Навий путь. Кукла

Вета слушает

Миллиарды лет тьмы и пустоты. Вечность. А потом – Вздох и Слово. Так появился Мир, всё сущее, – дыхание и мысль Творца. Его Слово облекло плотью всё, что должно было стать осязаемым. Его Вздох наделил жизнью всё, что должно было ожить.

И был создан Человек. По образу и подобию Творца своего. То есть, был он наделён толикой Его силы.

Вета слушала… Вернее старалась. Старалась зевать не очень заметно. Низкий и по–своему красивый голос почёму–то убаюкивал. Хоть и не было в нём даже намёка на монотонность. Наверное, просто не выспалась. Да ещё опоздала из—за этого кукольника стрёмного. С утра на пустыре. Что он там делал? Но кукла какая красивая! Образ въелся в память, и сейчас со скуки девочка чиркала на листочке, воссоздавая кукольную сценку, из—за которой опоздала на урок.

Тут–то и начинается, собственно, наша сказка. Или история? Ибо зачастую понятия эти неразделимы.

И вот наконец, сегодня кошмары Господа Бога стали реальностью... Человек почти научился воспроизводить себе подобных без Его Божественной Воли. Вы расшифровали генетический код, клонируем живые организмы. Казалось бы, что ещё? Но осталась одна область в понимании которой человечество не продвинулась ни на йоту со времён великого Тота. И это – смерть!

… взгляд учителя упёрся в девочку и словно мороз коснулся кожи. Вета скорчила заинтересованную рожицу. Блин, когда звонок–то? И кто её дёрнул записаться на этот электив… Ведомо, кто… Вета недобро сверкнула глазами в сторону Марьяшки… «ах там такой учитель, прям, вылитый Джейсон Момоа. Что он в нашей школе забыл» В общем, глянуть было интересно, да и название предмета звучало халявно, хоть и странно: «Сказка как способ формирования миров». Это потом уже до Веты дошло, что просто слово «мировоззрения» в название полностью не влезло. Ну и ладно… от полноты слов смысл не меняется.. Всё равно скучно. А это лишь первый урок. Что ж дальше–то будет?

Голос учителя набирал силу.

Вспомните Маленького Принца Сент—Экзюпири: «Я решаю все загадки, — сказала змея» Человек существо устремлённое на поиск смысла, на решение загадок. Поэтому смерть и есть первопричина культуры, религии. науки. Она и есть —человек. Сейчас люди забыли, что всегда были мифотворцами, а значит и миротворцами тоже. Да, миры людей все похожи, как снежинки в снегопаде – стоит зайти в тик—ток, чтобы в этом убедиться. Но, как и снежинки, они никогда не бывают абсолютно одинаковыми. Но люди видят только снегопад. И поэтому–то и кажется, что живёте вы одном «вашем» мире. Но это ещё полбеды. Самое страшное в том, что в этом «вашем» мире с вами вынуждены жить и другие. И умирать. Потому что созданы они иначе, не так как вы. Но они как и вы, чувствуют, боль, страх, Они как и вы – живые. И такими же хотят остаться. Но в отличие от вас не могут ничего изменить. У них нет свободы выбора. Животные, растения и…иные. Те, кто когда–то жил с вами рядом, были соседями, зачастую опасными, теперь почти исчезли из «вашего» мира. Стёрты, «застираны», как раздражающее пятнышко на новом платье. 250 миллионов лет на побережье средиземного моря жили черепахи. В прошлом веке их осталось всего 5 тысяч. Сегодня 200 штук. Ваша «Красная книга» красивый многотомный некролог. Подписанный приговор. И одновременно обвинительный акт против вас же самих. Да, кому–то повезло. И, может быть, в далёких– далёких, забытых, недостижимых мирах, ныне мёртвые, вычеркнутые вами существа нашли себе пристанище, и лишь изредка ветер странствий заносит их в привычную вам реальность. В ваш снежный ком. И тогда моряки видят исчезнувшую столетия назад стеллерову корову или, быть может. Это морская дева машет им хвостом с гребня морской волны?

Вета потянулась. Мышцы слегка затекли. Ну не могла она 40 минут без движения! Ещё раз присмотрелась к учителю. Старый. Лет тридцать пять, а то и больше. Помятый какой–то усталый. Бледный и глаза как у змеюки. Пугающие. Сестра Васёнка её недавно со сказками про инеистых великанов доставала, так вот, у них взгляд, наверное, такой же. Холодный и мёртвый, как у замороженного мамонта. Да и сам он на мамонта похож огромный, широкоплечий, даже бесформенный свитер их не прячет и… нечёсаный какой–то. Будто не понимает, что в школу пришёл. Саму Вету за её непослушную гриву шпыняли постоянно. А этот ничего… учительствует… ну и никакой, конечно, не Джейсон Момоа… Хотя… если снять дурацкие очки, да приодеть… В одном девчонки правы– откуда он здесь такой взялся– неясно. Вета снова прикрыла глаза. Ничего особенного. Лучше чертёжника и ладно. А сильный глубокий голос продолжал убаюкивать…

А есть ли дорожка к тому, самому первому миру, который люди ещё не осквернили своим творением под названием наука? Есть. Она заросла бурьяном, но её всё ещё можно разглядеть. И если хватит смелости — пуститься в путь. И название этой тропинки — сказка. Домашнее задание — начать расчищать эту тропку. Вспомнить и записать свою любимую сказку. Подчёркиваю. Не перечитать— вспомнить! Все свободны.

