Нидерхольм

Незначительное правонарушение

Утро выдалось промозглым, и непослушные пальцы всё никак не могли справиться с твёрдым узлом на кожаных вожжах. Янек тихо выругался. Конечно, пора бы пустить в ход нож, но его останавливало странное чувство брезгливости. Бейлиф подозревал, что больше не сможет напластать себе сыр и колбасу тем ножом.

Другое дело кинжалы благородных господ — ими уж точно не хлеб режут. Янек было усмехнулся, но тут же мрачно насупился. Сидели бы лучше эти господа в своих замках. Теперь вот расхлёбывай за них.

Бейлиф вздохнул, сетуя на тяжкую свою долю. На площади не было ни души. Янек не сомневался, что все советники в курсе ночного переполоха, но отсиживаются по домам. Ладно советники, даже Шульц, отправивший его сюда секретарь городского совета, куда-то запропастился. А ведь мог хоть подсказать что-нибудь. Янек не представлял, что ему делать после того, как он справится с узлом.

Глухие удары копыт дали ему новый повод отвлечься. Карета, запряжённая четвёркой лошадей, выехала на пустую площадь. Грохот колёс, застучавших по округлым булыжникам, отразился от высоких стен. Дорожная грязь не пощадила экипаж, но имперский герб — орёл и медведь —хорошо различались на чёрных дверцах.

С запяток спрыгнул лакей — высокий, широкоплечий мужчина лет пятидесяти. Дорога почти не оставила следов на его одежде, чёрный китель и жилет сияли безукоризненной чистотой. Только на алых бриджах осталось несколько небольших пятен. Впрочем, он быстро расправился с ними парой движений маленькой щётки. После чего открыл дверь экипажа и откинул подножку.

Из кареты появился пассажир. Длинный и тощий, как жердь, он с явным трудом спустился, придерживаясь за дверцу рукой в перчатке из тонкой чёрной кожи. Лакей неподвижно ждал рядом, даже не пытаясь помочь. Наконец пассажир встал перед каретой, широко расставив ноги и опираясь на массивную трость. Он напоминал вытянутую вверх юс — букву алфавита, бывшего в ходу в восточных частях империи. Только тогда лакей двинулся к хозяину и с помощью всё той же щётки привёл чёрный костюм господина в идеальное состояние.

Приезжий медленно оглядел площадь, помост перед ратушей, тело на помосте и, наконец, посмотрел на Янека. Холодные рыбьи глаза на длинном худом лице заставили бейлифа отвести взгляд и продолжить свой занятие.

Услышав стук трости по ступеням деревянной лестницы, Янек раздражённо обернулся. Незнакомец бесцеремонно поднялся на помост и сейчас в упор смотрел на бейлифа. Любому из местных такое нахальство не сошло бы с рук, но этот, похоже, был важной шишкой. Такого пинками не прогонишь. Янек занимал должность при совете третий десяток лет и гордился умением отличить важную птицу по полёту и оперению.

— Господин… — Янек осторожно подбирал слова, стараясь удержаться на грани между достоинством и подобострастием, — это помост для преступников. Ежели вы не преступник и не из судейских, то вам тут… не стоит быть. — он скомкал конец тирады, рассудив, что «вам тут делать неча» может сойти за оскорбление.

Гость склонил голову набок и то ли поморщился, то ли улыбнулся.

— Что ж, добрый человек. Исходя из очерченной тобой диспозиции, мне тут самое место.

Он шагнул к телу, взял руку покойной, сжал кисть. Потом коснулся лица и шеи. Вздохнул.

— Судя по всему, мне стоило быть тут ещё этой ночью. К сожалению, я не знал, что нам необходимо спешить. Позвольте вам поспособствовать.

Выпростав несуразно длинную руку, гость ухватился за вожжи и потянул, ослабив нагрузку. Янек кинулся развязывать тугой узел. За всё время службы на «вы» его ещё ни разу не называли. Столичный чиновник, сразу видно воспитание. Он уже понял, кто прибыл в город этим утром.

Около месяца назад император пожаловал Нидерхольму статус вольного имперского города, с правом отправления правосудия. Теперь жители города были гражданами империи со всеми положенными им свободами. Это означало, кроме прочего, что их жизнями и свободой имеет право распоряжаться только сам монарх. Точнее, назначенные имперской канцелярией чиновники.

Кого-то поставили на имперские должности из городских советников. Прислали грамоты из самой столицы, с печатью и личной подписью правителя. Вот мировой судья Штайнер теперь судья имперского суда. А на должность обвинителя метил Шульц — это позволило бы ему подняться из секретарей и занять должность в совете. Но не срослось, с грамотами пришло и письмо о назначении на эту должность некоего Теобальда Хагена, доктора права.

Заскорузлая кожа наконец поддалась и Янек распутал узел. Столичный чиновник начал потихоньку стравливать вожжи. Ему потребовалась вторая рука и он протянул в сторону трость. Янек уже было принял её, но тут совершенно бесшумно из-за его спины появился давешний лакей и перехватил массивную чёрную палку.

Тело опустилось на помост, ноги подогнулись, однако туловище и шея покойной словно одеревенели. Затылок коснулся досок почти бесшумно. Чиновник подошёл, прихрамывая, и склонился над телом. Потом обернулся к Янеку.

— Часов десять назад?

— Ночью дело было, господин. Я-то не знаю, меня позвали под утро уже, светало.

— Ночью… — гость протянул руку, и лакей снова вложил в неё трость. — Дурное время — ночь. Правосудие должно вершиться при свете дня. Назовите себя, друг мой. Как вы сами отметили, здесь место для преступников и вершителей правосудия. Кто же вы?

— Янеком меня звать, — Янек замялся, странный слог чиновника с трудом укладывался в голове, — Я при суде тутошнем пристав, стало быть.

— Отлично, Янек, вижу, ты добрый человек. Поведай же мне, что за страшное преступление совершила эта юная особа, — гость кивнул на тело на помосте, — что тебе пришлось вершить свою скорбную работу в ночной тьме.

Янеку понадобилось время, чтобы уразуметь, о чём его спрашивают. А когда он наконец понял — бейлиф суматошно замахал руками, осенив себя святым знамением.

— Да что ж вы, господин, не я это, я ж говорю, дело ночью было, а меня потом уж позвали. Шульц, секретарь стало быть, прибежал, иди, говорит, надо тело снять. На помосте, стало быть. — Янек тараторил сбивчиво, стараясь поспевать за потоком своих мыслей. — Я говорю — какое тело, что за беда приключилась. А он — иди, говорит, делай, что велено. А большее, мол, не моего ума дело. Ну я и пошёл. Как увидел — расплакался прям. Такая девочка хорошая. Маришка, сапожника дочка. Эх…

Гость молча таращился на Янека блеклыми глазами. Внезапный порыв ветра донёс до пристава лёгкий аромат ладана и какой-то ещё резкий неприятный запах. Он занервничал пуще прежнего.

— Я-то и пошёл. Не велено спрашивать — я и не спрашивал. Может, Агнешка из корчмы что-то знает — я её по пути встретил. А ещё бы лучше вы у Шульца спросили. — Пристав махнул рукой в сторону самого высокого здания на площади. — Он же меня отправил, он как пить дать всё вам расскажет. Он наверняка в ратуше сейчас.

Янек и сам успел перекинуться парой слов с Агнешкой по пути к помосту и уже пожалел о своём любопытстве. Но сделанного не воротишь, оставалось только помалкивать.

Чиновник кивнул.

— Благодарю. Шульц, значит. Секретарь городского совета. Что ж, кому и знать обо всём, как не ему. Идём, Ансельм, познакомимся с этим Шульцем.

Столичный чиновник, тяжело опираясь на трость, спустился с помоста и направился к дверям ратуши. За ним тенью следовал камердинер.

*************************************************************

В ратуше Хаген застал невысокого сухощавого человек в сером камзоле с тусклыми латунными пуговицами, корпевшего над какими-то бумагами. При появлении посетителя он поднял вытянутое бледное лицо с остроконечным носом, напоминавшим птичий клюв.

— Герр Хаген, я полагаю. От лица совета — добро пожаловать в Нидерхольм. Я Шульц, Франц Шульц, секретарь.

— Примите мою признательность, — Хаген слегка склонил голову. — Хотя обстоятельства прибытия заставили меня начать знакомство с городом несколько… иначе, чем я рассчитывал.

— Увы, ночные события застали всех врасплох, — сухо отозвался Шульц. — Подробности вам, конечно, изложат сегодня вечером члены совета.

— А вы сами? — голос Хагена чуть напрягся.

— Мне не поручалось вступать в обсуждение до официального собрания. Думаю, из первых уст вы получите более полную картину. — Шульц поднялся и-за письменного стола и произнёс ровно: — Позвольте проводить вас в апартаменты. Дорога, должно быть, была утомительной.

Секретарь жестом указал на коридор и зашагал первым, не оборачиваясь. Тяжёлый стук трости Хагена гулко отдавался под сводами ратуши. Внутри уже нарастало раздражение.

— Закон устанавливает, что на такие происшествия следует реагировать немедленно, — заметил столичный чиновник.

— Несомненно, герр Хаген, — отозвался Шульц с подчеркнутой любезностью. — Узнав о происшествии, я незамедлительно направил пристава привести городскую площадь в подобающее состояние. Здесь, — он остановился у двери с кованой ручкой, — ваши комнаты. Надеюсь, вам будет удобно.

Секретарь распахнул дверь и отступил в сторону, уступая проход.

— Здесь спальня, примыкающая комната для слуг, кухня. Вам будет предоставлена служанка для повседневных нужд, — проговорил Шульц. — Опытная, знает, как обращаться с кастрюлями и пугаться мелочей вроде грязного белья не станет. Думаю, вам подойдёт.

— У меня есть камердинер, — сухо заметил Хаген, — но дополнительная пара рук не помешает.

— Разумеется, — Шульц кивнул. — Совет постарается сделать ваше пребывание в Нидерхольме максимально комфортным. Всё же вы — представитель империи. Кроме того, я уполномочен известить вас, что сегодня вечером вы приглашены на приём. Бургомистр лично выразит признательность вашему прибытию.

Он едва заметно поклонился — не настолько, чтобы это выглядело как уважение.

— Если понадоблюсь — меня всегда можно найти в ратуше. Добро пожаловать.

Шульц вышел, не дожидаясь ответа.

Когда дверь за секретарём закрылась, Хаген тяжело опустился в кресло. Ансельм скрылся на кухне, а чиновник критически осмотрел свою комнату. Просторная, с высокими окнами и лепниной на потолке, она напоминала собой мещанскую мечту о роскоши. Повсюду золотистые завитки, портьеры цвета засахаренной вишни, позолоченные ножки мебели. Ковёр был мягким, явно дорогим — и безвкусным.

В высоких окнах играли цветные стёкла, по потолку тянулись гипсовые гирлянды, в углу робко поблёскивал позолоченный канделябр. Вещи здесь просто кричали о том, что их выбирали не глазами, а кошельком.

