Нежные цветы

Глава 1

Большая толстостенная кружка, украшенная надписью «С Новым годом!», с лёгким стуком опустилась на белый крашеный подоконник, мгновенно отпечатываясь коричневым кружочком растворимого кофе.

Ночью не стоило увлекаться кофеином, и она знала это, ровно так же, как знала, что будильник прозвенит через три часа, но сон так и не шёл в переполненную мыслями черноволосую растрёпанную голову. В разном свете она смотрелась по-разному, от зеленоватого до коричневого оттенка, и Тая поклялась себе больше никогда не покупать эту краску, выбрасывая деньги, как сказала бы её мама, на ветер.

За окном тихо падал крупными хлопьями снег, наверняка последний этой зимой, покрывая нелицеприятные слякотные улицы блестящим саваном. Одинокий фонарь бликами отражался от телефона девушки, лежащего возле кружки, подсвечивая его мертвенную тёмность. Глупо было ожидать, что подруга ответит в четыре часа утра, но Тая всё равно на это надеялась, смахивая очередную непрошеную и поздно замеченную слезинку.

Вообще, жизнь любила девушку и дарила ей много хорошего, но это не спасало от ночей, проведённых у окна с кружкой кофе, помогающей сохранить бодрость и возможность насладиться тишиной, умиротворением и мягкой сладкой печалью.

В начале вечера она зашла домой, сбросила тяжёлые ботинки в брызгах смеси соли и снега, тут же растёкшихся лужицей на полу, кинула на спинку стула пуховик, а сама уверенной походкой прошла в ванную, не снимая пушистого голубого шарфа. Тонким куском мыла, которое вполне годилось в качестве бритвы, таким было тонким, отмыла руки по локоть, ополоснула лицо, начавшее скрипеть после плотной белой пены, и уставилась в забрызганное пастой круглое зеркало, уперевшись в раковину и сжав края так, что костяшки побелели и были мало отличимы от эмалированной умывальни.

Голубоватые глаза, круглые скулы, сильная шея, широкая мускулистая спина. Не девушка, а шкаф.

«Это красиво.»

Пятьдесят пять килограмм угловатого тощего тела.

«Спортивного и стойкого.»

Лампочка над зеркалом, светившая рассеянным жёлтым светом, мигнула и перегорела, оставив ванную на попечение потолочного светильника, вмиг избавившего комнату от уюта и подчеркнувшего давность уборки.

Запоздалые слёзы потекли из глаз, чётко давая понять Тае, что сил на готовку уже не будет, и придётся выбирать между самобичеванием и заказом вредной еды.

Стараясь доказать, что любит себя, девушка потянулась к заднему карману брюк, мысленно выбирая роллы, но вдруг вспомнила, что в этом месяце выплат от учебного заведения не получала, чтобы позволить себе такую роскошь, и расплакалась по-настоящему, безвольно рухнув на кафель и прижавшись щекой к холодным от февральского мороза коленкам.

С тех пор она передумала множество мыслей, даже сварила макароны и залила их кетчупом, но грусть не отступила, ведь главный вопрос Тая тщательно прятала от самой себя: почему её так задели слова Семечки? Все мальчики в аудитории шутили про Таю, но только его слова задели девушку, пусть и были сказаны беззлобно.

Кажется, она влюбилась.

От пришедшего понимания, внезапного, как удар молнии, Тая снова разрыдалась, обхватив себя руками и даже немного заскулив. Она боялась этого чувства, как огня, мастерски избегала четыре года, но вот опять нарвалась на него, выяснив, что к чему, когда пути назад уже не было. Симпатия переросла во влюблённость, и придётся снова переступать через себя, убивая всё самое нежное, чтобы стать независимой.

За стеной постучали, напоминая, что стенания девушки слышны и у соседей. Показав в пустоту средний палец, Тая побрела вглубь комнаты, упала на кровать, замотавшись в шарф, который так и не сняла, и глубоко вздохнула.

Это провал. Семечка не любил даже самого себя, и рассчитывать на взаимность не приходилось; сил на перекраивание себя, избавление от щемящей душу нежности к человеку, того заслужить не успевшему, у Таи давно не осталось, и ситуация казалась безысходной до тех пор, пока не проснётся подруга и свежим непредвзятым взглядом не оценит сложившуюся проблему.

Телефон мелодично зазвонил, вырывая девушку из тумана. Она проспала несколько часов, даже не заметив этого, и теперь тело ломало и знобило.