***

– Виолетта? Я прав? Задержитесь, пожалуйста…

– Но я ничего не делала!

– Именно поэтому, – он снял очки и его взгляд, точно нож из скифских курганов, обжёг каким–то древним потусторонним холодом, но уже с золотыми крапинками тепла. – Вы ничего не делали. Вы не слушали. Вам было не интересно. Скучно. Вы что—то рисовали. Позвольте взглянуть

Не вопрос. Утверждение.

Вета не отвела глаз. Кивнула. И протянула листок с почеркушками.

– Понимаете, я уже взрослая. ОГЭ сдала. Я не верю в параллельные миры, во всякую бесовщину, ни в русалок, ни в коров. Стерильные они там или нет.

– Стелллеровы… – а улыбка у него была приятная.

– Стеллеровы, – повторила Вета, как бы там ни было. Всё равно не верю Они вымерли, мы живём. Меня это устраивает. А из сказок я выросла. Да и забыла их уже все. Вот сестра моя мелкая, их пока ещё любит, читает. А мне некогда. Простите, если резко говорю. Вы только не обижайтесь! Вы очень хорошо рассказываете, – внезапно добавила девочка, – это просто мне не интересно.

Он поднялся на ноги и Вета вдруг почувствовала, что совсем ещё не взрослая. Ну вот абсолютно.

– Фиалка… Имя красивое, но вам не совсем подходит. Можно я буду называть вас Летой? Что вы изобразили на этом рисунке?

Виолетта не видела лица, но чувствовала, что улыбки на нём уже нет.

— Не знаю. Я сама не поняла.

— Хорошо. Как бы вы его назвали?

Вета посмотрела на грязные штрихи и ей стало не по себе. Отчего?

— Драка на мосту, наверное, — неуверенно произнесла она.

— Ну да. На Калиновом. Как я сам не понял. – учитель вернул девочке листок и подошёл к окну.

Девочка проследила за взглядом учителя. Огромный чёрный пёс, примостившись у школьного забора, сосредоточенно вылизывал лапу, то и дело бросая взгляд на громоздкое здание лицея. Словно поджидал кого–то.

— Не люблю собак.

— Почему. Я вот очень!

— Они помнят.

— Что?

— Что должны были сторожить Смерть. Египетский Анубис, мексиканский Шолотль, Цербер. От них несёт могилой. Любопытно: забвение… Дар или наказание? Скорее судьба…

Вета недоумённо захлопала ресницами.

–Тропинка в сказку пролегает через пустоту. Я бы сказал, через смерть. Лета, вы задумывались почему? Почему Кроличья нора манит чернотой оскала и улыбку Чеширского Кота можно увидеть, лишь шагнув в бездну? Почему дверь платяного шкафа всегда кто–нибудь захлопнет и не знаешь, чего коснутся пальцы в следующий миг? Не потому ли, что нужно пройти испытание, некий обряд инициации, что сказка принимает лишь достойных? Как Рай, как Вальгалла. – в голосе учителя послышалась затаённая боль, – Хочется верить, что валькирия протянет тебе руку и поцелует. Необходимо верить. А поцелуй – это ведь не страшно. Страшно другое – знать, что ничего не будет, что пальцы ткнутся в деревянную стенку, что под ногой скрипнет шарик нафталина, а не снег Нарнии. Что мы уже забыли дорогу и не можем вернуться и путь только один – из дома на работу и обратно. Что мы– повзрослели!

Внезапно он повернулся к Вете и девочка чуть не отшатнулась…

–Вы хотите повзрослеть? Но помните, что чёрная дыра кроличьей норы сохраняет все свойства своей космической сестры. Она притягивает и не отпускает. Никогда. Если ты приблизился. – остриё скифского могильного кинжала вновь метнулось от глаз Веты к оконному стеклу, голос стал тише: — … и остаётся только ломать ногти, царапая землю или биться головой о заднюю стенку платяного шкафа. Или… – он снова повернулся к Вете и заглянул ей в глаза, – Или рассказать сказку другим.

– Я понимаю, о чём Вы говорите, я не глупая, но ведь сказки это всего лишь сказки! Например эльфы. Все с ними носятся. В играх в фильмах, Ведьмак тот же. Их и нет вовсе! Ни фей, ни эльфов. Ни богов. Как сказка может изменить нашу жизнь? На что нужны эти боги, Кощей. Леший?

– Может быть вы и правы. Никаких богов, Никаких Кощеев. – Он усмехнулся. Сам всегда боролся за это. Я понимаю, что отнимаю ваше время, вам наверное нужно в столовую?

– Нет–нет, – мотнула головой девочка, о том, что на носу соревнования и ей по возможности нужно избегать картошки и котлет, Вета упоминать не стала.

– Тогда я всё же расскажу сказку. И вы сможете дополнить свой рисунок. Она короткая. Как вы сказали бы – фэнтезийная, но сказочность я попытаюсь свести к минимуму. Никакой Бабы Яги или Кащея. Просто картинка из мира взрослых, в который вы так хотите попасть.