Хаген не любил, когда вещи старались быть громче людей. Ему было ближе дерево без позолоты, чёрная кожа без бахромы, форма без орнамента.

Он провёл ладонью по подлокотнику и чуть скривился: бархат.

«По крайней мере, кресло выглядит прочным», — подумал он.

— Ансельм!

Камердинер уже стоял рядом. Он ухватился за правый сапог Хагена и стащил его с ноги. Обвинитель прикрыл глаза и тихо застонал.

— Ансельм, выпить!

Тот безмолвно подал серебряный поднос с массивной глиняной кружкой. Хаген взял её, и его пронзило мрачное предчувствие. Кружка была горячей.

Чиновник принюхался. Резкий запах безвременника пробивался даже сквозь стойкий аромат ладана, пропитавший его одежду. В этот раз стон был гораздо слышнее.

— Ансельм… Ты был послан мне за грехи, нет у меня в том сомнений!

— Герр Хаген?

— Я думал, у тебя вышел весь запас этой мерзкой травы.

— В самом деле, герр Хаген, теперь вышел. Я дал указание кухарке сделать отвар из остатков, и, боюсь, он недостаточно крепкий.

— И на том спасибо, — Хаген сделал большой глоток и скривился.

— Боюсь, пополнение запасов может оказаться несколько затруднительным. В этом… в этих отдалённых провинциях может не оказаться достойного травника.

— Буду молиться об этом.

— Смею напомнить, герр Хаген, вы сегодня приглашены на приём в ратуше. Там вы сполна сможете насладиться обильными мясными блюдами и хорошим вином. Пока же настоятельно рекомендую воздержаться от любых действий, способных ухудшить ваше состояние.

Хаген кивнул. Он вытянул ногу, положив её на небольшую скамеечку. Предоставленная ему комната была просторной, с высоким потолком и широким окном, выходящим на городскую площадь. Со своего места он мог видеть помост. Янек уже куда-то исчез с телом. С телом жертвы, поправил себя Хаген.

Его раздражало неловкое молчание, окружавшее ночное происшествие. Чиновник поменьше кивает на чиновника побольше, и так по цепочке вверх. Это не страх, скорее растерянность. Пусть решает начальник. Ладно, вечером он встретится с теми, кому уже не на кого будет переложить ответственность. И уж их-то он заставит попотеть.

Обвинителя сильно задело такое вмешательство в его юрисдикцию. В империи было не так много преступлений, каравшихся смертью, и в любом случае именно его обязанностью было защищать закон и требовать наказания для преступника. Хаген нахмурился. Будем считать это подходящей возможностью сразу выстроить взаимоотношения с местным советом. Выступая олицетворением самой империи, он продемонстрирует местным бюргерам, что такое закон и порядок.

Ансельм извлёк из дорожного сундука мягкие бархатные туфли и сейчас старательно их чистил. Чиновник покачал головой.

— Ансельм, можешь убрать это обратно. В них только до уборной добежать. Не хватало ещё явиться на приём в халате и ночном колпаке.

— Герр Хаген, эта обувь вполне приемлема для официальных мероприятий. Кроме того, сапоги явно причиняют вам страдания.

— О, ну и прекрасно, страдания сделают меня злее. Подготовь мой обычный костюм для судебных слушаний.

— Не для приёмов?

— Нет. Хочу сразу показать этим господам, что мы не станем друзьями.

— Разумно ли настраивать против себя местные власти?

— Я не стремлюсь к дружбе. Если они примут это за вражду — тем хуже для них.

Камердинер кивнул и убрал туфли.

— Кстати, Ансельм, пока у нас есть время до вечера. Не мог бы ты разыскать эту Агнешку из корчмы? Я хочу явиться к этим господам, уже обладая некоторой информаций.

— Разумеется, герр Хаген.

Обвинитель усмехнулся.

— Чувствуешь, мы как будто вернулись в старые добрые времена. Незнакомый город, азарт расследования, свидетели, улики…

— Я полагал, герр Хаген, что вам по каким-то причинам хотелось бы забыть о тех старых добрых временах.

Чиновник мрачно посмотрел в окно, изучая помост перед городской ратушей. Он бессознательно выстукивал сухими длинными пальцами какой-то ритм по подлокотнику кресла.

— Ностальгия. Что ж… Временами это было здорово.

Камердинер молча кивнул. Он закончил разбирать дорожный сундук и вышел. В комнату вернулась тишина.

*************************************************************

Целый день отдыха — редкая роскошь, и Хаген не преминул ею воспользоваться. Пока камердинер проводил первичную рекогносцировку в городе и искал помянутую Янеком Агнешку, чиновник наслаждался одиночеством. Кухарка даже приготовила вполне сносный обед — в ней явно боролись стремление выполнить оставленные Ансельмом указания и желание угодить столичному господину. Наваристый суп с куриными потрошками и запечённый перепел с тушёной капустой стали достойной компенсацией за страдания в придорожных харчевнях. Кружка вполне недурного пива оказалась прекрасным завершением трапезы. Хаген давно подметил, что чем дальше от столицы — тем лучше алкоголь и крепче сон. Объяснения этой закономерности он пока не нашёл. Может, вода и воздух чище.

Ансельм вернулся к вечеру. Он помог Хагену облачиться в официальный костюм — чёрный с красной тесьмой дублет, короткие чёрные штаны и высокие сапоги. Последние, несмотря на опасения, удалось натянуть без особых мучений. Отвар Ансельма помог, хотя тот и сетовал на закончившиеся ингредиенты. Хаген никогда не признал бы это вслух, но отвар помогал всегда. Вот только ко вкусу этого зелья невозможно привыкнуть.

Спускаться по лестнице всё равно пришлось боком, щадя больную ногу. Ансельм предусмотрительно двигался впереди, готовый подставить плечо, если чиновник вдруг оступится. К счастью, идти было недалеко, приём был назначен здесь же, в ратуше, в зале заседаний.

Янек, их утренний знакомец, на этот раз облачённый в ливрею с цветами города, распахнул тяжёлую дубовую дверь, украшенную затейливой резьбой. Хаген в сопровождении камердинера вступил в большую сводчатую залу. Камень стен скрывали деревянные панели. Множество масляных ламп по периметру едва справлялись с темнотой залы.

В центре стоял массивный стол в форме буквы Т, обращённой ножкой ко входу. Там, в основании этой ножки, и стояло единственное свободное кресло. Вдоль противоположной стороны стола сидело пятеро советников. Четыре мужчины и одна женщина. Хаген прикинул расстояние между местом для гостя и советниками. Забавно, как они постарались от него дистанцироваться. Что ж, посмотрим.

Он двинулся вперёд, намеренно тяжело вбивая свою трость в камни пола. Неспешно, в темпе Lento, словно смакуя каждый шаг. Когда он подошёл к своему креслу, на лицах советников уверенности заметно поубавилось.

— Рад приветствовать уважаемый совет города Нидерхольма. Моё имя Теобальд Хаген. Высочайшим указом я назначен на должность имперского обвинителя вольного города Нидерхольм. — голос Хагена, привыкшего к проповедям в соборах и на площадях, к произнесению речей в гулких залах суда, к оглашению обвинений перед шумной толпой, легко заполнил залу. Возможно, у совета был расчёт выставить его в комичном свете, заставив кричать через весь стол. О, они совсем не знали Теобальда Хагена. Он говорил спокойно и размеренно, даже тихо, но каждое его слово отчетливо слышалось даже в самых дальних уголках.

Хаген подумал, что выстроенная мизансцена была призвана создать впечатление строгой комиссии, допрашивающей незадачливого шалопая. Хорошо. Достаточно немного сместить акценты, изменить центр тяготения — и впечатление будет совсем иным. Пятеро нашкодивших лоботрясов держат ответ перед строгим директором гимназии.

Он устроился в кресле, опёрся локтями на стол, сложил пальцы домиком, игнорируя недовольное хмыканье камердинера.

— Добрый вечер, герр Хаген. Я Матиас Ротт, бургомистр Нидерхольма. От имени совета позвольте и мне поприветствовать вас в нашем городе.

Говорил крупный мужчина в центре стола, черты его гладко выбритого лица были мягкими, на груди покоилась внушительная цепь — символ верховной власти города.

Хаген благосклонно кивнул. Бургомистр поочерёдно представил советников.

Гретта фон Лем, казначей города. Высокая сухая женщина лет пятидесяти. Одета в великолепное бордовое платье, сшитое по последней столичной моде. Впрочем, наверное, уже предпоследней, путь был долгим, а мода в столице менялась так же часто, как и луна.

Хайнц Блау, мастер гильдий. Невысокий худощавый мужчина средних лет. Смотрел на Хагена с неуверенной улыбкой, словно хотел о чём-то попросить.

Вольфганг Штайнер, мировой судья. Бывший. Теперь уже имперский судья. Новое назначение как будто наполнило этого тучного человека осознанием собственной важности. Даже на этот приём он явился в своей официальной судейской мантии. Впрочем, отчеты имперской канцелярии представляли его сторонником точного следования законам и процедурам.

Эдмунд Клуг, шахтный мастер. Медные шахты были источником богатства и процветания города. Собственно, вокруг них город и вырос. Человек, управляющий шахтами, был ключевой фигурой. Готовясь к поездке, Хаген особенно внимательно изучил его досье. Клуг добился своего поста усердной работой, начав с двенадцати лет помогать в забое. Он досконально знал шахтёрскую жизнь и все нюансы добычи и выплавки меди, а в политику старался не лезть. Шахтёр сильно выделялся среди советников простой, практичной одеждой, окладистой бородой и пренебрежением к формальностям. Клуг оказался единственным из присутствующих, кто приступил к трапезе. Когда бургомистр представил его, он только хмыкнул и коротко кивнул, не отрываясь от куриной ноги, которую тщательно обгладывал.

Хаген ещё перед отъездом из столицы изучил донесения на каждого из советников, а сегодня Ансельм принёс ему свежие сплетни. К сожалению, ничего интересного. Советники Нидерхольма были до ужаса скучны, а скелеты в их шкафах тянули максимум на кошку. Он поглядывал на советников поверх сложенных пальцев, слегка улыбаясь. Бургомистр наконец закончил представлять присутствующих и в зале воцарилась тишина. Хаген дал ей настояться. Четверо из советников неуверенно изучали гостя, переглядываясь и перешёптываясь. Только Клуг, видимо, был заинтересован исключительно стоявшей перед ним тарелкой.

— Надеемся, дорога вас не утомила, герр Хаген, — бургомистр словно бросился грудью на пики, разрушая тягостное молчание.

— Я привык к частым и долгим разъездам, советники. Конечно, возраст берёт своё, и я уже начинаю жертвовать скоростью ради комфорта. Но сегодняшнее утро преподало мне жестокий урок — правосудие не имеет права быть нерасторопным.