Пересиливая себя, Тая встала и открыла окно, вдыхая морозный воздух. Может, печаль в ней и достигла апогея, но лекции по биологической безопасности никто не отменял, и лучше выглядеть отдохнувшей и счастливой, чем весь день отвечать, не заболела ли она, с каждым разом раздражаясь всё больше.

Отметив кусачий морозец на ладонях, девушка закрыла окно и тут же скинула одежду, мятую и неприятную телу. Заметив присохшую к подоконнику кружку, отковырнула её и решила помыть, как вдруг почувствовала приступ тошноты и бросилась в ванную.

Заранее обматерив невинный кетчуп, Тая закашлялась над раковиной, согнувшись пополам. Тошнота накатывала волнами, неприятно выворачивая внутренности, а горло непривычно першило, будто в него попала засохшая шелуха, которую кто-то забыл выбросить после чистки картошки. Это было странно, но в полумраке ванной девушка не смогла понять, что именно с ней происходит, и приняла решение охладить руки под струёй холодной воды в ванной, снимая очередной приступ тошноты.

Спустя несколько минут, когда стало заметно легче, Тая закрутила кран и, вытерев руку о майку, достала из корзины на бачке фонарик. Встряхнула его, стукнула о ладонь, и тот наконец заработал, прорезав узким лучом темноту.

Свет в квартире изредка отключали, и однажды ночью девушка рассекла лоб, наощупь выбираясь из ванны с намыленной головой. Такую ошибку повторять не хотелось.

- Какого чёрта? – нахмурившись так, что брови почти сошлись на переносице, Тая коснулась содержимого раковины. Это были лепестки роз, вымокшие в крови. Происходящее казалось нереальным, руки подрагивали.

Прополоскав рот водой, а заодно смыв кровавые лепестки в слив, Тая задумчиво почесала лоб. Роз она не ела, в этом была абсолютно уверена, но тогда оставался открытым вопрос – к какому врачу идти с такой более, чем деликатной проблемой? Её сочтут либо вруньей, либо больной на всю голову.

Оставалось лишь взять себя в руки и сделать вид, что ничего не произошло.

***

Выйдя из автобуса, Тая была подхвачена порывом ледяного ветра, и тут же поёжилась, пошатнувшись. Надо было слушать маму, когда та предлагала купить новую куртку две недели назад, но теперь гордость не позволяла девушке просить денег.

Что-то тёплое опустилось на плечи, заставив вздрогнуть и резко обернуться.

- Всего лишь шарф, Тая, - с улыбкой сказал неслышно подошедший молодой человек, деликатно убирая руки с плеч девушки и пряча их в карманы кожаной куртки с меховым подкладом, - он тебе не навредит, разве что только шкаф боится от теплоты рассохнуться.

- Спасибо, - буркнула Тая, заворачиваясь в пушистую ткань, будто в кокон. – Ты достал со своим шкафом, честное слово.

На несколько секунд повисла гнетущая тишина, прерываемая лишь криками детей на площадке перед школой по правую сторону дороги, после чего парень достал из кармана жвачку, положил в рот одну пастилку и жестом предложил спутнице взять тоже. Та замотала головой, отказываясь.

- Дурная привычка, - наконец произнёс парень, натягивая вязаную шапочку на красные от холода уши, вот уже как две недели не согреваемые волосами. – Кто-то курит, а я живу со жвачкой во рту. Кто-то всегда улыбается, а я подкалываю людей. Прости, если тебя это задело, обидеть не желал. Ты не шкаф, ты симпатичная девушка, хорошо сложенная, в отличие от меня. Я вообще долговязый, меня в школе обзывали коротколапым жирафом. Я говорил, что у жирафов не лапы, а ноги, но шарма мне это не придавало, разумеется.

Тае очень хотелось рассказать Семечке, какой он дурачок, а ещё как смешно он выглядит, тщетно натягивая шапочку, связанную бабушкой, на свои огромные угловатые уши, и что ждёт его отит, но в итоге неожиданно для себя самой спросила:

- Тебе нравится кто-то, Сема?

- Чего? – поперхнувшись, парень закашлялся, отвернувшись от укутанной сокурсницы. – Это кто тебя попросил разузнать?

- Никто, - потупившись и покусывая нижнюю губу, Тая прибавила шаг, пальцем поправляя помаду, нанесённую в спешке в лифте. – Просто стало интересно, вот и всё, а ты допытываться начинаешь. Если не хочешь, то не отвечай, можно подумать, что я заставляю!