Закат. Горечь разлуки выплеснулась на подсолнечный мир. Светлый день прощался с землёй, Солнце покидало небосвод. Мужчина расставался с женщиной. Они стояли на высоком мосту, над рекой, которая всё ещё не хотела отпускать захлёбывающееся в её волнах Солнце. Последние лучи тоже были безжалостны— острые и жгучие как когти дракона они превращали её слёзы в кровь. Раны не заживали, и река билась от боли о берега и сваи моста, выплёвывая сгустки окровавленной пены, долетающей до резных перил и закатной росой оседающих на воронёных доспехах мужчины и белотканом платье женщины. Битва шла не только под мостом, но и на нём. Неудержимой волной боль перехлёстывала перила. Для неё преград не было.

— Пропусти меня, сестра, — голос мужчины был ровный, в нём совсем не слышалось отзвуков битвы, хотя доспехи были исцарапаны, а у ног лежал разрубленный чёрный пёс.

— Не зови меня так, — женщина опустилась на колени, вынула платок и стёрла кровь с оскаленной пасти собаки. Закрыла ей глаза.

— Почему? – проговорил мужчина, — Теперь я такой же как ты. Бессмертный. Или… мёртвый?

— Я не бессмертна, ты знаешь.

— Это хорошо, потому что я очень хочу тебя убить.

— А потом?

— Потом… я прощу тебя. И мы будем вместе. Но не сейчас. Позже. А пока, дай мне пройти, сестра.

Женщина грустно качнула головой и поднялась.

— Не могу. И повторю, пожалуйста, не зови меня так.

— А как? Как раньше? «Любимой»? Тебе будет приятнее?

— Нет. Не будет, — она снова качнула головой. Белоснежная прядь волос выбилась из— под очелья и упала на плечо. Женщина (а если судить по грациозности движений и гибкости тоненькой фигурки — девушка) отбросила её за спину и взглянула в лицо мужчины.

— Ты убил их, да?

— Твоих сестёр? Да. И не только их – мужчина кивнул на собаку.

— Почему? Они ведь ничего не знали. Они… они были практически детьми. — её голос всё—таки сорвался и задрожал, слишком велика была боль утраты.

— Да, ты старшая. Они тебе верили, а ты использовала их, чтобы убить меня. Вы впустили в мир смерть, не я. Я всего лишь возвращаюсь той же дорогой, что и ушёл. И они оказались у меня на пути. Ты тоже. Я им предлагал уйти. Предлагаю и тебе. Ты ведь знаешь, что не сможешь меня остановить, несмотря на свой дар, ведунья. Загляни мне в душу. Посмотри будущее, — лязгнули чёрные доспехи, свернкнули царапины оставленные собачьими когтями: мужчина снял перчатку и протянул руку, — Размотай нить моей судьбы, пряха. В последний раз. Если сможешь.

Девушка не шевелилась. Северный ветер, трепал белую прядь, точно кудель пытался расчесать под пряжу.

— Не можешь. — смех и горечь слились в один невыносимый страшный звук, тут же подхваченный порывом ветра. — Именно. У меня нет судьбы, нет имени, как и у тебя. И, как и ты, я всего лишь пленник. И кто же мы, как не брат и сестра?

— Они тебе не могли помешать, — наконец заговорила девушка чуть слышно. Её пальцы судорожно комкали белый окровавленный платок. Но глаза оставались сухими. — Ты признал это сам. Ты убил их, чтоб я осталась одна. Совсем одна. Мы делили дар на троих, теперь он только у меня. И ты хочешь обладать им… мной. Больше он не должен достаться никому, да?

— Наивная девочка! Ты всего лишь пряха—кукольница, обслуживающая господ. Твоя сила, твои видения — не дар, а наказание. Беда. Поэтому—то ты ничего и не поймёшь. Знание судьбы убивает необходимость мыслить и рождает желание подчиняться. Судьба и свобода несовместимы.

— И ты убил девочек, чтобы что—то объяснить их сестре? Глупой пряхе? Для этого ты собрался вернуться?

— Я вернулся, потому что это единственный способ внести в ваш застывший мир утраченный смысл.

— Ты ещё не вернулся. И если этот мир наш, то каков же твой?

— Мой мир — мир приливов и отливов, мир шторма, буйства и борьбы.

— Смерти и разрушения.

— Да, смерти. Ведь вы, несчастные, даже не знаете, что это такое. Я должен вам показать.

— Мои сёстры узнали. Они счастливы?

— Я не обещаю счастья. Я обещаю жизнь.

— Убивая?

— Именно. Твои сёстры мертвы, ты – жива. Ты чувствуешь это. Впервые за долгие годы, познав боль, изведав утрату, ты поняла, что живёшь. Так будет со всеми. Цепь перерождений и путешествий порвана. Одна жизнь, стремительная и полноводная сменит ваше тягучее существование. Река, а не болото. Стремнина вместо трясины. Пропусти меня, родная, — мужчина шагнул вперёд,— Я не ведун, как ты, но знаю о приговоре, знаю, что с тобой сделали остальные. Ты их спасала, а они… Они похоронили тебя заживо, замуровали в межзвёздном склепе, отняли силу, превратив из мастерицы в простую кукольницу. Навечно!

— Нет только пока…

— …пока мёртвая царевне не обретёт плоть… бла—бла—бла Не прискачет принц—некрофил. Царевна сгниёт в гробу. Дай мне руку, Вель, не бойся! Мы начнём всё заново! Мы будем вдвоём править новым миром. Ты станешь матерью богов! Смерть и Судьба всегда идут рука об руку.

— Но никогда вместе, мой князь…

Девушка ударила. Подло, молниеносно. Страшное Рок–Лезо рванулось к горлу мужчины. Невидимая нить сплетённая из волокон судеб предвечных. с оточенным жалом на конце вспорола воздух и все пласты бытия, вспыхнула молнией на небосводе предельных княжеств. Неуловимым движением мужчина ушёл в сторону и вскинув руку сжал «молнию» в руке.

