Не-людь

Глава 1. Зеркала и отражения

Вейра Сиофра не любила просыпаться раньше, чем солнце коснётся края её туалетного столика. Летом ровно в шесть тридцать, ни минутой раньше, золотисто-розовый луч просачивался сквозь французские жалюзи, ложился на стеклянную поверхность, растекался по комнате тёплым пятном — и она открывала глаза точно в этот момент, будто кто-то настраивал свет специально для неё.

Квартира в жилом комплексе «Монарх», расположенная в старом центре, была её убежищем. Вейра выбирала её долго и придирчиво, оценивала вид, звукоизоляцию, близость к своему антикварному салону. В её нынешнем жилище были выверены даже незначительные мелочи, что уж говорить об идеальной тишине благодаря бетонным стенам, сквозь которые почти не проникал городской гул.

Сейчас Вейра сидела перед большим овальным зеркалом, обрамлённым тяжёлой дубовой рамой (зеркало многое повидало за свой век и могло бы рассказать множество потрясающих историй, если бы Вейра ещё столетие назад не устала их слушать). Она любовно расчёсывала свои длинные волосы с медным отливом, который появлялся только на ярком свету. Гребень из слоновой кости, подаренный венецианским купцом в 1723 году, бесшумно скользил по тёмным прядям.

За окном просыпался проспект. Город ещё не набрал дневной бешеной скорости — по широким полосам проносились только редкие машины да ранние такси, иногда на электровелосипедах проезжали одинокие курьеры. Стеклянные башни деловых центров отражали друг друга, и в их бесконечном зеркальном коридоре утреннее солнце множилось и распадалось на сотни холодных бликов. Вдалеке, за Дворцом спорта, виднелась зелень парка. Вейра любила вид за своим окном. Он не был ни пафосным, ни историческим, но зато в нём проявлялась шумная, суетливая, человеческая жизнь — именно такая, какая ей и нужна была последние сто лет.

Вейра чуть склонила голову, рассматривая отражение. Сегодня ей нравилось своё лицо. Что ни говори, а в утреннем отражении есть особенная магия благодаря свету. А может, дело в том, что пока не начался суетливый день, легче относиться к себе снисходительно.

Она поднесла гребень к виску, поправила уже уложенную волну — и замерла.

В зеркале за её спиной стоял мужчина. Совершенно голый — и бесстыдно прекрасный.

Молодой, лет тридцати — хотя Вейра точно знала, что ему куда больше, просто у них, у не-людей, счёт времени другой. Мужчина был атлетически сложен: плечи — как из учебника анатомии, узкая талия, сильные бёдра, и ни капли лишнего жира. Смуглая кожа влажно поблёскивала, будто он только что вышел из воды. Головокружительную картину завершал... Впрочем, Вейра фиксироваться не стала, перевела взгляд выше и наткнулась на наглую самоуверенную улыбку, от которой у любой женщины сладко свело бы живот. У Вейры, признаться, тоже свело, но она не собиралась это показывать.

— Доброе утро, любовь моя, — сказал он беззвучно, но она прочитала по губам. — Ты сегодня особенно прекрасна. Это из-за меня?

— Не льсти себе, Огнеяр, — ответила Вейра с улыбкой. — Ты появился, когда я уже полчаса провела перед зеркалом. Не приписывай себе чужих заслуг.

Вейра не обернулась. Знала: если посмотреть прямо, ничего она не увидит, кроме пустого паркета и утреннего света. Огнеяра можно было видеть только в зеркалах, стёклах, лужах или полированных поверхностях. Честно говоря, эта усложнённая коммуникация уже раздражала.

— Рановато ты поднялся, дружочек, — ответила она вслух, не повышая голоса. — Я даже кофе не выпила.

Гость в зеркале усмехнулся, скрестил руки на груди — и от этого движения мышцы его спины и плеч заиграли так, что Вейра против воли задержала на нём взгляд на долю секунды дольше положенного.

— А я уже успел искупаться, — проговорил он, и в голосе его звучала та самая интонация, от которой у неё когда-то безоговорочно сносило крышу. — В твоём любимом озере. Ты помнишь его?

— Помню, — сухо ответила она. — И помню, что оно кишит пиявками. Ты, видимо, их всех между собой перезнакомил.

Он беззвучно засмеялся. Отражение в зеркале шагнуло почти вплотную к её спине. Вейра чувствовала затылком его присутствие — этот холодок, который возникает, когда кто-то стоит слишком близко, ни с чем не спутаешь.

— Ты не смотришь? — спросил он. — Мне обидно. Я, между прочим, для тебя только в своей лучшей форме являюсь.

— Я тебя и так всего наизусть знаю, — Вейра подняла бровь, глядя в его глаза в отражении. — И поверь, ты ничуть не изменился. Всё такой же... выставочный экспонат.

— Ах, любовь моя, ты так и не научилась говорить комплименты, — покачал он головой с притворным сожалением. — А ведь могла бы.

Она отложила гребень и взяла с туалетного столика маленький флакон с кремом, который ей делали на заказ. Необходимо было сохранять спокойствие. Играть ровно. Никаких эмоциональных кракелюров, сквозь которые может проглянуть живое чувство. Если она покажет, что его чары действуют на неё, — любака не отстанет, такова его природа.

Любака шагнул ближе. В отражении его рука легла ей на плечо — прохладная, хотя огненные змеи обычно жаркие. Но он был чужим в этой квартире, чужим в этом времени, и даже кожа его не решалась быть настоящей.

— Что не так, душа моя? — обиженно протянул он. — Я же пришёл тебя порадовать. Я думал, ты увидишь меня в зеркале и улыбнёшься.

— Ты думал? — Вейра иронично вздела брови, продолжая вбивать в кожу крем. — Когда ты успел научиться думать? Вчера ты едва вспомнил, какой день недели.

Любостайник звонко рассмеялся.

— День недели не важен, если ночь была хорошей, — лукаво прошептал он, наклоняясь к её уху. В зеркале его лицо оказалось совсем близко. — Было хорошо, Вейра. Правда ведь было?

Она чуть заметно усмехнулась. Да, было. В том-то и дело. Огнеяр был идеальным любовником — дарил ей ночи, полные огня, и уходил с первыми лучами солнца, потому что таков закон его породы. Последнее устраивало Вейру больше всего. С ним было легко — до смешного, до глупости легко. Ей не нужно было ничего объяснять. Он просто развлекал её, и сам был счастлив, думая, что она от него без ума.

— Было хорошо, — согласилась она. — А теперь тебе пора.

— Ну-у Вейра-а-а, — протянул он с такой неподдельной детской обидой, что она чуть не рассмеялась в голос. — Ну почему ты всегда так быстро меня прогоняешь? Я могу остаться ещё на немного. Я могу быть тихим. Могу просто смотреть на тебя и молчать.

— Ты не умеешь молчать, Огнеяр, — сказала она, наконец отложила флакон с кремом и повернулась на стуле, глядя в пустоту комнаты. — И ты знаешь, что я не могу тебя видеть, кроме как в отражении. Это утомляет.

— Но ты же меня видишь здесь! — он указал на зеркало. — Вон же я, вот, красивый, почти родной.

— Почти, — мягко повторила она, и в голосе послышалась лёгкая грустная нотка, которую он, конечно, не уловил. — Поэтому иди. Пока я ещё тебя помню.

Она уже чувствовала, что этот визит лишний, что любака начинает привыкать к ней, появляться чаще, чем нужно, а его лёгкий, как гусиный пух, ум постепенно засоряется мыслями о том, что она может принадлежать ему. А она не могла. Она ничьей не могла быть — больше того, давно не хотела. Это случалось с каждым, кто задерживался рядом с ней слишком долго: они начинали хотеть большего, а она не умела давать.

— Ладно, — вздохнул он с театральной обидой и поднял руки, сдаваясь. — Я ухожу. Но сегодня вечером приду снова. Обещаю, что принесу тебе кое-что красивое. Камень, который я нашёл в старых копях. Он блестит как твои глаза.

— Огнеяр, — она улыбнулась ему в отражение — мягко, но с говорящей самой за себя отстранённостью,— не приноси мне камни. И вообще ничего не приноси, мы из разных миров. Я люблю вещи с памятью. Иди лучше к той девушке из пекарни на Октябрьской, она на тебя смотрит так, как будто уже раздела.

— Да ну её! — Любака досадливо махнул рукой. — Она скучная. К тому же у неё никто не умер, и мне некого копировать, а придумывать облик специально для неё — много чести. Эта эксклюзивная услуга — только для тебя, душа моя.

— Именно поэтому, — сказала Вейра, поднимаясь и поправляя шелковый пеньюар, — ты мне и дорог. А теперь — тебе уже точно пора. Не будем пугать обывателей несвоевременными фейерверками.

Огнеяр помедлил, глядя на неё с туповатым обожанием, которое её раздражало больше всего. Потом в зеркале ярко полыхнула огненная вспышка, любака метнулся в приоткрытое окно и пронёсся вдоль стёкол вытянутым в огромную каплю языком пламени. В комнате нестерпимо засмердело горелой серой.

Вейра выдохнула и провела ладонью по лицу.

«Скоро придётся его окончательно отослать. Он начинает верить, что я его люблю. Глупый мальчик. Как же мне не хочется его обижать...»

На самом деле отсылать его окончательно ей не хотелось. Даже у самых сильных женщин бывают слабости. Огнеяр, сам того не подозревая, ухитрился воспроизвести облик человека, которого Вейра так и не смогла из себя изжить, несмотря на десятилетия старательно культивируемого отстранения. Впрочем, удивляться «проницательности» огненного змея не стоило, такова была природа инкуба. Не имея собственного облика и всю свою долгую вечность терзаясь от нехватки любви, он «влезал» в чужие личины и имитировал тех, без кого овдовевшие женщины не могли жить.

Правда, Вейра вдовой не была. В её случае всё обстояло куда сложнее.

Вздохнув, она поднялась из-за туалетного столика, но едва успела сделать несколько шагов в направлении кухни, как зеркало издало громкий треск, по всей его поверхности разбежалась широкая трещина, на глазах разветвившаяся на десятки более мелких — и выдержавшее десятки переездов старинное зеркало, предмет тайной гордости Вейры, лопнуло с оглушительным грохотом.

Звон стоял в ушах долгую минуту. Стекло разнесло на десятки осколков, которые разлетелись по паркету, точно испуганные рыбы. Вейра замерла. Острый край одного из них ткнулся в её босую ступню, но боли она не ощутила.

Вейра не сводила глаз с разбитого зеркала.

Разумеется, она знала, что зеркала так просто не разбиваются. Особенно те, что служат веками. Особенно те, что видели больше, чем можно рассказать простому смертному.

— Чёрт бы тебя побрал, Огнеяр, — прошептала она беззлобно, но с внутренней дрожью, которая не имела к любаке никакого отношения. Конечно, Огнеяр тут был совершенно не при чём — но нужно же было кого-то назначить крайним?

Вейра ещё не успела до конца осознать, насколько же это плохая примета — зеркало, которое прослужило ей более двухсот лет, вдруг решило разбиться сегодня утром, — как в прихожей зажужжал домофон.

Она пошла к двери, перешагивая через осколки.

Экранчик домофона засветился. Внизу стоял курьер с небольшой коробкой.

— Посылка вам, — с ленцой пробурчал он, глядя в объектив камеры.

Перебарывая дрожь, Вейра оглянулась на разбитое зеркало. Потом снова посмотрела на экран, где устало переминался с ноги на ногу молодой парень в форменной куртке.

Она нажала кнопку открытия подъездной двери.

— Поднимайтесь.

Внутри затягивался тугой узел. Вейра слишком хорошо знала, что разбитое зеркало и ранняя посылка — это не случайности, а знаковое начало дня, который обещает быть длиннее всех, что у неё случались за последние лет пятьдесят.

Через минуту она уже стояла на лестничной площадке, переплетя руки на груди. Хотелось хоть как-то закрыться от незваного «подарочка» — и кто она такая, чтобы отказывать собственной интуиции? Курьер — молодой парень с рыжими усами и уставшими глазами — протянул коробку. Вейра взяла её, чуть наклонив голову. Незаметно принюхалась. От упаковки несло сыростью и старым деревом. Это было определённо нехорошо.

Ни обратного адреса, ни имени отправителя на коробке не обнаружилось.

— Вы уверены, что это мне?

— Вот адрес, — указал курьер. — Квартира ваша. А что, не ждали?

— Дождалась, — ответила она без улыбки. — Спасибо.

Закрыв дверь, Вейра поставила коробку на пол в прихожей и присела рядом на корточки. Провела пальцем по бечёвке. Запах сырой земли усилился.

— Данлу, — прошептала она с лёгкой усталостью. — Ты всё никак не успокоишься.

Вейра разрезала узел и развернула бумагу. Под ней оказалась деревянная шкатулка с резным узором на крышке. Вейра нахмурилась. Ольха, значит... В её родном лесу ольхой отмечали границы, метили тропы и запирали двери, которые не должны были открываться. На крышке шкатулки красовалась короткая волнистая черта, вырезанная явно неумелым движением, причём совсем недавно, судя по свежести среза. Стилизованная ветка... Метка.