Прочистив горло, парень повернулся к девушке, случайно встретившись с ней взглядом, и ответил, старательно сохраняя ровный тон голоса:

- Ты ведь знаешь, что я не умею любить, так что не позволяю себе симпатии, чтобы не делать людям больно. – Наклонив голову чуть вбок, парень внимательно посмотрел на девушку, а затем взял под локоть и ускорился больше прежнего, едва заметно пружиня при каждом шаге. – У тебя нос синий, Тая. Одевайся теплее, а вечером в среду приходи ко мне в гости. Алечка тоже будет, обещала принести гитару.

***

С того дня Тая ни разу не видела розовых лепестков, начав думать, что это ей привиделось, как изредка бывало, за тем исключением, что обычно видение было безобидным и приходило перед сном. Настроение стремительно улучшалось, хотя всё ещё было далеко от идеала, но сулило только приятные изменения.

Не сумев спастись шарфом Семечки, Тая подхватила кашель, сухой и раздражающий не только её саму, но и всех в аудитории. Почувствовать себя менее одинокой в своём недуге помогало лишь то, что Сема тоже кашлял, хоть и менее громко. Самочувствие при этом оставалось приемлемым, так что встречу не перенесли, и теперь Тая сидела на ковре в комнате друга, старательно штопая шерстяной носок, не снимая со ступни, в то время как Аля и Сема сидели на диване, играя в карточную игру с кубиками в ожидании Таи.

В дальнем углу комнаты негромко работал телевизор, как всегда показывая канал «Культура», столь любимый в квартире Семечки. Казалось, даже фикус и три кактуса на подоконнике пританцовывали под транслируемый концерт, вальсируя.

В дверь осторожно постучали, а затем в проёме показалась беловолосая голова Семечкиной бабушки, кудрявая и такая маленькая, что казалась ненастоящей.

- Сладунчики, я к вам на минутку, - голос её дрожал, но был приятным, под стать пожилой женщине, - свитер занесу и пойду чай вам заварю.

- Спасибо, ба, - не отрываясь от карт, пробубнил Сема. Двоюродная сестра явно обыгрывала его всухую, а он держал удар из последних сил, судорожно придумывая хитрость.

- Держи, Таисия, - не наклоняясь, женщина встала перед Таей и передала той голубой свитер, - а то худая, как тростиночка, наверняка холодно в одной футболке бродить.

Не найдя сил на благодарность, девушка кивнула, откладывая иголку, и ошеломлённо уставилась на подарок. Бабушка же тактично удалилась, шаркая тапочками.

- Вот это тебе повезло, Тайка, - разулыбалась Аля, безапелляционно скидывая с руки последнюю карту и начав щёлкать у Семы перед носом пальцами, демонстрирую неведомую ему, владельцу двадцати карт, пустоту. – У бабы Серафимы лучшие свитеры, уж поверь.

- Надевай давай, - отпихивая сестру, Сема разочарованно кинул карты на диван, и те рассыпались по нему веером.

- Пересчитаешь при мне, и тебе повезёт, если их будет сорок четыре! – наигранно надула губы Аля.

Свитер пришёлся в пору и оказался таким мягким, что Тае навек расхотелось его снимать, только укутаться теплее и наконец согреться.

- Тебе… идёт, - сглотнув, произнёс Сема и принялся собирать разбросанные карты сестры.

- Носок доделала? – Аля внимательно следила, чтобы набор карт оказался полным, и как только в руке у Семы оказалась последняя, сорок четвертая карта, потянулась к фикусу возле балкона, свесившись с дивана, и выудила гитару. – Теперь я буду играть; жаль, конечно, что ты мне не подпоёшь из-за больного горла, но и без того будет весело, надеюсь…

- Я отойду, - резко вскочив, Сема выбежал из комнаты, оставив девушек в недоумении.

Переглянувшись, Аля и Тая обеспокоенно замолчали, не находя, что сказать.

- Чай? – робко предложила Аля, и Тая энергично закивала, радуясь разряженной обстановке и невольно вспоминая сероватую котлетку из университетской столовой, от поедания которой отговаривали Сему всей подгруппой, но тот храбрился и в итоге помимо кашля теперь страдал расстройством пищеварения.