Вель крутнулась, упала на колено, инерционно усиливая рывок или предотвращая его со стороны мужчины.

— Забавное веретёнце, — Князь скривился и разжал пальцы.

Окровавленное лезвие вернулось в ладонь ведьмы.

— ..вот только место ты не удачное для ткачества выбрала.

Меч вылетел из ножен описал дугу очерчивая границу мира смерти. Как только Вель окажется рядом с чертой она умрёт. Кружить негде. Это Мост. Только назад. Князь усмехнулся и сделал первый выпад.

Пряха блокировала удар внезапно вспыхнувшим на предплечье щитом. Её отшвырнуло к перилам. Она пошатнулась всхлипнула отскочила назад. зажимая бок. Видимо лопнуло ребро. Роковое лезвие шипело выписывая змеиные руны вокруг хозяйки.

На этот раз Князь не дал себя ужалить. Скользнуть в Запределье он не мог, но и без этого, даже в одном пласте реальности мужчина двигался с невероятной скростью, ни тяжёлый меч, не латные доспехи не могли замедлить полёт Вихря. Удар, разворот, нижний кварт. Вертикаль палача. Девушка вскрикнула. Веретено богов разлетелось на осколки.

— Я же говорил, Вель, дурное место. Пропусти меня. Ты же знаешь, тебе не остановить меня.

— Знаю, но не могу. Не могу предать всех.

— Предательство?! –в глазах мужчины зарницей полыхнула затаённая боль,—Что ты можешь знать о нём?

— Много. Гораздо больше тебя.

Мужчина рассмеялся.

— Кто тебя предал, Вель? Ёжики да лягушонок?

— Меня никто. Я предала.

— Кого? Их? Проклявших нас за любовь? Стёрших наши имена из Книги Небес? Замуровавших в Бестенье за то, что мы посмели полюбить друг друга?

— Не их, Князь. Тебя… И ты не прав. Это самое удачное место.

Белый платок выпорхнул из тонких пальцев, навстречу жадно вздыбившимся огненно-кровавым волнам…

- Так что случилось? Я не поняла – Вета не ожидала такого финала.

- Читай сказки – всё поймёшь, - улыбнулся мужчина, - а сейчас - беги, скоро звонок. У нас ещё будет время поболтать.

Вета не стала спорить, лишь пожала плечами и выскользнула из класса, поэтому не увидела, как учитель, проводив её оценивающим взглядом, усмехнулся. взял журнал и пролистал последние страницы, пока не остановился на адресах учеников..

Васёна рисует

Васёна рисовала. Не потому, что ей очень уж хотелось, а потому что её попросили. Дядечка в очках, сидевший за столом напротив, сказал, что маме с папой будет очень приятно, если Васёна их нарисует. И Васёна рисовала. Не только их, но ещё и себя, и сестру Виолетту и Васятку Иванова, с которым вместе ходила в садик. Получалось не очень красиво. Васёна злилась.

Девочка старалась, а дядечка в очках, то и дело поглядывал на часы и крутил в пальцах ручку. Васёна подумала, что ему, наверное, очень скучно. Она уж хотела предложить порисовать вместе, но не стала. Подумала, что дядечка рисунок только испортит, и так—то выходило не очень красивенько. В том, что дядя рисовать совсем не умеет, Васёна была почему—то уверена. И вообще, дядя не просто скучал, он был скучный. До этого он ей показывал какие—то скучные палочки, кружочки, квадратики и просил выбрать, переставить, дорисовать. Или задавал странные вопросы, а потом хмурился так озадаченно, будто спрашивали его самого, а он не знал ответа.

Например, спросил, сколько углов останется у треугольника, если один уголочек отрезать. Васёна засмеялась и сказала, что ни одного. Дядя нахмурился, покачал головой и что—то почиркал в своей тетрадочке. Васёна представила, что он бы мог нарисовать. Как маленький Треугольник на тоненьких ножках бежит по листочку, а за ним гонятся, размахивая ножами, неповоротливые кособокие четырёхугольники, которые тоже раньше были треугольниками, но их поймали и отрезали по уголку. Поэтому они стали теперь такие злые. Васёне стало их так жалко, что она пообещала себе, когда придёт домой, обязательно нарисует им уголки обратно.

А любопытный дяденька всё не отставал и вот, попросил нарисовать всех—всех—всех своих близких, и чтоб было понятно, кто есть кто. Вот Васёна и старалась. Задание оказалось непростым. Девочке действительно пришлось задуматься. Нет, то, что мама это мама, папа—это папа, Вета — это Вета было понятно сразу. Но вот как нарисовать то, что папа врач, а мама учит взрослых дяденек и тётенек и на занятиях с ними читает детские сказки и книжки, которые Васёна чуть ли не наизусть знает? Или что Виолетта почти не учится, а только танцует и зазнаётся, потому что в этом году может добраться до какой—то буквы «В»?

Васёна немножко подумала и нарисовала папе ножик, потому что папа разрезал людей, ставил у них всё на место, а потом зашивал обратно. Ещё Васёна вспомнила, как папа рассказывал ей про особый знак врачей — чашку со змеёй. Змей Васёна не любила и боялась, поэтому нарисовала у папы в руке одну чашку без змеи, удовлетворённо хрюкнула и перешла к маме.