Вейра не сразу решилась открыть, постояла несколько секунд, прислушиваясь, как вещь внутри отзывается на её присутствие. Но шкатулка молчала. Не грела, не холодила — затаилась и ждала.

Она поддела крышку ногтем и осторожно подняла её. На бархатной подушке лежало маленькое круглое зеркальце в почерневшей серебряной оправе. По ободку вилась всё та же ветка, замкнутая в кольцо. Такой вот хероборус, как говаривал один приснопамятный персонаж... Вейра отогнала неуместную мысль и продолжила изучать подброшенный предмет. Поверхность зеркальца оказалась мутной, точно старый лёд, а в глубине этой мути едва заметно покачивался серебристый туман, слишком плотный, чтобы быть простым запотеванием.

Вейра смотрела на зеркальце, не дыша. Взять его в руки так и не рискнула. Через несколько секунд туман начал медленно рассеиваться, и на тёмном стекле проступило очертание древнего леса, из которого она сбежала столетия назад. Высокие кроны, серая дымка между стволами и запах — да, она почти чувствовала его, — запах мха, прелой листвы и мира, который не имел названия на человеческом языке.

— Не сегодня, Данлу, — проговорила Вейра резче, чем стоило бы. — И даже не завтра. Приходи вчера.

Если Данлу и услышал, то не ответил, но в глубине зеркальца снова заклубился туман.

Вейра медленно закрыла крышку и, не раздумывая, отнесла шкатулку в гостиную, где поставила её на самый дальний книжный стеллаж, за заговорённое стекло, которое всегда запиралось на ключ.

— Данлу, — проговорила она негромко. — Катись к ляду и оставь меня в покое. Я тебя не приглашала. И я не вернусь ни сегодня, ни завтра. Никогда я не вернусь, смирись уже.

Шкатулка молчала. Но Вейра нисколечко не сомневалась, что её услышали.

Она переоделась, собрала осколки разбитого зеркала, завернула их в старую ткань и убрала в мусорный контейнер на площадке. Потом налила себе чашку кофе, механически, без удовольствия выпила и вышла из дома, стараясь не смотреть в отражения витрин по пути.

«Салон старинных вещей Сиофры» располагался в старом доме с лепниной, деревянными дверями и витриной, в которой всегда горел мягкий свет. Внутри пахло текстилем, лаком для мебели и совсем чуть-чуть — вереском. Вейра любила этот запах. Он казался ей безопасным, потому что в нём не было леса.

Вейра повесила пальто, прошла в главный зал, зажгла лампу на прилавке и села в глубокое кресло возле кофейного столика До открытия оставалось около часа, и она собиралась воспользоваться этим временем, чтобы немного успокоиться. Но не успела Вейра сочинить себе чашку правильного кофе, как раздался негромкий стук в дверь.

Вейра решила не открывать. Прошло больше минуты, и она уже облегчённо выдохнула — однако стук повторился. Вежливый, даже робкий, как будто посетитель извинялся за то, что вообще ходит по земле. Так могла звучать только просьба о помощи.

Вздохнув, Вейра пошла навстречу неизбежному.

На пороге стояла пожилая женщина в невнятном тёмном пальто, прижимая к животу большую кожаную сумку, вышедшую из моды лет пятьдесят назад. Лицо её выглядело измождённым, но даже глубокая усталость не скрадывала благородных черт. Ясные глаза сияли внутренним светом.

— Простите, я думала, вы ждёте...

Лёгкая дрожь в голосе выдавала напряжение.

— Жду, — ответила Вейра, точно всегда ждала именно эту женщину. — Проходите. Чай или кофе?

— Воды, если можно, — сказала женщина. — Я очень долго шла.

Вейра едва заметно приподняла бровь и кивнула. Выходит, насчёт неизбежного она не ошиблась.

Глава 2. Час и день

— Располагайтесь, — сказала Вейра, указав на глубокое кресло возле столика. — Я принесу вам воды.

Она отошла к небольшому шкафчику, где стояли чашки, и налила из кувшина прохладную воду, в которой плавали свежие листья мяты. Женщина приняла чашку и выпила в три глотка.

— Меня зовут Агата, — представилась она. — Если это вообще важно.

— В моём доме имена имеют значение, — ответила Вейра, усаживаясь в кресло напротив. — Даже если они ничего не значат в мире, откуда вы пришли. Как вы меня нашли?

Агата поставила чашку на стол.

— Я... издалека, — проговорила она устало. — Мой мир похож на ваш, но в нём магия не прячется. Мы называем её просто — дыхание. У нас другие законы, другие дороги. Но нет той, кто умеет ходить между.

Вейра ничего не ответила, лишь выжидающе приподняла бровь.

Женщина осторожно поставила на колени сумку, размерами скорее походящую на средних размеров саквояж, и принялась возиться с медным замочком, потёртый язычок которого намертво зацепился за дужку. Вейра не торопила. Она знала, что такие истории не терпят суеты.

Наконец Агата расстегнула сумку и достала часы, очень старые, в корпусе из потемневшего серебра. Римские цифры на выцветшем перламутровом циферблате стёрлись до полупрозрачности. Секундная стрелка медленно двигалась, а минутная и часовая стояли неподвижно, точно время застряло между одним ударом сердца и другим.

Вейра протянула руку, и женщина нерешительно положила часы на её раскрытую ладонь.

Мгновение — и Вейра оказалась в другом месте.

Она стояла в серой комнате, где приглушались все звуки и раздражающе пахло сухими пряными травами. В центре комнаты находилась больничная кровать, на которой недвижимо лежала девушка с бледным лицом и глубоко запавшими глазами. Пряди тёмных волос, выбившись из свободной косы, змеились по подушке. Девушка невесомо дышала — но не спала. Её не было здесь. В молодом теле не горел огонёк души, потому что та потеряла связь с телом и застыла между жизнью и смертью.

На прикроватной тумбочке лежали те же часы, которые сейчас держала в руке Вейра —и секундная стрелка с убийственной медлительностью сменяла одно деление за другим. Время в комнате стояло, точно поросшая ряской вода в заражённом пруду, и от этого становился вязким даже воздух.

— Я только смотрела, я не была, — произнесла Вейра вслух заклинание ухода, и видение развеялось.

Она снова сидела в салоне, сжимая в руке напитанные чужой болью часы.

— Теперь вы всё увидели, — тихо проговорила Агата. — Это моя внучка Эмилия. Ей двадцать лет. Она упала с лошади три месяца назад. Она дышит, сердце бьётся, но её больше нет. Врачи говорят — всё, вегетативное состояние. Но я знаю правду.

Она посмотрела на Вейру с тихой печалью.

— Душа моей девочки застряла в том месте, где время не движется, ушла так далеко, что не может найти обратную дорогу. Я хочу её вернуть. Поэтому пришла к вам.

Вейра помолчала, внимательно разглядывая гостью. Агата была очень старой, но глаза её сияли спокойной твёрдой готовностью.

— Вы хотите отдать ей своё время, — утвердительно проговорила Вейра.

— Да, — кивнула женщина. — Всё, что осталось. Я понимаю, времени, что мне отмерено, едва хватит, чтобы Эмилия заново научилась дышать. Возможно, даже и на это не хватит. Поэтому...

Агата запнулась лишь на мгновение.

— Поэтому я отдам не только время. Я отдам всё. Свою память и опыт весь без остатка — что знаю, что помню, всё, чему научилась за девяносто два года. Пусть это станет платой междумирью. А взамен Эмилия получит шанс жить.

Вейра посмотрела на женщину другими глазами. Она хорошо знала цену её предложению. Опыт и память — это не просто багаж. По сути, именно эти бесценные сокровища определяют уникальную личность, когда завершается телесный опыт.

— Агата, вы хорошо понимаете, что задумали? — спросила она ровно, без нажима. — Вы уйдёте во тьму без всего. Вас не станет нигде. Даже ваше имя не сохранится ни в одном из миров.

Женщина степенно кивнула. Потом улыбнулась.

— Благодарю вас за заботу, дорогая, но я уже приняла решение. Прошу только оставить мне месяц. Я хочу увидеть, как она откроет глаза. Хочу убедиться, что моя девочка будет жить, смеяться, любить, совершать ошибки, падать и вставать. За такое счастье я готова заплатить по самой высокой цене. А пустоты я не боюсь, она милосердна. В ней нет ни боли, ни страха.

Вейра долго молчала. Часы в салоне тикали вразнобой, отсчитывая своё собственное, не принадлежащее никому из присутствующих время. Решение она уже приняла, и сейчас смотрела на пожилую женщину, уже обдумывая путь в междумирье, мысленно простаивала тропу через застывшее время и рассчитывала цену перехода.

Наконец кивнула.

— Хорошо. Я берусь за это. Но есть одно условие.

Агата подалась к ней, всем своим видом выражая готовность принять любое предложение Вейры.

— Мои услуги стоят очень дорого, — весомо произнесла Вейра, не сводя глаз с Агаты. — В уплату я возьму у вас час.

Женщина моргнула, явно не ожидая такой платы.

— Один час? — переспросила она. — Всего один час? Но разве это дорого?

— Всего один, — подтвердила Вейра. — Но он должен быть настоящим часом жизни. Не тем, который утекает в никуда, потраченный на будничные заботы или сон. Мне нужен только яркий, полный смысла час, когда человек чувствует ценность момента всеми фибрами души. Вы готовы отдать мне такой час?

Агата помедлила, потом кивнула, и в глазах её блеснули слёзы.

— Я готова на всё. Когда вы... когда мы?

Вейра поднялась и прошла в заднюю комнату салона, где на стенах висели десятки старых часов. За стеклянными дверками одного из шкафов находились те, которые не ходили уже столетия, — в них и жило то самое междумирье. Она положила часы Агаты на полку рядом с ними.

— Завтра на закате, — сказала она, обернувшись к женщине. — Я подготовлю переход. И вы увидите, как Эмилия проснётся.

Агата медленно кивнула, потом вскинула глаза на Вейру.

— Тогда берите мой час, — решительно сказала она. — Я не знаю, какой он будет. Но если это поможет ей вернуться — берите что угодно.

Вейра протянула руку, на мгновение их пальцы встретились, и Агата ощутила, как легчайшее, очень светлое, пахнущее яблоневым цветом облачко отделилось от неё и перетекло в ладонь Вейры.

— Всё, — тихо проговорила Вейра. — Плата получена.

— Это... хорошо, да? — запинаясь, произнесла Агата.

Вейра сочувственно сжала её ладонь.

— Всё будет хорошо, обещаю. Да, и ваше присутствие здесь завтра не обязательно, связь уже установлена. Можете возвращаться домой. Пусть путь будет лёгким.

Женщина медленно встала, подхватила свою старую сумку и засеменила к двери. У порога обернулась.

— Я даже не знаю вашего имени, — растерянно проговорила она.

— Меня зовут Вейра Сиофра, — ответила та, и впервые за всё время разговора голос её потеплел. — Спасибо, что спросили. Искренне надеюсь, что завтра вы увидите то, ради чего проделали непростой путь.

Агата благодарно склонила голову, попрощалась и вышла за дверь. В салоне стало тихо, только десятки часов тикали вразнобой, напоминая о том, что время — это вовсе не символы на циферблате.

Вейра вернулась в заднюю комнату, подошла к шкафу и открыла стеклянную дверцу. Часы Агаты лежали на полке, их секундная стрелка всё так же двигалась.

— Завтра, — сказала она себе. — Завтра я пойду туда снова...

Вейра закрыла салон раньше обычного. Она редко позволяла себе это — её клиенты привыкли, что дверь всегда открыта для тех, кто действительно нуждается. Но сегодня был тот самый случай, когда принять чужие истории Вейра попросту была не в силах.

Она обошла зал, проверяя витрины и шкафы. Всё было на своих местах, всё в порядке, но червячок тревоги уже жил в ней, прогрызая ходы в зрелом яблоке её покоя. Перед тем как запереть дверь, Вейра провела ладонью по косяку давно привычным ритуальным жестом. Она прикрыла глаза и представила, как вокруг салона раскрывается защитный кокон, заключая в охранный круг всё, что ей дорого. Никто не войдёт, никто не сможет коснуться того, что внутри. Даже Данлу.

Особенно Данлу.

Один за другим щёлкнули замки. Три. Хорошее число. Вейра повесила ключ на цепочку и спустилась по лестнице, не глядя на витрину.