Хаген с удовольствием отметил, как заёрзали присутствующие. Ему вдруг представилось, что он наблюдает за шевелящимися в банке пауками. Место на некотором отдалении предоставляло ему отличную точку обзора и как бы абстрагировало наблюдателя.

— Герр Хаген, что же за происшествие в дороге заставило вас прийти к такому выводу?

Заговорила фрау фон Лем. Судя по отчётам Ансельма, именно от неё и стоило ожидать основного противодействия в этом деле.

Хаген подался вперёд, опустив руки со сжатыми кулаками на стол. Трактат "О языке тела и жестикуляции" Йозефа Грюнберга был написан больше двухсот лет назад, но люди за это время не изменились. Чиновник с удовольствием отметил, что советники слегка отпрянули, несмотря на отделявшее его расстояние.

— Госпожа фон Лем, право слово, я привык допрашивать преступников, еретиков, грабителей, убийц, негодяев всех мастей. В этом и должна состоять моя работа здесь. Я никак не ожидал, что препятствовать правосудию станут те, кто обязан мне помогать. Сотрудники аппарата суда, администрации города, сами городские советники.

Он медленно разжал кулаки и прижал ладони к столу, словно припечатывая что-то норовившее ускользнуть.

— Я прекрасно осведомлён о событиях прошлой ночи. Заметьте, не из уст кого-либо из присутствующих— а я знаю, кто был в ту ночь на площади, и знаю, кто наблюдал за происходящим из ратуши. И у меня будет немало неприятных вопросов к этим людям.

Хаген не был уверен, что кто-то на самом деле был в ратуше. По словам Ансельма, Агнешка видела только освещённое окно, возможно, светильник оставил Шульц, когда выбежал на площадь. Но он не особо рисковал, даже если никого из советников на самом деле там не было, и они успели это обсудить — каждый просто решит, что кто-то из них соврал.

— Прошлой ночью в городе совершено преступление. Самое гнусное преступление из возможных. Негодяй не просто убил юную девушку, он сделал это публично, на глазах всего города, на центральной площади. Бравируя своей безнаказанностью. Преступник известен. Однако вместо того, чтобы встать на защиту интересов горожан, на защиту подданных императора, вы прячетесь под камни, словно испуганные мокрицы. Хоть кто-то из вас потрудился что-то сделать? Отправить стражу арестовать негодяя?

— Ну так уж на глазах, все приличные люди в это время спали... — казначей начала говорить, но её перебил судья Штайнер.

— Господин Хаген, давайте рассмотрим всё с точки зрения действующего закона империи. — Штайнер говорил мягко, спокойно, используя обращение из диалекта восточных провинций. — Вы правы, совершено преступление, есть свидетели. Сегодня я посетил городскую резиденцию семьи фон Тресков и обсудил сложившуюся ситуацию с бароном. Он накажет сына и возместит ущерб семье погибшей девочки.

— Убитой девочки, господин судья. Закон империи требует суда и наказания для преступника. Суда империи и наказания от имени империи. Пока, насколько я понимаю, убийца с комфортом проводит время в семейном особняке. Какое наказание назначил сыну барон фон Тресков? Лишил карманных денег? Запер в комнате? Я считаю, что обвиняемый в тяжком преступлении должен сидеть за решёткой.

Гретта фон Лем откинулась на кресле и потянулась за бокалом, решив, видимо, что в этом словесном поединке Штайнер будет её чемпионом.

— Согласен с вами, господин Хаген, — Штайнер примиряюще протянул руки к обвинителю. — Обвиняемый в тяжком преступлении в нашем славном городе должен и будет сидеть в подвале городской стражи. Вот только есть аспект, который надо учитывать. Молодой Рупрехт — дворянин. А погибшая — простолюдинка. Вы же знаете, закон империи рассматривает причинение смерти простолюдину от рук дворянина как незначительное правонарушение. Самое суровое наказание за него — штраф в тысячу талеров. Я не вижу целесообразности отправлять юношу за решётку, если всё, что от него требуется — уплатить штраф. И он его уплатит, я не сомневаюсь. Барон уже подготовил и штраф, и компенсацию.

Хаген медленно кивнул, задумчиво глядя на судью.

— Меня, как представителя императора и защитника закона, вполне устроит судебное разбирательство в соответствии с установленной процедурой. Отрадно слышат ваши слова. Возможно, я поторопился, требуя заключить молодого фон Трескова под стражу. Вы правы, если за совершённое им преступление не предусмотрено наказания, связанного с лишением свободы, нецелесообразно требовать его ареста.

Обвинитель сознательно понизил уровень накала диалога и с удовольствием наблюдал, как расслабляются его собеседники. Не стоило тыкать палкой это гнездо раньше времени.

Клуг наконец отодвинул тарелку, облизнул пальцы и сделал большой глоток вина.

— А мелкому паршивцу не помешало бы посидеть там на гнилой соломе!

Оказалось, гнездо было кому потыкать и без Хагена. Остальные советники воззрились на шахтного мастера с явным неодобрением. Обвинитель готов был побиться об заклад, что фон Лем пнула бы бородача под столом, если бы тот сидел рядом. Возможно, именно поэтому он рядом с казначеем и не сел.

— И не надо на меня зенки так таращить! Да он уже всех честных людей до ручки довёл, что, скажете, не так? Ему только трактирщики рады. Куда хоть лезет в него столько, с виду как вьюн тощий, а хлебает как лошадь!

Хаген ожидал, что за юношу вступится казначей, но бородача принялся успокаивать сам бургомистр. Обвинитель мысленно сделал пометку — герр Ротт не любит конфликтов, старается добиться компромиссов.

Несмотря на довольно настойчивые увещевания главы совета, мастер Клуг не унимался.

— Не на ровном же месте его выперли из ихней Академии! Знать, он и там такой же был. Так зачем он тут у нас торчит-то? Сидел бы в родовом поместье своём, а в городе нам таких не надо. Человечий огрызок, никакой пользы, токма жратвы перевод.

В этот раз фон Лем не выдержала.

— Мастер Клуг! Семья фон Тресков — почтенные люди, гости нашего города. Может, юноша и оступился где-то, но я уверена, отец сможет удержать сына в узде. А вам не следует так говорить о благородном господине.

— Ага, оступился! Да он хромает на все четыре, что моя старая кляча. Особенно когда из кабака выползает. Гости...

Казначей открыла было рот, чтобы перебить бородача, но вдруг бросила взгляд на противоположный конец стола. Хаген сидел с задумчивым видом, наблюдая за перепалкой. Все взгляды обратились на него. Вновь повисло молчание.

Наконец Клуг с шумом отодвинул кубок и вытер усы. Казначей фон Лем подняла бокал, будто пытаясь спрятаться за его хрустальной прозрачностью. Штайнер теребил рукав край мантии. Хаген, не торопясь, отпил глоток воды и заговорил, точно продолжая свой предыдущий монолог:

— Господа. Я понимаю, что дело… щекотливое. Но повторю: закон — не торг. Он не должен зависеть от имени, титула или размера имения. Закон — не вопрос договорённости. Он — основа империи.

Он произнёс это без нажима, почти равнодушно, но постарался подпустить в голос металла.

Ротт снова вступил в разговор, на сей раз чуть мягче:

— Безусловно, герр Хаген. Мы все уважаем закон. И если вы считаете, что формальное рассмотрение необходимо — мы, разумеется, не станем возражать. Я лишь прошу проявить благоразумие. Никто не хочет скандала, особенно на фоне недавних перемен в статусе города. Возможно… не будем делать из этого показательное выступление?

— Я не намерен устраивать спектакль, — отозвался Хаген, — будет соблюдена вся процессуальная норма. Формальное обвинение. Заседание суда. Свидетели, показания, штраф — если суд сочтёт уместным, разумеется. Без излишнего шума, как вы и сказали.

Он кивнул в сторону судьи:

— Герр Штайнер, вы же, полагаю, возьмёте на себя ведение дела?

Судья кивнул, разведя руками:

— Разумеется. Всё будет в рамках закона.

— Вот и прекрасно, — Хаген снова сложил пальцы домиком и слегка улыбнулся. — Тогда, думаю, мы можем считать этот вопрос закрытым.

Советники дружно закивали. Даже фон Лем — хоть и было заметно её недовольство.

Клуг фыркнул и взялся за десерт.

*************************************************************

Хаген вдохнул холодный утренний воздух. С верхнего этажа ратуши открывался прекрасный вид на город. Окно в его комнате было высоким, широким, почти касающимся потолка. На самом деле это единственное, что ему здесь нравилось. Несомненно, размеры окна служили той же цели, что и всё остальное в комнате. Ещё один жест мещанской бравады. Можем себе позволить. Хаген не возражал.

Камердинеру пришлось попотеть, открывая прикипевшую раму. Даже привлечь на помощь кухарку. Зато сейчас Хаген смаковал завтрак, наслаждаясь утренней свежестью. Яйца в мешочек, хлеб, брынза, масло, тарелка с местными фруктами. Простая деревенская трапеза. Никакой овсянки. То ли Ансельм сжалился, то ли в кладовке не нашлось овса. Ну разумеется, откуда бы ему там взяться, овёс — еда для лошадей, а не для благородных господ.

А ещё нога с самого утра совершенно не беспокоила. Не было этого мерзкого ощущения, как будто между большим пальцем и остальными вбили деревянный колышек. Тупая ноющая боль прошла. Хаген на секунду позволил себе улыбнуться.

Он планировал сегодня знакомство с городом и несколько визитов. Ансельм уже ушёл искать ему верховую лошадь, но похоже, можно будет обойтись пешей прогулкой.

Городская система правосудия находилась в плачевном состоянии. Или, скорее, в зачаточном. Мировой судья занимался в основном гражданскими спорами. С мелкими правонарушителями разбиралась городская стража, опуская судебный процесс. Пьяницы, дебоширы, прочая шваль отправлялись на пару ночей в камеры, после чего на некоторое время теряли охоту досаждать честным горожанам. О каких-то расследованиях речи практически не шло. Если преступника не ловили по горячим следам — то, как правило, не могли поймать совсем.

Привести этот бардак в соответствие с имперским стандартом было одной из задач столичного чиновника. Развернуть практически с нуля следственную работу, очертить полномочия городской стражи, выстроить судебную систему, в которой каждый подданный империи имел бы право на справедливый суд.

Снаружи послышался цокот подков по булыжной мостовой. Хаген посмотрел вниз. Ансельм вёл под уздцы засёдланную кобылу пегой масти. Камердинер даже не счёл для себя возможным сесть верхом на лошадь, предназначенную для его господина.

Он как раз успел привязать животное у коновязи, когда Хаген спустился ко входу.

— Оставь её пока здесь. Сегодня мы с тобой погуляем.

— Очень хорошо, герр Хаген. Но я рекомендую в ближайшее время предпринять несколько верховых прогулок. Необходимо понять, подойдёт ли вам Звёздочка по норову. Я заплатил за неделю вперёд. Впоследствии можно рассмотреть вопрос о покупке. Вам понадобится выезд, а перемещаться по городу в экипаже не слишком удобно. Многие улицы довольно узкие.