Вспомнив, что сокурсник запил котлету кефиром, пролежавшем в сумке Таи четыре пары, девушка мысленно перекрестила Семена и, встав с пола и переложив колоду с дивана на письменный стол, заваленный книгами и неведомыми ей вещицами, ушла на кухню к пострелке Алине и бабушке Серафиме.

На столе красовался круглобокий красный в белый горох заварной чайник, накрытый аляповатой прихваткой.

- Чай цейлонский байховый крупнолистный, - читала надпись на коробке Алина, поджав под себя ноги, а затем перевела взгляд на вошедшую подругу, стоящую в дверях, застенчиво заложив за спину руки. – С ватрушками от ба. Вкусно!

- Садись, дорогая, - указывая на табуретку рядом с собой, баба Серафима налила морщинистой дрожащей рукой в чашку золотистую заварку, бросив в неё три кубика сахара и дольку лимона. – Мёд положишь сама, если ничего не слипнется.

- Большое спасибо, - едва слышно поблагодарила девушка, размешивая вкусный чай. Она могла бы стараться и для себя, создавая дома уют, но сил не было превозмогать себя и учиться новому. В конце концов, у них в семье не было принято стараться ни для себя, ни для кого-то, и Тая не умела быть хозяйкой. Тая умела быть грустной, властной, смелой, но не хозяйственной, и от этого, наверное, не была популярна у мальчишек. В прочем, это легко компенсировалось количеством учёбы и проблем, которые нужно было решить здесь, сейчас и сию же секунду.

В дверях появился помятый бледный Семён. Глаза его бегали по углам кухни, и как только он заметил свободный стул, тут же плюхнулся на него, наливая в кружку заварку резко и с размахом, конечно же пролив половину на пол, тут же отхлебнул чифиря. Поморщился и потянулся к плите за чайником с разбавкой.

- Крепкий чай нужен, - проголосил он, нарушая воцарившуюся тишину, а затем уставился на бабушку Серафиму, не моргая и ища поддержки: - при расстройстве желудочном. Ба, сама же говорила. С пола я сейчас вытру, вот прямо сейчас. Уже вытер.

Отпив золотистого чая, Тая с удивлением посмотрела на Семена: парень выглядел не то напуганным, не то удивленным, а может быть ей впервые за долгое время действительно было до него дело, а так он всегда таким суетным был.

Аля, не питавшая страсти к затянувшимся паузам, сходила в комнату за гитарой, и теперь, примостившись на краешке табуретки поодаль от стола, бренькала какую-то мелодию, ей одной известную и закольцованную столь скоропостижно, что уже через шесть или семь повторов Тая раздраженно поставила чашку на стол и, облизнув ложку, перепачканную крыжовенным вареньем, сказала, покашляв:

- Давай я все же спою с тобой, Алечка. Только что-то новое, потому что "батарейку" и "вахтёрам" я уже не очень хорошо перевариваю, уж прости. Может, знаешь ещё какие-то песни?

- Могу изобразить пародию на "электрофорез", - застенчиво ответила Аля, убирая с лица растрепанную чёлку и несколько жалея о том, что вообще заявила о том, что учится играть на гитаре каждый вечер с невероятным прогрессом. - Может получиться не совсем похоже на оригинал, потому что я всего несколько дней учу эту песню.

- Любой "электрофорез" на ваше усмотрение, - ответила Тая, заметно веселея и усаживаясь на пол, прислонившись к табурету спиной. - Знаю все песни, угадаю любую, спою любую.

Баба Серафима приготовилась слушать внучку, прихлопывая в такт и радуясь любому её достижению.

Неуверенными движениями пальцев Аля начала перебирать струны, но уже к середине песни вовсе успокоилась, поняв, что ни брат, ни его сокурсница, ни тем более бабуля не собираются смеяться над её неумением, наоборот, с восхищением смотрят на девушку.

Настроение на кухне вновь приобрело игривый флер спокойствия, когда раздался дверной звонок: кукушка трижды сказала металлическим голосом "ку-ку", больше похожее на "ко-ко", а баба Серафима пошаркала открывать дверь.

- Наверное, папа, - придерживая струны ладошкой, Аля расстроенно окинула пустеющим взглядом кухню, заранее прощаясь с теплым пространством в девять квадратных метров. - Мне стоит пойти убрать гитару в чехол.

