Небесная Высь

Глава 1

1ХХ год Э.З. (Эры Замерших)

Сезон Гаафал

После долгого пути слишком сладкими представляются мысли об отдыхе. Особенно когда в предрассветной тишине, под едва слышным шелестом лепестков кристального древа, ступая по вымощенным белыми камушками улице Шамбалы, ты видишь тёплые, подрагивающие огни открытой таверны.

Когда из открытых окон чувствуются запахи сытной еды и ароматного хмеля, границы целого мира сужаются до единственной мысли: «вкусно».

И вот, сидя за одним из пустых столов из массивного дерева с такими же табуретами в круг и держа в руке стакан с медовухой, начинаешь приглядываться к месту, куда тебя занесло.

Просторный зал заставлен деревянной мебелью, оставляя между свободные проходы. Под потолочными балками гроздьями висят сушёные травы, протянутые на своих крепких нитях через весь зал и разбавляющие окружающие ароматы своим тонким, едва уловимым духом вечного лета.

За витиеватой стойкой – очень похожей на ствольный сруб – дремлет низенький щуплый старичок, подпирающий голову рукой. На его голове потешный низкий и мягкий колпак, похожий на луговой колокольчик, сползающий на одно ухо и являющий миру растрёпанную седину. А длинные и аккуратные такие же белые усы едва заметно ползат по столешнице, ловя свою незримую свободу и наслаждаясь ей.

А тавернщик знай себе сопит, но незаметно подглядывает из-под пушистых белых ресниц на весь зал. Точнее, на тех немногих посетителей кто или уже давно сидел, и тех, кто только пришёл. Знает ведь старичок, что не все голодные и в ночи глубокой продрогшие бывают спокойны. Кто-то и побуянить может, кто-то и своровать. А с кем-то и беседа может славная сложиться.

Ведь для тавернщика не только еда да питьё главное. Важно ещё истории всякие нарассказывать, но было бы кому. Жаждущих до легенд уж не так много осталось, все по этим легендам-то и разбрелись.

Только юные да любопытные всё равно появляются. И тогда старый Цуций с готовностью сбрасывает с себя фантомный облик дрёмы и начинает говорить, подливая в пустые стаканы горячих напитков:

– Поди ж ты, какой молодой! – обращается он к подсевшему за стойку мальчишке в тёмных зелёных одеждах, свежим духом трав целиком же обвитом. – Уж не друид ли ты часом? – щурится хитро, внимательно его осматривая.

А тот только улыбается робко да перчатки тонкие стягивает, на столешку рядом кладя: мол, видишь, дедушка, обычай берегу – открытые руки показываю, чтобы знал, что с миром пришёл.

Старик-то довольный весь, усы своим гладит да в них смеётся тихонько:

– Ну, таке-ча, чего хочешь? Еды, воды, иль сказки какой? – сам спрашивает хоть и знает ответ, но от гостя голоса дожидается.

– Расскажи про Небесную Высь, – просит юнец несмело. Но глаза его зелёные так и искрят любопытством.

Старик призадумался, с-под стойки трубку длинную тонкую выудил с угольком в ней вечночадящем, раскурил и, колечко к потолку выпустив, говорит:

– Так Высь же разная в разных местах-то есть. Есть те, что прям из моря растут. А есть и такие, что на краях обрывов вытянулись. Даж есть одна такая, на самой верхушке мира стоящая! Пустынные есть да ледяные. И много ж их по миру разбросано и все они – разные. Так какая тебе нужна?

– А вот не скажи, что по всему миру-то, – с грустной улыбкой и голосом мягким осадил его гость. – Нет их здесь. Весь материк обошёл – ни одной не нашёл. А их не заметить-то разве что слепой может. Да и то не всякий.

– Верно! – широко улыбается Цуций, добродушно кивая. – Верно. Здесь ж и слепые бывают проворнее зрячих. Токмо прав ты, друид. Высь, хоть и разная, поднята лишь на двух континентах: на Глифе да на Халифе, и нигде больше.

– Почему так?

– Неспроста так. Актахи, Богиня звёзд наших, так их поставила. Да ровнёхонько, чтоб каждая Высь до неба достала.