— Звёздочка, да? А что, мне нравится, — Хаген осторожно приблизился к животному и погладил его по шее. — Идём, Ансельм! В этом городе есть люди, которые совершенно нас не ждут. Давай же их разочаруем!

От площади разбегалось с десяток улиц, и Хаген выбрал ту, что поднималась в гору. Ему уже сообщили, что караулка городской стражи находится на холме, в старом замке. Ансельм же ещё вчера добыл кое-какие сведения о капитане.

Капитан стражников, Лоренцо Варела не входил в число советников, поэтому вчера на приёме отсутствовал. Судя по слухам, капитан раньше служил у какого-то феодала в южных горах. Почему он ушёл, и как получилось, что с ним вместе оказалось несколько солдат, никто в городе не знал. Сначала его взял к себе на работу Клуг, охранять шахты. А потом продвинул на пост капитана.

Хаген размашисто шагал, наслаждаясь свободой движения. Свою массивную трость он на это раз держал на весу. Брусчатая мостовая вскоре сменилась дощатым настилом, а потом исчез и он. Редкие прохожие казались занятыми своим делом, но спиной он чувствовал напряжённые взгляды. Такой реакции стоило ожидать, любой незнакомый человек в провинциальном городе будет привлекать внимание.

На улицах было на удивление чисто. Ни конского навоза, ни следов человеческой жизнедеятельности. Не распахивались окна вторых этажей, чтобы окатить незадачливых прохожих содержимым ночного горшка. Похоже, горожане ещё не слишком разнежились и не считали зазорным прогуляться по ночной прохладе до уборной во дворе.

Старый замок, точнее, его остатки, возвышался на самой вершине холма. Когда-то эта земля была во владении рода Ставичей. Лет двести назад империи снова стало тесно, она заворочалась на своём ложе и решила подвинуться на восток. Кто-то, как фон Тресков, принесли присягу императору. Хозяева этого замка решили сражаться.

Теперь на месте некогда величественного сооружения осталась одна стена с барбаканом и кордегардией и несколько хозяйственных построек. Подъёмный мост намертво врос в землю, а ров вдоль стены был засыпан землёй. В тени барбакана, сидя на обломке большого камня, высокий седобородый мужчина в стальном нагруднике неспешно и тщательно полировал морион.

Завидев гостей, он отложил шлем в сторону, не спеша встал и взялся за стоявшую у стены небольшую алебарду. Движение не выглядело угрожающе, но он настолько естественно и непринуждённо держал в руках оружие, что оно казалось частью его самого.

— Диего Астера, сержант капитана Варелы, — представился стражник и небрежно опёрся на древко алебарды.

Хаген склонил голову набок, изучая сержанта Астеру. Удивительно, как одна простая фраза может нести столько информации. «Сержант капитана Варелы», не городской стражи. Видимо, с командиром этого человека связывает гораздо больше, чем с городом.

Сержант беззастенчиво разглядывал визитёров. Его абсолютно лысая макушка блестела в лучах полуденного солнца. Зато роскошные усы и борода компенсировали недостаток растительности в верхней части. Зелёные глаза смотрели из-под кустистых бровей с насмешливым прищуром. Диего Астера выглядел этаким добродушным дедушкой. Но Хаген видел, что окладистая борода местами растёт неровно, скрывая старые шрамы. Он мог поклясться, что сержанту цветастое одеяние в стиле «буфы и разрезы» придётся куда больше к лицу, чем неброская форма стражника.

— Теобальд Хаген, имперский обвинитель. Я хочу видеть капитана Лоренцо Варелу.

— Benvenuto, синьор Хаген. Не ждали вас так рано. Andiamo, идём, — сержант махнул рукой, приглашая последовать за ним.

— Интересный город Нидерхольм. Похоже, здесь собрались люди со всех уголков империи.

Астера хмыкнул.

— Нет, синьор, наших тут совсем немного. Холодно, да и вина приличного нет.

Они вступили под тень барбакана. Опускная решётка и ворота давно отсутствовали, и сооружение представляло собой просто огромную каменную арку. Хаген посмотрел наверх. В деревянном перекрытии зияли отверстия для сброса камней на атакующих. Слева и справа в коридор открывались бойницы не шире ладони. Когда-то замок Ставичей был готов оказать тёплый прием врагам. Впрочем, это его не спасло.

С внутренней стороны барбакана обнаружились две двери, по бокам от ворот. Сержант распахнул левую, указывая на уходящую наверх винтовую лестницу.

— Капитан там. Не промахнётесь, дверь одна. Можете не стучать. Мы тут без церемоний.

Истертые каменные ступени привели посетителей прямо к тяжёлой деревянной двери. За ней оказалась комната, обставленная почти спартански, но со вкусом.

У дальней стены стояла простая, но удобная с виду кровать с большим сундуком в изножье. Рядом на специальной стойке сверкала в лучах солнца начищенная кираса. Сам капитан сидел за простым письменным столом, согнувшись над каким-то массивным гроссбухом. При виде посетителей он отложил перо и широко улыбнулся.

— Герр Хаген, полагаю. Устраивайтесь. — Лоренцо указал на видавшее ещё прежних хозяев замка кресло. Говорил он без акцента, но карие глаза и чёрные как смоль кудри выдавали в нем уроженца юга. Капитану было на вид чуть за тридцать, и пара боевых отметин на его правильном, словно высеченном скульптором лице, только добавляли шарма.

Хаген осторожно опустился в кресло, опасаясь, что музейная древность тут же рассыплется под ним в клубах пыли. Но то даже не скрипнуло. Ансельм по обыкновению встал чуть позади по правую руку.

— Простите, что не присоединился вчера к вечеринке по поводу вашего прибытия. Должно быть, моё приглашение где-то затерялось. — Лоренцо коротко рассмеялся. — Говорят, было весело. Советники расходились по домам взъерошенные. Тем не менее, рад вас здесь видеть.

— Думаю, причина вашей радости в том, что вы меня совсем не знаете. — Хаген решил поддержать ироничный тон беседы. — Поверьте, я бы тоже был рад видеть вас на приёме вчера вечером. Те материи, что взъерошили советников, касались и вас. Даже в большей мере вас.

Капитан, всё так же улыбаясь, откинулся в кресле.

— Ну так к барьеру! Я понимаю, что мы, олухи деревенские, всё делаем неправильно. А теперь мы стали городскими олухами, значит и ухватки у нас должны быть городские.

Хаген кивнул.

— Расскажите, как у вас тут организована патрульная служба и работа с задержанными.

— Точно, городским олухам — городские слова. Да всё просто. У меня две дюжины стражников, чуть больше. Смена — полдня. Три смены по шесть человек. — Варела махнул рукой в сторону окна. — Пара дежурит здесь, две пары ходят по улицам. На самом деле здесь всегда больше людей, половина тут и живёт, в казарме. В городе домами обзавелись только семейные. Людей хватает, город у нас тихий.

— Позапрошлой ночью не хватило.

Улыбка наконец сползла с лица капитана Варелы.

— Герр Хаген. Мы, конечно, олухи. Но не идиоты. Моим людям хватает ума не ссать против ветра и не лезть в заведомо проигранную драку.

— Хотите сказать, что две дюжины стражников не в силах совладать с одним человеком.

Варела в раздражении стукнул кулаком по столу.

— Хочу сказать, что стражника, который хоть царапину оставит на этом щенке, люди барона на следующую ночь отправят проветривать кишки. Слушайте, я понимаю, у вас там в столице этих благородных господ как грязи. Может, у вас даже специальные карцеры для них есть. Но в Нидерхольме с фон Тресковым приходится считаться. Из моих людей только у полудюжины боевой опыт. Остальные алебардами только чучела тыкали.

— То есть вы дали своим людям приказ игнорировать поведение Рупрехта фон Трескова?

— А ещё я им дал приказ не совать свою морковку в муравейник. Так и сказал: «Не будьте идиотами». — Лоренцо досадливо вздохнул. — С этим барчуком раньше больших проблем не было. Он, конечно, мнит себя великим кабацким бойцом и лезет кулаками помахать при первой возможности. Только его ж соплёй перешибёшь. Местные его и стараются не задеть. Проблем потом не оберёшься. А железом у него хватает ума ни в кого не тыкать.

Капитан отвернулся к окну, помолчал пару секунд, потом продолжил.

— С девчонкой этой… как шлея ему под хвост попала. Я честно скажу. Будь я там — и то не знаю, как бы поступил. Да и не думал никто, что он такое выкинет.

— А что думали? Свидетели говорят, что он тащил девушку за волосы с криками «Я покажу, кто над тобой власть».

— Какие, к дьяволам, свидетели? А, ладно, небось полгорода перебудил своими криками. Вот же народ, во все щели надо нос сунуть. Ну, прижал бы где-нибудь в подворотне, дело молодое. Старый барон бы потом на откуп не поскупился.

Хаген подался вперед.

— И часто за Рупрехтом фон Тресковым водится это «молодое дело»?

Капитан пожал плечами.

— Жалоб на него не было. Да он тут женским вниманием не обижен. Конечно, не его полёта птицы, но парень в том возрасте, когда и дупло в осине сойдёт.

— Но вы, кажется, уверены, что барон фон Тресков готов выплатить компенсацию.

— Конечно уверен. Он платит компенсации трактирщикам за битую посуду, горожанам за полученные от сына тумаки. Все довольны. — Варела вздохнул. — Герр Хаген, я не вижу смысла вообще обсуждать это происшествие. Фон Тресков заплатит. Для него это капля в море. На большее рассчитывать и не стоит, я уже говорил с судьёй.

— Смысл всё же есть. Империя проводит реформу законодательства. На территории государства будет действовать единый закон, а не воля феодалов.

Капитан снова заулыбался.

— А, то-то старый Дитрих фон Тресков в последнее время мрачнее тучи.

Хаген кивнул.

— Да, хотя это и прогресс, но многие им недовольны. Но тем не менее. Стражники больше не будут просто компанией вооружённых людей, вы станете руками империи. Вы будете следить за соблюдением законов на улицах этого города. И если закон прикажет, как вы изволили выразиться, «ссать против ветра» — вы будете ссать против ветра.

Капитан задумчиво побарабанил пальцами по столу, потом встал и подошёл к выходящему во двор окну.

— Знаете, герр Хаген, я ведь понимаю, что такое приказ. Как любой солдат. И как любой солдат, я готов умереть, выполняя приказ. — Он хмыкнул. — Собственно, это и значит — быть солдатом. Вот только есть одна проблема.

Лоренцо указал взглядом в окно, и Хаген подошёл к нему. Снаружи открывался вид на внутренний двор. Несколько стражников под руководством Диего отрабатывали там удары алебардой на соломенных чучелах.

— Вот эти люди, герр Хаген. Они не солдаты. И никогда не хотели ими быть.