Небольшой уютный ресторанчик, в котором она обычно обедала, находился в двух кварталах от салона. Цены там держали демократичные, несмотря на близость к центру, кормили изысканно и вкусно, а по утрам внутри влекуще пахло свежей выпечкой. Стоило ли удивляться, что здесь всегда было людно? В обеденное время столики занимали менеджеры с ноутбуками, ближе к вечеру заходили матери с детьми и парочки, которые заказывали один десерт на двоих. Пожилой мужчина из завсегдатаев с завидным постоянством являлся ровно в семнадцать пятнадцать, занимал столик в углу у окна, заказывал кофе и бриош со сливочным кремом и извлекал из кармана безразмерного жакета аккуратно сложенную газету с помпезным названием «Истина». Изо дня в день он читал её с крайне вдумчивым видом — несмотря на то, что это была одна и та же, давно до дыр зачитанная пресса. Так думали обыватели. Вейра лишь посмеивалась, иногда переглядываясь с пожилым господином. Она-то знала, что это Чтец, отвечающий за сохранность предопределённого.

Сегодня в кафе снова было многолюдно, но Вейра любила этот хаос. В нём можно было потеряться и одновременно оставаться на виду, что являлось для неё было идеальным балансом в дни непростых заказов.

Она села за свой обычный столик у окна, откуда был виден перекрёсток. Официантка убрала табличку «Заказано», приветливо улыбнулась Вейре и через несколько минут принесла её привычный заказ.

Вейра взяла бокал прохладной воды, настоянной на свежем эстрагоне и лимонной цедре, и сделала глоток, с удовольствием ощутив чистый травянистый холодок, от которого мысли становились прозрачнее. Потом окинула взглядом тарелку с тремя видами чуть подгоревших по краям брускетт. Первая была с козьим сыром, запечённой сливой и тимьяном — воплощённая терпкость уходящего августа. Вторая — с давленым авокадо, копчёной форелью и каплей лимонного сока; третья — с инжиром, грецким орехом и мёдом, чувственная, будто закатное солнце.

Вейра подвинула ближе пиалу гаспачо из жёлтых томатов с заправкой из разогретого базиликового масла. Холодный суп был приготовлен в точности по её вкусу: не протёрт до гладкости, а оставлен чуть зернистым — так, чтобы чувствовалась живая плоть плодов, прогретых солнцем. В самом центре пиалы белел островок густой сметаны, и Вейра, прежде чем зачерпнуть ложкой, несколько секунд изучала этот цветовой контраст с наслаждением художника.

На десерт ей сегодня была предложена чуть примятая, истекающая соком поздняя малина, присыпанная крупной морской солью. Ягоды таяли на языке, отдавая солнце, накопленное за время созревания. Соль оттеняла сладость, делала её острее, чувственнее — как раз так, как любила Вейра.

Завершала обед крошечная чашка горького эспрессо без сахара. После малины и соли вкус кофе казался жёстким и приглушённым, но именно это возвращало Вейру из мира гастрономических ощущений обратно в реальность.

Промокнув губы салфеткой, Вейра откинулась на спинку стула, задумчиво глядя на перекрёсток. Чтец за соседним столиком перевернул страницу своей несменяемой газеты и едва заметно кивнул ей — не то здороваясь, не то подтверждая, что в лучшем из миров всё идёт как должно.

Вейра ответила ему короткой улыбкой. Не-люди на людях предпочитали весьма ограниченно взаимодействовать друг с другом. В конце концов, охота на ведьм была ещё памятна для всех переживших смутные времена.

Впервые за время обеда Вейра достала телефон и проверила рабочие чаты. Убедившись, что за время её неприсутствия не произошло ничего безотлагательного, она, даже не взглянув на чек, оставила на столе купюру с запасом на хорошие чаевые и вышла на улицу.

Воздух стал прохладнее — скорая осень настойчиво напоминала о себе, шантажируя возможным дождём. Вейра застегнула бежевый пыльник и свернула в сквер, который начинался сразу за перекрёстком. Там было тихо и и пока что зелено, несмотря на побуревшую раньше срока и скукожившуюся в чахлые кулачки листву каштанов. Тени от старых клёнов ложились на дорожки причудливым кружевом, и Вейра замедлила шаг, позволив себе просто идти, не думая ни о чём.

В дальнем конце сквера, за густым кустом персидской сирени, стояла скамья, которую люди обходили стороной даже в самые жаркие дни. В этом не было ничего странного, ведь скамейку укрывал полог умело наведённого морока. Вейра села на прохладную деревянную поверхность, вытянула ноги и тихо свистнула.

Через несколько секунд с ближайшего тополя, приветственно вереща, спустилась рыжая белка с любопытными чёрными глазами. Она сразу узнала Вейру, подскочила почти вплотную, встала на задние лапки и потянулась носом к её карману.

— Привет, разбойница, — рассмеялась Вейра и достала из сумочки горсть орехов, которые всегда носила с собой. — Держи, сегодня тебе крупно повезло.

Белка схватила арахисовым стручок и тут же принялась его лущить, не отходя ни на шаг. Вскоре прискакали ещё две белки, застрекотали и едва не устроили потасовку. Потом начали слетаться синицы и голуби, за ними — стайка наглых воробьёв. Вейра не оборачивалась, но чувствовала, как из кустов подкрадываются две трусишки-кошки и старый пёс с седой мордой.

Она рассыпала орехи, пшено и сухой корм по земле, и звери принялись за еду. Вейра смотрела на них, и в груди её разрасталась особенная тишина сопричастности, которую она знала с детства. Тогда, в лесу, она могла говорить со всем живым, потому что владела истинным языком. Живя в нынешнем мире, она им давно не пользовалась, но звери всё ещё слышали его в ней.

— Всё будет хорошо, — сказала Вейра негромко, запрокинув голову в небо, где уже горел закат. — Завтра я обязательно вернусь.

Когда она вышла из сквера, по городским улицам уже разгуливал вальяжный вечер. Было душно и маетно, как перед грозой. Вейра знала, что гроза непременно будет. Так всегда случалось перед переходом.

Едва переступив через порог своей квартиры, она уловила слабый запах мяты и вереска. Сегодня был день уборки (весьма своевременно, с учётом разбившегося утром зеркала), и клининг-служба «Магия чистоты» не подвела. Впрочем, как обычно. Подбором персонала там занималась опытная шишига, поднаторевшая в заметании следов как органического, так и магического происхождения. Кикиморки под её началом трудились денно и нощно, аки пчёлки.

Вейра не стала зажигать дома верхний свет. Хотелось тепла, поэтому она затеплила три большие свечи на подоконнике в гостиной. Этим вечером яркий электрический свет казался ей грубым, особенно накануне большой работы с чужой болью. Свечи ровно мерцали, и в их золотистом сиянии комната выглядела намного уютнее.

Вейра включила тихую музыку — старую запись с шумом винила, звуками фортепиано и едва слышным джазовый саксофоном, — и прошла на кухню. Ужин был лёгким — кусок сыра, тонкий ломтик хлеба, немного винограда и зелёный чай. Она ела медленно, отключив мысли, давая телу отдохнуть. За окном совсем стемнело, город зажёг свои далёкие и холодные огни, чтобы не пропустить к людям звёзды.

Перед сном Вейра погасила свечи и опустила на окнах плотные внутренние роллеты, практически не пропускающие света. Следом за ними задёрнула чёрные плотные шторы блэкаут, через которые не смог бы просочиться даже фотон. Прошлась по квартире, убеждаясь, что не оставила ни одной поверхности, которая могла бы отразить кое-что лишнее. Ростовое зеркало в ванной комнате Вейра загодя занавесила большим полотенцем.

Приняв все меры предосторожности, Вейра разделась, скользнула в шёлковую прохладу постели и на мгновение замерла, прислушиваясь к тишине. Выше её двадцатого этажа была только крыша. Ветер тихо гудел в вентиляции, привычно побулькивала мульти-сплит система. Ничего лишнего.

Она наконец-то закрыла глаза — и провалилась в тёмную яму сна, где не было ни снов, ни образов, ни звуков, только глубокая бездонная тьма, в которой Вейра отдыхала от бесконечных своих столетий.

Через полчаса Вейра крепко спала и не видела, что за её окнами появился искристый сгусток пламени, вытянутый в огромную каплю. Он прилетел со стороны лесопарка и заметался перед знакомыми окнами, пытаясь найти щель или малейший зазор, через который можно было бы просочиться, — но роллеты и блэкаут-шторы крепко держали оборону. Огненный змей заметался быстрее, оставляя за собой светящиеся и тут же гаснущие следы, но так и не найдя входа, через несколько минут полыхнул настолько ярко и гневно, что на мгновение осветил весь фасад дома, после чего свечой ушёл в небо, где и рванул ослепительным фейерверком.

Вейра блаженно спала, и ей в кои-то веки ничего не снилось. За окном грохотала апокалиптическая гроза.

Глава 3. Кофе с лимонной цедрой

Вейра открыла глаза ровно в шесть тридцать. Без будильника, в кромешной блэкаутной тьме — просто потому, что знала: сегодня важный день. Она полежала несколько секунд, потом щёлкнула клавишей ночника и вгляделась в потолок, где скользили смутные тени. Ничего нового они не поведали, так что она села, спустила ноги на пол и пошлёпала по тёплым полам на кухню.

Вейра шла через тёмную квартиру, не включая света. Он и не особо ей был нужен, в общем-то, она отлично видела в темноте. Но цивилизационные блага нравились Вейре не меньше врождённых способностей, поэтому она всё же затеплила ласковое ненавязчивое освещение в прихожей. И остановилась, насторожившись.

С кухни тянуло свежим и тревожным — запахом кофе с лимонной цедрой.

Конечно, никто не варил кофе и не натирал лимонную корку. Кухня была пуста, но запах витал настойчиво, как привет из жизни, которая давно осталась за горизонтом. Вейра любила этот запах. Иногда варила себе такой кофе сама — когда хотела вспомнить или в очередной раз попытаться забыть. Вейра уже не пыталась разобраться в хитрых механизмах компенсации вины и потери. Но сегодня запах возник раньше, чем она решила его призвать, и это значило, что память не испрашивает разрешения.

Вейра всё-таки зажгла свет, поставила турку на конфорку и насыпала молотого порошка. Натёрла цедры, совсем немного, меньше трети кофейной ложечки. Запах усилился, смешиваясь с паром, и Вейра поняла, что проиграла — мысли уже соскользнули на скользкую опасную почву, где она не позволяла себе задерживаться подолгу.

Серж варил так кофе в их первый отпуск.

Ницца. Начало прошлого века. Маленькая съёмная квартирка с балконом, выходящим на бульвар, где по утрам пахло круассанами, а по вечерам — жасмином. Серж вставал раньше неё, бесшумно пробирался на кухню и через полчаса комнатку наполнял тот самый запах кофе и лимона, ставший ароматической карточкой их недолгого романа. Он был уверен, что сам сочинил этот рецепт. Вейра не разубеждала. Ей нравилось видеть его энтузиазм, огонь восхищения в глазах.

Но кое-что знаковое он и вправду сочинил. Стишок — лёгкий, на первый взгляд, с рифмами, бегущими наперегонки. Сплёл его играючи, когда они сидели на балконе и смотрели на закат над морем. Серж был хорошим поэтом, но никогда не относился к этому всерьёз. Впрочем, для серьёзности у него была дипломатическая служба и должность советника во французском посольстве.

Вейра запомнила стихотворение, едва услышав. Он даже не понял, насколько точно уловил её суть.

Бельтайн, как водится, проспала —

смотрела звёзды и в шаль зевала.

И вовсе она не спала в ту ночь. В самом деле смотрела на звёзды и думала, что этот вечер, возможно, самый счастливый в её жизни, а Серж сидел рядом, обнимал её плечи и придумывал стихи, которые не должны были ничего значить. Но они стали значить очень многое.

Ночь, отражённая в зеркалах,

манила роскошью небывалой

и обещала чего-то там —

греховно-томное и пустое,

но если возраст уже к трёмстам,

и ты не ходишь по облакам —

тебе что первое, что шестое.

Вейра улыбнулась тогда, глядя на него. Разумеется, Серж не знал её настоящего возраста и тем более не знал, кто она на самом деле. Вейра решила, что расскажет ему позже — когда они оба будут готовы. Когда он поймёт и сможет принять.

Не рассказала. Не успела. Да и к лучшему, пожалуй... Серж бы не поверил. Никто не верил.

Вейра отключила конфорку. Кофе был готов. Она перелила напиток в чашку, добавила перца и сделала глоток, предвкушая привычное наслаждение. Да, кофе удался. Горьковатый, пряный, с той самой лимонной кислинкой, которая будоражила память сильнее любого магического зелья. Она пила этот кофе иногда. Точнее, очень редко — потому что иначе воспоминания захлёстывали без остатка.

Варила кофе, перчила щедро —

давно привыкла, взамен корицы,

но пахло странно — лимонной цедрой.

Она не хотела думать о нём сегодня. Не перед переходом. Не когда ей нужна полная ясность. Но память — тот ещё навязчивый паяц, не спрашивает разрешения и уже вовсю жонглирует образами: его чуткие руки, заразительный смех, тёплые, полные жизни глаза, в которые она могла бы смотреть вечность.

Хотелось к морю, возможно, в Ниццу.

Хотелось пальцам песчаной неги,

хотелось солнца и апельсинов,

но тяжелели, смыкаясь, веки,

и снились снова к печали реки,

и тот, кто в вечном тумане сгинул.