– Ну нет, – отмахнулся мальчишка, – Врёшь ты. Много я видел и слышал, а про то, чтоб до неба достать и не говорит никто. Да и как это? Нельзя же. Даже те у кого крылья есть, кто ближе всех к светочам, всё равно говорят, – призадумался, вспоминая:

– Говорят, что небо оно высоко. И можно лишь в него окунуться, но никак не достать.

Старик слушает гостя, от присказки этой старинной сердцем теплея. Да всё улыбается, колечками дыма балуясь.

– Вот снова верно ж ты говоришь! Ток почему Высь – Небесная? Может, аккурат, потому что с неё-то до неба достать? Иль секреты она в себе поднебесные прячет? А если же нет, зачем тогда Богине Синей ради них же сстараться? Не всё важно, что поверху лежит, уж ты-то должен был это уже понять. Почитай, не первый год по земле этой ходишь.

Смутился друид, извиняясь:

– Да разве всех знаний в одной голове-то удержишь… – виновато пробормотал он.

– А как же друг твой покорный? Сииталы, даром что бестелесные, зато с памятью у них всегда ладно.

– Спит она, – со вздохом ответ прошелестел. – Как из леса Хатахи вернулись, спряталась в лиственный кокон и спит – не дозовёшься, – и сник, голову свесив.

– А-а-а, так ты совсем юный друид? Ток пробужденный? Ну, тогда ж неудивительно, что ещё мало чего в голове удержать можешь. Ты, вот на будущее, дневничок заведи. Потому как проснётся сущность твоя, потянет вас по материкам-то гулять. А диковинок там, ух, не счесть. Если ж и раньше их много было, так теперь ж ещё больше стало!

Хохочет тихонечно, гостя разглядывая. Что-то решив про себя, трубку на столешке оставил, с помоста своего соскочил и убежал за кухню да в кладовую.

Мальчишка остался один, с тоской в глазах по подруге своей. Ведь они, бестелесные, стали им ближе родных, которых никто из всей их породы отродясь не знал-не видал. Вот и одиноко ему без неё, будто ж часть сердца срубили да из груди живой вынули.

Не дал Цуций гостю окончательно пригорюниться. Выскочил с кухни да не на своё место вернулся, а рядом встал. Маленький совсем, смешливыми морщинками весь покрыт, но бодрости ж в нём, как в молодом. Стоит, одной рукой усы свои длинные гладит, во второй палку витую держит. Дерево крепкое, тёмное, с прожилками белыми. А по жилам энергия бегает да как сердце стучит – равномерно так, но неслышно совсем.

– Вот, возьми, – протянул старик ветвь. – Это дерево Ш’шиса из густых же лесов, что раскинулись у самого Нижнего Моря Тихой Воды. С Халифа, – пояснил он, видя ошеломлённый взгляд гостя.

– Да не удивляйся ты так, – ободрил старчески. – Это подарок вам от меня, как молодому друиду. Посох из этой ветви себе сделаешь. Иль амулеты какие.

Мальчишка двумя руками подрагивающими принял дар, не моргая его же разглядывая. Опомнился, на столешку положил и, сложив ладони лодочкой напротив своего лба, низко головой поклонился.

– Спасибо, Цуций! Это великолепный подарок!

– Да не такой уж великолепный, – отмахнулся старик своё место за стойкой заняв. – Видишь, вон, прожилки-то белые? Таких среди Ш’шиса много – это деревья в своей срединной стадии. У молодых побегов вот жилки зелёные, а у старших – синие. И токмо у самых древних деревьев два цвета вместе сплетаются: оранжевый и фиолетовый. Вот если такое найдёшь, хоть маленький сучок, но отломи и новый посох себе изготовь. Иль амулеты. Чтоб удачу такую не обижать.

Наставительно рассказывал Цуций, на помосте своём удобно устраиваясь. Трубку в руки вновь взял, распаливая да всё посматривая как мальчишка ветвь в свой плащ походный целиком обернул, так же на стойке её оставляя.

– Добро, – согласился друид, кивая серьёзно. – Так и сделаю.