Тут всё оказалось намного сложнее. Васёна не понимала смысла маминой работы и знала только, что она работает в университете и учит взрослых, которые сами потом будут учить других взрослых, но она не учительница. Почему маме сразу не учить тех, кого собираются учить они, было совершенно непонятно. Да и вообще, взрослые любят придумывать всякие сложные сложности, Васёна к этому постепенно привыкла, и объяснить что—то папе с мамой уже не пыталась. Всё равно не поймут. В общем, как нарисовать такую работу, Васёна придумать не смогла. Нарисовала маме указку (как можно учить без указки) и этим решила ограничиться и заняться Ветой, тем более дядя в очках поглядывал на её рисунок и всё больше нервничал.

Ну, с Веткой было куда проще. Бальные танцы значили для неё почти всё. Она тренировалась по нескольку часов пять раз в неделю. Её мальчик, то есть «кавалер» как он называется там у них на танцах, был на полтора года старше её, и Ветка ужасно зазнавалась от того, что танцует «почти как взрослая». Ей завидовали подружки, одноклассницы и просто знакомые девчонки. Завидовала даже Васёна, потому что понимала — есть чему. Дома, на улице, в школе Ветка была обычной, но на выступлениях — просто захватывало дух. Поэтому Васёна даже не задумывалась, какой рисовать Вету. Конечно, в танце и со своим кавалером. В её любимой, так называемой, латинской программе. Васёна не очень понимала, что это значит, зато знала, как выглядит и, высунув язычок, прорисовывала всё в подробностях. Старалась не забыть ни одной детальки, которыми так гордилась Ветка — открытое платье, расшитое камушками, макияж ярче, чем у мамы, босоножки на высоких каблуках, стоившие дороже, чем вся Васёнина обувь вместе взятая.

Да! Вета получилась красивая! Ей очень понравится. Васёна даже вспомнила, как называется танец, который она рисовала — румба! Вспомнила и движения — изящно откинуться в руках своего кавалера, вытянуть ножку, как их учили. Васёна иногда ходила с Ветой на занятия. Мама собиралась в этом году, как только Васёна поступит в школу, тоже отдать её на танцы. Но сама Васёна ещё не решила. Потому что Васята танцевать не умел, а никаких других «кавалеров» Васёна не хотела.

— Всё? — наконец не выдержал дяденька в очках, — Закончила? А то прямо, как художница, столько времени потратила.

— Да, — кивнула Васёна, разворачивая рисунок, – закончила. Правда, не очень красивенько. Я волновалась немножко. Дома бы лучше вышло. Вы приходите к нам, я покажу…

Но дяденька уже смотрел и так. Он почему—то побледнел и снял очки. Потом снова надел. И опять снял.

— Василиса, это твоя семья?

— Да, конечно!

— Это твой папа с ножом и стаканом?

— Ага.

— А мама с палкой?

Васёна немного расстроилась из-за того, что указку приняли за палку а чашу за стакан. Но спорить не стала, а просто кивнула.

— А это—сестра? – не унимался очкастый дяденька.

— Да. Ветка. Красивенькая?

— Очень. Прости, а с ней кто?

— Её кавалер. Он постарше и красивый. Другие хуже были.

— К—кавалер? — дядечка почему-то запнулся… — Д—другие? Напомни, пожалуйста, а сколько лет твоей сестре?

Ну, этот вопросик был уж совсем лёгкий.

— Четырнадцать. Правда, сама Вета всегда говорит, что почти пятнадцать, но ведь «почти» не считается. (Чуть позже, когда Васёна разговаривала с Ветой, она выяснила, что в танцах, как раз «почти» и считается, но в тот момент она этого не знала). Не знал и дядя, потому что побормотал:

— Не считается… конечно, не считается, — промокнул лоб салфеткой, снова нацепив очки, как—то странно взглянул на маму с папой, притихших в углу. – Василиса, наконец, проговорил он, — я немножко поговорю с твоей мамой? А вы с папой поиграйте в коридоре, ладно?

— Я картинку заберу, можно? Покажу Васяте. Потом Ветке.

— Нет! — дядя быстро положил на неё ладонь, будто Васена собиралась схватить листок и убежать,— нет. Я хотел, чтобы сначала твоя мама посмотрела на неё. Вместе со мной.

— Ну ладно, — махнула ручкой Васёна, — Ей тоже понравится. Только потом не забудьте отдать её маме! — девочка повернулась и направилась к двери, у которой её ждали родители.

— Ты умничка! — шепнула мама и нежно поцеловала Васёну в ушко.

— Молодец, малыш! — папа потрепал её по волосам и взял за руку. — Были такие вопросы, что и я бы растерялся. Я горжусь тобой, котёнок. Ну, пойдём, подождём маму, а ты мне пока расскажешь, что же ты там такого интересненького нарисовала…

«мама, папа, Вета, я — умникальная семья!»

— И он! Этот… лемур застольный, выразил сомнения, а хорошо ли я воспитываю детей? И есть ли в семье для этого возможности!!! — мама топнула ногой с такой силой, что ещё чуть—чуть бы и её каблук выбил из асфальта искры. Васёна не часто видела маму такой и боялась попасть под горячую руку. А то ещё не отпустит гулять, и Васята напрасно будет ждать во дворе. Поэтому девочка покрепче ухватила папу за шею и постаралась не встревать с вопросами о том, чем же так расстроил маму дядечка в очках.