Оставшись наедине с Семечкой, Тая испытала такое смущение, какого прежде никогда не знала, и поспешила скрыть краснеющие кончики ушей волосами. Парень, казалось, также не знал, куда себя деть, и начал методично складывать блюдца одно в другое, чтобы после отнести всю кипу в раковину за раз.

- Ты хорошо поешь, - пробубнил он себе под нос, надеясь в глубине души, что девушка не заметит сказанного за звоном фарфора.

- Я знаю, Сема, ты уже говорил мне это несколько недель назад. - Тая тут же пожалела о сказанном и принялась выскабливать остатки варенья из банки пальцем, надеясь замять неловкий разговор. - Тебе было плохо из-за столовской еды?

- Как будто бы да, - ответил парень, заерзал на стуле и встал с него, резко пройдя к окну и уставившись в него в надежде увидеть что-то помимо сереющей ранней весны. - Со мной такого не случалось прежде, и я обескуражен. Вернее сказать, в лютом шоке.

- Ты ни разу не отравлялся? И даже не пил до подобного состояния? – округлила глаза Тая. Ей с нежным желудком стоило избегать как алкоголя, так и просрочки, но жизнь студента пустая без этих двух вещей. По крайней мере, так считала сама девушка. Последние месяцы ничем иным она не могла заполнить пустоту внутри, и от этого хотелось кричать. Главное, в одиночестве.

- Это не то, это другое, и я не пью. Отстань, Тайка, - махнул рукой Семечка, почёсывая почти лысую головёшку, и сменил тему. - За Алей батя приехал. Слышишь, как они шипят друг на друга с ба? Наверное, снова из-за тёти Кати. Ба всё никак не простит Алиного отца, что тот забрал внучку к себе, но у Кати… проблемы у Кати. Прости, что нагружаю, разоткровенничался сегодня что-то.

Девушка понимающе кивнула и закрутила крышку банки, отставляя в сторону. Хотела расспросить Семечку про тётю, про мать, про житие с бабулей, но понимала, что это сродни расспросам про её собственную семью: так же больно и бессмысленно.

Даже если Тая брякнет дежурное «ничего» или «всё хорошо», то ничего не изменится, так стоит ли разбрасываться пустыми словами?

- Хочешь, поговорю с ним? – поймав проскальзывающую мимо брата Алю за локоть, Сема помедлил, ожидая ответа, но Аля лишь подавленно смотрела на него исподлобья, мечтая об одном: слиться со стеной, избежать конфликта любой ценой. – Хочешь остаться? Чего ты хочешь?

- Мне нужно домой, - шепнула Аля, хотя домой вовсе не хотела возвращаться. Понимала, что отец – её родной человек, желающий только лучшего, однако не могла примириться с мыслью, что боится его. – Пусти, Сём. Пожалуйста.

Скрежетнув зубами, парень закрыл глаза и отпустил сестру, невольно сжав кулаки от бессилия. Если не наказ бабули, он бы уже давно вступился за Алю, только вот ба Серафима строго-настрого наказала не встревать в чужую семью, что он старательно и делал.

Аля попрощалась с Таей и выскользнула за дверь. Во время уборки со стола молодые люди слышали, как под тихое шуршание девочка оделась, застегнула молнию новенького пуховика и вышла с отцом из квартиры.

- Ты в порядке? – едва коснувшись локтя друга, Тая попыталась развернуть того к себе лицом, однако парень упорно не желал смотреть на неё, боясь сорваться на ни в чём не повинную сокурсницу. – Дыши, Сём. Ничего криминального не случилось, это всё в твоей голове, уж кому, как не шкафу, говорить тебе об этом. Пойдём в комнату, а?

Запустив по привычке пальцы в шевелюру и не найдя на голове таковой, Семён косо ухмыльнулся и покровительственно положил руку на плечи девушки, давая знак следовать за ним.

В духоте гостиной, служившей пристанищем Семёну, мир казался чуть приятнее, чем был на самом деле, а под пианино, звучащее из телевизора едва заметно дребезжащим звуком, так и мечталось вальсировать, только вот не с кем танцевать, чтобы не было это неловко.

Тая вздохнула, а Семечка подал ей руку галантно, как только мог в футболке, заляпанной чаем, и поволок танцевать на ковёр, чтобы не скользили по паркету носки.

- Я не умею, - рассмеялась Тая, неуклюже перебирая ногами, а бандитского вида Сёма неспешно кружился по ковру, держа Таю за талию, чтобы в случае необходимости вовремя подхватить, да и вести так было проще.

