Ночная лилия

Глава 1

Я на ходу запрыгнул на подножку автобуса, и за моей спиной тут же с шумом захлопнулись двери. Мотор натужно взревел, автобус тронулся с места, рванул к следующей остановке. Он тоже торопился, боялся отстать от графика хоть на минуту, не успеть до комендантского часа.

Я вытащил из щели между дверями застрявший рукав куртки и поднялся со ступенек. Свободных мест в автобусе много, но я присел на первое попавшееся кресло и перевел дух.

В такой поздний час пассажиров немного. Мало кто полагается на последний рейс: стоит опоздать на него — и все, до дома тебе уже не добраться. Комендантский час очень строгий. Придется ночевать на работе или проситься на постой в ближайших домах, а поутру писать объяснительную в отделе потерявшихся и заказывать радиослед до своего дома.

Все потому, что каждую ночь наш город меняется. Перемешиваются дома, перекраиваются улицы, кварталы меняют свой облик. Каждое утро ты просыпаешься в своем доме, но в совершенно новом месте и никогда не знаешь, кто в этот раз оказался с тобой по соседству. Мы называем это перестройкой.

Я немного отдышался и, поудобнее устроившись в кресле, принялся рассматривать случайных ночных попутчиков. Напротив сидела старушка и неодобрительно глядела на меня, видимо, она против таких шумных вваливаний в автобус. Или против поздних прогулок. А сама-то она откуда едет? Почты, банки, даже магазины давно закрылись, где ж ее носило? Я представил, что эта бабушка из дружины контроля за порядком и она здесь, чтобы проконтролировать, все ли горожане расходятся по домам и не пытаются подвергнуть себя опасности. Я даже заулыбался, вообразив на голове у бабули форменную фуражку и значок дружинника на огромной вязаной кофте, за что получил тележкой на колесиках по ноге. Случайно, разумеется. Бабулька не сказала ни слова, но глядеть на меня перестала.

В самом конце автобуса, на высоком, словно пьедестал, сиденье, дремали двое знакомых ребят из отдела картографии. Они тоже работали сегодня допоздна и вышли из бюро всего на пару минут раньше меня. Причина задержки была серьезной — нас, сотрудников бюро по контролю и изучению города, предупредили: грядет мощнейшая перестройка города. Если верить архивным записям, такой силы перемешивания еще не случалось. Есть риск возникновения пылевой бури и отказа радиомаячков — единственного способа ориентироваться в вечно меняющемся городе. Это значит, город будет парализован минимум на сутки. Поэтому каждый отдел получил дополнительные задания: нужно разработать программу предотвращения общегородской катастрофы. Мы были взволнованы, да что там — напуганы, и работы предстояло немало, поэтому не удивительно, что ребята, вымотавшись, задремали прямо в дороге.

Еще одну пассажирку я заметил не сразу. Она сидела сбоку от меня на одиночном кресле и смотрела в окно. За пыльным стеклом словно разлили чернила, и, сколько бы я ни вглядывался, мне ничего не удалось увидеть. Окно превратилось в зеркало: оно отражало только мое недоуменное лицо и блики едва теплящихся лампочек под потолком. Смотреть в окно стало скучно, и я принялся разглядывать девушку. На ней были большие наушники мятного цвета, наполовину скрытые под пышными локонами, и пестрый шарф на шее. Ее острые коленки в тонких капроновых колготках казались голыми. Мне даже захотелось скинуть куртку и прикрыть ей ноги, чтобы они не замерзли. Но девушка явно не чувствовала холода. Хрупкая как цветок. Лилия, белая лилия на тонком стебле. Она покачивала головой в такт музыке, ножка в аккуратном ботиночке на невысоком каблуке вторила ей. Она словно рисовала свою историю на зеркальном окне — вот почему она с таким интересом всматривалась в ночь и даже не заметила моего неуклюжего появления в автобусе.

Мне нравилось просто смотреть на нее. Она казалась какой-то знакомой, почти родной. Рядом с ней наверняка уютно, рядом с ней приятно слушать тишину или музыку, любоваться ее взглядом, мечтать и думать о чем-то своем. Я не заметил, как протопала на выход бабушка с тележкой, как парни на галерке выскочили на какой-то темной остановке. Мы остались одни. И тут раздался сигнал моего маячка — я приближался к дому. Пора выходить.