Вейра поставила чашку на стол и провела ладонью по лицу. Стихи оказались пророческими, ведь он и сгинул в тумане. Думать об этом было невыносимо даже сейчас, жгла неискупимая вина. А теперь глупышка Огнеяр носил его облик, как дешёвый маскарадный костюм, — и это было самой жестокой насмешкой, какую только могла придумать прекрасная мультивселенная.

Она прошла в просторную ванную, посмотрела на своё отражение в ростовом зеркале и ожидаемо увидела женщину лет сорока с небольшим — ухоженную, спокойную, с ясными глазами. Разумеется, никому не пришло бы в голову даже предположить, сколько ей лет на самом деле. Никто бы не поверил, даже если бы она сказала.

Вейра грустно улыбнулась и продекламировала нараспев:

В семь тридцать хлопоты, как обычно –

надела морок «почти под сорок»,

потом, подумав, четыре вычла –

«слегка за тридцать».

Вдруг дальнозорок.

Влилась в костюмчик из трикотажа.

Каблук французский.

И – райской птицей,

синиц обраченных будоража.

Почти под триста?

Никто не скажет!

Ах, впрочем, что там...

Махнуть бы в Ниццу!

Вейра почистила зубы и пошла одеваться. На сегодня выбрала шёлковую блузку благородного винного цвета и бежевые брюки-палаццо. Она никогда не носила трикотажные костюмы и в последнее время разлюбила любые «каблуки». Ради какой-такой ненасытной «красоты», которая, будто заправский Молох, вечно требует жертв, нужно уродовать свои ножки, когда существует удобная обувь? Вейра сунула ступни в тёмно-бежевые кожаные бабуши и удовлетворённо хмыкнула.

Потом окинула своё отражение в зеркале в прихожей — и всё ей понравилось. Кстати, мороки «под сорок» она тоже не надевала. Вейра выглядела ровно настолько, насколько хотела, и её возраст был её личным делом.

Махнуть бы в Ниццу...

Она усмехнулась собственным мыслям. В Ниццу. В ту самую квартирку, где они с Сержем сидели на балконе, и он сочинял для неё стихи. Только квартирки той давно уже не существует, да и Ницца с тех пор сильно изменилась. Но Вейра в любом случае могла бы купить билет, собрать чемодан — и фьють! Спрятаться от предстоящей сделки, от шкатулки, от Междумирья, от неугомонного Данлу, от всего.

Нет, не могла. У неё была работа.

Вейра подхватила сумку со столика в прихожей, проверила ключи и вышла из квартиры, не оглядываясь на стеллаж. Она знала, что шкатулка там. И знала, что сегодня — именно сегодня — она не имеет права на неё смотреть.

Глава 4. Работа есть работа

Вейра вышла из подъезда и с удовольствием вдохнула свежий утренний воздух, ещё не забитый выхлопными газами. Она любила этот короткий промежуток между пробуждением города и его бешеным разгоном, когда можно было спокойно идти под неярким осенним небом, не отскакивая в испуге из-за пролетающих мимо самокатчиков.

До салона было всего-то минут двадцать пешком. Машины Вейра не любила — от них разило бензином, чужой суетой, и они слишком часто меняли хозяев, так что ни живая душа, ни увлекательные истории не успевали за них зацепиться. Вейра предпочитала ногами измерять дороги своей жизни.

Она свернула в тихий переулок, которым обычно сокращала путь. Здесь было пусто и тихо, только толстые городские голуби озабоченно курлыкали на карнизах, да старые липы роняли золочёные листья на тротуар. Вейра ни о чём не думала — просто шла, позволяя утренней прохладе остудить голову.

И тут ей преградили путь. Из-за мусорного бака, притулившегося у стены старого двухэтажного дома, вынырнуло существо неопределённого пола, закутанное в бесчисленные слои грязной вонючей одежды. Одутловатая нездоровая кожа, шишковатая голова, обросшая ёжиком седых волос, да и весь отталкивающий облик не оставляли сомнений, что перед Вейрой предстало одно из несчастных, опустившихся до бомжевания созданий. От него разило потом и застаревшей мочой, но особенно нестерпимой была сладковато-гнилостная вонь.

Вейра не испугалась — она слишком много видела за свои столетия, чтобы пугаться бродяг, — но что-то в этой фигуре было неправильным, выбивалось из образа, и она невольно замедлила шаг. И только когда из-под многочисленных наслоений одежды мелькнула длинная цветастая юбка, Вейра поняла, что перед ней женщина.

Бомжиха выпростала из растянутого рукава вязаной кофты ладонь и помахала ею перед лицом Вейры.

— Будь осторожна, сестрица, — прошамкала она расстроенным голосом. — Ты шлишком далеко зашла! Ш-шлишком далеко! Они уже идут по следу!

Вейру обдало волной нестерпимого смрада, и она отшатнулась, инстинктивно прикрывая лицо рукой. Что-то в голосе женщины — в этом скрипучем, почти нечеловеческом предупреждении — заставило её отступить.

— Убирайся, — сказала она резко, но без злости. — Я не просила твоего совета.

Обогнув бродяжку по широкой дуге, Вейра прибавила шаг и почти бегом вылетела на многолюдный проспект, где уже кипела обычная утренняя жизнь. Здесь было безопасно. Люди, машины, открытые кафе — весь этот шум и целенаправленная суета хотя бы ненадолго заслоняли от пристального взгляда пустоты.

Вейра остановилась, перевела дыхание и оглянулась. Переулок был пуст. Нищенка как сквозь землю провалилась.

Вейра медленно пошла дальше. Она прокручивала в голове встречу снова и снова, пытаясь понять, что её так сильно зацепило. Бродяги в центре города — явление редкое, но не невозможное. За этим строго следили, но иногда кто-то просачивался. Ничего странного.

И тут до неё дошло. Она едва не упустила из виду знаковую деталь из-за того, что её внимание было приковано к облысевшей голове и безумным глазам.

У нищенки были очень ухоженные руки. Гладкая молодая кожа, длинные пальцы — и хищно заточенные ноготки, покрытые свежим кроваво-красным лаком. Маникюр у бродяжки, ну серьёзно? Такие руки невозможны для опустившегося человека, скитающегося по подвалам и ночлежкам. Но вполне объяснимы для персоны, которая умеет мастерски менять обличья, но обязана всегда оставить зацепку, выдающую её с головой! Это был вовсе не маникюр! Это были её природные кроваво-красные когти, созданные для охоты и убийства!

Вейра остановилась посреди тротуара. Внутри похолодело.

— О нет... Скрыги... — потрясённо прошептала она. — Чёртовы скрыги!

Влетев в салон, Вейра захлопнула дверь и заперла её на все три замка. Прислонилась спиной к косяку и только тогда перевела дыхание. Сердце грохотало яростным тамтамом.

Это не она далеко зашла! Это они перешли все границы. Скрыги, которые живут в тонких местах мира, никогда не должны показываться людям!

Вейра провела ладонью по лицу и выдохнула.

— Ладно, — пробормотала. — Ладно. Пусть играют. У меня есть работа.

Она прошла вглубь салона и села за стол, всё ещё ощущая запах сладковатой гнили, который из полузабытого мира принёс на себе призрак прошлого. Скрыги не могли просто так выйти на неё. Значит, что-то изменилось. Кто-то вмешался, и равновесие сдвинулось.

Вейра как никто знала, что это не к добру.

Она несколько раз глубоко вздохнула, заставляя сердце успокоиться. Плохое утро. Худшее за последние годы. Но как бы ни было, для неё ничего не изменилось. Важное дело ждёт.

Вейра пошла в часовую комнату. Пора зажигать свечи. Их было семь раз по семь — разного размера, разного цвета, расставленных на старом дубовом комоде и на полу вокруг шкафа с часами. Свечи не являлись обязательной частью ритуала, Вейра сама начала их использовать, чтобы закрыть пути непосвящённым. Сейчас она зажигала их по одной, в строгом порядке: сначала центральную, белую, потом те, что поменьше, по кругу. Пламя послушно вспыхивало, в комнате разливался пряный запах можжевельника и сухих трав. А потом сквозь него прорезался запах лимонной цедры и кофе, и Вейра горько вздохнула. Да, чувство вины имеет особый запах...

Почуяв вкусное, Междумирье потянулось к ней корнями из тёмных своих глубин, и Вейра оказалась в том страшном дне, который её сломал.

Она снова была в Праге, в старом доме на Малой Стране, с окнами, выходящими на Карлов мост. Здесь пахло пыльными книгами и можжевельником, который она использовала во всех своих ритуалах. У неё был заказ — достаточно простой, не предвещавший проблем. Вейра ушла в междумирье, как делала сотни раз. Сержа она не ждала, он должен был вернуться только через три дня.

Но вернулся раньше — соскучился и хотел сделать ей сюрприз. Купил цветы, бутылку её любимого вина — и примчался в салон, предвкушая восторг Вейры.

Серж сам шагнул в переход, даже не поняв, что делает. Просто увидел мерцающий свет в дальней комнате, услышал голос любимой — и пошёл с распростёртыми объятьями. Так и провалился в туман, сжимая в одной руке букет бордово-розовых пионов, а в другой — бутылку пино-нуар.

Вейра уже ушла далеко, но мгновенно почувствовала тёплое смертное присутствие в Междумирье — пространство небытия всколыхнулось волнами, и жадный шёпот на всех возможных живых и мёртвых языках пополз, пронизывая миры. Она обернулась и увидела лицо Сержа, искажённое ужасом и восторгом, а потом он сделал непоправимый шаг — и канул в тумане.

Она не успела. Она ничего не успевала в тот день.

Вейра искала его долгие годы, платя Междумирью временем собственной жизни — десятилетиями одержимости и горя. Возвращалась в туман снова и снова, рискуя заблудиться навсегда, но каждый раз, когда ей казалось, что она почти нашла Сержа, след обрывался.Он был там — в одном из бесконечных слоёв Междумирья, где существовало всё, что можно помыслить, но проверить все вероятности не хватило бы и вечности. Даже опытные проводники не рисковали уходить вглубь без возвратных вешек — это было равносильно самоубийству. А Вейра уходила. Остановилась только когда заболела — серьёзно, почти смертельно. Для практически бессмертной не-люди это было невероятно, но означало только одно — она истощила себя до такой степени, что собственное тело начало отказывать. Тогда ей помогли свои. Подлечили, вправили мозги и заставили пообещать, что она больше не полезет за ним в туман. Она пообещала. И больше не искала.

Но знала — Серж жив. И даже ни капли не изменился. Там, где он был, время не шло, и он ждал её, не старея, в вечности, в одном из бесчисленных залов Междумирья. Только вот вряд ли это можно было назвать жизнью...

— Серж, — прошептала Вейра. — Прости...

Она открыла глаза. Лихорадочно, вразнобой тикали часы, тщетно пытаясь догнать чужое время. Застывшие навсегда — укоризненно молчали. В шкафу ждал своего часа серебряный хронометр Агаты, а Вейра стояла, глядя на него, и готовилась сделать новый шаг в туман — ради чужой девушки.

— Ты справишься, — сказала она себе вслух. Голос звучал ровно и спокойно. — Ты справишься, потому что у тебя больше нет права на ошибку.

Она протянула руку и сжала в ладони часы старухи.

Мгновение — и салон исчез.

Вейра стояла на тропе Междумирья, где не было ни неба, ни земли — только серый бесконечный туман, который клубился вокруг, медленно подползая к ногам. Узкая тропа уходила вперёд, теряясь в белесой мгле.

Она осторожно шагнула вперёд. Туман недовольно качнулся, но тут же осел привычными клубами. Это был хороший признак, и Вейра пошла уже смелее. Часы в её руке пульсировали ровным теплом, но надежды на них было мало. Междумирье — не дорога и не лабиринт, карты здесь бессильны. Это живая субстанция, которая дышит, смотрит, помнит всё и каждого — и не любит чужаков. А особенно не любит тех, кто приходит забирать.

Но уважает тех, кто платит.

Вейра остановилась, прислушиваясь. Туман вокруг неё слегка колыхнулся — точно кто-то невидимый прошёл рядом. Или же замер неподалёку, принюхиваясь и вожделея её тепла.

— Я пришла по делу, — произнесла она громко, но звук тут же утонул в туманной вате. — Мне нужна душа, которая застряла на границе. Молодая, недавно потерявшая связь с телом. Я хочу вывести её к свету.

Туман молчал, но Вейра ощущала, как он сгущается вокруг неё, обволакивая щиколотки и запястья, касаясь тысячами невидимых пальцев.

— Я принесла плату, — сказала она, опускаясь на колени прямо на тропу. — Примите её, чтобы я могла пройти.

Вейра расстегнула маленький кожаный кошелёк, висевший на поясе, и высыпала на ладонь горсть мелких монет, покрытых зеленоватым налётом. Некоторые были погнуты, некоторые пробиты, некоторые — так стёрлись за тысячи лет, что сквозь них на просвет можно было рассмотреть смутное марево неба, которое было — но больше не будет никогда.