- Расслабься, Таисия, я сам только на выпускном научился, - улыбнулся парень и покрутил партнёршу вокруг оси, да так лихо, что ту занесло и она чуть было не сбила сервант, но была вовремя подхвачена и прижата к резво вздымающейся от неожиданного адреналина груди. – Цела?

- Синяк будет, - сказала Тая, не отводя глаз от лица Семы, а затем прыснула, так что в уголках глаз появились морщинки. – Главное, салатники целы.

- Барышня останется у нас? – спросила незаметно оказавшаяся в дверях бабушка с улыбкой. – Поздно уже, лучше оставайся, а уж завтра побежишь засветло.

Мгновенно отпрянув друг от друга, молодые люди начали что-то говорить, перебивая друг друга, но в итоге Сема предпочёл молча разбирать завал из учебником и журналов на столе, а Тая попросилась домой, пытаясь найти на заваленном вещами диване свитер, совершенно позабыв о том, что он на ней.

- Я провожу Таю, ба, а ты спать ложись, - натягивая поверх домашней футболки толстовку, парень звучал весьма приглушённо. – Взять что-то в магазине по пути?

- Не надо ничего, сладунчик, - ответила бабушка, - спокойной ночи, Таисия.

Ответив взаимностью, Тая поспешила выйти в коридор, закашлявшись. Дыхание спёрло, а лёгкие будто бы пронзились десятками толстых игл.

- Цветы? – неожиданно поинтересовалась бабушка Серафима, а Сема уже стоял возле подруги, придерживая за плечо и помогая считать вдохи.

- Иди спать, ба, - укоризненно посмотрев на бабушку, парень помог Тае одеться, и вскоре они вышли на улицу.

***

На свежем морозном воздухе дышалось куда легче, однако пальцы нещадно кололо от холода. Не задерживаясь ни секунды после выхода из тёплого урчащего автобуса, пропитанного запахом табака и духами двух бабуль, сокурсники быстрым шагом направились по тёмной улочке, освещённой единственным фонарём, к подъезду.

- И не страшно тебе по ночам одной возвращаться? – непроизвольно озираясь, Семечка поглубже засунул руки в карманы, ловя себя на мысли, что все его тело вытянулось струной и подобралось в ожидании нехорошего.

- Ко всякому привыкаешь, - пожала плечами Тая и, скукожившись от холода, ускорилась, спеша домой.

В тишине, разделяемой лишь потоками ветра, они добрались до подъезда, и звон ключей, сделанных из ледяного металла, показался таким теплым, что казалось нет ничего приятнее его на свете.

Когда Тая писала в ночи подруге, то надеялась, что та скажет ей, будто Семечка не стоит внимания ровно так же, как не стоит того, чтобы плакаться по нему, но эта стерва, столь обожаемая Таей, сделала только хуже: сказала, что он "хороший мальчик, достойный шанса". Это так разозлило Таю, что она чуть не расплакалась, но внутренний ребенок возликовал, услыхав, что у него есть шанс быть с обожаемым человеком.

От одного лишь слова "обожаемый" вагон мурашек высыпался ну спину девушки, и прогнать их она так и не смогла, вероятно потому, что не хотела.

Лифт ожидаемо не работал. Управляющая компания вот уже как год кормила обещаниями о замене лифтов во всем доме, а Тая с периодичностью раз в неделю по утрам помогала спуститься с пятого этажа бабульке Кате и в тот же день приносила ей продукты по заранее составленному Екатериной Михайловной списку, да сверху всегда покупала рулет с маком. Бабуля любила его, но никогда не признавалась в этом девушке и каждый раз удивлялась, как маленькая, увидев вкусный подарок к чаю, который потом ела почти всю неделю, наслаждаясь "Принцессой Нури".

- О чем ты думаешь? - Семечка стоял, облокотившись на перила, и переводил дух, доставая из кармана жвачку со вкусом клубники. К концу дня в пачке осталось всего три пастилки.

- О бабушке с пятого этажа и о том, что она ест несчастный рулет всю неделю, желая продлить удовольствие.

- Как твой мозг устроен вообще? - он начал подниматься дальше, и к удивлению Таи у него почти совсем не было одышки, хотя они поднялись до шестого этажа.

- Он пытается избавиться от навязчивых мыслей, - уклончиво ответила девушка, как вдруг тишину мертвенно чёрного лестничного пролета прорезал пятиэтажный Семичкин мат, по обыкновению используемый только в разговорах с парнями.

