодной.

С опаской глядя на суровую кошку, Мак пересел на другой диван, подальше от её вязания.

—Это просто трёхмерная картина, да? — спросил он немного нервно. — Надеюсь, в сироп вы ничего не добавляете?

— Только нашу любовь к клиентам, — парировал бариста.

Из большого окна открывался красивый вид на платан и загадочную в свете вечерних фонарей площадь. Мак смотрел на Дом Радио, и с этого угла здание казалось ему одновременно привычным и незнакомым.

— Отсюда, наверное, хорошо было видно пожар, — сказал он вполголоса.

Бариста включил радиолу:

— Вы не против музыки? Не люблю тишину.

Мак покачал головой, по-прежнему глядя в окно. Настроив звук, Бартош подсел к нему за столик:

— Страшное было зрелище. Площадь заполнена пожарными. Всё оцепили. В дыму и огне ничего не было видно. Полыхало стеной, пламя перекинулось на соседние дома. Рядом стояли. Дерево. Сгорели за считанные мгновения.

Мак сглотнул, представив себе картину.

— Много людей погибло. Рядом построили навес, тех, кого смогли вытащить, клали туда. Вечером пустили родственников. Жуткие крики, до сих пор стоят вот здесь. — Бартош постучал пальцами по вискам. — Живых с ожогами везли в Логов.

— Наверное, люди помогали. Вы тоже?

Бартош покачал головой. Мак посмотрел на него, ожидая, что он скажет чуть больше, однако мужчина молчал, разглядывая что-то в окно. Говорить о трагедии больше не хотелось, и Мак осмотрелся, ища различия между дневным и ночным обликом кофейни, прикидывая, как можно легко изменить интерьер за короткое время.

— Пятьдесят лет назад вы работали здесь?

Бартош едва заметно улыбнулся:

— Да. Эта кофейня всегда принадлежала семье. Досталась мне от отца, ему — от деда. Долгая история. В начале на площади стояла только ратуша, да еще пара зданий из камня, остальное — деревянные избушки. Никакого Дома Радио не было в помине. А место хорошее. Студенты, туристы, жители — мечта коммерсанта. Желающих выкупить бизнес всегда хватало.

— Но здесь только вы и я, — полушутя сказал Мак. — Днём клиентов достаточно, это верно, но не ночью. Разве это не так?

— Что сказать. Я здесь, в двери всегда открыты для тех, кто готов войти.

— Кстати… Не так давно мы с подругой проходили мимо. Я увидел, что окна светятся, но, когда подошли, они погасли. У вас что-то случилось?

— Скорее, у вас.

Поймав недоумённый взгляд, бариста подмигнул:

— Кофейня всегда готова принять, но готов ли человек войти — зависит не от меня.

Дверь распахнулась, и вошёл новый посетитель. Бартош снова встал за стойку, приветствуя гостя, а Мак, не удержавшись, оглянулся и увидел Вальдемара. Тот стоял, облокотившись о столешницу, чуть сгорбившись.

— Двойной эспрессо. И ещё латте. И добавьте «Фиалковой нежности». С собой.

Мак подошёл к нему:

— Доброй ночи, Мар. Я приду сегодня к тебе, помочь. Бритва просила, чтобы мы подождали Деда вместе. Надеюсь, не будешь возражать.

Вальдемар едва взглянул в его сторону. Доставая из кошелька деньги, он процедил:

— Можешь не суетиться. Она уже решила проблему.

— Как? Он пришёл?

Мар кивнул на радиолу:

— Слушай эфир.

— Я, наверное, всё же зайду, — сказал Мак, но Вальдемар прошипел:

— Только попробуй. Ты и так везде нос суёшь. Не хватало мне ещё аппаратную с тобой делить!

— Это ты о чём? Уж не о Ванде ли? — спросил Мак. — Если о ней, мы просто друзья. А вот ты, похоже, вёл себя как настоящий козёл!

— Будешь настраивать её против меня, я с тобой разберусь, — прорычал Мар. — И к «Иридию» лапы не тяни. Тебя всё равно на звукозапись не вернут, пока я там начальник! Понятно говорю?!

— Шальной… — пробормотал Мак, отступив. — Я половины не понял из твоих слов.

— Можешь не понимать, я не в обиде. Просто держись от меня подальше!

Вальдемар забрал заказ и покинул кофейню. Мак с недоумением смотрел ему вслед. Паркет не издал ни единого звука. Радиола сообщила: «Вы слушаете радиостанцию „Старый город“. „Старый город. Ваш старый друг“».

— Чёрт… — прошептал Мак и снова сел за столик. — Бартош, сделайте, пожалуйста, еще кофе.

— Снова двойной эспрессо?

Он подумал, что двойной эспрессо на вкус сейчас будет как ругань Вальдемара и ответил:

— Нет. Американо, пожалуйста. Если можно, немного покрепче, чем обычный.

Глядя на покачивающиеся фонарики платана, он думал о том, что услышал. Не нужно было упоминать Ванду, она не просила его заступничества. Да и вообще, не стоило показывать, что он в курсе. Вышло неловко. А что там Вальдемар нёс про «Иридий»? Сунув руку в карман, Мак погладил пальцем флешку, и внутри кольнуло. Неужели «Иридий» и есть Томек, точнее, его группа?

— Вы же знакомы с Томеком, да? — повернулся он к занятому приготовлением кофе Бартошу. — Не знаете названия его группы?

— Не так уж хорошо мы знакомы. Мне нравится наблюдать за ним, но он редко заходит.

— А Вальдемар? — Мак неопределённо кивнул на дверь.

— Раньше бывал часто. С женой. Ей здесь нравилось. Любила смотреть в окно на площадь. И латте с сиропом. С тех пор, как её не стало, он редкий гость.

— Не стало? Вы имеете в виду, она… Умерла?

— К сожалению.

Бартош хлопнул дверью маленького холодильника и, поставив перед Маком чашку, снова сел за стол.

Мак задумчиво вдохнул аромат. Нос уловил ванильный запах сладости, характерный, скорее, для молочного коктейля, чем для кофе. Глянув в чашку, он увидел нежную воздушную пенку голубоватого цвета, затягивающую бежево-лиловую поверхность напитка.

— Что это?

— Хотелось угостить вас чем-то особенным. Авторским латте, кажется, это так называется теперь, — спокойно ответил Бартош.

Он снова подошёл и сел напротив:

— Американо — напиток для тех, кто вечно занят. Для практиков, прагматиков, которым всё нужно здесь и сейчас. А вам подойдёт напиток помягче. Спутник тех, кто любит помечтать и кому требуется время, чтобы во всём разобраться.

Мак снова вдохнул приятный запах, потом сделал маленький глоток, смакуя сливочно-цветочную сладость в оправе смолисто-чёрной горьковатой терпкости купажа.

— Интересное сочетание. Опять какой-то экзотический сироп? Та самая «Фиалковая нежность»? — спросил он, вспомнив заказ Вальдемара.

— Нет, никаких сиропов. Кофе и молоко, ничего больше. Нравится?

Мак кивнул:

— Даже жаль, что не попробовал раньше. Хотя, стойте. Вы уже делали мне латте, но он не был похож на этот.

— Раскусили, — засмеялся Бартош. — Это не обычное молоко.

— Ага. Волшебное, да? Птичье?

Ему показалось, что лицо бариста помрачнело, а тон сделался глухим и надтреснутым, как у старика.

— Забавно, что вы это сказали. «Птичье».

Бартош тяжело поднялся и вернулся за стойку. В этот момент из радиолы донеслось: «Доброй ночи, дорогие друзья. В Эхограде без пятнадцати час, и по многочисленным просьбам мы начинаем нашу передачу „Сказки на ночь“. Сегодня вы услышите историю под названием „Хрустальные башмачки“. Когда-то, давным-давно, когда земля еще была молодой, в одном королевстве жил бедный башмачник…». Мак повернулся и жестом попросил прибавить звук. Голос не принадлежал Деду. Он был чуть ниже, ближе к басу, густой и профессионально-ровный, и его интонации выдавали уверенного в себе человека, прекрасно осведомленного о своих достоинствах. Мак вздохнул. Похоже, Бритва пригласила настоящего артиста, не понаслышке знавшего, что такое спектакль в детском театре. Голос переходил на вкрадчивый шепот и хохотал, охватывая полный спектр чувств от ужаса до счастливых возгласов, изображал каждого героя так, словно их играли разные актеры, однако в этом было слишком много театральности, вычурности и самолюбования. Закрыв лицо руками, Мак вслушивался в голос, пытаясь понять, что именно кажется ему таким неуместным. В отличие от Деда, новый чтец не заботился о слушателях. Он имел талант, делал свою работу, однако было совершенно ясно, что его единственный собеседник, на котором сосредоточены все усилия рассказчика, — это микрофон.

— Неудачная замена, — с сожалением сказал хозяин. — Зря.

В этот же момент что-то теплое и мягкое влажно коснулось руки Мака. Отняв ладони от лица, он с удивлением увидел напротив столика козу. Животное задумчиво смотрело на него светлыми глазами, в которых чётко выделялись прямоугольные зрачки. Изящная мордочка словно говорила: «Не печалься, всё проходит, пройдёт и это». Длинная блестящая шерсть выглядела здоровой и ухоженной, однако цвет у неё был невозможно голубой, как у осеннего неба.

— Коза… — растерянно улыбнулся Мак, взглянув на Бартоша.

— Это Лола. Она редко выходит. Видимо, сегодня решила, что не помешает поздороваться.

Мак протянул руку и положил козе на спину, осторожно погладив мягкую шерстку. Он чувствовал себя немного глупо и в то же время не прекращал счастливо улыбаться, словно ребёнок, которого привезли к бабушке в деревню и впервые показали домашних животных.

— Зачем вы красите ей шерсть?

— Цвет натуральный. У молока он тоже голубоватый, это видно даже при таком освещении.

Лола помотала головой, отчего её длинные уши забавно взлетели в воздух и снова опали. Мак вздохнул и почесал козочку за ухом. Сомневаться в том, что он видел и слышал, не хотелось. Хотелось гладить Лолу по спине и верить, что это принесет удачу.

Глава 17. Музыка и пирожки

Вернувшись из кофейни, он переставил будильник на час позже, однако поспать удалось меньше, чем хотелось. Виолончель начала играть за пять минут до семи, и Мак недовольно заворочался в постели:

— У тебя часы спешат, разбудильник, — проворчал он, зарываясь носом в подушку.