— Нет, ты представляешь, — бушевала мама, — Он спросил меня, знаю ли я, как проводит свободное время моя старшая дочь. И с кем она его проводит!!!

— Милая, ну успокойся. Всё ведь разрешилось. Я понимаю тебя. Но немножко понимаю и его. Но лучше всего — нашу Лисёнку! — он подкинул её в воздух и усадил к себе на шею. Васёна завизжала от удовольствия. Но маму в таком состоянии двумя словами было не успокоить.

— Он спросил, не нужна ли мне помощь!!! И как часто ты меня…— она осеклась, встретившись взглядом с Васёной, и закончила гораздо тише, — Часто ли мы с тобой дерёмся. Представляешь?

Папа чуть заметно улыбнулся.

— Ну не бери в голову, любимая, ты же видела творение нашей маленькой художницы? И мы, собравшись все втроём, смогли объяснить, что к чему этому очкастому дяде. Да, Васёнка—бесёнка?

— Ага! — кивнула Васёна,— и он назвал меня «умникальной девочкой». А что это значит? Что я умненькая и меня возьмут в школу?

Мама рассмеялась.

— Это значит, что ты очень умненькая! Уникально—умникальная!

— А ещё он сказал, — продолжила Васёна, — что я «одарённая»! Это значит, что мне что-нибудь подарят?

— Это значит, — улыбнулся папа, — что тебе уже подарили и очень много. И не только тебе. Нам всем!

— Вам? — изумилась Васёна, — умненькая я, а подарили вам? Мне вот никто ничего не подарил… А вам что?

— Тебя.

— Меня? Подарили? — Васёна чуть сдвинула брови. Она всегда так делала, пытаясь понять что—то непонятное. Взрослое, — А я думала, что раньше жила у мамы в животике. А потом родилась.

Мама с папой переглянулись, и мама нежно взяла Васёну за руку:

— Именно, Лисёнок. Об этом папа и говорит. Это и есть тот великий подарок — твоё рождение.

— А кто вам меня подарил?

— Бог, — очень тихо и серьёзно ответил папа, — Только Он дарит такие щедрые подарки.

— И Вету?

— И Вету, — кивнула мама.

— И всех-всех-всех детей в мире?

— И даже сам мир, — проговорил папа, — И не только наш.

— А есть и другие?

— Безусловно, есть. Взгляни на звёзды. Ты же знаешь, Лиса, что наше Солнце только одна из них. А мы… Мы просто очень много не знаем.

Васёна на минутку задумалась и представила себе огромный — преогромный мешок, наполненный мирами — подарками.

— Ой, — вздохнула она, — как же будет сложно найти свой подарок. Если вдруг перепутаешь и заберёшься в чужой мир.

Мама засмеялась, а папа подмигнул и заметил:

— Вот поэтому—то — расти умной и гляди в оба. Изучай его хорошенько, чтобы всегда смогла узнать и не спутать с каким—нибудь другим. Учись, моя девочка, и ты станешь прекрасной царевной своего собственного мира.

— Прекраснее меня? — раздался за спиной звонкий голос, — Тебе, Васька, ничего не светит. Мир-то у нас с тобой один. Привет, па! Привет, ма! А у меня новый препод! Такую же фигню, как мама про сказки несёт. Боги там всякие, колдуны… И это в школе, прикиньте? Ну, Лиска, как твой первый конкурс? Вышла в финал?

— Привет, Ветик! Ну и будь на здоровье царевней, а я и так — умненькая и подаренная! Ой. Нет — одарённая!

— Вот бы уж не сказала, — засмеялась Виолетта, — Ты ещё тот «подарочек»!

Васёна сидела высоко и глядела далеко, поэтому только она заметила, как перебегавший дорогу чёрный пёс, похожий на добермана, с рыжеватым, нет, скорее золотистым пятнышком на лбу, вдруг замер и повернул узкую морду к девочкам. Казалось, он смотрит на них с каким—то странным любопытством, будто, изучая. Васёна любила собак, но сейчас ей стало немножко не по себе.

Вета же явно не почувствовала на себе этого пристального взгляда и продолжала щебетать:

— Молодец, Лиса! Моё восхищение и поздравления! — Виолетта присела в реверансе и ни потёртые джинсы, ни футболка, ни растрёпанная грива непослушных волос не могли скрыть элегантности этого движения.

— Тебе бы в Версаль, царевна, да столетия на три назад, — рассмеялся папа и взлохматил Виолетте и без того растрёпанные волосы.

— Кстати, о царевнах, — вдруг заволновалась та, — В скверике, недалеко от нашего двора, где ещё магазинчик этот старый «Влада», стрёмный кукольник сказки рассказывает. Даже страшно немножко.

— Вета! — в голосе мамы опять послышались ледяные нотки, — Сколько раз я говорила тебе и Василисе — никогда, слышишь, никогда с незнакомыми людьми не разговаривайте!

— Но…

— Никаких «но»!!! В городе уже несколько девочек пропало и все твоего возраста!

— Я не разговаривала, мам! Честно—честно! — Вета затрясла головой, — Да он и не может. Мне кажется, он немой.

— Ой… А как же он сказку рассказывает, — встряла Васёна.

— Не-е, он не рассказывает, конечно, скорее показывает. А читает сказки какая-то девушка из плеера, но такое ощущение, что сама кукла. А он только дергает за верёвочки, и куклы танцуют и… разговаривают… как бы. Классные они у него! Особенно одна — с короной!