Посветив фонариком телефона чуть вверх, Тая тут же поспешила подняться на несколько ступенек.

Сема распластался на лестнице, выронив и разбив телефон, и из головы его сочилась блестящая алая кровь.

Он полусидел на ступеньке. Явно упал, но быстро подобрался и теперь ошарашенно прикладывал ко лбу руку, не в силах поверить, что эта кровь – его.

Он занимался боксом много лет, а затем матушка запретила ему, посчитав, что борьба сделает из её обожаемого нежного мальчика злого мужлана, которому чуждо сочувствие. Этого не случилось, однако спорт прочно уселся в голове парнишки, вместо непреодолимой ярости подарив рассудительность, спокойствие и возможность постоять не только за себя, но и за тех, кто ему дорог.

Так и сейчас вместо того, чтобы оплакивать ушибленную голову, Семечка медленно встал, проверяя, нет ли сотрясения и, не почувствовав сильной тошноты, положил на плечо подруге, на лице которой читалось беспокойство, ладонь, чтобы успокоить.

Под показавшиеся Семе бесконечными расспросы о самочувствии они дошли до квартиры, впотьмах нашли замочную скважину и наконец зашли внутрь.

- Спасибо куртке за целые кости, - пробубнил парень, заметно переминаясь в дверях. – Я пойду, пожалуй. Уже достаточно поздно и бабуля может разволноваться.

- Нет, ты останешься, - безапелляционно провозгласила Тая, наконец включая свет и разворачиваясь, будто шаурма, из шарфа. – Нужно убедиться в том, что мы не отправимся в ночи в травмпункт, а ежели и не отправимся, то всё равно я должна обработать твою рану и ещё за компанию посмотрю, можно ли спасти телефон. Что это такое?

Последняя фраза сорвалась с губ неожиданно. Тая до последнего надеялась, что не произнесла её вслух, но это было не так. Ей бы тактично промолчать, сбежать на кухню делать чай, но глупый мозг выдал слова раньше, чем хозяйка успела ему запретить.

- Что такое? – тут же переспросил Семечка и в тусклом свете коридорной лампочки начал разглядывать себя в зеркале.

- У меня нет ни йода, ни перекиси, я к Екатерине Михайловне, - сбежала от разговора Тая, но Семечка схватил её за запястье, не позволяя выйти из квартиры. Они встретились взглядами – один тревожнее другого, - и застыли в коридоре, в мокрых от снега ботинках и вязаных свитерах изготовления бабы Серафимы. Голос Таи чуть осип и был едва слышен, но кричать казалось верхом катастрофы. – Чего ты, Сема?

- Ты знаешь, что это такое. – Он также шептал, но на расстоянии вытянутой руки всё было чудесно слышно, ведь голоса перебивались лишь треском холодильника и тиканьем часов. – Не знаю, почему уверен в этом, но ты чудесно представляешь, что это за ерунда, и она тебя не пугает, ты лишь удивлена, что видишь это на ком-то, кроме себя. Проблема в том, что мы не раскроем, в кого безответно влюблены, ведь правда?

Сократив расстояние между ними до минимума, Тая так и не вырвалась из цепкой хватки парня, но провела свободной рукой по его лбу, смахивая кровь и одинокий розовый лепесток, которого не могло там быть, но который отчетливо проявлялся.

Она ошиблась; могла сказать, что видит лепесточек, пошутить и Семечка ни за что не догадался бы, что для неё розы также ненавистны, как и для него. Прокололась на полнейшей ерунде, хотела плакать от беспомощности, но лишь смотрела в глаза Семы, не отрываясь. Пыталась прочитать в них что-то, но не знала, чего именно она ищет.

Вырвавшись из рук парня, она всё же разулась и прошла в комнату за аптечкой, достала из неё всё то, за чем минуту назад пыталась сбежать к Екатерине Михайловне и бросила взгляд через плечо.

Семён сидел на полу по-турецки и прижимал ко лбу листочек туалетной бумаги, рассматривая разбитый телефон и гадая, возможно ли его включить, не загнав под кожу осколок стекла.

Молчание впервые за всё время их общения оказалось гнетущим; Тая включила первую попавшуюся в плейлисте песню, но та лишь углубила разрывающую сердце тишину. Больно было признаваться в том, что о самых сокровенных чувствах, столь тщательно скрываемых обеими сторонами, узнали так нелепо, так быстро и таким странным образом.