Инструмент ответил короткими трелями, искусно имитируя механический будильник. Мак сел и огляделся, точно рассчитывая увидеть примостившегося на единственном стуле музыканта. Происходящее по-прежнему казалось нереальным, а его реакции, возможно, были слишком нелепы. Что, если это галлюцинации? Как объяснять потом врачу, почему он не обратился раньше, когда всё только началось? Понятно, что ни к какому психиатру по своей воле он не пойдёт, но вдруг дальше будет хуже? Когда уже пора начинать нервничать? Или это всё же чья-то шутка? Хотя трудно представить себе, что кто-то настолько заморочился. Он смутился, подумав, как глупо будет чувствовать себя, когда это выяснится. Лучше игнорировать. Как и Деда. Как и Бартоша с его зоопарком. Настроение от таких разумных взрослых мыслей ожидаемо испортилось, словно он украсил комнату к дню рождения, а кто-то пришёл, сорвал со стен гирлянды, проткнул воздушные шарики и сказал, что праздник отменяется.

Умываясь, Мак разглядывал себя в зеркале, выискивая повод для беспокойства. Как должен выглядеть человек, вступающий в диалог с виолончелью? Сумасшедший огонь в глазах? Дергающееся веко? Дрожь в конечностях? Он вспомнил шарф, который вязала кошка, и невольно хихикнул. Мрачное недоверие легко уступило место любопытству. Интересно, где она берёт пряжу? И на трёхмерную картину не похоже, нарисованная шерсть не может колоть пальцы. А если погладить вязальщицу, выпустит ли она коготки? Радикальный способ проверить реальность. В таких случаях, как он читал, советуют легонько нажать на глазное яблоко. Если шарфа станет два, они настоящие.

— И тогда их хватит на двух нуждающихся в тепле, — сказал он, дурачась.

Виолончель смолкла, словно осмысливая его слова, и вдруг рассмеялась басовыми нотами. По спине Мака пробежал холодок. Несколько минут назад беседа казалась естественной, но лишь потому, что он воспринимал её как забавное совпадение. «Смех» разбудил его окончательно, и теперь следовало принять решение: продолжить диалог или сбежать.

Выскочив из квартиры, Мак даже не стал проверять, действительно ли закрыта дверь, как делал обычно. На лестнице он замедлил шаг, вышел во двор и остановился, чтобы отдышаться.

— Ну, чего испугался? — недовольно спросил он сам себя. — Просто звуки. Может, даже не виолончель. Может, трубы. Или ветер.

Убедившись, что во дворе он один, Мак закрыл глаза и сделал несколько глубоких вдохов. Медленно помассировал виски и сильнее прижал подошвы к асфальту, возвращая себе ощущение безопасности. Трава в утренней росе, солнечные лучи, пробивающиеся сквозь жёлто-оранжевые кроны деревьев, тишина и прохлада закрытого двора действовали как дружеское похлопывание по плечу: «Порядок, Мак. Всё хорошо. Денёк обещает быть неплохим, вот увидишь».

— Повзрослей уже, — презрительно сказал он сам себе и сник, как от безжалостной оплеухи.

Возразить было нечего.

— Макар, — окликнул его женский голос.

Оглянувшись, он увидел, что окно соседки с первого этажа открыто. Милица протягивала ему бумажный пакет. Лицо женщины светилось мягкой улыбкой, да и вообще для относительно раннего утра она выглядела удивительно свежей и бодрой, как будто прекрасно выспалась и была готова к долгому полному забот дню. Только волосы оставались непривычно распущены, добавляя её облику очарования.

— Вот, держите, пирожков вам положила. С яблоками. Свеженькие, только испекла.

— Зачем? — спросил Мак, не успев подумать, и тут же смутился. — Спасибо. Не стоило… Мне неудобно брать у вас еду. Как будто купить нельзя…

— Ну, таких точно нигде не купить, — всё так же мягко сказала она. — А я люблю угощать. Сами видели, пеку много, почти каждый день. В одиночку не съесть, вот и раздаю. Так что берите, и нечего стесняться.

— Спасибо.

Мак осторожно взял пакет, не зная, как вести себя. Уходить сразу было неловко, и он спросил:

— Неужели вы печете, чтобы раздавать? Или это для домового? А я просто удачно на глаза попался?

Милица подперла рукой подбородок и хитро улыбнулась:

— А вас что ж, не учили, что люди должны делиться? И что спрятанное — потеряно навсегда, а отданное вернётся сторицей?

Мак усмехнулся, вспомнив, как однажды его мать заранее купила к Новому году мандарины и хорошенько спрятала, готовя сюрприз. Нашли их только в марте, и к тому времени узнать оранжевые плоды в грязно-зелёной массе было уже невозможно.

— Учили, конечно. В теории. Хотя есть множество обратных примеров… Не слишком приятных.

— Люди разные бывают, — она кивнула. — Да только кое-что общее имеется. Если кому вовремя слово доброе сказать или помочь, такой человек всегда вернее другому поможет. А может так статься, что и тебе его помощь пригодится.

— А, так вы ради этого, — усмехнулся Мак. — Это, типа, очередной виток магического мышления? Всё ради выгоды и благосостояния, только под благовидным предлогом заботы о других, да?

Он растерялся от собственных слов, не понимая, как мог ляпнуть такое в лицо этой милой женщине.

— Простите. Дурацкая шутка. Идиотская…

К его удивлению, соседка только рассмеялась:

— Не бойтесь, Макар, у меня тоже есть чувство юмора. В этот раз я, так и быть, не стану превращать вас ни во что отвратительное. Сегодня моя магия исключительно доброжелательная.

— Простите ещё раз. Мне очень жаль.

— Я знаю, что вам неловко, — мягко сказала она, и Маку почудилось, что его ласково потрепали по щеке. — Однако я хочу, чтобы вы поняли. Выпечка — мой способ поддерживать отношения с людьми. Как виолончель общается с помощью музыки, так и я общаюсь с помощью выпечки.

— Так вы всё-таки слышите её? — вырвалось у него. — Как в доме играет виолончель?

Она покачала головой:

— Нет. Зато я знаю, что вы её слышите. И я думаю, что это к лучшему. Наконец, его кто-то слышит. Ну бегите, не то опоздаете. Хорошего вам дня, Макар.

Мак посмотрел на свои руки, стиснувшие свёрток, и ослабил хватку.

— Спасибо. Они даже на ощупь вкусные…

Милица весело засмеялась и, закрывая окно, помахала ему на прощание.

Он кивнул и, опустив глаза, покинул двор. По дороге он думал о том, что случилось, и смущённо ухмылялся, прижимая к груди пакет. Забота Милицы вызывала в нём смешную детскую радость, словно он возвращался с мешком гостинцев от бабушки, которая, в отличие от его собственной, была искренне рада внукам. Голос внутри продолжал стыдить за плохую шутку и напоминать о том, что бесплатный сыр всегда бывает только в мышеловке. Однако внезапная незаслуженная улыбка грела душу, а пирожки пахли так чудесно, что даже этот бубнёж не мог теперь испортить ему настроения.

Рабочий день начался с недовольного лица Вальдемара.

— Ну что, оценил находчивость руководства? — язвительно спросил он, едва Мак вошёл в аппаратную. — Теперь ты и твой загадочный призрак можете идти лесом.

— Это запись? — спросил Мак. — Или в студии был артист?

К его удивлению, даже от проявления столь открытой неприязни настроение ничуть не ухудшилось. Пакет с пирожками надёжно защищал его от чужих колкостей, арассказ Бартоша о жене заставлял смотреть на бывшего коллегу с сочувствием.

— Да ну что ты. Нет конечно, всё проще. Это запись, — Вальдемар снова скривился. — Если людям нужны сказки, будут им сказки. Неважно, кто их читает. Или ты решил, что ты и твой чревовещатель незаменимы?

— Угощайся. Пирожки. С яблоками, — Мак протянул ему открытый пакет.

Скорчив очередную гримасу, Вальдемар отпрянул.

— С отравленными что ли?

Мак хмыкнул:

— Попробуй — узнаешь.

Вальдемар посмотрел на него с недоверием, потом вздохнул и нерешительно протянул руку, остановив движение в паре сантиметров от пакета:

— Только не говори, что сам пёк, — сварливо сказал он. — Не собираюсь становиться подопытной мышью в твоих экспериментах.

— Хотел бы я. Угостили. Да бери уже, не бойся. Они тёплые ещё.

Вытянув шею, сменщик с великой осторожностью, словно совал руку в мешок со змеями, вытащил пирожок. Откусив, он присвистнул:

— Вкусно. Даже очень. Вот только не воображай, что мы теперь друзья. Это просто кусок печеного теста, а я просто голоден.

Хмыкнув, Мак махнул рукой, показывая, что пора освобождать место.

— Мои претензии в силе, — пробурчал Мар, подхватив сумку. — Не обсуждай меня с Вандой и не лезь в мои дела в подвале. И, знаешь, дай-ка мне ещё пирожок.

С трудом скрыв улыбку, Мак снова протянул ему пакет.

— Обалдеть, как вкусно, — сказал сменщик с набитым ртом. — Если снова угостят — неси, не стесняйся.

Оставив себе пару пирожков, Мак с некоторым сожалением отнёс пакет в студию, где Натка уже вовсю занималась «утренней гимнастикой», повторяя скороговорки.

— Привет! — увидев его, она прервала своё занятие и смущённо поправила чёлку. — А этот злюка ушёл? Или он будет вести эфир?

— Ушёл, — заверил её Мак. — Сейчас моя смена. Угощайся.

Он поймал себя на «тыкании» и смутился, но Натка была явно занята своими мыслями.

— Ой, как хорошо. А это… — она покраснела, похоже, не зная, как расценить внезапный жест. — Это… На всех?

Мак кивнул:

— Передай, пусть угощаются.

В аппаратной, вместо того чтобы готовиться к эфиру, он достал провода и перегнал файлы с флешки в память телефона. Теперь, наконец, можно будет послушать запись. Мак включил первый попавшийся трек и еле сдержался, чтобы не остановить, едва зазвучал голос. Указатель мыши дрожал на кнопке «Стоп», свободная рука до боли сжала подбородок. Он буквально видел эту сцену: губы почти касаются микрофона, создавая микс из шорохов и низких частот. Скрип струн в момент перехода к новым аккордам. Постукивание пальцев правой руки по деке акустической гитары. Голос был приглушён, словно рядом кто-то спал. Иногда по утрам он слышал похожий деликатный полушёпот виолончели, означавший нечто вроде: «Не хотелось тебя будить, но нет больше сил молчать».