– Вот и ладно. А я, пожалуй, расскажу тебе про Небесную Высь с Глифа. Про ту, что вверх поднялась с самого моря. Да ведь и море-то ещё не обычное, а именное – Озанза. В честь хранителя названное. По-нашему-то оно море Шепчущей Воды. Мож, слыхал о таком.

– Слыхал, – подтвердил гость, на стуле в предвкушении ёрзая.

– Но о нём самом не скажу, – хитро ухмыльнулся старик. – То отдельно рассказывать надо – легенда та старая и немалая.

От таких его слов ты невольно сам на табурете-то незаметно двигаешься, чтоб поближе быть да чтоб двумя же ушами каждое слово поймать.

А старик усы вновь пригладил, поглядел на друида и, усмехнувшись на кружку его опустевшую, повернулся к кухонным дверям, прикрикнув:

– В’енрра, неси еды да напитков, чтоб гости наши исправно жевали да слушали.

Не прошла мимо острого взгляда хозяина одинокая движа в зале пустующем-слущающем.

Из кухни, минуткой погодя, выскользнул гибкий ящер, прямоходящий. Гривой редкой меж рогов да иссине-чёрной мотнул, перед тобой ловко тарелку с хлебцами и медовухой приставив. А второй такой же набор, ток с питьём горячим душистым на стойке оставил. И, ни звука ответного ни прошептав, обратно на кухне спрятался.

– Во так. Кушай да слушай, – радостно изрёк Цуций, глядя на то с каким удовольствием его гость принялся за угощение. – Актахи, Богиня звёзд наших, решила однажды за братом старшим своим приглядеть. Тебе ведь знамо о Лютых Морозах?

Друид машинально поёжился, голову в плечи втянув и кивая часто.

– То-то ж! – вновь обрадовался старик, продолжая:

– Зимы наши такие временами от тоски Белого Бога случаются. Печален он. Почитай, что по краю греха скитается. И вот решили сёстры за ним присматривать.

Друид смотрит с непониманием, а Цуций неспешно ему объясняет:

– Да. Не только Актахи решила. С ней и Цвилик, матушка весны зелёной, также в стороне не осталась. Ведь покой её на острове Равноденствия в Шепчущем море спит, чтобы, значится, к брату любимому ближе быть. Да токмо не видать Ледяных Лесов за горным хребтом, в то море стекающим. Потому Актахи решила возвести среди моря, да ближе к пикам снежным, Небесную Высь. Чтобы сестра их младшая могла там свой сад взрастить и со старшим братом встречаться.

Он паузу сделал, дух переводя. Огляделся вокруг – а вокруг тишина потаённая: все уши к нему, каждое слово ловят. Цуций вниманьем довольный, поухмылялся и дале продолжил:

– Взлюбила Цвилик место то и особой жизнью его наградила. Но не для себя так она расстаралась. Знает она, что Белый Бог по горным пикам блуждает временем и любит в сторону моря поглядывать. Вот и раскинула красоту пышную, разноцветную поверху ноги той каменной. А если покортче сказать: то сад этот, на Выси Небесной, цветёт для того, чтобы брат их старший не забывал о них. Цветами своими да звёздами сёстры так Белого Бога бодрят. Чтобы помнил он о семье своей.

Цуций помолчал с минуту, заканчивая:

– Маловата легенда, как судить можешь. Но важна она как и всё в этом мире. Почитай, из крупиц всё складываем и храним бережно. И тебе мой совет: не проходи мимо знаний. Пусть и крошечек если встретишь-найдешь – принимай. Они ж, я считаю, к самым Тайнам привести тебя смогут.

Вновь помолчали, даж словно хлебцы потише хрустели, и, немного погодя, друид спросил о том, что давно его гложет:

– Скажи, Цуций: почему все говорят только «Белый Бог»? У него разве нет имени?

Старик усы своим погладил, на палец один позакручивал, взгляд свой в сторону уводя. И, отпустив их да взглядом вернувшись, ответил:

– Есть имя его. Но не говорят о нём – раны оно бередит слишком старые и глубокие. К тому ж, была клятва дана,отчего остался наш Бог безымянным.