Пока заваривался чайник, Сема и Тая перекрестили телефон и положили в чашку с рисом, шутя, что китайцы всё починят.

Смирившись с мыслью, что общественный транспорт уже не ходит, а на такси денег нет, что казалось ему более, чем позорным, Сема разделся до майки и пил с Таей золотистый чай. Он сильно отличался от бабушкиного, и не только потому, что в разных районах вода имела разный вкус, но и потому, что керамическая и фарфоровая чашки были разными не только на ощупь, да ещё и потому, что заварка в пакетике и в россыпи также очень разная.

Тем не менее, ему отчего-то было очень вкусно. Возможно, из-за пластыря на лбу, сморщивающегося каждый раз, как парень поднимал брови.

- По всему ерунда выходит, - констатировала факт Тая, задумчиво водя ложкой по дну кружки. Сахар давно растворился, но она не обратила на это никакого внимания. – Такого не бывает, но с нами случилось. Я думала, у меня шизофрения, и кажется лучше бы это она и была.

- Завтра к первой паре, пойдём спать? – сбежал от разговора Сема. Он не знал, что сказать, как спросить, и пусть ночные разговоры всегда в тысячи миллиардов раз откровеннее, чем все прочие, это казалось ему непосильной задачей.

Коротко кивнув, Тая отставила кружку и пошла в комнату. Сема проводил её взглядом, а затем последовал за ней.

Над кроватью девушки мигала оставленная с рождества гирлянда, окрашивая комнату в конфетные цвета. Два одеяла, оставленные на полу для парня, казались не белыми, но волшебно разноцветными.

- Хочешь на ночь с моего телефона зайти в соцсети? – Тая привстала на одной руке на кровати, и волосы свешивались в сторону, открывая большой участок шеи, гладкой и ровной.

- Тая, ответь мне на вопрос, – Семечкина пауза показалась Тае затянутой, и она побоялась вопроса, так что попробовала отшутиться.

- Если ты и съешь жвачку, она не склеит тебе кишки и не вызовет гастрит. Всегда пожалуйста.

Со всей дури плюхнувшись на кровать, Тая не заметила подлокотника и больно ударилась об него плечом, зашипев.

- Ты в порядке? – не услышав ответа, Семечка полежал несколько минут, натянув одеяло до самого носа и закрыв глаза. Ему было до боли в груди интересно, в кого влюблена его подруга, не способная любить, кажется, даже собственную мать, но он не осмеливался спрашивать, но в конце концов выпалил: - почему у тебя в крови цветы?

- Я умру, если не скажу, но если скажу, то тоже умру. Есть ли разница? – Сема распахнул глаза и дёрнулся. Тая лежала возле него на ковре, смотря в потолок и тихо плача, едва сдерживая себя от того, чтобы не зарыдать в голос. Он взял её за руку, но это не успокоило её. Глубоко вдохнув, она прошептала: - Я безответно влюблена, и ты это уже понял. Это ты. Я задыхаюсь, потому что розы перекрывают мне всякий воздух, но что ты можешь сделать с этим?

- Только одно, - притянув к себе за руку девушку, Сема скинул с себя одеяло, затащил слабо сопротивляющуюся Таю под него и накрыл до носа, приобняв.

- В этом нет смысла, ведь то, что ты делаешь - не искренне, - Тая все же расплакалась, старательно пряча лицо в одеяле. Пунцовая краска заливала ей уши, и это было видно даже в полутьме. Девушка кусала губы, и те опухли.

- Враньё, Тая. То, что ты сказала - клевета, - Сема с явным наслаждением вдохнул макушку девушки и обнял ту чуть крепче, все ещё боясь, что действует против ее воли. - Ты - мои розы, и я уже сейчас чувствую, как задыхаюсь не от шипов в бронхах, а от дурманящего аромата твоего яблочного шампуня.

- Мы глупые, - заявила Тая, рассмеявшись через слезы, - абсолютно тупые создания.

Телефон, до того старательно демонстрировавший смерть и упадок, завибрировал, но Сема не подошёл, и тогда озвучилось голосовое сообщение от подруги Таи, что слёзно умоляла парня поговорить с девушкой серьёзно и основательно.

Мягко улыбнувшись, Сема прижал к себе Таю, но та заворчала, сладко уснув ещё десять минут назад, и тогда он поцеловал ее в висок в надежде, что завтра сделает то же самое.