Хаген обратил внимание, что стражники в основном используют для ударов древки оружия. Варела продолжил.

— Воинское ремесло — игра в кости со смертью. Как бы ты ни был хорош или опытен — кости решают, уйдёшь ли ты с добычей или оставишь в уплату глаз, конечность, саму жизнь. В солдаты идёт два типа людей. Одни думают, что вот именно им повезёт, их ставка сыграет. Другие — этим просто всё равно. Они не считают свою жизнь ценностью, за которую стоит цепляться. Именно поэтому солдаты так много играют в азартные игры. Бросай кости и авось повезёт. Шахматы для полководцев. Солдатам — зернь.

Отвернувшись от тренирующихся стражников, чиновник вдруг встретился с Варелой взглядом. Хаген привык, что люди старались долго не смотреть ему в глаза. Однако Лоренцо глядел на него внимательно и жёстко.

— А вы сами, капитан. Вы к какому типу людей относитесь?

Лоренцо расплылся в улыбке.

— К тому, который бросил солдатское ремесло ради теплого уютного кресла и бокала хорошего вина. Я думаю, — капитан задумчиво покачал головой, — у каждого в жизни бывают моменты невероятной ясности. Божественного откровения, что ли. Вот у меня такой случился, когда я увидел, как человек, отдавший полвека воинскому ремеслу, научивший меня всему, умирает в луже собственной крови, получив арбалетный болт от какого-то помощника конюха. А это мальчишка стоит, бледный, как смерть, и даже не понимает, что он сделал, кого от только что убил. Кости так упали. Новичку повезло.

— Вам и с конюхами доводилось воевать? — Хагену показалось, что в откровениях капитана он нащупал что-то интересное.

— На войне ремесло не спрашиваешь. У кого в руках оружие — тот и враг. — Варела пожал плечами и снова посмотрел в окно. — Я не о том хочу сказать. Мои люди — они же даже в кости почти не играют. Семейные несут жалование домой. Одинокие копят. Кто-то, конечно, может покутить в кабаке. Но они не готовы ставить на кон жизни.

— И всё же это их работа. Впрочем, — Хаген смягчил тон, — никто не требует от них самопожертвования. Давайте рассмотрим нашу конкретную ситуацию. Вы сами говорите, что город у вас тихий. Но если же случится эксцесс, подобный недавнему происшествию — им придётся встать на защиту добропорядочных горожан. Это то, что я буду требовать. Мне не нужны солдаты, мне не нужны профессиональные убийцы. Мне нужны люди, которые смогут погасить возникший конфликт с минимальным ущербом для всех сторон. А потом за дело возьмётся правосудие. Если вы сочтёте, что кому-то из ваших людей… Наших людей угрожает опасность, ему будет предоставлена защита именем закона.

— Красиво говорите. Только будет ли работать эта защита на деле.

— Вам придётся поверить мне на слово. И испытать это на деле при случае.

— Похоже, что так. Я поговорю с людьми. Только учтите, здесь делам верят больше, чем словам.

— Ну а чему ещё стоит верить? — настал черёд Хагена улыбнуться.

*************************************************************

Через две недели после прибытия Хаген уже вполне освоился в городе. Горожане по-прежнему провожали его любопытными взглядами, но хотя бы не перешёптывались за спиной. У чиновника появился любимый трактир, «Корона и крест», и любимый сорт местного пива — и вправду намного лучше столичного.

По какой-то случайности это оказался тот самый трактир, где работала Агнешка. Он уже побеседовал с ней и записал показания. С того момента девушка почему-то его избегала, стараясь отдать обслуживание его отдельного алькова другой служанке. Хаген её не винил. Он старался быть тактичным при сборе показаний, но воспоминания о той ночи оказались для девушки очень неприятными.

В трактир частенько захаживал и Варела. Хозяин заведения сумел наладить поставки южных вин, которые даже разборчивый капитан счёл приемлемыми. Хаген находил довольно удобной возможность обсудить рабочие вопросы за кружкой пива, несмотря на молчаливое неодобрение камердинера. Отдельный альков заведения превратился в рабочий кабинет. Трактирщик немного поворчал, но чиновник просто предложил платить за аренду, и вопрос оказался исчерпан.

Юридическую работу в городе приходилось выстраивать практически с нуля. Именно на это и рассчитывал Хаген, прося направить его в провинцию. Гораздо проще создать что-то новое, чем переделывать уже устоявшиеся порядки.

Капитан Варела нашел необычайно свежей и оригинальной идею о том, что каждый задержанный его людьми дебошир и пьяница имеет право обжаловать задержание. Не меньше его порадовала и новость о том, что каждого задержанного отныне придётся регистрировать в специальном журнале, с указанием времени, места и причины задержания. Проблема была в том, что капитан единственный в страже умел писать, а задержания происходили в основном глубокой ночью. Лоренцо же предпочитал проводить поздний вечер за бокалом вина.

Не менее занимательным показалось капитану и предложение обзавестись внештатным патологоанатомом. Варела долго не мог вникнуть в суть идеи судебно-медицинской экспертизы. Возможность точно установить время и причину смерти он счёл удивительной, а необходимость для этого потрошить тело — отвратительной. Капитан безапелляционно заявил, что не знает ни одного лекаря, который займется такой мерзостью. И что он даже предлагать такого никому не будет.

Хагену пришлось заниматься поиском специалиста самому. Тут ему смог помочь Ансельм — в своих поисках целительного безвременника тот в первые же дни обошёл всех лекарей, травников и аптекарей города.

Поначалу поиски были не слишком успешны. Столь ненавистная обвинителю трава не пользовалась большой популярностью — слишком малой была разница между целебной и ядовитой дозами. Современные трактаты по траволечению сюда не доходили, а устанавливать дозу эмпирически было, мягко говоря, рискованно. Помощь пришла неожиданно. Кухарка, приставленная советом к высокому гостю, рассказала о каком-то «старике Виттеле». Тот жил затворником в большом доме с садом и даже оранжереей недалеко от западных ворот. Вроде бы местные травницы отзывались о нём с уважением, хотя сама кухарка как-то видела, как этот старик Виттель устроил скандал на рынке. Накричал на торговку грибами, мол, отраву продаёт. А у той тонконожки в корзинах были, эти грибы тут всякий знает и с детства ест.

Посетив дом старого затворника, Ансельм принёс не только запас безвременника, но и подробные инструкции по дозировке и приготовлению, а также несколько рекомендаций по улучшению запаха этого адского варева.

Когда встал вопрос о поиске человека, разбирающегося в медицине, обвинитель в первую очередь подумал именно об этом старике. Он лично посетил затворника — и результат превзошёл ожидания.

Доктор Каспар Виттель отнёсся к предложению с пугающим энтузиазмом. Впрочем, проследовав за доктором в его кабинет, Хаген лучше понял его интерес. Книжные полки несли на себе груз таких трактатов по анатомии, что сделали бы честь библиотеке столичного университета. Некоторые из них обвинитель видел только в дворцовой библиотеке, получив доступ с высочайшего соизволения. На его вежливый интерес доктор только пожал плечами, буркнув — мол, это отступные.

Так или иначе, работа постепенно входила в привычное русло. Хаген хотел ещё подыскать себе писаря — он предпочитал диктовать документы и старался по возможности реже касаться пера и чернил. Но вот с грамотой в городе дела обстояли не очень хорошо. Все хорошие писари уже состояли при деле, переманивать кого-то означало нарываться на бессмысленный конфликт. А этого Хаген хотел избежать. Ему хватало конфликтов осмысленных.

Обвинитель завёл себе привычку перед сном прогуливаться по городским улицам, и каждый раз маршрут его пролегал мимо особняка фон Тресковых. Проходя мимо завешенных тяжёлыми шторами узких стрельчатых окон, он ощущал на себя недобрые взгляды. Ему нравилось это ощущение. Хагена бодрила чужая ненависть. Иногда он думал, что именно это было причиной выбора изначальной профессии. Впрочем, в прежние времена ненависть гораздо чаще была заслуженной.

Обвинитель неделю назад направил вызов Рупрехту фон Трескову, предписывая тому явиться на допрос. Предельно вежливый и ледяной по тону ответ сообщал, что Рупрехт фон Тресков в настоящее время не может почтить имперского обвинителя своим присутствием. Молодой дворянин не отрицает своей сопричастности к происшествию, вызвавшему интерес правосудия, и готов прибыть в суд, если это будет необходимо. Ответ был подписан бароном Дитрихом.

Хаген оценил выбор выражений. «Не отрицает участия в событиях» вместо «признаёт вину». «Прибыть в суд» вместо «предстать перед судом», старый барон нивелирует само значение слова «суд», представляя его не высшим органом правосудия, а местом, в которое можно просто «прибыть». Что ж, Хаген любил состязания в риторике и софистике.

Ещё одна приятная новость — в Нидерхольм прибыли представители имперской службы судебных приставов. Чиновник вызвал их сразу после первой встречи с Варелой, и вот наконец из ближайшего крупного города прикатила чёрная тяжёлая карета, запряжённая шестёркой отборных лошадей. Появившиеся из неё представители власти произвели в горожанах куда больший фурор, чем даже сам Хаген. Четыре латника в полных доспехах, с длинными мечами несли на щитах герб империи. Когда они слаженно шагнули из кареты на землю, та изрядно приподнялась на рессорах. Их сопровождали два арбалетчика в кожаной броне, зелёных плащах и с закрытыми лицами.

Теперь Хаген был готов вызывать Рупрехта фон Трескова «явиться» в ратушу и предстать перед судом. Почти готов. Оставался последний штрих.

************************************************************

Утро выдалось на редкость приятным. Обвинитель только что легко позавтракал и сидел у распахнутого окна, перелистывая трактат одного древнего философа о соотношении закона, права и справедливости. Удивительно, полтора десятка веков назад люди уже задумывались над такими проблемами. И за всё это время так и не нашли решения.

Услышав грохот тяжёлых сапог на лестнице, Хаген отложил книгу. Он ждал этого визита, хотя посетитель вряд ли догадывался, что его появление не будет неожиданностью.

Ансельм распахнул дверь и провозгласил тоном придворного глашатая: «Капитан городской стражи Лоренцо Варела». За плечом камердинера маячило красное лицо означенного капитана.

— Ансельм, впусти гостя немедленно! — Хаген махнул рукой. — Не заставляй уважаемого господина мяться в дверях.

Камердинер шагнул в сторону, пропуская Варелу в комнату. Тот застыл на пороге, изучая убранство помещения. Чиновнику даже стало неловко, хотелось сказать, что вся это роскошь — не его выбор.

Ансельм предложил гостю кресло, жалобно заскрипевшее, когда в него плюхнулся дюжий вояка. От бокала вина Лоренцо с тяжёлым вздохом отказался.

— Итак, капитан, что привело вас ко мне в столь ранний час? — Хаген поёрзал в кресле, устраиваясь поудобнее, и благодушно улыбнулся.