Мак запустил руку в волосы и тут же вернул её на стол, осознав, что копирует жест Томека. Значит, Томек и есть тот самый «Иридий», за который по неизвестной причине так цепляется Вальдемар. Хотелось послушать ещё, но не отпускало смутное чувство, что он делает что-то не вполне правильное. Хотя бы потому, что слушает записи в то время, когда должен работать. Не хотелось, чтобы кто-то застал его за этим занятием. Так он сидел в задумчивости, пока не поймал на себе полный любопытства взгляд Натки. Мак с трудом улыбнулся девушке, убрал флешку и с сожалением закрыл аудиоплеер. Мысли продолжали крутиться вокруг голоса, наполовину заглушённого гитарным звоном. Ему казалось, что он только что заглянул в окно чужой квартиры, где кто-то напевал, не зная, что его подслушивают. Может, здесь вообще всё, что относится к альбому? Или же Томек сбросил ему файлы по ошибке? Должен ли он вообще это слушать?

В студии почти одновременно появились Вук и Павел. Их приветствия были менее формальны, чем в прошлый раз, а, заметив пирожки, оба развеселились. Во время проверки микрофонов даже казавшийся более серьёзным Вук упражнялся в остроумии, называя Мака то «доброй феей-крёстной», то «заботливой тётушкой» и рассыпаясь в благодарностях за угощение. Мак посмеивался, мысленно перенаправляя все их «спасибо» Милице за такой неожиданный повод для объединения.

Утреннее шоу пролетело незаметно. Натка, похоже, тоже почувствовала себя членом команды и часто брала слово, а Вук не мешал ей, тактично и умело подстраховывая в сложные моменты. В студии сменяли один другого серьёзные гости — глава департамента городской администрации, специалист санэпидстанции, декан одного из факультетов университета, — но эфир неизменно оставался живым и даже весёлым. Пару раз в стеклянной двери тамбура мелькала Бритва, словно проверяя, всё ли в порядке, однако в аппаратную не заходила.

Когда Вук и Натка ушли, к Маку заглянул Павел. Вид у него был слегка сконфуженный, и Мак сразу понял, чего хочет новостник. Повернувшись с креслом к двери, он чуть насмешливо спросил:

— Новостные выпуски в папке от сегодняшнего числа? А ты пошёл?

Павел оживился, довольный тем, что его поняли без слов:

— Не возражаешь? Прикроешь?

Мак кивнул, но Павел по-прежнему топтался на пороге:

— У меня девушка тут работает, — небрежно сказал он, отвечая на незаданный вопрос. — Мы обедаем вместе, вот и приходится подстраиваться.

— Я правда не против, — заверил его Мак, доставая флешку.

Он уже был готов поторопить новостника, но Павел, похоже, услышал достаточно, потому что, вскинув руку, сжал её в кулак на уровне уха:

— Дадим отпор угнетателям!

Мак фыркнул:

— Ага. Но пасаран, камерадо.

Вернув флешку в разъём, он скрупулёзно осмотрел пульт, сверился с расписанием, следуя инструкциям и оттягивая время, и, лишь запустив длинный новостной блок, вновь открыл то, что тянуло его как магнит. Просмотрел содержимое и после долгих колебаний щёлкнул по папке «Студия». Папку с дурацким, но, видимо, точным названием «Home video», из которой, судя по всему, и была «подслушанная» песня, решил пока не трогать.

Новости закончились, а Мак всё ещё перебирал названия, не решаясь включить ни один трек. Никто не стоял над душой и не требовал ответа прямо сейчас, однако просто включить казалось уже принятием оферты. И тогда придётся не только составить мнение, но и высказать его.

Пытаясь подавить раздражение, он слушал выпуск о здоровье с органичной, но от этого не менее унылой рекламой, и жевал пирожок, почти не чувствуя его вкуса. «Создаёшь проблемы на ровном месте? Молодец!» — одобрительно проскрипел Ной-страдамус. — «На кой-тебе чёрт сдался этот Томек? Ты ему что, обязан? Подумаешь, великий артист». Вздохнув, Мак всё же включил трек. Чистый звук инструментов. Никаких помех. Никто не скрипит струнами и не дышит тебе в ухо. Голос выведен правильно, почти идеально. Только вот и желания слушать никакого. Даже в интонациях тоска. Или это просто кажется на фоне вылизанных гитар. «Кто-то переусердствовал и старательно затёр всё, что могло бы заинтересовать в этом саунде», — недовольно подумал Мак. — «Я бы и то сделал лучше». Он тут же вспомнил, сколько раз он говорил себе нечто подобное, ни разу не перейдя к действиям. Может, в этот раз рискнуть?

Когда в аппаратной появился Томек собственной персоной, Мак чуть не подавился последним куском, остервенело тыча курсором в кнопку «Стоп». «Оранжевый» мрачно взглянул на экран компьютера и глубоко засунул руки в карманы, приподняв плечи.

— Привет. Ну что, послушал? — спросил он, отводя взгляд в сторону.

С трудом прожевав, Мак прокашлялся:

— Прости. Не успел. Сегодня точно.

Томек покачался с пятки на носок, потом произнес с досадой:

— Ты не думай, я не тороплю… Просто мне нужно чье-то мнение, — он взял мышку и, открыв обе папки, показал на экран: — В «Студии» — результат, а в «Домашнем» — то, как я это вижу. Ну, как мы с ребятами это видим. Наброски. Примерно…

— Так это ты дома писал? Звук такой…

Мак замолчал, но Томек нахмурился.

— Слушал всё-таки?

— Да не слушал. Включил и выключил тут же. Я ж на работе…

Томек шмыгнул носом и вытер лоб рукавом:

— Врёшь?

— Нет, — Мак смерил его недовольным взглядом, решив не сдаваться до последнего. — По расширению вижу. Где звук, а где сжатый писк в mp3. И потом, пары секунд хватило, чтобы услышать, как ты целуешься с микрофоном. В студии вряд ли бы стал чужие слюни слизывать…

— Э-э… — Томек закинул руки за голову и потянул себя за локоть. — Ладно. Уел. Только скажи, как на самом деле считаешь. Мне не похвала нужна… Ну, ты понял.

Мак кивнул и молча протянул ему последний пирожок.

— Что это?

— Сам-то как думаешь? Поешь — полегчает.

«Оранжевый» хмыкнул и откусил добрую половину.

— Типа, «молодец, возьми с полки пирожок» что ли? — проворчал он с набитым ртом. — Или в том смысле, что «Не своим делом ты занят, иди, пирожки продавай»?

Оба засмеялись.

— Сегодня послушаю, тогда поговорим, — пообещал Мак. — Железно. Ты ночью завтра здесь будешь?

— Ага. Завтра ещё буду.

— Ну и отлично.

К его удивлению, Томек протянул ему руку. Пальцы были сухими и жёсткими от мозолей, и Мак почувствовал острую ностальгию по тем временам, когда сам проводил много времени с гитарой и был частью чего-то большего. Бросив взгляд на списки песен, он вспомнил полную пренебрежения тираду Сторка, и внутри вспыхнула злость. Если он сможет помочь Томеку, его собственный провал будет всё той же болезненной точкой, но хотя бы станет чуть менее бессмысленным.

Глава 18. Беседа с памятью

Оставшись один, Мак закрыл проводник и снова сосредоточился на работе. Время потянулось медленно. Вернулся и снова ушёл Павел, на этот раз в комнату отдыха, записывать вечерние выпуски новостей. Программы автоматического блока сменяли одна другую и подходили к концу. Осталась передача «Беседы с памятью: по страницам истории Эхограда». Мак ждал ее с некоторым интересом, надеясь узнать что-нибудь о городе. После разговора с Вандой о птицах он понял, что уже не чувствует себя таким чужаком, как месяц назад. Может, действительно пора познакомиться с городом поближе. Однако едва прозвучал джингл, в студийных мониторах раздался до боли знакомый, идеально поставленный баритон:

— Страницы истории. Пыль веков. Как это мило, что руководство станции нашло время для разговора о том, что происходило давным-давно. Традиции чрезвычайно важны, как любезно напомнил мне во время недавнего интервью господин Вук. Однако, как я уже говорил, традиции хороши как фундамент для нового, как опора. Кому интересны заспиртованные в банке древние скелеты сами по себе? Кто помнит тех, кому они принадлежали?

Дед сидел в кресле Вука, боком к окну студии. Одной рукой он придерживал наушники, другой, словно живое существо, поглаживал стоявший перед ним дикторский пульт. Мак медленно достал телефон и, краем глаза следя за студией, набрал номер Бритвы:

— В студии ночной диктор, — без предисловий сказал он.

— Поняла.

Она отключилась, и Мак внутренне подобрался в ожидании самого худшего. Наведя на Деда камеру, он включил видео и примостил телефон к самому стеклу. На этот раз помех не было, на экране старик неторопливо говорил в микрофон:

— Однако разговор ли это? Беседа ли? Нет. Нельзя назвать «беседой» сухое одностороннее изложение фактов, о которых никто и не спрашивал. И потом, мало назвать дату и событие. Нужно сделать так, чтобы они значили что-то для людей. Как день рождения матери или день свадьбы лучших друзей. Чтобы город перестал быть грудой камней или лабиринтом улиц, по которым перемещаются из пункта А в пункт Б. Чтобы он стал домом. Местом, которое играет роль в человеческой жизни. Такую же важную роль, как люди вокруг. Живым существом, если хотите.

Мак не отрываясь смотрел на Деда. Голос, паузы, интонации — всё было точным и выверенным, било в цель, заставляя прислушиваться, поднимая волоски на коже, делая сказанное центральной фигурой всего происходящего. В аппаратную тихо проскользнул Павел, и Мак заметил его, лишь когда новостник спросил в самое его ухо:

— Это что за кадр? Он уже приходил, да? Чиновник вроде?

Выдохнув накопившийся в груди воздух, Мак развёл руками.

— Это тот, который по ночам сказки читал?

Мак не успел ответить, потому что в студию, неся ощущение скрытой угрозы, словно пограничный крейсер, явившийся ликвидировать нарушителей, вплыла Бритва. Павел восхищённо выругался. Вид у директрисы был самый что ни на есть решительный. Она села в кресло напротив Деда, надела наушники и жестом велела Маку включить её микрофон.

— Она что, собирается интервью у него брать? — прошептал Павел. — Во даёт…

Взглянув на экран, Мак увидел, что передача поставлена на паузу, а станция вещает в прямом эфире, который никто не включал. Рука чуть задержалась на ползунке второго микрофона, в голове мелькали «за» и «против» вывода канала без проверки, однако он всё же увёл его вверх и показал, что можно начинать. Оставалось надеяться, что Бритва не понаслышке знала то, чем руководила. И она не подвела.

— Добрый вечер, уважаемые радиослушатели, — спокойно и дружелюбно поздоровалась она, отчетливо проговаривая каждый звук. — Приносим извинения за непредвиденную замену в программе. Вместо запланированного репортажа из истории Эхограда мы предлагаем вашему вниманию интервью со старейшим диктором нашего радио. Диктора, которого можно назвать воплощённым духом «Старого города». В студии сегодня с вами я, программный директор станции, Инесса Лински. И я рада приветствовать нашего гостя. Скажите, как к вам обращаться?