Она разжала ладонь, и монеты посыпались в туман, зависли в воздухе, потом закружились юлой, и каждая из них нашла свой путь в серую мглу, исчезая без следа, точно капли воды в раскалённом песке.

После оплаты туман дрогнул, раздвинулся на ширину ладони, и перед Вейрой возникла белесая тень. Не человек, не зверь, не дух — аморфное очертание, пребывающее в бесконечном поиске формы. Хранитель троп, страж границ, который решает, кому продолжить путь, а кому остаться, не издал ни звука, но Вейра и не ждала его слов.

Она вынула из кармана маленький свёрток из льняной ткани, перевязанный серебряной нитью, развернула его и извлекла кусочек чёрного от времени воска со вдавленным в него оттиском листа чертополоха. Вейра надломила воск пополам и бросила обе половинки в туман.

— Возьми обещание, — сказала она тени. — Я не заберу лишнего и не возьму чужого. Я пришла только за той, кого уже оплатили.

Тень качнулась — и начала таять, растворяясь в серой мгле.

Туман перед Вейрой разошёлся, открывая тропу, которая тянулась до самого горизонта, такого же серого и бесплотного, как всё вокруг.

Вейра без колебаний ступила на тропу. Сухая безжизненная трава хрустела при каждом шаге, и это были единственные звуки, который она слышала. Справа и слева от тропы тянулись поля, покрытые стернёй — когда-то здесь росли хлеба. Какие именно, Вейра не знала. Может, пшеница или рожь, а может, злаки, которых нет на земле уже тысячи лет. Редкие деревья вдоль дороги выглядели болезненно — ветви их обвисли, листья пожелтели и скрутились. На кривой берёзе кора местами была содрана до потемневшей древесины и висела длинными лохмотьями. Ветер гулял по мёртвым полям; в его завываниях иногда слышались слова чужих языков, гортанных и грозных.

По бокам тропы мелькали тени. Вейра не смотрела на них. В Междумирье даже случайный взгляд мог увести в тупик. Но — смотрели они. Тени ждали. Тени просили о милости. Вейра не оборачивалась; знала, что увидит тех, кого она не смогла спасти.

Когда тени отстали, она ненадолго остановилась, чтобы осмотреться. Над верхушками чахлых деревьев всплыла потусторонняя тусклая луна, не дававшая света. Однообразная дорога простиралась вперёд и назад и казалась бесконечной.

Оставалось последнее средство. Вейра сжала часы в руке, чувствуя, как они становятся горячими. Эмилия рядом. Нужно продолжать идти.

Вскоре тропа раздвоилась. Одна уходила в густой непроглядный туман, другая — к истончающейся стене серого марева, в котором виднелись смутные очертания высоких тонких деревьев с серебристой корой.

Не колеблясь, Вейра шагнула туда, и через несколько минут тропа вывела её на небольшую прогалину, где росла старая ива с длинными ветвями, касающимися земли. Под шатром ветвей кто-то пошевелился, Вейра осторожно раздвинула ветви — и сразу же поняла, что напрасно поддалась порыву. В импровизированном укрытии сидела темноволосая девочка лет шести. На её белом платье рдели тюльпаны крови. Малышка не плакала, лишь смотрела на Вейру пустыми глазами.

Сердце Вейры сжалось. Она не знала эту девочку, но видела таких много раз.

— Я не за тобой, — проговорила она мягко. — Извини, малышка.

Девочка склонила голову, занавесив личико спутанными длинными волосами, и тихо проговорила:

— Знаю. Никто не приходит за мной.

Вейра отпустила ветви, и ивовый шатёр снова укрыл несчастного ребёнка. А она пошла дальше, зная, что ничем не может помочь девочке. Такие, как эта малышка, появляются в междумирье, когда им не додали любви, не доглядели. Их зовут забытыми. И они будут ждать здесь вечно, если никто не вспомнит.

Вейра любила свою работу. Но иногда — ненавидела.

Отогнав бесполезную жалость, она сжала часы в руке. Туман понемногу редел, воздух становился легче и прозрачнее — значит, приближалась граница.

Наконец тропа упёрлась в небольшой участок, где туман расступился, оставляя место для старой железной кровати. На кровати лежала Эмилия. Вейра сразу узнала девушку из своего видения — те же разметавшиеся по подушке тёмные волосы и бледное лицо с запавшими глазами.

Рядом с кроватью стоял плетёный стул, на спинке которого висела серая выцветшая шаль с поредевшей бахромой. Агата, как могла, пыталась пробиться к внучке.

Вейра подошла к кровати и села на край, прямо на домотканое льняное покрывало. Девушка не шевельнулась. Только слабое дыхание выдавало, что она ещё есть.

— Эмилия, — сказала Вейра тихо и осторожно погладила её по руке. — Твоя бабушка ждёт тебя. Она отдала за тебя всё. Она очень хочет, чтобы ты жила.

Рука Эмилии была холоднее могильного мрамора, но Вейра не отступала. Она вложила ей в пальцы часы Агаты и сжала в кулак. Эмилия вздрогнула — медленно, как проплывающая на глубине рыба.

— Я отведу тебя к свету, — продолжила Вейра. — Ты снова почувствуешь тепло, запах трав, услышишь голос бабушки. Жизнь вернётся к тебе, как только ты проснёшься. Ты просто должна захотеть.

Эмилия не ответила, но её рука чуть дрогнула в ладони Вейры. Этого было достаточно.

Вейра взяла её за руки, потянула на себя, и Эмилия села на кровати. Глаза её оставались закрытыми, но ладони понемногу наполнялись теплом. Вейра продолжила тянуть — Эмилия послушно спустила с кровати ноги и встала. Дальше было проще. Они вышли на тропу.

Туман сопротивлялся. Он не хотел отпускать Эмилию, обволакивал её, цеплялся за край платья, за руки, за волосы, пытаясь удержать в своей бесконечной пустоте. Вейра чувствовала, как её силы уходят, но сжала зубы и продолжила идти.

— Отпусти! — закричала она туману, и голос её зазвенел древней мощью. — Она не твоя! За неё заплатили! Ты не имеешь права её держать!

Туман зашипел разозлённой анакондой, но неохотно отполз, открывая проход.

Тропа перед ними посветлела. Вейра всё так же вела Эмилию за руку, но с каждым шагом чувствовала, как девушка становится легче и подвижнее. Её дыхание становилось глубже, а налившиеся живым теплом пальцы отвечали живым движением.

— Мы почти пришли, — с трудом проговорила Вейра. — Ещё немного.

Свет впереди стал золотистым, тёплым — как утреннее солнце, как закат над морем. Вейра замедлила шаг. Граница. Она остановилась, отпустила руку Эмилии и мягко, но настойчиво подтолкнула её.

— Иди, — задыхаясь, проговорила она. — Там твоя бабушка. Там твоя жизнь. Иди, не оглядывайся. И никогда сюда не возвращайся.

Эмилия нерешительно пошла вперёд. Вскоре она вошла в свет; тот обнял её, принял и согрел — и отпустил в жизнь.

Вейра стояла на границе, глядя ей вслед. В груди было пусто и светло.

Потом она развернулась и пошла обратно в туман. В спину ей с бездонной тоской смотрели тени — сотни, тысячи, бесконечное множество когда-то застрявших здесь. Стиснув зубы, Вейра шла, с трудом переставляя ноги, пока не миновала ничейную полосу. Момент, когда у неё потемнело в глазах, она уже не осознала.

Через мгновение Вейра открыла глаза в часовой комнате салона.

Свечи горели, часы тикали, запах можжевельника всё ещё витал в воздухе. Часы Агаты лежали на полу. Секундная стрелка больше не двигалась. Время остановилось. Плата была принята.

Вейра выдохнула. Руки дрожали от усталости. Она вышла в главный зал, села в кресло и закрыла глаза.

За окном салона наступал вечер — обычный вечер в обычном городе. В далёком мире в одной из больничных палат открыла глаза девушка, которую спасли ценой другой жизни.

Возле витрины мелькнула тень, слишком быстрая, слишком высокая, чтобы принадлежать кому-то из смертных.

Вейра распахнула глаза. Тени не было. Вейра прищурилась.

— Не сегодня, Данлу, — сказала она тихо, не сомневаясь, что её услышат. — Я нереально устала.

И пошла закрывать салон.

Глава 5. На связи

Вейра шла домой по вечернему городу. Салон она заперла на три замка, для пущей надёжности запечатала магией, и только после этого позволила себе наконец выдохнуть. Но покоя в душе не было, необъяснимая тревога всё ещё давила на грудь, мешала дышать свободно. Может, то была усталость после Междумирья, может, раздражение из-за скрыги, посмевшей нарушить запрет. Но скорее всего, дела обстояли намного хуже, ведь Вейра чуяла уже несколько дней, что кто-то невидимый переставлял фигуры на её доске, а она не знала, кто именно и с какой целью. Думать об этом сейчас не было сил. Хотелось только одного — дойти до дома, принять душ, упасть в постель и провалиться в сон без сновидений.

Она повела головой и дёрнула шёлковый шарф, подставляя шею вечерней прохладе. На этот раз Вейра не свернула в тихий переулок. После встречи со скрыгой ей хотелось держаться ближе к людям, так что она двинулась по проспекту, вдоль ярких витрин магазинов и кафе, где ещё сидели посетители, пили кофе и смеялись. В отражения витрин Вейра, конечно, не смотрела, так что у долговязых теней не было шансов её достать.

Ей хотелось так думать.

До дома оставалось пройти пару кварталов, когда из переулка вынырнули двое рабочих. Беззлобно переругиваясь, крепкие парни в оранжевых жилетах тащили большое зеркало в тяжёлой раме — наперерез Вейриному пути.

У Вейры не было шансов отвернуться. Да и зажмуриться она не успела.

Звуки города исчезли разом, точно выключенные. Люди на улице и за столиками бистро замерли в нелепых позах, машины на проспекте застыли в потоках, даже листья на деревьях перестали трепетать на ветру.

В зеркале навстречу ей уверенно шёл мужчина. Очень высокий, не по-человечески изящно сложенный, но при этом опасно быстрый и сильный в каждом движении. Вейра против воли вспомнила, что когда-то в шутку называла его Богомолом. Тогда они оба были подростками. И это было очень-очень-очень давно.

Его длинные, до пояса, белоснежные волосы, ниспадали на распахнутый серебряный плащ, струящийся при каждом движении. За его спиной, занимая весь окоём, царил Лес. В бесконечном множестве всевозможных миров он был такой один — мир, который Лес.

Лес, который мир. Вейра сбежала из него тысячи лет назад.

Фиалковые безжалостные глаза мужчины встретились с её. Он холодно улыбнулся и поднёс к уху ладонь — совершенно бытовым, человеческим жестом, означавшим «позвони мне».

Да чтоб ты провалился, Данлу!

Оглушительно каркая, в зеркало кинулся огромный иссиня-чёрный ворон, Вейра вскрикнула от неожиданности и заслонила лицо согнутой в локте рукой.

— Уберите это! — крикнула она — и в город вернулось живое время.

Проспект снова зашумел машинами, засмеялись люди за столиками уличного кафе, фонари зажглись ровным электрическим светом. Рабочие в оранжевых жилетках уже проходили мимо, поглядывая на неё с недоумением — ещё бы, странная женщина средних лет так громко закричала при виде обычного зеркала.

— Дамочка, вы в порядке? — спросил один из них, но Вейра уже отвернулась.

Она продолжила путь, глядя под ноги. Внутри всё дрожало мелкой противной дрожью. Данлу. Проклятый Данлу! Он не просто смотрел на неё из зеркала — приближался. И Лес за его спиной был настоящим — ворон едва не вышиб зеркало с той стороны. Вряд ли Данлу собирался выбраться из зеркала и явиться перед ней воочию — но он явно демонстрировал ей, что границы между мирами стали тоньше.

Это значило, что...

Вейра зажмурилась. Плохо, очень плохо, просто хуже не придумаешь!

Она вбежала в подъезд, сухо кивнула словоохотливой консьержке, взлетела на лифте на свой двадцатый этаж и трясущимися пальцами вставила ключ в замок. Закрыла дверь, прислонилась к ней спиной и с минуту стояла неподвижно, обхватив себя руками.

В квартире было темно, только декоративная подсветка полов в гостиной источала слабое тёплое свечение. Сбросив лёгкое пальто, Вейра прошла в гостиную и остановилась возле стеллажа со шкатулкой.

— Данлу, — произнесла она негромко. — Ты хотел поговорить? Я готова.

Никто не ответил. Но Вейра знала — Данлу услышал. Он всегда слышал, когда она произносила его имя.

Она сделала глубокий вдох и вытащила шкатулку. Достала зеркальце. В мутной амальгаме всё так же клубился туман.

— Я больше не буду прятаться, — сухо проговорила Вейра. — Выходи.

После её слов в глубине тут же проступило лицо Данлу.