— А то вы не знаете. Ваши громилы. Ночью устроили скандал!

— Скандал? — Хаген огорчённо поднял брови. — Ансельм, ты что-то забыл мне доложить?

— Прошу прощения, герр Хаген. Видимо, капитан имеет в виду словесный конфликт между имперским судебным приставом Витольдом Хаузеном и одним из городских стражей. Старшина приставов счёл инцидент незначительным и принял решение не беспокоить вас по этому поводу. Насколько мне известно, на пристава Хаузена наложено взыскание.

Обвинитель кивнул.

— Вот видите, капитан, ничего страшного не произошло. Люди иногда ругаются. Обычно это не приводит к каким-либо серьёзным последствиям.

— Люди… — Лоренцо досадливо хлопнул ладонью по столу. — Есть разные люди. Одно дело прачки, не поделившие мостки для стирки, а другое дело мужики, которые каждый день тренируются железом в соломенные чучела тыкать. И считают, что ткнуть в человека это практически то же самое.

— Вы полагаете, конфликт может получить развитие?

— Я своему тоже по ушам надавал, чтоб не хорохорился без нужды. Но я на такое насмотрелся. Когда несколько вольных компаний стоит долго одним лагерем, это как стог сена. Чем дольше стоит, тем суше, одна искра — и полыхнёт на полнеба. Зачем вы вообще притащили этих мордоворотов?

Чиновник с интересом посмотрел на гостя.

— Капитан, вы же меня попросили.

— Я???

Зрелище было впечатляющим. Капитан всем видом своим — лицом, глазами, позой — выражал искреннее, неподдельное изумление.

— Ну да. Помните, в нашу первую встречу вы посетовали на недостаточную подготовку и мотивацию ваших людей.

— Я??? — Было забавно наблюдать, как капитан пытается вспомнить ещё какие-нибудь слова.

— Разумеется. Вы же сами говорите, что большинству ваших людей не приходилось пускать в ход оружие в боевых целях. И что они не готовы рисковать своими жизнями. Вот я и вызвал тех, кто готов. Поверьте, эти люди настоящие профессионалы.

Варела наконец собрался с мыслями.

— Да я, забери меня ад, прекрасно вижу, что они профессионалы. Но так нельзя. Как местные говорят, двум медведям в одной берлоге не ужиться. Здесь слишком мало места. — Капитан чуть сбавил тон. — Это, конечно, не компании наёмников, но разница невелика. Рано или поздно что-то случится, кто-то кому-то на ногу в кабаке наступит, или толкнёт случайно. А там — слово за слово, костью по столу…

— Я бы хотел иметь в своём распоряжении людей, на которых могу положиться.

Капитан нахмурился.

— Хотите сказать, что на моих положиться нельзя? Герр Хаген, право… Скажу честно, вы меня задели. Мои стражники — именно то, что нужно этому городу. Они честные, справедливые, у них хорошие отношения с горожанами.

— Иногда хороших отношений недостаточно.

— Для таких случаев есть Диего с его десятком. И знаете что? С тех пор, как мы сюда перебрались, Диего было абсолютно нечего делать. Герр Хаген, мне так нравится этот город. Именно за это нравится. Здесь тихо. Кровь льётся только из разбитых носов. Прошу вас, не надо его портить.

Обвинитель внимательно посмотрел на собеседника.

— Поверьте, капитан, я бы сам очень хотел, чтобы Нидерхольм таким и остался. Но беда уже случилась. Говоря языком поэтов, невинная белизна свежевыпавшего снега уже запятнана кровью. Не буквально, но… — Он вздохнул. — Возможно, этого бы не случилось, будь ваши люди жёстче. Возможно, мы сможем сделать так, чтобы впредь такого не случалось никогда. Вы сможете мне пообещать, что ваши люди будут беречь покой, защищать граждан города, граждан империи, чего бы им это не стоило?

Капитан порывисто наклонился к собеседнику, открыл было рот — но не произнёс не звука. Начал было подниматься из кресла, но на середине движения передумал и опустился обратно. Хаген молча наблюдал за пантомимой. Судя по выражению на живом, открытом лице Варелы, тот пришёл к какому-то решению.

— Похоже, этот вопрос вас смутил, герр капитан.

Варела мотнул головой и откинулся на спинку кресла.

— Нет. Просто я понял, что отвечать на него должен не вам.

Обвинитель кивнул.

— Да и задавать его должен не я.

Глаза капитана приобрели задумчивое выражение.

— Вы правы, герр Хаген. Не знаю, известно ли это вам, но городские стражники Нидерхольма не приносят присяги. Просто никто не видел в том нужды. Вот так. У гильдии мясников или портных есть присяга, а у стражи нет.

Обвинитель слушал молча. Он любил такие моменты, когда правильно заданный вопрос заставлял собеседника задуматься. Капитан, несомненно, обладал живым и острым умом и мог стать отличным помощником в работе имперского чиновника. Нужно было только иногда подталкивать его в нужном направлении.

— Я поговорю с бургомистром… — начал было Варела, но потом снова замотал головой. — Нет, эти писаки будут год тянуть, не меньше. Я сам всё придумаю, и мы приведём всех моих людей к присяге. Вот тут, — он махнул рукой в сторону окна, — на площади перед ратушей. Надо, чтобы город видел.

— Один философ сказал, — тихо проговорил Хаген, — Настоящую клятву верности приносят, не преклонив колено, а глядя в глаза.

— Философы так много говорят, что иногда случайно изрекают что-то умное. Но постойте, — Варела хлопнул ладонью по столу, — Вам меня так просто не запутать. Ваши люди…

— Они не совсем мои, это имперская служба.

Капитан рассмеялся.

— Тут вы им отдаёте приказы. Так что не надо этих ваших уловок. В городе есть стража. И я считаю, что мы можем стать теми защитниками закона, которые вам нужны!

— Нужны городу.

— Спасибо. Нужны жителям города. Я настаиваю, чтобы вы отослали своих… профессионалов, у нас вполне хватит своих.

Хаген задумчиво посмотрел в глаза собеседнику. Тот без колебаний выдержал взгляд обвинителя. Всем своим видом Варела старался продемонстрировать, что не намерен отступать. Чиновник устало пожал плечами.

— Как изволите. После рейда в Хиршвальде отправлю их обратно.

Капитан нахмурился.

— Рейда в Хиршвальде? О чем речь? Какой рейд?

— Хиршвальд, большой лес в дне пути к востоку от города. Насколько я понимаю, это совершенно глухое место. Отличное прибежище для браконьеров и прочих людей, укрывающихся от правосудия.

— Место и правда глухое. Ну и зачем туда лезть?

— Это владения короны. Я обязан блюсти её интересы. Закон должен торжествовать на всей территории, не только в городах. А в Хиршвальде, насколько я понимаю, браконьерам живётся вольготно.

Капитан наконец отвел взгляд от Хагена и уставился в окно.

— Нет там никаких браконьеров. Грибники только ходят. Грибов там прорва. Но пока что все назад возвращались.

— Разумеется, возвращались. Интересы ваших грибников и моих преступников лежат в разных плоскостях, делить им нечего. Если там и правда никого нет — тем лучше. Господа приставы прогуляются на свежем воздухе и поедут к предыдущему месту несения службы.

Варела нервно побарабанил пальцами по ручке кресла.

— Мне это не нравится. Слушайте, это же огромный лес. Что там смогут сделать шесть городских увальней в доспехах.

— Вы их недооцениваете. Они отлично обучены.

— Но шесть человек! Вы хоть сами этот лес видели?

— Только на карте. Хотел выбраться на загородную прогулку, когда закончу с делом фон Трескова. Должен признать вашу правоту, территория и в самом деле выглядит обширной. По здравом размышлении, стоит усилить отряд вашими людьми. Сколько вы сможете выделить без ущерба для безопасности города?

— Вы меня совсем не слушали! — Варела страдальчески закатил глаза. — Мои люди не будут подчиняться вашим, ваши, подозреваю, будут игнорировать мои приказы. Давайте засунем кошку с собакой в один мешок. И спрячем в глухом подвале, чтобы не было возможности вмешаться. Вы, подозреваю, сами в рейд не пойдёте.

— Ваши подозрения справедливы. Я не очень в ладах с дикой природой. К тому же суд по делу фон Трескова назначен на тот же день. И что вы предлагаете?

— Если вам так уж нужен этот рейд — гори оно огнём, пойду я со своими людьми. Возьму Диего с парнями, им стоит размяться.

— Интересное предложение, — Хаген на секунду задумался, что-то прикидывая в уме. — Но это те же полдюжины, если я не ошибаюсь. Вы же сами говорили, что на такой обширной территории малая группа неэффективна. Может, всё же стоит объединиться с приставами?

Лоренцо энергично замотал головой.

— Я лучше возьму людей из других смен. Ничего, отдохнут потом.

— Можете забрать стражников, охраняющих площадь и ратушу. Приставы вполне могут их заменить.

Капитан помедлил, потом кивнул.

— Да, вроде звучит неплохо. Эти ваши ребята все равно там торчат. Горожанам глаза мозолить они не будут, и то ладно. Но потом ваши железнобокие уедут.

— Даю вам слово.

Капитан пружинисто поднялся из кресла.

— Пойду отдам распоряжения. Когда вернусь — расскажу, как всё прошло.

Варела удалился. Хаген с улыбкой смотрел из окна, как капитан энергично зашагал по брусчатке площади в сторону казарм стражи. Последняя деталь мышеловки встала на место.

*************************************************************

Ко дню процесса по делу фон Трескова зал суда привели в соответствие с имперским формуляром. Занимался этим Янек, но, как оказалось, читать он умел только по слогам, и Хагену пришлось стоять у него за спиной, цитируя выдержки из массивного тома, которые городской пристав должен был воплотить в жизнь.

Свидетелям по делу разослали повестки, настоящие, на жёлтом пергаменте с печатью суда. Сначала обвинитель хотел отправить своих людей, но потом подумал о том, как будут выглядеть визиты этих «железнобоких» к честным горожанам. Пришлось и это поручить Янеку.

Некоторые из вызванных свидетелей не знали грамоты. Обычно в таких случаях повестку вслух зачитывал пристав. Хаген представил, как Янек по слогам цитирует Агнешке повестку, периодически сбиваясь и начиная заново. На всякий случай он предупредил, что зачитать надо именно по писанному. Обвинитель никак не мог себе отказать в маленьких гадостях.

Рупрехт появился в зале суда в сопровождении отца и дамы средних лет. Высокая, с бледным лицом и роскошными каштановыми волосами, одетая в платье изысканное, но без оглядки на скоротечную моду, она заняла место на скамье рядом со старым бароном, по другую сторону от обвиняемого.