— Во даёт! — не унимался Павел, и Маку пришлось показать ему пантомиму «рот на замке».

Однако он тоже был готов сказать что-нибудь одобрительное, так уверенно и естественно вела себя Бритва перед микрофоном. Может, начинала как диктор. Или, по крайней мере, брала уроки.

— Приветствую и вас, госпожа Инесса Лински, — Дед склонил голову, при этом датчики не уловили ни единого лишнего шороха. — Примите моё искреннее уважение, я вижу, вы хорошо чувствуете эфир. Можете обращаться ко мне Чвартек. Или, если угодно, «Голос эфира».

— Господин Чвартек, мне очень приятно. Пожалуйста, расскажите нашим слушателям, как давно вы работаете на радио.

— Дело в том, уважаемая госпожа программный директор, что я не работаю на радио, — Дед выдержал краткую, но значительную паузу, очевидно наслаждаясь неловкостью момента. — Я живу в нём. Для меня это не то, что включаешь, приходя на работу, и выключаешь, едва за тобой закрылась дверь. Это волны. Знаете ли вы, что такое волны? Волны океана, волны света, волны звука. Они проникают повсюду. И волны радио. Это сама жизнь. Конечно, свет может быть искусственным. Под таким прекрасно себя чувствуют и даже плодоносят растения. Однако, в отличие от настоящего, он не даётся даром. Имеет цену, с которой не все согласны.

Инесса чуть заметно усмехнулась:

— Ну, естественные волны также известны своей разрушительной силой. Все мы знаем про цунами и силу гамма-излучения. А однажды «Старый город» едва не захлебнулся естественным светом. Потребовалось много лет, чтобы отстроить здание и воссоздать атмосферу, которую закладывал в свой проект архитектор.

— Позволю себе напомнить дорогим радиослушателям имя этого человека. Его звали Томаш Рак. Речь идёт о поистине величайшем архитекторе, который интересовался акустикой и ставил её во главу угла всех своих проектов. Да, пожар в Доме Радио, о котором вы упомянули, стал причиной многих невосполнимых утрат. Человеческих, прежде всего. Также сгорели богатейшие архивы. Тысячи часов студийных и концертных записей, которые не представляется возможным восстановить и отсутствие которых обедняет нашу сегодняшнюю вещательную практику. Однако значит ли это, что не стоит и пытаться?

— Но здание восстановлено, и очень достойно.

Мак бросил взгляд на экран телефона. Судя по всему, запись благополучно продолжалась. Он перевёл картинку в горизонталь, чтобы зафиксировать обоих участников диалога.

— Да. Здание восстановлено, — Дед показал руками нечто круглое. — Оболочку. А что со звуком? Используем ли мы этот гениально спроектированный резонатор в виде купола? Нет. А камень, который так придирчиво выбирали и который составляет саму суть акустики Дома Радио? Он закрыт панелями. А что с теми знаменитыми концертными залами, в которых мечтали играть лучшие оркестры мира? Они перегорожены стенами и превращены в камеры звукозаписи, где в буквальном и переносном смысле задыхаются артисты. И последнее, но не по значению: человеческий материал. Что слышат горожане ночью? Преимущественно мёртвый звук. Механические голоса. А где же место тем, кто живёт с нами в одном городе? Журналисты, музыканты, актёры. Где все эти люди?

— Вот, — зашептал Павел, опершись о кресло Мака, — вот это настоящий «но пасаран». Глыба! Как он её!

— Вероятно, господин Чвартек, они на своих рабочих местах. В театрах, филармонии и так далее. К тому же, даже если речь идёт о работе в Доме Радио, можно сказать, они в безопасности, — усмехнулась Бритва. — Они делают записи в удобное для них время и едут домой, к семьям, к самым важным для них людям. А если снова вспыхнет пламя, их жизням ничего не угрожает.

— Вы правы, быть с семьей важно. И мои комплименты, вы знаете, когда именно начался пожар. Действительно, это произошло ночью. Однако известна ли вам причина, по которой вспыхнуло пламя? В некотором роде здесь тоже замешана семья.

— Насколько я знаю, следствие было приостановлено за недостатком улик, — прервала его Бритва.

— «За недостатком улик». Какое прекрасное обтекаемое выражение, — Дед погладил бороду. — Как же иначе. Я бы осторожно предположил, что улик было достаточно. А вот что касается желания ворошить осиное гнездо, тут действительно наблюдался недостаток тех, у кого оно было. А теперь? Прошло пятьдесят лет, и почти никого из заинтересованных лиц не осталось в живых. Я думаю, люди имеют право узнать, что здание погубил поджог. И человек сделал это именно ради семьи. Чтобы угодить отцу. В ту пору директору «Старого города».

Мак подался вперёд, с нетерпением ожидая продолжения, но Инесса протестующе подняла ладонь:

— Простите, господин Чвартек. Нам ничего не известно наверняка. Мы не можем обвинять, это прерогатива суда и прокуратуры.

— Мне известно достаточно. Большая часть трагедии прошла перед моими глазами. Охота на птиц. Охота на Крука. Радио превратилось в рупор травли. Волны несли яд злобы и мракобесия. Были те, кто не согласился. Разве им дали право голоса? Нет. Диалог не состоялся. Рупор не имеет обратной связи. Вот она, наша история.

— Это, безусловно, неприятные воспоминания, — Инесса чуть смягчила тон, словно показывая, что готова пойти на уступку. — Суеверия нельзя путать с традициями. В отличие от традиций, они вредны. Даже опасны. Однако теперь никто ни на кого не охотится. Никто всерьёз не верит, что птицы несут угрозу существованию города. И люди свободны говорить то, что думают.

Дед молча кивал головой, точно соглашаясь, но, едва она замолчала, возразил:

— Это всё правильные слова, не имеющие ничего общего с реальностью. Реальность не изменилась. Пятьдесят лет назад мы лишились средства для диалога, и снова отстроили его. И что же мы наблюдаем? Всё тот же рупор, только теперь транслирующий бесконечные постановления и рекламу. Я задам вам простой вопрос: хочет ли руководство «Старого города» услышать горожан?

— Разумеется, господин Чвартек. Конечно, руководство очень интересуется мнением горожан. В конце концов, мы работаем для людей. Мы проводим опросы, в том числе телефонные…

— Телефонные опросы? — Дед повернулся к Маку и показал в сторону аппаратной. — Люди звонят в студию. Давайте дадим им слово.

Мак и Павел повернулись к телефонному гибриду, на котором яростно мигали лампочки. Бритва скрестила перед собой руки, давая понять, что выводить звонки — плохая идея, однако с техникой творилось что-то невероятное. Фейдер телефонной линии медленно пополз вверх, и Мак едва успел вернуть его на место и нажать кнопку предпрослушки.

— Алло! Алло! Меня слышно? — взволнованно спросила явно пожилая женщина. — Я хочу знать историю с поджогом! Алло! Пусть расскажут, кто убил всех этих людей!

— Простите, боюсь сейчас это невозможно, — пробормотал Мак, завороженно глядя на директрису, машущую руками как связист, передающий сообщение азбукой Морзе. — Эфир не предназначен для сплетен. Простите.

Павел легко стукнул его по плечу, показывая на фейдер канала, снова ползущий вверх. Мак попытался вернуть беглеца на место, однако ползунок заклинило в открытом положении. В мониторах послышался голос, сопровождающийся реверберацией, точно мужчина говорил в огромной комнате с абсолютно гладкими стенами:

— Алло! Я только хочу сказать, сказки мне здорово помогли. Я после операции. Боли. Сна нет, хоть кричи. Только радио и спасало…

Голос смолк, и тут же из динамиков донеслось тихое детское признание:

— Я маму ждала с ночной смены. Страшно одной дома. Но дедушка сказку рассказал, смешную. Я забыла, что боюсь… Пусть дедушка ещё сказки рассказывает.

Детский шёпот исказился, превращаясь в ломкий подростковый басок:

— … думал всё, брошу музыку. А тут услышал, как этот Сторк «Иридий» ругает. Я подумал: «Ну, если даже они не нравятся, то все эти критики просто идиоты. Не стоит обращать внимания. Буду продолжать»…

Мак смотрел на единственный открытый телефонный канал, не понимая, откуда берутся все эти голоса. Они явно принадлежали людям, но звучали так, словно рождались прямо в эфире, как волны реки, когда нельзя уследить, где заканчивается одна и начинается другая. Бросив взгляд на гибрид, он обратил внимание на индикаторы телефонных линий. Красные лампочки, ещё мгновение назад мельтешащие как стая взбесившихся светлячков, мигали в едином ритме, синхронно: два зажигания — краткая пауза. Сглотнув, Мак зажмурился и снова посмотрел в ту сторону, однако теперь на месте прибора он видел огромное сердце, вместо крови перекачивающее звук. Гибрид сиял и пульсировал в такт голосам. Стрелки в окошках показателей громкости замерли на середине, противореча законам акустики. Голоса шептали, кричали, плакали, тонули в эмоциях и трескались от усталости, но пульт, похоже, воспринимал этот ассортимент тембров как единое целое и не нуждался в технической помощи со стороны человека. Было страшно прикоснуться к чему-нибудь. Казалось, тронь — и нарушишь какую-то жуткую потустороннюю гармонию. «… я и верёвку уже нашёл. Хотел радио выключить, чтоб в тишине уйти, и вдруг сказка. Так и просидел на табурете до утра, а потом на работу…», «Жены нет второй год… Я свет зажигать перестал. А радио вот до сих пор работает… Только не убирайте живых ведущих. Пусть хоть так жизнь в доме будет…», «…А мы с мужем всегда по вечерам раньше „Старый город“ слушали. Теперь я включаю, как будто мы с ним снова вместе…», «Мне четырнадцать, и у меня совсем нет друзей. Если б не радио, забыл бы, как люди разговаривают. Девушки из вечернего эфира, я вас люблю! Вот бы ещё вы кого-нибудь интересного приглашали…».

— Ух ты… — потрясённо сказал Павел. — Как это работает? Я ж тоже это слышу… Это что, правда не запись? Как такое возможно?

— Если бы я знал…

Звук исповедей становился всё тише и наконец стих. Закрыв канал, Мак потёр руками щёки и откинулся в кресле, не решаясь посмотреть в студию.

— Мы благодарим слушателей за звонки и тёплые слова в адрес радиостанции, а нашего звукорежиссёра за то, что позволил им выйти в эфир, — чеканя слова, произнесла Бритва.

— Мне кажется, уважаемая Инесса, вы снова подменяете понятия.