— А страшно почему? — не унималась Васёна.

— Ты не поймёшь. Такое странное ощущение нереальности происходящего. Я ведь взрослая уже, чтоб в куклы играть или в сказки верить. А тут… и куклы и сказки и… Ну, в общем, сама увидишь. Если он ещё не свалил, конечно. Идёмте быстрей, а? Может ещё успеем, — Вета казалось, смутилась, а Васёна—то думала, что смутить или напугать Ветку невозможно. Тем сильнее захотелось увидеть загадочного кукольника, который смог произвести такое впечатление на сестру.

— Да-да! Быстрее, пап, вон туда. В тот садик.

«Как раз, куда пёс побежал», — отметила про себя Васёна и слегка дёрнула папу за левое ухо, чтоб он понял. Куда повернуть.

— Полегче, прекрасная всадница, — папа тряхнул головой, — Верный конёк—горбунок, найдёт дорогу в сказочную страну. Виолетта, обратиськ-ка волшебным клубочком и…

—…и катись отсюда, — засмеялась Вета, — Поняла, поняла, — и, закружив в каком-то замысловатом ритме, она двинулась по дорожке, негромко напевая:

Скорей вперёд! Петух споет и нить волшебную порвёт,

Пока мы бродим где—то.

И кукол нет. Большой привет. И только фантики конфет

Найдёт в садочке Вета.

— Ух! Какая замечательная бродилка. Вини—Пух бы одобрил, — похвалил папа и, наклонившись к уху мамы, шёпотом добавил, — Я говорил, что она в тебя. Прирождённый филолог. Глянь, что с ходу выдала и как речь развита. А ты всё: «танцы, танцы».

— Ну а ты посмотри, как она двигается. У неё врождённая грация. Это и тренер отмечает, — так же тихо ответила мама.

Васёне стало чуть—чуть обидно. В конце концов, это она, а не Ветка разговаривала со строгим дядечкой в очках и это ей сказали, что она — одаренная.

— Но-о, — она дёрнула папу за оба уха сразу, — рысем пошли!

— «Рысем» так «рысем», — засмеялась мама,— но только без меня. Я на шпильках — рысь не по мне. Я чуть поотстану.

— Пустые отмазки! — крикнула издали Вета, слух у неё тоже оказался отменный, — Мне на каблуках двигаться намного легче, чем в этих тапках. Мам, ну купи мне туфли.

— Нет! — отрезала мама,— хватит и того, что ты на тренировках ноги уродуешь.

— Па—ап?

— Мама права! Девочки твоего возраста вообще не должны знать, что такое каблуки. А ты дашь фору любой манекенщице на подиуме.

— Ещё бы! — огромные, золотисто–карие глаза Веты возмущённо сверкнули,— Юниоры—2, класс В. Я же 10 лет танцую!

— Это мне и не нравится! — голос папы стал строже, — Каблуки, косметика, платья с разрезами. В то время как другие девочки учатся на отлично.

— Но у меня всего одна тройка!

— Но годовая! Ты знаешь за кого тебя сегодня принял психолог, на рисунке Васи? А нарисовала она, между прочим, здорово.

— Ага, красивенько, — поддакнула Васёна, хоть и не совсем понимала, о чём идёт спор.

— Вадим! — одёрнула мама, — Не забывай за кого этот психолог принял тебя! Ой, Алина с Васятой! Давайте подождём.

— Нет! Нет! Нет! — закричала Вета. — Мы и так могли опоздать! Он соберёт своих кукол и уйдёт.

— Да! Да! Да! — ещё громче закричала Васёна,— Подождём Васяту! Ему тоже очень сказки нравятся! Он даже сам их сочиняет и рассказывает. Пап, спусти меня!

— Вот и слушала бы его! — разозлилась Виолетта, — а я к кукольнику хочу!

— Женщины… — вздохнул папа, спуская Васёну на землю,— ой, гляньте, какой пёс красивый, и смотрит, как будто понимает что. И откуда только взялся. Ведь только что не было. Ну да ладно, Лисёнок, беги к своему кавалеру.

Именно это Васёна и сделала.

— Васята! А меня дядечка назвал «умникальной и одарённой»! И ещё я красивенький рисунок нарисовала.

— Уникальной, — поправил Васята.

— Что?

— Уникальной. То есть… — мальчик запнулся, почему—то покраснел и уставился себе под ноги, — Единственной. Неповторимой. Самой—самой…

— Эй, низушки, чего отстали? — подбежавшая Вета схватила их обоих за руки и потащила за собой, — Ну, перебирайте ножками! Понимаю, они у вас коротенькие, как у лепреконцев, но иначе мы точно опоздаем! Побежали, побежали, побежали…

До Васёны донесся голос тёти Алины, рассказывающей что-то маме:

— Психолог сказал, что нам вообще—то в начальных классах обычной школы делать нечего. Посоветовал обратить внимание на углубленные. А я вот не знаю… Не хочу отнимать детство у Василька.

— Да, — кивнула мама,— Василиса свой первый экзамен тоже выдержала блестяще. Вот только с вопросом про треугольник чуток запуталась. Но она гуманитарий. Прирождённый. Как и Вета.