Хаген, воспользовавшись тем, что судья задерживался, изучил посетителей. Женщина о чём-то перешёптывалась с Дитрихом фон Тресковым, не обращая, казалось, никакого внимания на юношу. Со стариком же её, очевидно, связывали близкие отношения. Обвинитель предположил бы, что Дитрих обзавёлся фавориткой — дама выглядела просто обворожительно. Но среди недостатков, которые приписывали барону молва и донесения имперских соглядатаев, любострастия не числилось. Дитрих фон Тресков был злобным, жестоким ретроградом, а ещё свято чтил верность как сюзерену, так и супружескому ложу.

Размышления прервал Вольфганг Штайнер, важно вплывший в зал суда из совещательной комнаты в своей безукоризненной чёрной мантии и судейской биретте поверх завитого парика. Янек, маявшийся у главного входа, призвал всех присутствующих встать. Откуда-то из-за спины у Штайнера вынырнул Шульц, тащивший письменные принадлежности.

Секретарь доложил судье о лицах, явившихся в процесс. Загадочная дама оказалась дочерью барона, родной сестрой обвиняемого. Хаген подумал, что если она явилась сюда для поддержки молодого Рупрехта, то выражает её довольно сдержанно. У неё было необычное имя — Роберта. Возможно, его выбрала мать — судя по отчетам, та была родом откуда-то с островов.

Хаген ещё раз посмотрел на семью фон Тресков и понял, что Роберта с интересом его изучает. Она встретила взгляд обвинителя и улыбнулась. Теперь чиновник явственно видел семейные черты, роднившие её с сидевшими рядом мужчинами.

Судья покончил с формальностями и предложил огласить обвинение. Хаген поднялся.

— Уважаемый суд! От имени Императора и народа Империи я обвиняю Рупрехта фон Трескова, наследника рода фон Тресков, в том, что он насильственным способом лишил жизни Маришку, дочь сапожника Томаша. Он совершил означенное преступление публично, не пытаясь скрыть своё преступление, тем самым демонстрируя небрежение законом Империи, святыми заветами и общественной нравственностью. Выдвинутое обвинение я намереваюсь доказать показаниями людей, ставших свидетелями сей преступной эскапады.

Судья перевёл взгляд на обвиняемого.

— Признаёте ли вы обвинение, Рупрехт фон Тресков.

Молодой человек начал подниматься, но барон положил руку ему на плечо, заставив сесть. Затем, продолжая опираться на плечо сына, поднялся сам.

— Рупрехту ещё пару месяцев до двадцать первого дня рождения. Он, конечно, способный молодой человек, но пока с точки зрения закона я его опекун. Я ведь не ошибаюсь, господин судья?

Штайнер степенно кивнул, и барон продолжил.

— Хорошо. В таком случае я буду говорить от его имени в этом суде. Не хочу, чтобы горячая кровь заставила юношу болтать глупости. Господин судья, мой сын полностью признаёт вину и готов понести наказание на ваше усмотрение. Собственно, на этом можно бы и закончить, господину Хагену нет нужды что-то доказывать, изводя допросами честных горожан.

Судья тяжело вздохнул.

— Я бы и рад закончить побыстрее, барон. Но процедура суда под имперской юрисдикцией требует соблюсти все формальности. А на соблюдении процедуры будет настаивать господин Хаген, он в этом вопросе непреклонен.

Дитрих фон Тресков только развёл руками и сел. Обвинитель кивнул Янеку и тот впустил в зал первого свидетеля.

Первой Хаген решил допросить Агнешку, служанку из корчмы «Корона и крест». Это была миловидная, чуть полноватая девушка лет семнадцати. Рупрехт, посещая корчму, всегда требовал, чтобы ему прислуживала именно она.

Во время расследования ей уже пришлось дать показания, и Хаген помнил, как тяжело ей давались воспоминания о той ночи. Но девушка видела всё произошедшее с самого начала, процесс в основном строился на её свидетельствах.

Агнешка, переминаясь с ноги на ногу, заняла место за кафедрой. Хаген дождался, пока пристав приведёт её к присяге, и только потом заговорил.

— Назовите ваше имя, место жительства и род занятий.

— Агнешка, живу тут, в Нидерхольме, при корчме «Корона и крест» служу.

— Вам известны Маришка, дочь сапожника Томаша, и Рупрехт фон Тресков, сидящий сейчас на скамье подсудимых?

— Да. Он у нас часто бывал. А Маришка… мы с ней в одном квартале жили, она напротив, через улицу.

Хаген кивнул.

— Я хочу, чтобы вы рассказали суду, что происходило в ночь, о которой идёт речь. Начните с того, как Маришка оказалась в вашей корчме.

Агнешка вздохнула, поправила передник.

— Так это всё братья её, лоботрясы... Дров должны были нарубить, а принесли хворост один, да ещё сосновый. Он быстро горит, утром бы уже и похлебку не согреть. Вот она и зашла к нам — у нас дрова всегда есть. Хотела пару полешек взять.

— Что произошло, когда она вошла?

— Дверь только захлопнулась, он её увидел. — Агнешка едва заметно кивнула в сторону подсудимого. — Как будто толкнул его кто-то. Улыбка сразу такая… ну, недобрая.

— Он что-то сказал?

— Сначала тихо, потом громче, чтоб все слышали: мол, иди сюда, посидим. Она ему: «Нет, я по делу пришла». А он начал говорить, что, дескать, «девка из его замка» не должна нос воротить от хозяйского сына.

— Его замка? — уточнил Хаген.

— Так и сказал. А она в ответ: «Мы теперь городские. Никакой ты нам не господин».

Хаген дал Агнешке секунду перевести дух.

— Что было дальше?

— Он вскочил. Сначала за руку схватил, а как она попыталась вырваться — вцепился в волосы. Лицо у него… — она помедлила, подбирая слова, — злое, глаза бешеные. Он тащил её к двери и всё орал, что «покажет, кто над ней власть». Я думала, она закричит, а она молчала, только дышала часто, и шла, чтобы не упасть.

— Что было на улице?

— Он поволок её на площадь. На улицах никого не было, час-то поздний. Может, кто в окно видел, да кто захочет с баронским сыном связываться? Я за ними выбежала, просила отпустить её… — она опустила глаза. — Страшно было.

— Вы видели, куда он её повёл?

— На площадь, в сторону ратуши.

— Что было дальше?

Агнешка запнулась. Она побледнела так, что Хаген начал опасаться, как бы девушка не упала без чувств.

— Там… На коновязи, у булочной, — голос служанки дрожал, — вожжи кто-то оставил. Молодой господин их схватил. Я подумала… Может, выпороть хочет. Маришка рассказывала, у них в поместье часто принято было холопов пороть.

Девушка всхлипнула и замолчала. Хаген сочувственно вздохнул.

— Я понимаю, честному и достойному человеку даже описывать совершённое злодеяние мерзко. Возможно, в иных обстоятельствах мне пришлось бы настоять, но обвиняемый уже признал свою вину. Однако есть подробности, которые я обязан у вас уточнить. Скажите, Рупрехт фон Тресков что-то говорил на площади, будучи на помосте? Произнесите только те слова, что он говорил, если вы что-то не помните слово в слово — этого повторять не нужно.

Агнешка задумалась.

— Он сказал: «Я здесь закон и власть над тобой.» И еще точно помню, он громко крикнул: «Думаете, холопы, стенами от нас отгородиться?». Он ещё много кричал, но вы сказали, не повторять, если не помню.

— Спасибо, — ровно произнёс Хаген. — У меня нет больше вопросов.

Судья обратился к барону фон Трескову, предлагая начать перекрёстный допрос. Тот только махнул рукой.

— Нам и так пришлось выслушать этот рассказ, хотя мой сын не отрицает произошедшего. Не стоит тянуть ещё больше.

— Не поясните ли нам в таком случае, что означали слова «девка из его замка»? — вызвать Дитриха в качестве свидетеля Хаген не мог, но, раз уж тот принял деятельное участие в процессе, можно было уточнить несколько вопросов.

— Этот Томаш… Отец девицы был сапожником в деревне при замке. Я не слишком интересовался его судьбой. Как-то в нём возникла нужда, и мой кастелян доложил, что Томаш с семьёй сбежали в город.

— Сбежали?

— А как ещё это можно назвать? Под покровом ночи собрали, что могли на себе унести, и сбежали, словно воры.

— Насколько я помню, сапожник Томаш стал горожанином совершенно законно, заплатив отступные своему прежнему хозяину.

— Да, да, эта история с отступными. Вроде бы от имени городской казны кто-то что-то передал потом, я не слишком интересовался. Я считаю, что настоящая верность не измеряется в деньгах.

— Вы считаете, что Томаш должен был передать вам отступные лично?

Барон фыркнул.

— Я считаю, что всё, что есть у холопов, принадлежит их хозяину. А значит сапожник эти деньги всё равно что украл.

— Что ж, я думаю, горожанам будет полезно узнать вашу позицию по этому вопросу, — Хаген повернулся к судье. — Позволите вызвать следующего свидетеля?

Штайнер кивнул.

Конрад Бергер, булочник, оказался невысоким и плотным, с мучнисто-бледным лицом и пальцами, всё время норовившими что-то теребить — пуговицу, край рукава, друг друга. Он долго устраивался за кафедрой, будто никак не мог найти устойчивое положение.

— Назовите себя и расскажите суду, как вы оказались на площади в ту ночь.

— Бергер, пекарь. Булочная моя — там, на углу у ратуши. — Он откашлялся. — Это я вожжи те проклятущщие забыл на коновязи. С вечера ещё. Как с мельницы приехал. Хотел вернуться, да закрутился. А они хорошие вожжи, крепкие.

— Вы вышли за вожжами ночью?

— Хотел. К дверям подошёл. Слышу — кричат. Я подхожу к своей улице, смотрю — он её тащит. Молодой господин, стало быть. Я в дверях стал, в щёлку смотрел.

— И что вы видели?

Бергер поджал губы. Немного помолчал.

— Да всё я видел, господин.

Хаген вздохнул

— Суд ждёт от вас более подробного рассказа.

— На площадь он её выволок. Заозирался. Потом гляжу — на меня пошёл. А девчонку-то не отпускает. И глаза. Чёрные, страшные. Я тогда застыл, ровно чучело, только потому и не сбежал. — Булочник потёр нос. — А он вожжи схватил, и на помост девчонку поволок.

Последнее он произнёс совсем тихо, почти себе под нос, и стало ясно, что думает он о том же самом, о чём думает весь зал.

— Почему вы не вмешались? — тихо спросил Хаген.

Бергер долго молчал. Смотрел на свои руки. Пальцы тревожно сплетались и расплетались.

— Испугался, — наконец сказал он.

Хаген кивнул — коротко, без осуждения.

— Дальше.

И без того бледное лицо пекаря стало чуть ли не прозрачным.

— Господин, вы простите… Я… Сил нет у меня такое описывать.

— Ну хорошо. Вы помните хотя бы, что говорил подсудимый?

— Говорил, мол, что жизнь её в его власти. Что он хозяин, мол, что дышать она может только с его позволения.

Обвинитель бросил взгляд на молодого дворянина. Тот равнодушно изучал потолок.