— Здравствуй, Вейра, — сказал он неожиданно низким, роскошно-бархатистым баритоном. — Я рад, что ты согласилась поговорить.

— Ты нарушаешь все правила, — ответила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Больше того, ты нарушаешь собственные обещания. Надеюсь, у тебя есть веская причина, чтобы похерить свои же принципы.

— Причина более чем веская, и если с ней не разобраться, скоро похерятся не только принципы, но и законы мироздания. Я бы хотел, чтобы ты прониклась проблемой, — мягко ответил Данлу. — Равновесие нарушено. Скрыги — это лишь предвестники. Расползается само полотно, пойми.Скоро вырвется то, что поглотит не только наш Лес, но большую часть миров. Со временем и до твоего любимого людья доберётся.

Вейра иронично приподняла бровь.

— Впечатляюще звучит. Ты всегда был силён в риторике. Только вот с чего ты взял, Данлу, что я ввяжусь в подобную эпопею? Доберётся со временем — понятие растяжимое. Успею сменить среду обитания, миров без счёта.

Она игриво покачала зеркальце. Данлу досадливо поморщился, словно его укачивало.

— Люблю, когда ты такая, — вкрадчиво проговорил он, но при виде Вейры, набравшей полную грудь воздуха, мигом сменил тон на спокойно-деловой.

— Прости. Всё же давай попробуем найти взаимный интерес. Услышь меня, пожалуйста. Я прошу не за себя, не за Двор и даже не за Лес. Мы в самом деле столкнулись с проблемой, которая со временем может уничтожить само Междумирье. И, как ты понимаешь, мантра «на наш век хватит» в нашем с тобой случае не работает. У бессмертия тоже есть оборотная сторона — мы доживём до чего угодно.

— Данлу, к чёрту твои поэтизмы! — вспыхнула Вейра. — Давай к делу! Вы что, разбудили Бездонное?

Данлу ответил ей прямым немигающим взглядом. Его фиалковые глаза стали ещё ярче — как бывало всегда, когда он готовился к бою.

— Не мы. Но да, разбудили.

Вейра похолодела. Дела обстояли намного хуже, чем она думала.

— Почему ты пришёл ко мне? Среди прекрасных альвов не нашлось героических самоубийц?

Лицо Данлу исказила мгновенная судорога.

— Прошу тебя, не шути с такими вещами... Наши... — он глянул на Вейру и исправился, — альвы пытались. Пятеро ушли. Не вернулись... В их числе была моя жена. Лорейн...

Брови Вейры изогнулись удивлёнными арками.

— Твоя жена? Что ж, она всегда умела добиваться своего. Соболезную, Данлу. И всё же, повторяю свой вопрос — почему я?

Данлу смотрел непроницаемо.

— Ты — не-людь...

— Я в курсе! — энергично кивнув, перебила его Вейра.

Данлу поднял ладонь перед собой.

— Позволь, я закончу. Ты не-людь, родившаяся от люди. Для Бездонного ты наполовину меньше заметна, чем мы. Кроме того, так далеко в сердце Междумирья заберётся только опытный проводник. Опытнее тебя я никого не знаю.

Вейра тяжело вздохнула.

— Ты понимаешь, что я не стану геройствовать без достойной оплаты? — медленно произнесла она.

Данлу обворожительно улыбнулся — совсем как раньше.

— Поверь, у меня есть что тебе предложить, — сказал он. — Думаю, ты понимаешь, о чём я. Но сегодня ты устала для долгого разговора. Завтра расскажу подробности, а пока отдыхай. И... спасибо.

На мгновение ей показалось, что в его глазах блеснули слёзы. Но скорее всего, просто блик света так упал. Данлу плохо сочетался с сантиментами.

— Доброй ночи, Вейра, — негромко произнёс он. — До завтра.

Туман сгустился, скрывая лицо альва.

Вейра долго сидела, глядя на тёмную поверхность зеркальца. Потом просто перевернула его стеклом вниз. Толку-то уже принимать меры предосторожности...

Она знала, что завтра ей придётся сделать выбор — и понимала, что уже его сделала. Но сегодня просто хотела лечь в постель и уснуть. И ничего не вспоминать!

Вот и ложись, сказала она себе. Завтра будет новый день.

Выключив ночник, Вейра ушла в спальню, оставляя зеркальце в темноте.

Ночь опустилась на город прохладной бархатной тьмой. Вейра крепко спала, укрывшись шёлковым одеялом, и не слышала, как в гостиной, где ещё с утра было оставлено на проветривание окно, колыхнулась тяжёлая штора. Стылый сквозняк пробежал по комнате, шевельнул страницы книги на журнальном столике, а в оконную щель влился искристый язык пламени и вытянулся в человеческую фигуру.

Огнеяр был очень сердит. Его глаза горели ярче обычного, желваки ходили ходуном. Он бесшумно ступал по паркету, направляясь в спальню, где спала та безжалостная и невероятная женщина, ради которой он снова и снова нарушал законы своего мира. Вчерашний отказ Вейры от встречи, её пренебрежение жгли его всё сильнее. Любака жаждал справедливости — но больше всего на свете хотел, чтобы она посмотрела на него и увидела его самого, а не смазливую маску.

Огнеяр уже почти дошёл до двери в спальню, когда шорох в гостиной заставил его остановиться. Мгновенно забыв о своей злости, он резко развернулся и бесшумно прыгнул через комнату, приземлившись точнёхонько у стола, где лежало маленькое зеркальце. Из-под его края медленно сочился серебристый туман, и... По дереву скребли длинные, по-паучьи тонкие пальцы с кроваво-красными острыми когтями, стараясь зацепиться за край стола и вытянуть наружу всё тело.

Огнеяр не раздумывал. Со всей силы обрушил тяжёлый кулак на пальцы — и в ту же секунду они дёрнулись, втянулись в зеркало, и оттуда донеслось яростное шипение, полное боли и бешенства.

— С-с-скр-рыги-и, — прошипел Огнеяр, пятясь спиной к окну.

В его глазах мелькнул неподдельный страх. Скрыги не должны были проникать в этот мир — тем более в дом Вейры! Но только что у него на глазах одна из опасных тварей почти что прошла.

Огнеяр упёрся спиной в стену и до боли стиснул кулаки. Медленно раскрыл ладонь. Пару секунд он в задумчивости смотрел на увесистый, переливающийся в темноте глубоким бирюзовым светом предмет. Лицо Огнеяра исказилось от смеси чувств — гордости, обиды и желания уйти, не оглядываясь. Но он шагнул обратно к столу и с решительным видом положил камень прямо на зеркальце, придавив его сверху. Так будет лучше.

Одним прыжком перемахнув комнату, Огнеяр шагнул на подоконник, обратился искристым сгустком пламени и вылетел в ночное небо, оставляя за собой мерцающий след.

Утро пришло тихим и серым. Вейра открыла глаза, некоторое время полежала, прислушиваясь к себе, потом поднялась и, накинув шёлковый халат, вышла в гостиную.

Из окна тянуло холодом, разгулявшийся за ночь ветер подбивал края тяжёлой шторы. Вейра закрыла окно, удивляясь собственной забывчивости. Раздвинула шторы, впуская в комнату неяркий свет. Небо затянуло плотными тёмными тучами, деревья раскачивали ветвями на ветру. Осень всё ближе подбиралась к городу.

Вейра поёжилась. Потом вспомнила вчерашний разговор с Данлу — и окончательно замёрзла.

Она отвернулась от окна и посмотрела на журнальный столик, где вчера оставила зеркальце. Сейчас на зеркальце лежал... алмаз. Крупный, в половину ладони, он мерцал в утреннем свете глубоким бирюзовым светом, переливаясь от небесно-голубого до густой зелени.

Вейра крадучись подошла к столу, осторожно взяла камень в руку. Перевела взгляд на приоткрытое окно. Потом на алмаз.

— Огнеяр, — удивлённо прошептала она. — Зачем?..

И тут же поняла, зачем. Стол вокруг зеркальца оказался испорчен тонкими, не сразу заметными царапинами. Вейра присела у столика и принюхалась. От царапин едва ощутимо тянуло сладковатой гнилью.

С холодеющим сердцем Вейра перевернула зеркальце. Но нет, стекло не было повреждено, в зазеркалье всё так же клубился туман. Скрыга не успела ни просочиться в квартиру, ни испортить артефакт. Огнеяр остановил её.

— Глупый мальчик, — прошептала она почти ласково. — Какой же ты хороший...

Она уложила зеркальце в охранную шкатулку и до поры убрала на стеллаж. Говорить с Данлу так рано Вейра не планировала. Ей нужно было собраться с духом.

Положив алмаз на подоконник, Вейра пошла заваривать кофе.

Новый день начинался — и не обещал быть лёгким.

Глава 6. Первая любовь и второе имя

Допив кофе, Вейра вернулась в гостиную и достала зеркальце.

— Выходи, дружочек, — позвала она негромко. — Пора дела делать.

Туман в глубине зеркальца мгновенно разошёлся, и возник Данлу — бледнее обычного, но вполне энергичный.

— Доброе утро, Вейра, — с улыбкой проговорил он. — Ты хорошо спала?

— Я всегда хорошо сплю. Должно же хоть что-то в моей жизни быть основательным, верно? — сказала она, садясь напротив зеркальца. — Давай к сути.

Данлу понимающе кивнул.

— Хорошо. К сути.

Он помолчал, собираясь с мыслями.

— Ты знаешь, что такое Бездонное. Мы вместе читали старые хроники, помнишь? Когда Бездонное спит, миры расширяются и Междумирье растёт. Но Бездонное уже потревожили, оно ворочается во сне и его дыхание раздвигает границы миров. Скрыги — только первый признак. Дальше будет гораздо хуже.

Вейра слушала, не перебивая. Впервые за долгое время она была полностью согласна с Данлу.

— Что ты предлагаешь? — спросила она. — Как можно успокоить Бездонное?

— Нужно восстановить Кристалл равновесия, — не раздумывая, ответил Данлу. — Он истощён. Если мы не напитаем его в ближайшее время, Кристалл умрёт, и тогда ничто не сдержит Бездонное.

— Другие альвы? И Лорейн...— Вейра понизила голос. — Они... пытались напитать?

Данлу покачал головой.

— Нет. Они даже не добрались до сердца Междумирья. Лорейн... ушла последней, скрыла от меня. Я узнал... потом.

Вейра помолчала. Кивнула в знак понимания. К Лорейн у неё имелся давнишний счёт, но её поступок был достоин уважения.

— Допустим, я соглашусь, — сказала она медленно. — Что получу взамен?

Данлу улыбнулся.

— Ты всё так же прямолинейна, дорогая.

Вейра предостерегающе вздела палец, и Данлу развёл руками: понял-понял, никакой фамильярщины.

— Тогда я озвучу условия сделки, — предельно серьёзно сказал он. — Ты идёшь в Междумирье, находишь Кристалл и восстанавливаешь его. А я...

Он сделал паузу.

— Я выведу Сержа из тумана.

У Вейры перехватило дыхание. Она знала, что Данлу скажет это. Знала — и всё равно не была готова.

— Как? — спросила она, и голос её дрогнул. — Я искала его столетиями, платила временем своей жизни. И нигде не нашла. Что ты можешь сделать такого, чего не могла я?

Данлу хмыкнул, и на мгновение стал тем мальчишкой, которого Вейра любила когда-то.

— Ты не всесильна, душа моя, — мягко произнёс он. — И я последние лет триста не баклуши бил, а занимался серьёзными исследованиями.

Он отступил вглубь зеркала, и на его месте шевельнулась массивная тень. Сначала Вейра подумала, что это просто игра света — но тень выступила вперёд и обрела плоть.

— Позволь представить тебе, — сказал Данлу с гордостью в голосе, — мою гончую.

Вейра с восторгом и ужасом смотрела на существо в зазеркалье. Оно было размером с крупную овчарку, но длинным поджарым телом с хитиновыми сегментами вместо шерсти, переливающимися тёмно-синим и серым, напоминало скорее насекомое. Голова его походила на собачью, однако челюсти раскрывались шире, чем у любого зверя, и в пасти вместо клыков поблёскивали острые пластины. Окончательное сходство с паукообразными завершали шесть маленьких чёрных глаз, которые смотрели на Вейру пугающе умно и пытливо.

По спине Вейры пробежали холодные пальцы озноба.

— Это... жвала? — спросила она. — Как же возможно? Их не существует уже десятки тысяч лет. Они вымерли!

— Да, — кивнул Данлу. — Они вымерли, а я взял и вывел заново. Это первый удавшийся экземпляр. Жвала не совсем живая и не совсем мёртвая. Она чует души в Междумирье. Сержа найдёт только моя гончая. Я точно это знаю, Вейра.

Гончая издала низкий вибрирующий звук — нечто среднее между рыком и стрекотом — и послушно склонила голову, словно ждала приказа.

Вейра не сводила с неё глаз. Отчаянная надежда в ней опять подняла голову.

— Ты уверен? — перевела она взгляд на Данлу. — Ты уверен, что жвала сможет найти его?