Голос Деда теперь тоже звучал жёстко, и Мак машинально подкрутил настройки, пытаясь убрать верхние частоты. Напрасно. Пульт не слушался, и Дед продолжал всё с тем же звенящим напряжением:

— Благодарили не радиостанцию. И даже не её руководство. Благодарили людей, которые отдают вам своё время, свои голоса, чувство юмора и умение заинтересовать. Слово лечит, слово убивает, но для этого слово само должно стать живым. Когда вы научитесь ценить самое главное, «Старый город» снова получит право на свой слоган. Пока же это просто пустой звук. Такой же пустой, как ваш вчерашний ночной эфир. На этом разрешите откланяться. Благодарю всех, кто меня слушал. Работать для вас было настоящей радостью.

В следующий миг кресло опустело. Бритва зажала ладонью рот, и Мак едва успел запустить джингл и выключить её микрофон, чтобы сдавленный крик не разнёсся по всем радиоприёмникам Эхограда.

— О-о, похоже, у госпожи Железной Бритвы истерика… — удовлетворённо протянул Павел, глядя, как вздрагивают плечи директрисы.

Инесса с видимым усилием поднялась с кресла и распахнула дверь аппаратной.

— Вы… Вы… Как вы это сделали?! Что вы себе позволяете?!

Её лицо скривилось от горькой растерянности глубоко потрясённого человека. Возможно, впервые в жизни она не знала, что именно должна говорить и делать.

— Я здесь ни при чём, — сухо сказал Мак. — Я не фокусник. А вы всё видели сами. Вы вели с ним эфир, он сидел напротив и казался весьма реальным. А потом исчез. Я даже не приближался.

— Я с вами ещё поговорю… — слабым голосом пообещала Бритва, хватаясь за дверной косяк.

Бросив заговорщический взгляд на Мака, Павел подал ей руку и вывел из аппаратной. В студии появилась Эля. Вид у неё был ошарашенный. Мак глубоко втянул спертый, пахнущий пылью воздух. До конца работы оставалось чуть больше двух часов.

Глава 19. И весь этот джаз

В капеллу святой Варвары Мак бежал как на пожар. В прихожей отдышался и вошёл, ступая так осторожно, словно не доверял мягким подошвам кроссовок. На этот раз он сел ближе, прямо за парнем в джинсовке, и огляделся в поисках темноволосой. Здесь. Одна. Дыхание перехватило, то ли от бега, то ли от радости. Успел. Мак поёрзал в поисках положения, из которого можно было без труда увидеть девушку, однако уже через пару минут восторг от её присутствия отошёл на второй план. Орган сегодня играл более чем необычно. Синкопированный рваный ритм упругим мячиком отскакивал от стен. Бас звучал настолько самостоятельно, что Мак невольно обвел взглядом пространство в поисках второго исполнителя. Глаза и уши явно переживали разный опыт. Органистка по-прежнему сидела за инструментом совсем одна. Вместо плавных движений её пальцы в сиреневых, под цвет очередного строгого костюма, перчатках, подпрыгивали на клавишах, выбивая из них затейливую джазовую мелодию, локти двигались асинхронно, точно к рукам были прикреплены нити, подобные тем, какими кукловод управляет марионеткой. Мак видел её лицо в полупрофиль — сосредоточенное и напряжённое, на грани отчаяния. Из этого визуального хаоса рождалась удивительная музыкальная гармония, и Маку захотелось немедленно узнать имя автора. После долгих колебаний он легонько похлопал по плечу парня в джинсовой куртке:

— Простите. Не подскажете, есть ли где-то афиши этих выступлений?

Парень оглянулся.

— Нет, — шёпотом ответил он, — вряд ли. Она не любит шумихи.

— А чья это музыка? Я не очень разбираюсь в джазе.

«Джинсовый» хмыкнул:

— Я, хотя и разбираюсь, тоже понятия не имею, чьи пьесы она играет. Но круто, да?

Заметив, что сосед держит в руке диктофон, Мак кивнул и замолчал, боясь испортить запись. Хорошо бы заполучить файлы с таким сокровищем. Ему ещё не приходилось слышать, чтобы джазовые композиции исполняли на позитиве. На электронном — куда ни шло, но камерный орган требовал предельной точности в силе и длительности контакта с клавишами. И как ей удаётся добиваться настолько объёмного звука, играя одновременно две партии? Бас выстраивал канву — плотный, как удары тяжёлых дождевых капель, ритм. В неё, словно тончайшие цветные ленты, вплетались невесомые ноты темы, прыгали по «каплям», как солнечные зайчики, создавая радужный узор пьесы. Он посмотрел на окружавший их камень: сводчатый потолок, напольные плиты. Кто знает, может, и эту капеллу проектировал тот самый Томаш Рак. Может, дело не только и не столько в мастерстве исполнительницы. Ей помогает сама капелла?

Взгляд снова вернулся к темноволосой. Вся её фигура выражала глубокое внимание, как будто она не просто слушала, а впитывала музыку. Он вдруг подумал, что нужно было купить цветы. Красивый букет в красках яркой осени пойдёт её выразительным тёмным глазам. Или лучше что-то нежное, воздушное, как её лёгкий силуэт? Мак недовольно дёрнул плечами, моментально почувствовав себя не в своей тарелке. С чего вдруг цветы? Какой букет? Можно сказать, что видел её игру и был поражён. «Настолько поражён, что припёрся в капеллу, а не на спектакль», — проскрипел Ной-страдамус. А цветы, по-хорошему, следует дарить органистке. Мак представил себя с двумя букетами и раздражённо фыркнул. Тут же с опаской огляделся и выдохнул: техники вокруг нет, можно расслабиться.

— Я вас тут уже видел. Вы здесь ради музыки или ради Ковач? — раздалось рядом.

Пока он витал в облаках, сидевший впереди парень успел подсесть к нему и теперь вопросительно смотрел поверх очков, ожидая ответа. Сдвинувшись влево, чтобы дать гостю место, Мак заметил, что стал гораздо ближе к темноволосой, настолько, что смог бы теперь разглядеть даже рисунок на её серёжке. С неохотой оторвавшись от притягательного зрелища, он повернулся к новому соседу:

— Ради музыки. Ковач — это…

Парень показал на органистку, которая как раз сделала перерыв и перебирала ноты:

— Университетская знаменитость. Не только у нас, на музыкальном. Если не знаете Ковач, вы явно не из «птенцов». Да и вообще не из универа.

— Птенцов? — Маку показалось, он ослышался. — Каких ещё птенцов?

Орган заиграл джазовую мелодию, и парень чуть нагнулся к Маку, перейдя на шёпот:

— Так у нас зовут музыкантов. Вот, видал? — он ткнул пальцем в лацкан куртки, где был приколот значок с тремя птичьими перьями. — На посвящении выдают. Кстати, я Дарко.

— Макар, — он пожал протянутую руку. — А мы не испортим запись?

— А, это, — Дарко встряхнул кистью с диктофоном и спрятал устройство в карман. — Сломался, похоже. Сколько раз думал, что пора в ремонт нести, подведёт. Вот и подвёл.

Мак смущённо отвёл глаза, поняв, что поторопился с выводами об отсутствии вокруг него техники:

— Да, техника — штука капризная… А чем эта Ковач так знаменита?

Дарко посмотрел на органистку:

— Ковач — фундамент факультета. Ещё пару лет назад не было более авторитетной фигуры. А потом вдруг в один день исчезла. Представь, какая началась паника? Декан как сквозь землю провалилась, и никто без неё не знает, что и как делать.

— А потом нашлась?

— Случайно, — он кивнул в сторону органа. — Появилась однажды после мессы, села за большой орган и стала играть. Позже откуда-то возник позитив. Теперь каждое воскресенье концерт, и неважно, есть публика или нет.

— Бывает, что нет?

— Бывало. Но сейчас сложилась преданная аудитория, — Дарко махнул рукой. — Я тут со всеми перезнакомился. Тут музыканты в основном. Видишь, парочка в первом ряду? Второй курс. Сзади старички сидят, муж — виолончелист, жена — скрипачка. Вот только София — актриса, да ты ещё не из наших.

«София», — Мак бросил взгляд на темноволосую, на нежных губах которой угадывалась лёгкая улыбка. — «А тебе удивительно идёт это имя…»

— Ты чем занимаешься? — спросил Дарко.

— Сторож я, — полушутя ответил он и тут же сменил тему: — А чем Ковач объяснила своё исчезновение?

— Да ничем. Она ни с кем не общается.

— Что, вообще ни с кем?

— Ну, так говорят. Характер у неё тот ещё. Я когда работу писал по творчеству Крука, пытался с ней поговорить. Подошёл как-то после концерта, только рот успел открыть, а она глянула сквозь и прошла мимо. Я тогда решил, дело во мне, кто я и кто она. А она даже с руководством факультета не контачит. Сожгла мосты.

Мак с уважением взглянул на прямую спину органистки.

— А при чём тут Крук? И я думал, его записи сгорели.

— Так и есть. Я думаю, она что-то сохранила. Теоретически, это возможно. Она ж с виолончели начинала, ученица самого.

— Ученица Крука? Это сколько ж ей лет?

— Семьдесят четыре, — не задумываясь, ответил Дарко. — Несгибаемая женщина. Видишь, в перчатках играет? Знаешь почему? У неё все руки в ожогах. Я сам не видел, конечно, но разговаривал с теми, кто знал её раньше. Обгорели. Какие после этого струнные. Да и вообще, какая музыка. А она переучилась на фортепиано. Правда, только преподавала. Зато стольких знаменитостей воспитала: Майя Ро, Светко Дани, Павел Монич. Слышал же?

Мак кивнул. Эти имена знали, пожалуй, даже те, кто был далёк от музыки. Те самые единицы, ставшие символами фортепианной классики.

— Ну вот, её ученики. Каждый концерт рассыпаются в благодарностях наставнице. Если б не она и так далее. А саму Квету Ковач никто на сцене не видел и не слышал. А она вон, в эхоградской капелле играет для трёх с половиной ценителей… Чудеса.

— Квета? — прошептал Мак, понимая, что едва не упустил главное. — Госпожа Неугодница…

— Ха, точное прозвище для неё. Её, кстати, соседи так и называют, я с ними разговаривал. — Дарко снова воодушевился. — А ты хоть представляешь, чего стоит играть такие мелодии на позитиве? Даже со здоровыми руками. Это ж сколько нужно тренироваться, чтобы вовремя прервать звук и перейти к следующему. А вообще, я хочу книгу про Крука написать. Ну и про Ковач тоже. Выслеживаю вот.