— Больше вопросов нет.

Штайнер обратился к скамье обвинения:

— Вы намерено допросить обвиняемого?

— Намерен, — сказал Хаген.

Барон чуть сощурился, но смолчал.

Рупрехт медленно поднялся и прошагал к кафедре. Взглянул на обвинителя безразлично, с ленивым достоинством человека, привыкшего к тому, что всё в конечном счёте заканчивается хорошо.

— Рупрехт фон Тресков, — произнёс Хаген. — Вы помните, что происходило в ту ночь? Можете рассказать свою версию событий.

Юноша чуть повёл плечом.

— Ночь как ночь. Нечего там особо рассказывать.

— Показания свидетелей вы слышали. Всё происходило так, как они рассказывали?

Рупрехт посмотрел на отца. Тот чуть качнул головой.

— Может быть. Я не слишком хорошо помню.

— Что ж, позвольте освежить вам память. — Хаген повернулся к Шульцу. — Господин секретарь, будьте добры, зачитайте нам из протокола показания допрошенных свидетелей.

Шульц вопросительно посмотрел на судью, но Штайнер только досадливо пожал плечами.

Секретарь монотонно забубнил, перечитывая показания свидетелей. Рупрехт нетерпеливо переминался с ноги на ногу за кафедрой. На середине показаний булочника он наконец взорвался.

— Да к дьяволам, да, да, так всё и было. Давайте уже заканчивать поскорее.

— Вы признаёте, что совершали описанные действия и произносили указанные слова?

— Да признаю! — В голосе не было тени сожаления. — В горячке всякое скажешь.

— Благодарю. Попрошу занести в протокол признание подсудимого, —Хаген пристально посмотрел на секретаря и подождал, пока тот закончит писать. — Больше вопросов нет.

Роберта фон Тресков смотрела на него. Хаген это почувствовал — не взглядом, а каким-то иным чутьём, выработанным годами в залах суда. Он поднял голову. Она не отвела глаз. Не тревожно, не враждебно — с тем внимательным прищуром, с каким разглядывают что-то, никак не желающее складываться в понятную картину.

Хаген чуть склонил голову. Женщина лишь вопросительно подняла бровь.

Обвинительная речь была короткой. Хаген добился желаемого и теперь не видел смысла затягивать процесс.

— Уважаемый суд. Рупрехт фон Тресков обвиняется в лишении жизни Маришки, дочери сапожника Томаша, гражданки вольного имперского города Нидерхольм. Преступление сие подтверждается показаниями свидетелей, вещественными доказательствами и признанием самого подсудимого. Прошу признать Рупрехта фон Трескова виновным в совершении указанного преступления и назначить ему в качестве наказания штраф в размере одной тысячи имперских талеров.

Барон Дитрих отказался от защитительной речи, и судья удалился для вынесения приговора. Впрочем, вернулся он сразу же, сжимая в руках свиток скреплённый городской печатью.

Штайнер огласил приговор с подобающей неспешностью. Рупрехт фон Тресков признаётся виновным в причинении смерти при обстоятельствах, предусматривающих штраф в размере тысячи талеров в пользу семьи погибшей. Барон Дитрих слушал, откинувшись в кресле. Хаген вновь поймал на себе изучающий взгляд сестры обвиняемого. Она словно ждала продолжения. Хаген чуть заметно улыбнулся — в этот раз он не обманет ожидания дамы.

Шульц захлопнул массивную книгу, в которой вёл протоколы судебных заседаний, и начал собирать письменные приборы. Рупрехт подошёл к отцу. Старый барон шагнул к скамье обвинения.

— Вы добились чего хотели. Если вы не собираетесь обжаловать приговор — а я не представляю, зачем бы вам это делать — я сегодня же внесу штраф в казначейство.

Хаген кивнул.

— Благодарю. Моя цель — торжество закона. Не говоря уже о справедливости. И закон сегодня восторжествовал. Однако — Хаген повысил голос и опустил наконечник трости на камни пола со звуком, заставившим всех присутствующих снова повернуться к нему — в судебном процессе выявились обстоятельства, которые я, как имперский обвинитель, не могу игнорировать.

Обвинитель почувствовал на себе взгляды. Недоумевающие, раздражённые. Может быть даже один любопытный. Ему нравились такие моменты. Он знал за собой эту тягу к театральности, но иногда не мог отказать себе в удовольствии.

— В ходе судебного разбирательства в протокол занесены слова, произнесённые осуждённым Рупрехтом фон Тресковым в ту ночь на площади. Слова эти подтверждены двумя свидетелями и признаны самим осуждённым. — Хаген говорил ровно, почти скучно. — Публичное заявление «Я здесь закон и власть» на территории вольного имперского города, более того, на помосте, предназначенном для отправления правосудия именем Императора, юрисдикция над которыми принадлежит исключительно Его Императорскому Величеству, является присвоением исключительных прав короны. Каковое деяние квалифицируется как государственное преступление согласно третьей части имперского уложения о посягательстве на верховную власть.

Хаген повернулся к старшине приставов, неподвижно стоявшему у двери.

— Именем Императора я предъявляю Рупрехту фон Трескову обвинение в покушении на узурпацию верховной власти и требую немедленного заключения его под стражу для последующего этапирования в столицу, в высший имперский трибунал.

Лязгнул металл — пара закованных в металл приставов сделала шаг вперёд. Дитрих фон Тресков бросил на них взгляд и повернулся к обвинителю.

— Вы понимаете, что делаете? — барон говорил всё так же спокойно, хотя лицо его побагровело.

— Свою работу. — Хаген пожал плечами. — Я усматриваю в словах вашего сына покушение на государственную измену. Показания свидетелей занесены в протокол, и сам он эти показания подтвердил.

Барон заложил руки за спину. На какие-то мгновения в зале повисла гулкая тишина.

— Ваши обвинения… Вы же понимаете, что они абсурдны? У моего сына не было никакого намерения покушаться на власть короны.

— Решать это уже не нам. Государственные преступления находятся в ведении имперского трибунала. Не сомневаюсь, там примут справедливое решение.

Приставы вывели обмякшего Рупрехта из зала. Молодой дворянин провёл некоторое время в столичной академии, и понимал, что железнобокие — это не провинциальные стражники. Карета уже ждала у входа в ратушу. Хаген сдержал своё обещание Вареле — имперские приставы сегодня уезжали. Они просто ждали последнего пассажира.

************************************************************

Как всегда после заката, трактир «Корона и крест» был забит народом. К счастью, все постоянные посетители уже знали, что дальний альков занимает обвинитель, и желающих разделить с ним столик не появлялось.

Когда служанка водрузила на стол объёмистую миску с гороховой кашей, Хаген удивлённо поднял брови. Жёлтый, разваренный в пюре горох был обильно присыпан сверху золотистым обжаренным луком и зеленью, а по краю миски блестели жиром две румяные колбаски. Ароматный парок, поднимавшийся над кашей, завершал картину этого гастрономического шедевра. За миской последовал пузатый, запотевший кувшин с пивом и пара кружек.

Хаген вопросительно посмотрел на девушку, но тут же заметил массивную фигуру Эдмунда Клуга. Советник не без труда втиснулся в альков и сделал знак служанке наполнить кружки.

— Ну что, господин Хаген, отметим ваше новоселье? — Клуг подвинул одну кружку обвинителю, а вторую поднял сам.

— Новоселье? Я тут уже не первую неделю, господин советник.

— Э, тут у нас много кто приезжает, да потом убирается восвояси. Это всё так, пустая порода. Прижиться — это дело другое. Корни пустить.

— Думаете, я пустил корни? — Хаген поднял свою кружку и слегка улыбнулся.

— А то. Связями начали обрастать. — Клуг хохотнул. — Врагов первых завели.

— И друзей?

Советник сделал большой глоток и взялся за колбаски.

— А это уж как повезёт. Врагов нажить-то проще, иному на ногу наступи — уже обида смертная. А вот с друзьями сложнее. Я тут почитай всю жизнь прожил. Ну и сколько у меня друзей?

— И сколько же?

Советник вздохнул, потянулся к кружке и основательно к ней приложился.

— Что за манера такая у вас, господин обвинитель? Задавать вопросы, которые делают людей несчастными.

— Наверное, это профессиональная привычка.

Клуг поковырял в каше, равномерно распределяя лук и зелень.

— Ну, по крайней мере наш солдатик будет вам благодарен, уж его-то люди никаким боком не хотели бы в свару с бароном ввязываться.

— В самом деле? — Хаген иронично поднял бровь. — А я вот уверен, что он сразу по возвращении из рейда явится ко мне с претензиями.

— Это как пить дать, прибежит, даже репьёв не обобрав! Но уж мне поверьте, как бы он ногами не топал — прекрасно наш капитан понимает, как вы его гузно прикрыли.

Хаген откинулся на спинку скамьи.

— А вы, похоже, не любите капитана Варелу? Странно, я думал, он ваш протеже.

— Это с чего ж вы подумали, что я его не люблю, господин обвинитель? Слово-то какое — протеже. Ругательство столичное?

— Вы избегаете называть его имя. Но, насколько мне известно, именно вы привели его в город.

— В город! Тьфу! — советник в сердцах бросил недоеденную колбаску в миску. — Я этого недокормыша с шайкой его на дороге подобрал, поставил за шахтами присматривать. Чтоб порядок, чтоб мужики у меня не бузили. А он чего? Поманили его тёплым местечком — только хвостом вильнул! Только и видели. Теперь на шахты мне присылает только парочку телепней. Из местных. Они ж все малахольные. Огузок неблагодарный!

Хаген с интересом наблюдал за разошедшимся смотрителем шахт. Тот понемногу успокаивался.

— Ладно, чего уж. — Клуг вздохнул и снова потянулся к пиву. — Кто бы на его месте иначе поступил. Ну да не о том речь. Я про барчука спросить хотел. Гложет меня сомнение, что нам от него долгое избавление будет.

— Жаль, что не могу развеять гложущее вас сомнение. — Хаген тоже приложился к кружке. Местное пиво было куда ароматнее столичных сортов. — Обвинение формальное. По сути, его просто прокатят до столицы на тюремной повозке, подержат там в камере пару месяцев, пока трибунал не соберётся. Может, и всего пару недель, если его отец постарается ускорить дело. Наверняка он уже пишет своим поверенным в столице. С хорошим гонцом письмо будет на месте ещё до того, как приставы доедут.

Советник помолчал, задумчиво постукивая деревянной ложкой по краю миски. Потом кивнул.

— Ладно. Барчуку не помешает поспать на соломе. Может, присмиреет. Хотя сильно я в том сомневаюсь. Но запомнит, что есть и на его батюшку управа, есть власть выше баронской власти. Ну и вы себя показали.

— Будем надеяться, — Хаген невольно усмехнулся.

— Ну вот я и говорю — с новосельем!

Советник поднял кружку. Обвинитель поднял свою в ответ.