— Уверен, — спокойно ответил Данлу. — Она не ошибается. Но прежде чем я отправлю её в путь, мне нужно, чтобы ты согласилась на сделку.

Вейра уткнулась лицом в сведённые ладони, помолчала.

— Хорошо! — сказала она наконец. — Согласна! Но сначала ты запускаешь гончую на поиск Сержа. Когда я войду в Междумирье, она уже должна идти по следу.

Данлу кивнул.

— Это честно. Уговор. Но один нюанс. Это ради твоей безопасности, поверь. Гончая пойдёт с тобой — а после, я уверен, успешного завершения миссии она исполнит всё по нашему уговору.

Он взглянул на неё через зеркало, и в его глазах мелькнула тень той же боли, которую она носила в себе все эти годы.

— Я не хочу тебя терять, — тихо-тихо сказал Данлу. — Я уже потерял тебя однажды.

Вейра проигнорировала его слова. Просто взяла зеркальце в руки и посмотрела Данлу прямо в глаза.

— Ладно. Гончая пойдёт со мной. Я подготовлюсь к переходу. Завтра я вхожу в Междумирье. Всё на этом.

Он набрал полную грудь воздуха, точно готовился к длинной речи, но сказал только:

— Спасибо. И, Вейра, прости меня. Кто прошлое помянет...

— Пошёл вон, — сухо обронила она и перевернула зеркальце.

Вот что-что, а поминать то надёжно забытое прошлое она хотела бы меньше всего. Но прошлое, как водится, разрешения не спрашивало.

«Лорейн, моя жена...» Вейра сама удивилась, как сильно задело это признание. В её долгой жизни было много потерь — но та... Та была самой первой, самой болезненной...

Вейре было семнадцать, и она была абсолютно счастлива. И разве могло быть иначе, если она родилась в семье влиятельных альвов, жила в величественном Лесу, где деревья сияли изнутри, и на любой ветке мог вырасти любой плод, стоило только пожелать? Она вообще получала всё, чего только могла пожелать, родители её обожали. В её мире всё казалось вечным и правильным. Она была дома.

А ещё у неё был Данлу и целая вечность взаимного счастья впереди. После праздника летнего солнцеворота у них была назначена свадьба.

В тот день Вейра сидела на мшистом камне у старого дуба, вплетая в волосы нити серебристого мха — от этого пряди выглядели более яркими, почти платиновыми. Волосы Вейры тогда были светло-русыми, и мать часто заставляла её сидеть на солнцепёке с нанесённым на пряди осветляющим травяным настоем. Никто из её подруг так не делал, что и не странно — ведь все альвы, как один, были беловолосыми. Кроме...

— Вейра-а-а-а...

Она обернулась. В тени деревьев стояла молодая альва, высокая и изящная, с глазами цвета голубого льда. Лорейн— так её звали. Они не были подругами, но иногда пересекались на праздниках и по учёбе.

— Что ты делаешь здесь одна? — спросила Лорейн, подходя ближе. — Данлу ищет тебя.

— Знаю, — улыбнулась Вейра. — Я хотела побыть немного наедине.

Лорейн остановилась в нескольких шагах. Её лицо было спокойным, но в глазах мелькнул затаённый холод.

— Не понимаю, что он в тебе нашёл, полукровка?

Вейра вскинула на неё изумлённый взгляд.

— Что ты имеешь в виду?

Лорейн фыркнула и закатила глаза.

— Только не говори, что ты до сих пор не знаешь, — холодно обронила она.

Вейра замерла. Спину пробрало ледяным ознобом.

— Не знаю — что? — переспросила она.

Лорейн снисходительно улыбнулась.

— Ты вправду столько лет думала, что ты чистокровная альва? Посмотри на себя, Вейра. Только одни твои грязные волосы выдают тебя с головой. Ты наполовину людь.Тебя украли в младенчестве, когда твоя настоящая мать спала. Твой отец согрешил с людью, чтобы получить здорового ребёнка в свой род! А мачехе пришлось смириться с твоим существованием, потому что она могла рожать только уродцев! Все это знают!

Вейра смотрела на неё, не в силах вымолвить ни слова.

— Это же неправда, — сказала она наконец. — Ты лжёшь.

— Проверь, — пожала плечами Лорейн. — Спроси у своих родителей. Спроси у Данлу. Только не удивляйся, когда они скажут тебе правду.

Она развернулась и ушла — и ни одна травинка не согнулась под её узкими стопами.

Вейра смотрела на свои дрожащие руки, на светло-русые пряди волос, упавшие на плечи, на бирюзовые глаза, отражавшиеся в глади ручья.

Она была другой. Она всегда была другой. Лорейн не соврала.

В тот момент Вейра поняла, что ничего уже не будет как прежде. И как прежде в самом деле больше никогда не было.

Вейра спрятала зеркальце в шкатулку, убрала её подальше на стеллаж и, уходя из гостиной, забрала с подоконника подаренный Огнеяром бирюзовый алмаз. Камень, похоже, в самом деле немного подзарядился и теперь светился едва заметным золотистым теплом. Сама себе удивляясь, она приложила его ко лбу, словно хотела утихомирить сумбур, царящий в мыслях. Не то чтобы это помогло навести порядок в голове, но Вейра хотя бы смогла осознать, чего хочет — и чего не хочет.

Ужинать она точно не хотела. Так что, постояв несколько минут под «тропическим» душем, Вейра завернулась в огромное банное полотенце и побрела в спальню. Алмаз зачем-то притащила с собой и пристроила в изголовье. Теплее с ним было, что ли...

А когда растянулась на шёлковых простынях, поняла, что уснуть не сможет.

Прошлое ворочалось в ней и больно ранило острыми сколами.

Данлу, чёртов ты дурак! Разбередил-таки душу...

Она закрыла глаза — и и опять провалилась в воспоминания.

Лес был везде. Он дышал, жил, он смотрел на неё тысячами глаз, спрятанных в коре и листве.

Данлу шёл к Вейре, ещё не подозревая, что их общее будущее уже изменилось. Впрочем, он тоже был молод и имел полное право не беспокоиться об абстрактных вещах. Белые волосы струились по его плечам, глаза сияли фиалковой глубиной, от которой Вейра теряла голову. Он улыбался ей — открыто, особенно, как никому другому.

— Ты выглядишь... встревоженной? — проговорил он, привлекая её к себе. — Что случилось?

Вейра неловко пожала плечами. Она не знала, как сказать. Поначалу не хотела верить словам Лорейн. Но — проверила. Нашла старые записи, спросила у старших альвов, и те отвели глаза. Никто не сказал ей правду прямо — но она поняла.

— Я узнала, что я не чистокровная альва, — сказала она, глядя на Данлу. — Моя мать — людь. Меня украли в младенчестве.

Данлу замер. На мгновение в его глазах мелькнуло что-то — страх? Сожаление? Но оно тут же исчезло, сменившись спокойной высокомерной уверенностью, которая составляла самую его суть.

— И что с того? — спросил он. — Ты же знаешь, что это ничего не меняет. Ты выросла здесь и навсегда одна из нас.

— Я хочу увидеть свою настоящую мать, — упрямо произнесла Вейра. — Я хочу знать, кто она.

Данлу рассмеялся коротко и цинично.

— Выбрось эту глупость из головы. Её давно нет, — спокойно произнёс он. — Людь не выживает, дорастив альвийского подкидыша до взрослости. Войдя в силу, порченый альв сжирает приёмных родителей и семейство заодно, а потом может и всё селение извести. Твоя мать уже умерла, потому что вместо тебя в колыбель подкинули подменыша. Ты же знаешь, у нас иногда рождаются... неказистые дети. А ещё у нас очень редко рождаются дети. Такова цена бессмертия. Но если... Если альв иногда приносит в Лес дитя от люди, наш род крепнет и царит дальше. Нет ничего зазорного в том, что ты отчасти людь. Намного больше ты — не-людь, и это всё, что ты должна помнить. Душа моя, ты должна быть благодарна своему отцу за благородную кровь, а матери — за воспитание и привитые манеры. Право, не понимаю, почему ты так убиваешься из-за мнимой потери.

Поражённая до глубины души, Вейра смотрела на него во все глаза. На того, кого любила с детства, на того, кто только что с преступной лёгкостью распорядился жизнями совершенно незнакомых ему людей.

— Ты считаешь, что они ничего не значили? — спросила она, и голос её опасно задрожал.

— Посмотри на это так, дорогая, — улыбнулся Данлу и мягко взял её за подбородок, вынуждая смотреть на него. — Люди держат коров ради мяса и молока. Мы держим людей ради развлечения и обновления крови рода. Это естественный порядок. Ты не можешь быть настолько чувствительной к кормовой базе, Вейра. Ты стала одной из нас — и это лучшее, что могло с тобой случиться. У нас с тобой будут прекрасные, здоровые, сильные дети, которые прославят Двор и Лес.

Вейра, дрожа, не сводила с него глаз, а в груди одна за другой обрывались золотые нити, которые все эти годы плело для него её сердце. В этот момент она бесповоротно поняла, что Данлу не изменится. Он никогда не поймёт, почему ей сейчас так больно. Он просто не способен чувствовать так, как чувствовала она.

Ни говоря ни слова, Вейра развернулась и пошла прочь.

— Вейра! — закричал он ей вслед. — Вейра, ты не можешь уйти! Ты принадлежишь этому миру! Ты принадлежишь мне!

Она остановилась на мгновение, но не обернулась.

— Нет, — сказала она. — Не принадлежу.

И ушла — из Леса, из его жизни, из всего, что знала.

Через много лет скитаний и постоянного ученичества Междумирье впервые приняло её — и Вейра обрела дело всей жизни. Ещё через много-много лет, забредя в средневековую Ирландию, она добавила к своему имени второе — «Сиофра». Эльфийский подкидыш. Всё честно.

Вейра всегда предпочитала говорить правду. Всё равно никто не верил.

Глава 7. Там, за туманами

Наутро Вейра сидела в своём любимом кресле, обтянутом бордовым бархатом, и смотрела на свет, просачивающийся сквозь узорчатые шторы. На кофейном столике из палисандра исходила ароматным паром чашка с кофе. Рядом стояла тарелка с дольками апельсинового мармелада, обожаемого Вейрой за тягучую сладость и радостный солнечный цвет. Наслаждаясь игрой вкусов, она доела последний кусочек, допила кофе и поставила чашку на круглый столик. Решила не убирать. В общем-то, это уже не имело значения.

Вейра поднялась с кресла, поправила длинную шёлковую юбку, которая мягко струилась при каждом движении. Через несколько минут она откроет переход в Междумирье, шагнёт в туман — и, возможно, уже не вернётся. Взгляд скользнул по комнате. Стеллажи с фолиантами, старые часы на стенах, резные статуэтки, мягкий запах вереска и пыли... Салон вобрал в себя всё, что составляло её жизнь последние столетия. Ей всегда было здесь хорошо.

Что ж, пора.

Часы зацокотали громогласно, как цикады в южный полдень. Вейра шагнула в сторону часовой комнаты.

В этот момент звякнул дверной колокольчик. Вейра замерла. Салон был закрыт магией — на три защитных контура, которые не пропускали никого, кроме тех, кто был связан с ней кровно или по старой сделке. Но дверь открылась. Колокольчик продолжал мелодично позвякивать, и из торгового зала донеслись голоса.

Она невольно улыбнулась. Значит, пришли те, кто должен был прийти именно сегодня.

Вейра бесшумно скользнула в тень возле тяжёлой бархатной шторы, осторожно выглянула в салон и увидела ухоженную, стильно одетую женщину с девочкой лет шести. Обе с упоением рассматривали витрину с фарфоровыми куклами в кружевных платьях.

— Бабушка, мне очень нравится вот эта! — звонко воскликнула девочка и тряхнула золотистыми кудрями. — У неё волосики как у меня! Мы же её купим? Ну пожааалуйста!

— Дашуня, — мягко ответила женщина, — если твоя мама разрешит. Вот позвоним и спросим сперва, ладно?

Девочка обиженно притопнула лакированной туфелькой и сложила на груди руки. Впрочем, сердилась она недолго — рассматривать вожделенную куклу было куда интереснее, чем дуться.

— Валик, — обратилась женщина к кому-то в глубине зала, — ты говорил, что познакомишь нас с хозяйкой салона. Но мы не вовремя, наверное... Никого нет.

— Катерина, любовь моя, — мгновенно отозвался мужчина, — салон Вейры это как улыбка Чеширского кота. Если мы не видим кота, оно вовсе не значит, что кот не улыбается прямо сейчас, глядя на нас.

Вейра не удержалась от усмешки. Характеристика нежданного гостя попадала в самую суть. Мужчина наконец-то отошёл от дальних витрин, и она смогла его рассмотреть. Он изменился — похудел, посветлел лицом, стал очевидно спокойнее и счастливее. Мужчина держал на руках, бережно прижимая к себе, маленького мальчика лет полутора-двух. Спокойный и не по годам серьёзный малыш пристально вглядывался в витрины, что-то высматривая. Наконец ткнул пальчиком в направлении витрины со старинными мужскими перстнями, и мужчина послушно шагнул туда.