Говоря, он машинально поглаживал значок на куртке. Мак снова посмотрел на веер из трёх пёрышек: резное иссиня-чёрное, длинное черно-белое и махонькое бурое. Наверняка связано с легендой о птицах. Спросить он не решился, потому что присутствие Дарко немного действовало ему на нервы. В сущности, шёл Мак сюда ради Софии, а теперь не знал, куда смотреть и о чём думать. История Крука преследовала его, набирая силу с каждым витком, но всё, чего он хотел лично для себя, это ближе познакомиться с обаятельной темноволосой. Мелковато. Мак сжал зубы и цокнул.

— Да ну нет! — тут же расстроенно отозвался Дарко. — Ведь только что работал! Что ж ты будешь делать!

Поймав вопросительный взгляд Мака, добавил с досадой:

— Да диктофон. Снова заработал и тут же сдох…

— Дай посмотреть.

Мак повертел аппарат в руках, нажал для виду на пару кнопок и едва слышно пощёлкал языком. Он не верил в свои способности, но рядом с Софией ему хотелось выглядеть значительнее хотя бы в собственных глазах. Хотелось, чтобы она смотрела. Только не в случае провала. Диктофон не подавал признаков жизни, и Мак поднёс его ближе к губам. Какой смысл иметь способность, которой не можешь управлять?

— Ты заговор там что ли шепчешь? — скептически спросил Дарко. — Давай сюда, ясно же, что не фурычит машина…

Мак тихо засмеялся и снова пощёлкал языком, представив себе, как нашёптывает слова заклинания. Действительно глуповато.

— На. Не действуют на него заговоры, — он протянул диктофон Дарко и запоздало заметил, что на приборе горит красный индикатор.

— Ха, гляди, опять заработал, — обрадовался Дарко. — Контакты что ли отходят? Надо будет проверить.

В зале началось движение. Госпожа Ковач коротко поклонилась и тут же отвернулась, чтобы собрать ноты. Похоже, публика уже знала, что маэстро не нуждается в одобрении, и горячие аплодисменты быстро стихли. Такой обмен любезностями выглядел очень вежливо и крайне формально. Мак кожей чувствовал исходящий от органистки холодок. Сложив ноты в потёртый портфель, Ковач опустила приколотую к шляпке черную вуаль и прошествовала к выходу. Казалось, она шла по абсолютно пустой капелле, а люди вокруг были не более чем статуями или картинами. Да, попытка подойти к такой даме способна здорово ущемить самооценку. Мак поморщился, представив себе тот самый взгляд сквозь, о котором говорил Дарко. Оказаться в роли бесплотного призрака очень не хотелось.

— Ты в следующее воскресенье придёшь? — голос нового знакомого вернул его в реальность.

— Думаю, да.

Мак посмотрел на Софию. Сегодня она не торопилась выйти и всё еще сидела рядом, в каком-то метре от него, глядя перед собой. Её лицо по-прежнему оставалось задумчивым и немного печальным. Усталым, словно это она только что отыграла сложный концерт. Мак видел, что на её лбу проступили морщинки, а под глазами, несмотря на макияж, заметны круги, и от этого она становилась ещё живее и ещё притягательнее. «Что, если сказать ей, как она хороша? Пригласить выпить кофе? Сейчас», — подумал он, однако пауза между мыслью и действием как обычно вышла длиннее, чем могла выдержать его решительность.

— Эй, София, просыпайся! — крикнул Дарко. — Пора по домам!

Она повернула голову и улыбнулась, поправляя волосы:

— Как тебе концерт? — спросила она. — Ты сегодня с приятелем?

— Это Макар. Концерт — отпад, только мой диктофон не вовремя умер.

София протянула руку:

— София. Очень приятно. Кажется, мы уже встречались.

— Возможно, — хрипло ответил Мак, с трудом заставив себя коснуться её руки. — То есть да. Встречались. Я Макар.

«Ещё раз ей повтори. Вдруг она глухая», — простонал Ной-страдамус. — «И кто так пожимает руку, трусливая ты медуза. Увереннее, жёстче!»

Из капеллы они вышли втроём. Дарко говорил без умолку, София слушала и иногда вставляла реплики, а Мак шёл чуть сзади и любовался ею. У неё была лёгкая походка и плавные, полные энергии движения. Она внимательно слушала, то и дело заправляя за уши длинные пряди волнистых волос, жестикулировала и кивала, и всякий раз, глядя на неё, Маку хотелось улыбаться. Казалось, он знал её давно. Её присутствие не удивляло и не смущало. Напротив, сама мысль о том, что она может вдруг попрощаться и уйти, казалась невозможной.

На набережной Илве рядом с ними притормозил автомобиль. Из окна высунулся парень и крикнул:

— Эй, Дарко! Дарко, садись, мы едем на вечеринку. Йу-ху!

— О, это за мной, — Дарко помахал приятелю рукой. — Однокурсники.

— И даму бери! — снова закричали из машины. — Кавалеров нам хватает, а вот дамы всегда в цене!

— Спасибо! — крикнула София. — Дама предпочитает спокойный отдых. Хорошо вам повеселиться!

У Мака отлегло от сердца. Едва машина, забрав Дарко, уехала, он повернулся к спутнице:

— Ну вот, одного мы потеряли. Не возражаете, если я вас провожу? — и добавил, оправдываясь: — Темновато уже.

— Не возражаю.

Она пристально взглянула, словно пытаясь прочитать по его лицу намерения, и Мак смутился, встретившись с ней глазами. Странно, но с ней он забыл, что неприлично пялиться. Смотреть на неё казалось очень естественным и приятным занятием.

— Какие у вас впечатления от «Театрика»? — спросила София. — Вы же были у нас впервые?

— Мимо вашего Яна невозможно пройти, не купив билет, — отшутился он. — Настырный парень.

— Это правда. Он одновременно продюсер, менеджер, билетёр, охранник, водитель, грузчик. Чудо-человек, — София улыбнулась. — Хотя все мы там не просто актёры и актрисы. Иногда я продаю билеты и мою полы. Это наш второй дом.

Подумав немного, Мак сказал, подбирая слова так тщательно, словно каждое могло привести к немедленному отказу:

— Вы играли великолепно… Движения, голос… Я не театрал, но то, что я видел, было явно выше всяких похвал. Весь зал смотрел, замерев. И я удивлён, что вы вообще меня запомнили. На вечеринке было много народа.

— Спасибо, — она склонила голову набок. — Сперва я обратила внимание на вашу спутницу. Она была одета очень ярко и оригинально, я отметила это. Ну, а вы… Вы просто оказались рядом.

Уловив его замешательство, София рассмеялась:

— Я почувствовала ваш взгляд. Думала, вы подойдёте, чтобы познакомиться.

— Я собирался, — соврал Мак. — Вы были заняты, я не хотел мешать. И потом, я был без цветов. Вроде после спектакля принято их дарить. Особенно если игра понравилась.

— Не обязательно. Хотя и приятно.

— Какие цветы вы любите? Чтобы не ошибиться в следующий раз.

— Астры. Ирисы. А вы?

Мак опешил. Он хотел пожать плечами и сказать, что никогда не придавал значения такой ерунде, однако всплывшая в памяти неудача с Вандой заставила его хорошенько подумать над ответом.

— Наверное, любые, из тех, что растут на газоне или в парке, — он помолчал и добавил чуть увереннее. — Видимо, я просто не люблю цветы в букетах. Слишком быстро умирают.

Ему захотелось рассказать о лотосах Ванды, но он не был уверен, что это хорошая идея для первого свидания. Интересно, как Ванда справляется со своим «счастьем»? И, если всё хорошо, стоит ли ей завидовать?

— Это печальная участь всякой красоты — увядать, — заметила София. — Хотя часто и в этом она прекрасна: некоторые деревья осенью пылают ярче, чем летом. Некоторые люди расцветают в возрасте, и внешне, и внутренне. Потому что им уже нечего бояться.

— Как госпоже Ковач?

— Да, я подумала именно о ней. Я хожу в капеллу не только ради музыки. Я смотрю на эту женщину и набираюсь мужества делать то, что люблю даже тогда, когда вокруг никого. Даже через боль.

— Мне показалось, у «Театрика» больше зрителей, чем слушателей в капелле.

— Сейчас. А ведь так было не всегда. И кто знает, что будет дальше, — в её голосе появились нотки сомнений. — Нам случалось играть спектакль для нескольких зрителей. И даже для одного. В такие моменты сложно убедить себя в том, что это не мало. Сложно не рассориться, не разувериться в себе.

— Я очень хорошо это понимаю!

Мак тут же пожалел, что вклинился в её искренний монолог, однако слова звучали так, словно кто-то вытащил их из его собственной головы и произнёс вслух. В них было что-то невыносимо близкое и оттого постыдное, хотелось прервать поток, спрятав переживания обратно внутрь.

София кивнула и продолжила:

— Госпожа Ковач стала для меня примером. Я восхищаюсь ею: всегда безупречно одета, всегда безупречно играет… — она взглянула на Мака и рассмеялась: — Не то чтобы я собиралась копировать её стиль. Мне кажется, такой строгий костюм немного стесняет движения, а вуаль не позволит разглядеть эмоции на моём лице.

Её смех принёс облегчение. Ощущение близости осталось, но больше не было окрашено стыдом. Точно они знакомы с детства, и нет ничего, что способно испортить отношения. «Даже если я не тот, кто ей нужен, мне хочется быть рядом», — подумал Мак, скривившись от такого банального признания в любви, словно надкусил едва начавшее созревать яблоко.

— Значит, вы не большой любитель музыки? — спросил он, чтобы сменить тему.

— Просто я, в отличие от Дарко, мало что в ней понимаю. Мне нравятся красивые мелодии. Классические. Современные.

— А эхоградские группы?

Она кивнула:

— «Эхо дождя», «Танцзал»…

— «Иридий», — продолжил он.

— Я фанатка, — быстро сказала она.

Мак недоверчиво взглянул на неё: шутит?

— Правда? — переспросил он и похвастался: — А у меня есть материалы к новому альбому. Сырые, конечно, но всё же интересные, особенно для фанатов.

Он тут же пожалел о сказанном, разочарованный тем, что оказался «как все». Хотел впечатлить девушку за чужой счёт? Идиот. А что бы сказал Томек, доверивший ему эти треки?

— Я бы с радостью послушала. Раньше, ещё до того, как вышел альбом, они часто играли в кампусе. У их солиста бешеная энергия, — её губы тронула улыбка. — Пожалуй, я немного влюблена в него.

— Файлы на телефоне. Наушников нет. У этих, — он тронул амбушюры своих «мастеров», пытаясь скрыть неловкость и разочарование от её слов, — не подходит разъём…

— У меня есть с собой наушники. Только проводные, обычные, — спокойно сказала София. — Можем послушать, если вы хотите.

От перспективы делить с ней звук его слегка тряхнуло. София достала «капли» на тоненьких коротких проводах и протянула ему:

— Даже если нельзя, — шёпотом сказала она, — вы уже проболтались.