Я запаниковал. Столько времени потрачено впустую, я даже не попытался заговорить с ней. Мы могли бы обменяться координатами маячков и договориться о встрече. Мне бы всего полминутки! Но их не было. Двери автобуса распахнулись, сигнал домашнего маячка отчетливо зазвучал на моем радиоприемнике. Часы на остановке пробили без четверти полночь. Если я не выйду сейчас, то точно не успею домой. Если останусь на улице, то это будет моя последняя ночь: еще никто не видел живых свидетелей перестройки города. Меня просто разотрет в пыль. Но если я выйду сейчас, автобус унесет мою ночную лилию дальше в ночь, через пятнадцать минут город снова переменится, и она, возможно, больше никогда не попадет со мной на один рейс.

Голос маячка оказался сильнее безрассудства. Я выскочил из автобуса и смотрел, как он удаляется куда-то в темноту, а девушка только теперь заметила меня: ее глаза широко раскрылись, и мне даже показалось, что она подняла руку в прощальном жесте.

***

Рабочий день в отделе сменился рабочей ночью. Подошли к концу запасы фруктового чая, халвы, и даже пачка рафинада опустела. Я грыз сахарные кубики, чтобы хоть немного взбодриться и погасить волнение. Прошлой ночью не сомкнул глаз: мысли о предстоящей катастрофе перемешались с воспоминаниями о той девушке и дробили мое сердце частым стуком. Я десять раз пожалел, что не рискнул остаться в автобусе и не вызвался проводить ее до дома. Разве она отказала бы мне? Разве не пустила бы переночевать, спасая от перестройки? А там — нет ничего более сближающего, чем ночное чаепитие с бутербродами на кухне. Даже если бы выпроводила поутру, то я хоть попытался бы. Но что поделать... сейчас я должен разгадать тайну ночных перестроек, чтобы вновь встретиться с ней.

— Что, завис? — напротив меня, устало потирая виски, плюхнулся Влад, коллега по отделу и мой друг. — Бьешься над картой? Бесполезно это, предугадать даже рядовые перестройки нам почти не удается, а тут — глобальная. Системы нет. Просто не будем выходить из дома несколько дней, пока перестройка не утихнет и не заработают маячки. Надо положиться на судьбу.

— Не замечал в тебе раньше склонности в фатализму, — я облизал сладкие от сахара пальцы и придвинул карту. — Мы должны попытаться.

— Я не фаталист, я реалист. За несколько суток, оставшихся до катастрофы, нам точно не найти разгадки. Лучше потратить это время на оповещение населения, проверку работы аварийных систем. На техобслуживание маячков, в конце концов. Но в остальном лучше не вмешиваться. Сам город лучше нас знает, что делать.

— Ты о чем?

— Да, эти перестройки доставляют нам кучу неудобств, но постепенно город становится лучше. Вспомни, лет пять назад ты точно не смог бы добраться с работы до дома за двадцать минут, автобусы колесили по каким-то задворкам, кланялись каждому углу. А сейчас все так же следуют сигналам маячков, но везут быстро. Улицы прямые, не возьмусь утверждать, но словно шире стали, ровнее. Вот скажи, ты это замечал? Промзоны или заброшки в центральной части теперь не встретить. Магазины всегда в шаговой доступности! Все стало близко, удобно.

— К чему ты клонишь? — я уставился на друга. Неужели он хочет сказать…

— Ты в детстве строил городок из лего? Или из кубиков. Дома как солдатики — каждый на своем месте, перекрестки под прямым углом, в центре — нарядная площадь. Все как положено. Идеальный порядок. Вот и у нашего города тоже есть мечта — стать идеальным.

Может быть, мой друг немного свихнулся от усталости, раз наделил город почти что разумом. Может быть, свихнулся немного и я, но его мысль показалось мне гениальной. Я готов ухватиться за нее, если она приблизит меня к разгадке.

***

Смены до поздней ночи стали нормой. Хотя отдел прогнозирования никогда не пользовался большим уважением — что поделать, наши возможности в предсказании грядущего облика города крайне ограничены, — нас завалили работой. Требовалось составить списки жизненно необходимых объектов, таких как больницы, филиалы нашего бюро и цеха по обслуживанию радиооборудования, оценить их прошлые перемещения и определить примерные новые координаты. Оставить людей хотя бы без таких ориентиров, особенно в условиях пылевой бури, когда могут отказать все маячки, просто недопустимо.

Одновременно с этим я пытался понять, как отыскать мою таинственную незнакомку. Я сравнивал ежедневные карты, рисовал точки и радиусы, воспроизводил постоянно меняющиеся маршруты автобусов, благо база этих данных всегда была под рукой. Но ни одна схема меня не приближала к разгадке.