Разумеется, Вейра знала этого человека. Валентин Петрович — который три года назад приходил к ней за советом, когда искал выход из тупика. А на руках у него, конечно же, внук... Дочь вышла замуж за хорошего человека. Вейра кивнула собственным мыслям. Что ж, значит, всё было сделано правильно. Жизнь продолжается, и это единственное, что вечно.

Мальчик ткнул пальцем в витрину, указывая на пустой валик для кольца, где в своё время лежал перстень с чернением, из-за которого разгорелся весь сыр-бор. Вейру кольнуло стылой иглой тревоги. Неужели симоронская история ещё не закончилась?

— Неть, — разочарованно протянул малыш и, состроив умилительную мордашку, развёл пухлыми ручками.

Валентин кивнул с серьёзным видом.

— Не расстраивайся, Марик. Вот подрастёшь ещё немножко — и найдёшь именно то, что нужно. А пока на неть и суда неть.

Последнюю фразу он произнёс с улыбкой, и малыш рассмеялся.

Валентин перехватил мальчика поудобнее и обернулся к жене и внучке:

— Идёмте завтракать, девочки. Интересное кафе на углу открылось. Говорят, там лучшие круассаны и шика-арная фотозона для самых красивых дам нашего города.

— Ур-ра-а! — радостно закричала Дашуня и потащила бабушку к двери. — Наедимся крувасанов, а потом вернёмся за куклой!

Катерина и Валентин обменялись понимающими взглядами. «Насте позвони, пусть с Павлом к нам подходят, вместе позавтракаем», — негромко сказал Валентин жене, и та согласно кивнула. Даша уже пританцовывала от нетерпения, держась за медную дверную ручку. Наконец колокольчик звякнул, и дверь закрылась.

Вейра стояла в тени, глядя им вслед. На душе было тепло и грустно одновременно. Перстня, который так настойчиво искал малыш, уже не существовало. Кольцо сменило форму и ушло — как уходят старые истории, которые должны закончиться вовремя, чтобы могли начаться новые.

Жизнь должна продолжаться.

Вейра медленно выдохнула. Хорошо, что они пришли. Ей нужно было это увидеть. Она должна помнить, ради кого уходит.

— Вы будете жить дальше, — прошептала сама не зная кому. Наверное, всем-всем людям. — Будете растить детей. Любить. И не бояться бездонных тварей, которые никогда не нажираются вдосталь.

Она вытерла непрошенные слёзы тыльной стороной ладони, подхватила с блюдца последнюю дольку мармелада и с наслаждением откусила.

Потом развернулась и решительно пошла в часовую комнату.

Десятки старых часов тикали вразнобой, отсчитывая время, которое уже никому не принадлежало. Вейра остановилась посередине, прислушиваясь к бесконечному успокаивающему «тик-так», сопровождавшему её последние столетия. Потом подошла к шкафу, за дверками которого открывалось Междумирье. Помедлив всего секунду, потянула на себя резные створки — и перед ней встала стена холодного тумана. Вейра постояла на пороге, глядя в серую мглу.

И шагнула вперёд. Туман сомкнулся за её спиной, и тиканье часов исчезло, сменившись мёртвой тишью Междумирья. Вокруг расстилалась бесконечная серая равнина. Узкая извилистая тропа уходила вперёд, теряясь в тумане; ветер гулял по мёртвым полям, гоняя гигантские колючие шары перекати-поля.

Туман возле Вейры качнулся, потревоженный живым движением. Кто-то целенаправленно приближался к ней. Когда из тумана вынырнула жвала, Вейра совсем не удивилась. Гончая села на задние лапы, глядя на неё со спокойным ожиданием.

— Хорошая... собачка, — немного растерянно проговорила Вейра.

Ну, не паучком же её было называть?

Жвала вскочила, склонила голову, беря след, — и развернулась, показывая направление. Её длинный хвост, похожий на гибкий прут, качнулся, приглашая следовать.

Вейра шагнула к ней.

— Веди, — сказала она, и гончая послушно двинулась вперёд.

Путешествие, не похожее ни на один из прежних её походов сюда, началось.

Жвала, не оборачиваясь, вела вперёд, то ускоряясь, то замедляясь в нужный момент и давая Вейре возможность передохнуть. Вскоре Вейра поняла, что не помнит, когда начала этот путь. Не помнит, сколько времени прошло. Может, несколько часов. Может, дней. А может, уже минул год. Здесь время текло иначе — оно сгущалось, растягивалось, иногда останавливалось, чтобы посмотреть на неё с любопытством, а потом снова неслось вперёд, обгоняя её шаги.

Да и откуда тут было взяться измеряемому времени? Междумирье не измеряло даже самоё себя.

Вейра шла по тропе, механически переставляя ноги. Она была измотана. Всё тело ныло от напряжения, глаза слипались. Вокруг клубился всё тот же серый бесконечный туман. Гончая бесшумно ступала рядом. Её хитиновые сегменты переливались тёмно-синим, когда она выходила на свет — если, конечно, редкие просветы серого в невнятной темени можно было считать светом. Жвала не оглядывалась на Вейру, но всегда знала, где та находится, и вела её уверенно, без колебаний. Вейра впервые за долгое время с признательностью думала о Данлу.

«Она пойдёт с тобой», — сказал он в утро ухода, когда они разговаривали в последний раз. Данлу смотрел на неё из глубины зеркала с тревогой и... Вейра отвела глаза. Вглядываться в Данлу ей хотелось менее всего.

— Я не могу пойти с тобой, — произнёс он. — Но жвала не подведёт. Она будет вести тебя и защитит, если понадобится.

Вейра фыркнула:

— Я не нуждаюсь в защите, Данлу.

Он улыбнулся с грустью.

— Нисколько не сомневаюсь. Но ты устанешь. А усталость в Междумирье — смертельный враг. Тебе понадобятся привалы. Вот гончая и будет стоять на страже, пока ты отдыхаешь.

Вейра не стала спорить. На это уже не оставалось времени. Очевидно, что Данлу намеренно поставил её перед фактом в самый неподходящий момент. Это было весьма и весьма в его манере.

Теперь она была ему благодарна.

— Жвала, — позвала она тихо, и гончая мгновенно обернулась, уставившись на неё шестью фасеточными глазами. — Я должна остановиться.

Та сразу замедлила шаг и отошла в сторону, освобождая место. Вейра завернулась в длинный плащ и опустилась на колени прямо на тропу. Сухая безжизненная трава хрустнула под её телом. Потом Вейра легла на бок, закрыла глаза и позволила себе просто дышать.

Тяжёлый удушливый сон, полный обрывочных образов, навалился мгновенно. Лес, Данлу, Лорейн, Серж возникали в секундных вспышках и исчезали, усиливая внутренний неуют. Потом Вейру окружили сотни теней из далёкого прошлого, которых она уже не могла вспомнить. Вырываясь из снов, тени проваливались в туман, обретали эфемерную плоть и пытались прикоснуться к Вейре — но каждый раз, когда призраки начинали подбираться слишком близко, рычащая жвала вставала у них на пути.

Измученная Вейра то выныривала из чёрной ямы усталости и просыпалась от холода, то проваливалась обратно в сон. Жвала сидела рядом.

Наконец Вейра открыла глаза и почувствовала, что может идти. Гончая стояла в трёх шагах, чуть склонив голову, словно спрашивая: «Готова?»

— Да, — сказала Вейра, поднимаясь. — Веди.

Жвала бесшумно развернулась и пошла вперёд, переставляя тонкие длинные лапы с грацией балерины. Вейра последовала за ней, ощущая благодарность и — неожиданно — приязнь к этой странной полуживой твари, которую Данлу вызвал из небытия своим упорством.

— Ты хорошая, — проговорила она негромко, глядя в затылок гончей, поросший короткой густой шёрсткой. — Ты очень хорошая собачка.

Жвала не обернулась, но её хвост качнулся из стороны в сторону. Кажется, похвала ей понравилась.

Вейра улыбнулась — впервые за весь этот долгий путь — и пошла дальше. Сердце Междумирья ждало.

Путь продолжался, множа себя на бесконечное число одинаковых отрезков. Вейра уже даже не пыталась считать шаги или как-то ещё развлекать свой измученный однообразием разум. Но вот в какой-то момент туман стал плотнее, и воздух загустел. Каждый вдох давался через усилие. Вейра с удивлением и тревогой ощутила под ногами не привычное полотно тропы, поросшее мёртвой травой, а тонкую плёнку, под которой что-то ритмично и гулко пульсировало, явно набираясь сил.

— Долго нам ещё? — спросила она у жвалы, хотя знала, что та не ответит. Гончая лишь склонила голову и пошла быстрее.

Чертыхнувшись, Вейра последовала за ней.

Ближе к логову Бездонного разрушения, наносимые им структуре Междумирья, проявлялись всё чаще и всё гротескнее. Границы размывались, миры проникали друг в друга, взаимно искажаясь и утрачивая привычные смыслы. Прямо у Вейры на глазах впереди возник обломок шпиля готического собора, обвитый тугими древесными корнями. Сквозь него — вернее, одновременно с ним — проступила стеклянная стена небоскрёба. В ней отражался тропический лес, кишащий невообразимыми аморфными тварями, мгновенно менявшими и окраску, и самую форму.

Она шла мимо, стараясь не всматриваться — но туман расступался, открывая всё новые картины. В стороне мелькнула статуя, половина которой была высечена из чёрного мрамора, а половина — из живого человеческого тела, покрытого светящимися синими венами. Статуя дышала. Или это была всего лишь игра света? Вейра не хотела об этом думать.

В следующее мгновение мимо неё бесшумно пронеслось создание, телом похожее на рыбу, но с головой совы и крыльями бабочки-павлиноглазки. Оно безразлично окинуло её множеством глаз, разбросанных по телу причудливой мозаикой, и кануло в клубах тумана. Где-то далеко тоскливо прогудела сиринга.

Вейра зажмурилась, чтобы хоть немного прийти в себя. При её следующем шаге под ногами возник белый, как сахар, раскалённый песок, а с серого неба посыпались старые карманные часы с треснувшими стёклами и сломанными стрелками. Часы падали медленно-медленно и рассыпались тем самым песком, не достигнув земли.

— Что за чертовщина... — пробормотала Вейра, чувствуя, что начинает поддаваться окружающему её безумию.

Но жвала, не обращая ни малейшего внимания на происходящее, целенаправленно шла вперёд — и Вейра последовала её примеру. Похоже, гончая, которая ориентировалась больше на нюх, чем на зрение, практически не поддавалась воцарившемуся вокруг иллюзорному буйству.

Время от времени туман прорывался лакунами, открывая очередные сюрреалистические пейзажи. В одной из них люди стояли на коленях перед золотым диском, который вращался в воздухе, разбрасывая капли чёрной жидкости. Подойдя ближе, Вейра поняла, что это были глиняные манекены, освещённые изнутри слабым светом. Они кланялись диску; при каждом поклоне от них отваливались куски тел и падали на пол, превращаясь в белёсый пепел.

Вейра потрясла головой. Она уже не понимала, где реальность, а где искажение, порождённое потерявшим глубину сном Бездонного.

Гончая вела её, не давая ни секунды на передышку — но несмотря на накопившуюся усталость, Вейра боялась даже думать об остановке. Искажения множились уже с катастрофической скоростью, она не успевала даже осознать, что видит перед собой — так мало узнаваемых образов осталось в обозримом хаосе. Перед ней возникали руины замка, которые моментально становились маяком на вершине айсберга — и тут же обращались в прах. Мимо проносились огромные гуманоидные существа, с крыльями, покрытыми не перьями, а тончайшей плёнкой, сквозь которую было видно, как внутри них текут звёзды. Больной разум Бездонного без устали перебирал фантасмагорические образы, не в силах остановиться на одной форме.

Наконец жвала остановилась. Вейра тоже замерла. Тропа перед ними обрывалась у края гигантской воронки, открывающейся в бездну, в которой не было ничего, кроме тумана. В центре бездны медленно вращался чёрный Кристалл, из трещин которого сочилось золото. Сочилось и тут же гасло, будто его заливали тьмой.

Вокруг воронки кружили тени, не похожие на обычных обитателей Междумирья. Это были огромные огненные колёса со множеством глаз, более всего напоминающие высших ангельских чинов из библейских мифов. Офанимы — или кто бы они там ни были — все как один смотрели на Вейру и синхронно моргали.

— Ладно, — пробормотала она. — Смотрите сколько влезет. Я всего лишь ремонтник, какой с меня спрос.

Вейра повернулась к жвале.

— Спасибо, — тихо проговорила она. — Ты была отличной напарницей. И ты очень-очень-очень хорошая собачка.

Жвала качнула головой и отступила на шаг, готовая охранять Вейру, пока она будет работать.

Вейра сделала глубокий вдох и шагнула в бездну.

__________________________________________________

При покупке цикла из четырёх книг скидка 15%