Войдя в тёмный двор, они сели на скамейку, и Мак нажал кнопку воспроизведения.

Глава 20. Чудеса показывают зубы

Дождь лил с самого утра, то замедляясь, то разгоняясь, будто поспорил с небом, что до конца дня сумеет окончательно затопить город. Со стороны гор медленно ползла вереница огромных, похожих на транспортные самолёты, туч с отяжелевшими лиловыми брюхами, несущими в себе тонны воды. В такие дни одного взгляда на улицу хватало, чтобы предпочесть прогулке на свежем воздухе уют собственного жилища, а мысль о строительстве ковчега наверняка приходила в голову даже самым закоренелым скептикам.

Виолончель, похоже, прочно обосновалась в мансарде, искусно вплетая свои выступления в рутину жильца. В восемь утра она звучала приглушённо и деликатно, словно кто-то прикасался к струнам не смычком, а огрубевшими от постоянных упражнений пальцами. Мак приоткрыл глаза и глянул в телефон. Ночь пролетела слишком быстро. Трудно поверить, что ещё каких-то четыре часа назад он сидел на скамейке в волнующей близости от Софии, деля с ней наушники и музыку. Формально Томек не брал с него никаких обещаний, однако, по сути, ему не следовало даже трепаться об их знакомстве, не то что включать сырой и довольно частный материал понравившейся девушке. Вот и выходит, что не только предал доверие, а ещё и прокатился за чужой счёт. Красавец… И всё же он сделал бы это ещё раз, не задумываясь.

Там, в ночном дворе, было хорошо. Он чувствовал живой интерес, обращённый к нему как… Как человеку? Как проводнику в музыку Томека? Плевать. Рядом с ней все затёртые банальности, которых он избегал, вдруг превратились в естественные и точные наблюдения. Блеск её глаз без сомнения походил на свет звёзд, а голос — на сладкий тягучий ликёр. Она сидела рядом, терпеливо выслушивала его шутки и даже смеялась над ними. Хотя слово «даже» здесь было неуместно. София не проявляла ни малейшего неудовольствия. В первые минуты Мак привычно ждал, что вот-вот повиснет неловкая пауза, она отстранится, замолчит или вовсе уйдёт, вспомнив про важные дела. Потом освоился. Забыл, что бывает по-другому. Её присутствие ободряло, возвращая потерянную спонтанность. Словно посреди минного поля страхов и сомнений он вдруг вышел на безопасную тропинку, по которой можно идти не оглядываясь, не выбирая место для следующего шага, не боясь оступиться. Они слушали музыку, обменивались впечатлениями и хихикали как дети, радуясь «эксклюзивному» концерту. Музыка Томека стала особенной. Она была важна для Софии, а значит, и для него тоже. Теперь он испытывал неловкость за такое легкомысленное прослушивание. Что нового он может сообщить ждущему полезных подсказок Томеку? «Вау, парень, это круто»? Ничего не скажешь, оценка профессионала…

Серое небо заботливо затянуло лишённое штор окно ватой облаков, словно охраняя квартиру от настырных солнечных лучей. Крыша и вода слаженно мурлыкали колыбельную дождя. Из приоткрытой форточки тянуло холодом. Погода приглашала понежиться в постели, однако виолончель имела собственное представление о том, как нужно проводить дождливый выходной. Что ж, зато у него по-прежнему была компания, слегка навязчивая, но не такая уж несносная, как казалось ещё совсем недавно.

— Сыграй что-нибудь из хард-рока, — пробормотал Мак, перекатываясь на другой бок. — А лучше, знаешь, сыграй в стиле фанк. Интересно, как ты справишься. Да и мансарде не помешает немного солнца.

Виолончель коротко взвизгнула и стихла, очевидно оскорблённая таким предложением.

— Ладно. Оставим рискованные эксперименты. Давай инди-рок. Что-нибудь современное. Что там происходило в музыке за последние пять-шесть лет?

Инструмент не отвечал: похоже, обдумывал ответ. Мак затаил дыхание, боясь пропустить хоть звук, однако так ничего и не услышал.

— Значит, играешь только классику, — сказал он скорее сам себе, чем виолончели. — А я вот предпочитаю…

Виолончель невежливо перебила его, заиграв тягучую мелодию, совершенно не располагающую к бодрости.

— Ну как хочешь… — Мак пожал плечами. — Думал, тебе интересно узнать что-то обо мне, раз уж ты ко мне прицепилась.

Завернувшись в одеяло, он снова попытался уснуть. По комнате, словно клочья липкого осеннего тумана, плавали приглушённые звуки, торжественные и протяжные. Через некоторое время перед закрытыми глазами появилась визуализация: бледная вуаль из точек жёлтого цвета наращивала пики на сильной доле и затухала, чтобы вспыхнуть снова, формируя график амплитуды колебаний. Мак поймал себя на том, что непроизвольно отстукивает ритм по матрасу.

— Эй, смени пластинку, — лениво буркнул он, приподнимая край одеяла. — Я не буду писать твой диктант.

Сон так и не вернулся. Завтрак состоял из пакетика кофе: желание дойти до магазина возникло и тут же растворилось в шуме дождя. Виолончель прилежно играла повторяющиеся и, на первый взгляд, не связанные между собой отрывки. К середине дня Мак различал четыре части основной мелодии и одну басовую партию. Он пытался читать, но мысли о Софии и звуки виолончели витали вокруг, погружая голову, а за ним и всё его тело в непроницаемый разноцветный туман. Глух к любви и музыке оставался лишь желудок, требовавший чего-то более существенного, чем кофе три в одном. Снова взглянув в окно и не увидев там ничего утешительного, Мак потёр подбородок и вышел в подъезд. Подойдя к накрытому столику, он присел на корточки, разглядывая угощение, которое Милица оставила для домового. Ближе к краю стояло блюдце с чем-то белым. Мак с удовольствием вдохнул: то ли жирное молоко, то ли сливки. Под вазочкой с сухоцветами расположилась тарелка с пышными румяными оладушками. Аромат печёного теста и молока разжигал зверский аппетит. Сглотнув, Мак пересчитал стряпню. Семь штук. Он задумался, прислушиваясь к бурчанию в животе. «Это не кража, — уговаривал его желудок. — Домовой ведь маленький, ему хватит и пяти». Разум полностью поддерживал выводы собрата по организму, однако совесть отказывалась закрывать глаза на такое безобразие. После долгого торга, Мак всё же ухватил пышный бочок оладьи. В тот же миг что-то больно укололо указательный, а потом и большой палец. Разжав руку, Мак выронил украденное и машинально сунул пальцы в рот. На языке остался привкус растительного масла. Крови не было, хотя в полумраке казалось, что на коже отпечатались мелкие, едва различимые следы крошечных острых зубок.

— Ну извини, — примирительно сказал Мак. — Я не думал, что ты так охраняешь своё добро. Не думал, что ты вообще заметишь.

В коридоре по-прежнему было тихо, ни единого шороха. На всякий случай Мак поднял скатерть и заглянул под столик. Он надеялся увидеть там мышь или хотя бы мышиную нору, тогда нападение можно было бы объяснить, однако никакой мыши не было. Как и никого другого. А покалывающая боль в пальцах была, и с ней нужно было как-то примириться. Бросив голодный взгляд на недоступные оладьи, Мак вернулся в квартиру.

Виолончель встретила его своим фирменным смехом.

— Действительно смешно: с утра поговорил с воображаемой виолончелью, днём пострадал от зубов воображаемого домового. Что дальше? Нападение воображаемого дракона или пробуждение в реальной психбольнице? — проворчал Мак.

Виолончель снова взвизгнула, потом изобразила что-то похожее на гитарный аккорд.

— Что, послушать Томека?

Ответом ему стало хаотичное треньканье.

— Похоже на бас, но я не знаю никого, кто на нём играет. У меня только акустика.

Виолончель заиграла торжественную мелодию, как будто услышала что-то, что ей понравилось. Мак скрестил руки на груди:

— Погоди. Ты что, правда пытаешься со мной разговаривать?

В ответ он услышал протяжный звук, напоминающий усталый вздох, означающий что-то вроде «Ну, наконец-то!»

— Супер… А знаешь, я ведь тоже могу тебе отвечать не словами, а музыкой. Ну, чтобы и ты терялась в догадках, чего мне от тебя надо.

Мак раздвинул гору неразобранных сумок и вытащил из-под них гитарный футляр. Положив руки на застёжки, он замер в нерешительности, делая вид, что рассматривает следы укуса. На пальцах явственно проступали мелкие красные точки. Ранки жутко чесались и, по-хорошему, их стоило чем-нибудь обработать, однако ничего подходящего под рукой не было. Наконец он откинул крышку и впервые за несколько лет посмотрел на гитару. Коричневый корпус из акации до сих пор казался ему прекрасным выбором, хотя сейчас он уже не поставил бы на него перламутровый пикгард — защитную накладку с изображением пламени, выбрал бы что-нибудь поспокойнее. Струны потемнели и чуть заржавели, но играть можно. Нужно только подтянуть: перед тем, как убрать инструмент, он предусмотрительно ослабил их, чтобы поберечь гриф. Мак провёл рукой по обечайке, ощупывая звукосниматель. Пальцы наткнулись на картон, всунутый между стенкой футляра и гитарой. Вытащив помятую коробку, он прочёл вслух:

— Каша «Пять злаков»? Серьезно?

Готовя обед — громкое название для пакета каши быстрого приготовления — Мак напевал себе под нос мелодию виолончели, пытаясь заполнить пробелы в отрывках и сложить цельное произведение. Закончив обед, он вновь открыл футляр и, вдоволь налюбовавшись, взял инструмент в руки. Подтянул струны, погладил матовые изгибы. Пальцы немного дрожали, когда он пристраивал их на струнах, переставляя пока ещё немые аккорды. Выходило плохо, почти так же беспомощно, как в самом начале их знакомства. Сыгранное упражнение окончательно убедило его в том, что его мастерство покрылось паутиной. По ней на дрожащих подгибающихся лапках ковылял слабенький «паучок», как и много лет назад вызывая досаду и желание сдаться. Струны дребезжали и глохли, умоляя оставить их в покое, выдавая жуткие хрипы и лязг на баррэ, однако через пару часов непрерывных упражнений Мак обнаружил, что всё не так уж плохо. Про виолончель он к тому времени забыл: то ли она смолкла, не желая соперничать с хрипами его гитары, то ли собственная музыка поглотила его внимание без остатка.