– Отчего так? Скажи. Я за ответ в долгу не останусь, – просит мальчишка искренне, жаждет же правду узнать. Да только давно стар Цуций и многое помнит. Смотрит на друида внимательно как будто решить пытается, созрел малец для правды или рано ещё.

Но решился-таки ему рассказать.Чуть ближе придвинувшись так, чтобы лишние уши остыли. И говорит то, что знает:

– Добро малый, скажу, – но сам по себе говорит не слишком-то тише. От того, тебе, хоть и позади, но рядом сидящему, можно то услыхать, если сам ж дышать перестанешь.

– Раны Белого Бога с очень давней войны остались. Не спрашивай о ней, я мало что знаю – сам не был, да почти что не слыхал ничего. Но знают те, кто то время страшное сам прошёл и своим существом всё видел. Говорят они, храбрые, что потеряли Сииталы на войне той брата одного. Для всех старшего, а для Белого Бога – равного. И взял он не свою вину на себя за смерть допущенную. И отказался от своего имени, доколе семья их незавершённой-то будет. Вот так и живёт теперь зима наша, совсем безымянная.

Старик вздохнул с видимой горечью. Оно и понятно – Сииталов любят и чтут дороже отцов с матерями.

Да что говорить, думал друид, нет для них, сирот неприкаянных, семьи-то другой. И они, те, что в сердцах замерших с каждым живут, бок по боку по миру ходят, дети Богов, по праву заняли половину души.

Нет никого ближе у них, кроме друг друга. Так и ценят. Дорожат обоюдно.

Затосковал мальчишка, взглядом совсем поник: долго ли ему ещё без подруги своей быть? А если совсем не проснётся? И он совсем одиноким останется? Что тогда ему делать в мире огромном?

Цуций видит, что слушатель его в пучину срывается, и говорит мягонько:

– Не печалься, малый. Проснётся сущность твоя. Дай время ей, оно ж обязательно с пользой пройдёт.

Кивнул тот в ответ, но взгляд так и не прояснился. Тут старик, мгновение выждав, как хлопнет в ладоши – все кто слушал-то ажно вздрогнули – и со смехом задорным, ладони потёр:

– Ты сказал, что в долгу не останешься. Так дай-ка я тебя займу. И грусть твою разом выгоню. Дело есть у меня и, почитай, не простое да важное. Ты мне токмо скажи, занят ты чем?

– Зельевар я да травник, – улыбка друида слабой была, но затеплилась. А от того, что мыслью рассеянный – словами своё ремесло надвое и сделил.

– Ай, скромник! – смеётся Цуций. – Тогда вот как: бери-ка ты палку, что я тебе дал и найди мастера по резьбе. Если память меня не обманывает, то ловкий Ригза свою мастерскую у западной площади держит. Так пойди к нему и от меня. Тебе пусть посох выточит, а мне ложек резных с два десятка наделает. А как справишься, вертайся назад. Я уж за заботу отблагодарю как положено.

Приободрился мальчишка, с табурета плавно соскальзывая.

-- Это мне тебя благодарить надо. За подарок да за истории, – улыбается. Собрался уже уходить, перчатки надел, как вдруг замер, робко смутившись и тихонько спросил:

– А всё же, Цуций… Какое у Белого Бога имя?

Помолчал старик, рукой гостя к себе приманив. И в самое ухо к нему наклонившись ответил:

– … … … , – отклонился обратно, добавив:

– Только не злобствуй. И храни честь с памятью, в давнюю клятву вложенные.

Согласился друид и неслышно ушёл по наказу старика к западной площади.

Рад был мальчишка заданию, пусть и простенькому – всё лучше, чем в собственных мыслях сидеть-погибать.

А светоч старший уж тем временем в небо карабкался и золотым боком горячим своим одевал стройные изгибы Столицы в матовый жемчужный цвет.

И древо кристальное, своей кроной могучей, раскидистой – весь город объявшей – так и искрилось, игралось в его рассветных лучах.

И радовалась душа, когда в городе том она останавливалась да по улочкам белоснежным бродила. И не только друиду становилось теплей да спокойней. Множество разных сердец лечила Шамбала.И своим тихим, переливчатым звоном листьев кристальных, очаровывала, души хрупкие завораживая и в каждую будто новые силы с жизнью вдыхая.