Я скомкал лист бумаги, исчерканный пометками, и схватился за голову. Это бесполезно, невозможно. Как постичь механизм, которому нет объяснения? Наверное, пора сдаться. Да, пожалуй, побуду и я фаталистом. Если это судьба, то у меня есть шанс когда-нибудь вновь встретить ее.

Минут десять я просидел с закрытыми глазами, успокаивая бьющуюся в виски боль. Что, если перестройка работает огромными по времени циклами и мы пока не обладаем нужным объемом знаний, чтобы определить их? Что, если это просто убийственный механизм, желающий уничтожить людей и выбравший для этого такой изощренный способ? Что, если…

Мой взгляд упал на смятые в шарики листы. Я схватил один из них и попытался разгладить. Вот я отмечал свой дом, вот дом моей ночной лилии, каждый раз я случайно выбирал ему место на полотне листа. И каждый раз между ними можно было протянуть ниточку — нет, не напрямую, но по изломам бумаги можно нарисовать дорожку. Извилистую, непростую, но всегда соединяющую две точки. Я снова сжал бумагу и расправил: изломов стало больше, и теперь между нашими домами можно было проложить новую дорожку. Сминаешь лист — и точки наших домов оказываются рядом, а стоит расправить — они удаляются. И каждый раз изломы выглядят немного иначе, все зависит от того, как скомкаешь бумагу.

Кажется, я понял.

***

— …Получается, что каждый раз меняются расстояния между всеми объектами, меняются направления. Но если мы сможем выяснить, в каких точках вблизи города начинают действовать силы смятия, мы сможем сказать, в какой стороне и даже на каком расстоянии относительно одного объекта нам стоит искать другой объект. Я назвал их силами смятия, но, думаю, они как-то связаны с ветрами или магнитными бурями. Ведь о предстоящей глобальной перестройке мы можем судить как раз благодаря прогнозам погоды.

Начальник внимательно выслушал мой сбивчивый рассказ и вернул истерзанный лист бумаги.

— Я запрошу данные у сейсмологов и синоптиков. Попробуем разобраться с этими силами смятия. Завтра вся информация будет у нас, будь готов к тому, что ночь опять проведем на работе. А сейчас, Ваня, — строгий голос начальника приобрел теплые нотки, — отдыхай. Спасибо за попытку. И обещай не расстраиваться, если твоя теория окажется ложной. Ты старался.

***

Следующие несколько дней мы тестировали систему. За отправной объект брали здание нашего бюро и на основе данных о силах смятия пытались вычислить, где сейчас находится тот или иной дом, который вчера мы видели по соседству. И каждый раз находили его ровно в тех координатах.

Я был счастлив. Моя теория работает! Конечно, это значительно облегчит жизнь горожанам, но самое главное, что теперь я смогу найти мою ночную лилию.

Я запросил карту движения того рейса в ночь нашей встречи. Автобус сделал последнюю остановку через семьсот метров от моего дома дальше по улице. У меня есть точка, и я следил, как она двигалась в каждый из последующих дней. Я знаю, где она сейчас! Я знаю, где она будет завтра!

«Сегодня ночь глобальной перестройки».

Сердце ухнуло вниз. Как я мог забыть? Завтра моя система может дать сбой, ведь глобальные перестройки могут работать по совершенно другим законам! У меня оставался только этот вечер. Я глянул на часы: пять минут двенадцатого. Уже ночь, и у меня чуть меньше часа, чтобы успеть найти ее.

***

Маячок пискнул: ее дом совсем рядом. Где-то здесь...

Горят квадраты окон: она еще не спит. Я поднимаюсь по ступенькам и жму кнопку звонка. Еще несколько секунд, и в дверном проеме появляется ее силуэт. Те же мятные наушники висят на шее, короткие пижамные шорты открывают острые коленки. Ее взгляд из удивленного тут же превращается в теплый, со смешинками у самых зрачков.

— Привет! А я знала, что мы еще встретимся. Я — Алина. Не хочешь зайти?

Я глянул на часы. До комендантского часа осталось несколько минут. Я успел.

— А я Ваня… Можно?

***

Всю ночь на улице скрипели старые деревья, гнулись под штормовым ветром. Асфальт расходился лоскутами и снова собирался в ровное полотно дороги, словно пазл. Песок и пыль стучались в двери, ослепляли окна домов. Шло великое таинство — глобальная перестройка.

Поутру город сиял. Дома выстроились словно солдатики и утонули в зелени скверов. Все перекрестки были прямыми, кварталы — ровными. А в центре — нарядная площадь. Город стал идеальным, словно с картинки.

Город прожил в таком образе весь день и всю ночь и жил так дальше — это была его последняя перестройка.