Его всегда удивляло, как странно течёт время, стоит лишь взять в руки инструмент. Сперва замедляется, и первые минуты буквально застывают в липкой смоляной растерянности от собственного несовершенства. Позже, когда всё внимание сосредотачивается на струнах и звуках, оно исподтишка ускоряет бег, раскручивая циферблат словно карусель, заставляя цифры бежать навстречу стрелкам. Сегодня всё произошло именно так: когда Мак наконец поднял голову, чтобы размять затёкшую шею, свет дворовых фонарей золотистыми отблесками силился разогнать сгущавшуюся темноту, а часы показывали почти полночь.

Сам не зная почему, он заторопился: ноги в кроссовки, руки в рукава куртки, и вот он уже шлёпал по лужам, направляясь к Дому Радио. Пальцы по-прежнему покалывало в местах укусов, суставы еле гнулись от непомерного усердия, внутри свербело недовольство, смешанное с облегчением оттого, что ему удалось если не перепрыгнуть, то хотя бы переползти многолетний барьер. Как обычно, он пытался разобраться в своих чувствах, так и этак прикладывая к ним воображаемую «линейку нормального человека». Что вообще положено испытывать в таких случаях? Гордость за то, что сумел перебороть себя? Ярость на то, как мало ловкости могут предложить его пальцы? Надежду, что не всё потеряно? Под порывами ветра зонт в онемевших руках рвался как живой, пытаясь взлететь в тёмное небо, а Мак крепче обхватывал ребристую ручку, представляя себя юнгой, с мрачной решимостью удерживающим корабельные снасти посреди разыгравшейся бури.

Спускаясь в подвал Дома Радио, он почувствовал волнение, как будто шёл на смену, где предстояло работать с требовательной группой, члены которой не могут договориться о том, как и что следует играть. В поисках Томека он заглядывал во все двери подряд. Кое-где кипела работа, и Мак здоровался с бывшими коллегами, даже перекинулся парой фраз с одним из техников, которого особенно уважал за умение мгновенно исправить то, что испортили другие. Впрочем, ни особых сожалений о переводе, ни желания вернуться не появилось, и это, неизвестно почему, немного испортило ему настроение.

Томек нашёлся в третьей студии, самой тесной и душной комнатушке, где новенький цифровой пульт стоял прямо в тон-зале, среди гитар и синтезаторов. Усталое помещение напоминало скорее репетиционную базу, которую оборудовали в папином гараже мажоры из старших классов. У стены — облезлый диван, рядом крохотный столик с чайником, кружками и открытой банкой кофе, жжёный запах которого заполнял пространство. Единственной профессиональной деталью была вокальная кабина, да и та размером напоминала аквариум для не очень крупных грызунов. Петь в такой можно было, пожалуй, только по стойке смирно.

Покрытый коврами пол глушил шаги, и Мак получил временное преимущество, поскольку согнувшийся над клавишами фортепиано музыкант сидел к нему спиной. Открытый корпус инструмента демонстрировал изнанку процесса, добавляя выступлению визуальной агрессии. Томек играл одну и ту же рваную атональную мелодию. Молоточки лупили по струнам хаотично и зло, яркий беспорядочный звук резал слух, выражая настроение автора. Мак собирался с мыслями, чтобы начать разговор, однако закольцованная разноголосица обстреливала мозг, стремительно повышала уровень кортизола, вызывая желание со всей силы хлопнуть крышкой по пальцам разбушевавшегося маэстро.

— Эй, привет! — крикнул он наконец, так и не придумав лучшего начала разговора.

— Ага. Привет, — вяло ответил Томек, даже не повернувшись, продолжая долбить по клавишам. — Дождь?

— Ливень вообще-то.

Мак подошёл ближе:

— Это какая-то гениальная находка для альбома или просто желание свести с ума того, кто забредёт на огонёк?

— Средство от того, чтобы не разнести здесь всё в хлам и не выплачивать потом стоимость нанесённого ущерба, — процедил Томек. — Обычно играю это до тех пор, пока звукорежиссёр не свалит в туман. Но сегодня увлёкся, не остановить.

— Может, выйдем на улицу?

— В ливень? — хлопнув крышкой, Томек развернулся на стуле. — Ты серьёзно или пошутил?

— Серьёзно, — Мак выдохнул и разжал кулаки. — Атмосфера здесь… Неподходящая.

К его удивлению, Томек без дальнейших расспросов направился к выходу. Поднимаясь по лестнице, Мак сосредоточился на дыхании: «концерт» в замкнутом пространстве оставил неизгладимое впечатление, и он ловил себя на том, что ему до сих пор хочется съездить по маячившему впереди рыжему затылку. Дойдя до вращающихся дверей, они оба остановились, потрясённо глядя на непроницаемый водный занавес. Томек ухмыльнулся:

— Прямо туда? В водопад? Ты вообще уверен, что за этой стеной хоть что-то есть? Может, там пробило огромную дыру к центру Земли. Смотри, как хлещет.

Мак пожал плечами. Давившая на него изнутри злость растворилась. Её место заняло ощущение нереальности происходящего. Водопад казался искусственным, как фонтан в торговом центре большого города, и вместе с тем нёс в себе признаки настоящей стихии. На секунду Мак излишне живо представил себе бездонную пропасть, и судорожно вдохнул, такой яркой получилась картина падения.

— Ну а что, если нету? — не унимался Томек. — Если там пустота? Синий экран? Конец цивилизации?

Оглянувшись, Мак оценивающе посмотрел на спутника. Томеку явно удалось стряхнуть с себя студийную апатию, и теперь он улыбался во весь рот, показывая неидеальные зубы.

— Ну и неплохо, — с сарказмом сказал он. — Меня не уволят, а тебе больше не нужно будет мучиться с альбомом. Идём.

— А нам разве не нужно обвязаться верёвкой для страховки? — продолжал Томек, делая шаг вперёд. — Мне нельзя умирать. Я же ещё не успел стать мегазвездой, как плани…

Мака не удивило, что фраза застряла на середине. Если бы не вращающиеся двери, равнодушно толкавшие его в спину, он и сам превратился бы в соляной столб. В мгновение ока дождь прекратился, и длинные стеклянные нити с громким плеском опали на булыжники, будто невидимая рука сдёрнула покров с впервые представленного публике шедевра. Площадь замерла внутри оглушающей тишины. Желтое небо мерцало, словно каждая туча была раковиной, в которой вместо жемчужины росло маленькое солнышко. Брусчатка отражала свет фонарей. Вдалеке на платане подрагивали от ветра голубые фонарики. Окна кофейни светили приглушённым светом. Воздух казался болезненно-прозрачным, точно кто-то тщательно вымыл заросшее грязью окно, через которое обитатели дома много лет видели лишь искажённую пылевыми разводами картинку. Набухшая водой штукатурка потемнела, неуловимо изменив облик зданий. Яркие листья кустов загадочно поблёскивали дождевыми каплями.

Мак первым ступил на площадь. С некоторой опаской, замаскированной под степенную неторопливость, сделал пару шагов. Город медленно приходил в себя после недавней атаки. Мак оглянулся. Томек стоял на верхней ступеньке с растерянным выражением лица пятилетки, оставленного родителями посреди огромного магазина: нижняя губа выпячена, в глазах обида на весь мир за то, что он оказался не таким уж безопасным местом. Смятение товарища неожиданно придало Маку сил. Протянув руку, он сделал приглашающий жест:

— Ну же. Под ногами удивительно надёжная опора. Нечего бояться, спускайся.

— Тебе не кажется, что это какой-то другой город?

Мак подумал, что сам мог бы спросить нечто подобное, если бы не боялся показаться эксцентричным идиотом. Ответ тоже предполагал недоступную степень внутренней свободы, и он лишь пожал плечами. Фыркнув, Томек сбежал вниз. Остановился, прислушиваясь.

— Крапивник… — сказал он тихо. — Там.

Мак пошёл за ним. Не доходя до платана, он услышал высокое щебетание: нечто пернатое пикало и посвистывало, прерываясь на краткие мгновения, и тут же заводило свою песню по новой.

— Один он что ли? — бормотал Томек. — Чего он здесь забыл? Надо же… И чего распелся среди ночи? Дня не хватило?

Из ветвей снова полилась птичья мелодия: короткая трель сменялась красивыми переливчатыми руладами, потом треском и вновь затихала, словно в ожидании ответа невидимого сородича.

— Откуда ты знаешь, что это крапивник? — спросил Мак. — Разбираешься в птицах?

— Интересовался. Они симпатичные. Крошечные и смешные.

Мак хмыкнул, и Томек продолжил:

— В школе у меня кличка была такая, «Крапивник».

— Пел красиво?

Томек ухмыльнулся:

— Неа. Задирался. Вечно хвост торчком. Я так группу хотел назвать. Потом расхотел. Ребята были против.

— По-моему, хорошее название.

— Может, когда-нибудь использую его в сольном проекте.

— А с «Иридием» чья была идея?

— Тоже моя, — Томек потёр шею и повёл плечами, потом сухо добавил: — Если хочешь спросить, почему, ответ будет «По кочану».

От неожиданности Мак рассмеялся, и Томек отвернулся, пряча смущённую улыбку.

Они постояли, слушая распевку, пока щебет не смолк так же внезапно, как начался. В свете фонариков промелькнула скрывающаяся в ночи быстрокрылая тень. Тишина вновь заполнила уши и больно давила на барабанные перепонки, словно вокруг из живых остались лишь они да покинувший площадь крапивник. Мак поёжился, чувствуя, что мёрзнет всё сильнее.

— Ну, идём? — небрежно спросил он, делая вид, что произошедшее не выбило его из колеи.

— Ты куда-то конкретно торопишься? — насмешливо спросил Томек. — В такое время вряд ли у нас есть альтернатива прогулке под луной. Хотя луны тоже не видать. Засада…

— Есть вариант. Зайдём в кофейню.

— Кофейню? Так она работает до восьми.

— Ага, до восьми утра. Прикалываешься? Ты же говорил, что был в ней. Забыл? И бариста знает твоё имя.

— Ничего не забыл. Был днём, но не ночью же.

Томек скорчил гримасу, вероятно готовый ответить что-то язвительное, но тут заметил освещённые окна.

— Погоди, что, правда? Они ещё работают?

— Чего гадать. Зайдём — увидим.

На пороге Мак оглянулся и посмотрел на Дом Радио. На фоне жёлтого неба его купол выглядел как воздушный шатёр из зеленоватого тумана. Лучи прожекторов чётко очерчивали границы шатра и рассеивались над его верхушкой, превращая его в театральную декорацию. Томек, вероятно, уже забыл свою шутку про другой город, а он до сих пор не мог избавиться от иррационального страха, что реальность даст сбой, изменится, и они окажутся там, куда лучше не попадать. «Сейчас выпьешь кофе у Бартоша, и всё встанет на места», — уговаривал он сам себя, придерживая дверь кофейни и пропуская спутника вперёд.