— Я не запуталась!!! — закричала Васёна, пробегая мимо, — Если отрезать голову человеку — его не будет! Спроси у папы. Если отрезать угол треугольнику — его тоже не будет. Будет двуугольник. А дядечка спрашивал: «сколько углов у треугольника…» А у треугольника всегда три угла! Всегдаааа…

— Вот так-так! — мама на мгновение застыла, а потом рассмеялась, тряхнув длинными волосами, как лошадка гривой, — Прям, хоть возвращайся и объясняй это дядечке в очках. Но мы уже сегодня возвращались…

— Знаешь, Свет, о чём я думаю, — улыбнулась тётя Алина,— представь, вот вырастут они, поженятся… и какие у нас с тобой будут внуки?

— Уникальныеее! — донёсся уже издали голос Васяты.

Сказка сказывается

Они не опоздали. Даже более того — пришли чуть раньше. Едва они ступили на тропинку, ведущую в сад, кукольник начал готовиться к представлению. Буд-то бы ждал только их. И был он действительно странный. Васёна увидела это сразу. Ветка не соврала. Желтовато бледный, точно солнечные лучи никогда не касались его лица. Тем не менее, он был, безусловно, красив и даже немножко похож на принца из сказки про Золушку. Но вот неподвижные губы и пустые глаза пугали, делали его лицо неприятным, даже отталкивающим. Густые длинные чёрные волосы, перехваченные алой лентой, падали на спину конским хвостом. Они казались чересчур жёсткими, словно…— Васёна подыскивала сравнение и, наконец, вспомнила,—… словно шкурка у дикобраза, щетинка, и не шерсть, и не колючки. Что—то среднее и немножечко противное. Не хотелось бы Васёне оказаться слишком близко от этого кукольника. А вот Вета протискивалась в первый ряд поближе к волшебной кукле. А Васёну пока больше занимал кукольник и пугал всё сильнее. Высокий, широкоплечий, но при этом… худощавый. Нет, скорее какой—то нескладный. Вот и одежда висит на нём как на пугале. Да и была, она, эта одежда,— подумала Васёна,— тоже престранной. Длинный, до земли, широкий чёрный плащ, каких Васёна никогда не видела. «Нет, видела! — вспомнила она,— в фильме про Гарри Поттера. У волшебников. Мантия! Вот как он называется!» На руках – чёрные перчатки из тонкой кожи, от которых Васёне стало совсем уж не по себе, и она крепче стиснула руку сестры. «Зачем они ему? Сейчас же тепло» И пальцы… как ножки у паука. Цепкие, подвижные и будто совсем без суставов.

— Почему он так одет?

— Наверное, чтоб не отвлекать внимание от спектакля,— предположил папа. Он служит чем—то вроде фона для своих кукол. И когда смотришь, ты замечаешь только их действия, а не движения кукловода, его рук. Помнишь. Мы ходили в кукольный театр, и там была такая чёрная ширма? Вот и здесь приблизительно тоже.

—Да-да! — подхватила Вета, — Куклы всё будто сами делают!

Но пока что они застыли неподвижно. Сидели в ряд, прислонённые к большому ящику, или чемодану, Васёна забыла, как его правильно называть, да и кукол она сразу и не заметила, а как заметила, то уже и не могла оторвать взгляда. И, конечно, в первый миг ошеломила своей красотой та, кого Вета назвала «Царевной». И назвать её иначе было просто немыслимо. Большая, чуть ли не с Васёну ростом, кукла, тем не менее казалась изящной и грациозной. Совсем не те большеголовые пупсы, которых так не терпела Васёна. Вот, ничуточки не похоже! Нет, конечно, что—то присутствовало и от них, например огромные глаза или маленький носик. Но это, скорее и вызывало непохожесть на обычных кукол. Всё было непривычно. Глаза раскосые и тёмные, обрамлённые пушистыми ресницами и тенями, а не круглые голубые лупалки. Носик хоть и маленький, но не пуговичкой, а прямой и рельефный. Даже губы — хоть и пухлые, но не надутые, как у кукол в чепчиках, а плотно сжатые и немного искривлённые в какой—то недоброй усмешке. Прямые, шелковистые волосы, украшенные золотой короной, даже скорее обручем напоминающем змею, ночным водопадом падали на плечи и спину. Дивное, расшитое золотом платье, искрилось камушками и блёстками.

Да, Царевна была красива! Даже невероятно прекрасна! Но, Васёне она не понравилась. Вернее, перестала нравиться в тот миг, когда девочка посмотрела ей в глаза. Васёна понимала, как это глупо бы прозвучало, произнеси она такое вслух, но… Кукла смотрела прямо на Вету. Пристально. Не мигая. Собственно, в этом и не было ничего удивительного. Как ещё могут смотреть куклы? Стоило бы удивиться и даже испугаться, если бы кукла вдруг моргнула. Но Васёне стало бы намного легче, если бы Царевна прямо сейчас отвела взгляд от Веты.

Страшненько это. И тут чёрная–пречёрная тьма легла между девочкой и куклой. Негромкий, нежный, но немножко грустный девичий голос произнёс– Мы возвращаемся…забытые хозяева древнего мира

Васёна почувствовала, как рядом вздрогнула Вета и только тогда поняла. что начался спектакль. Она так была увлечена разглядыванием куклы и собственными мыслями, что не заметила, как кукольник развернул ширму и исчез за ней вместе с куклами, магнитофоном, сундуком и остальным…

– …реквизитом, – подсказал Васята сложное слово, — ты думала вслух,– добавил он смутившись. Со мной так часто бывает. Ты шептала что–то о куклах. Они испугали тебя? – мальчик крепче сжал ладошку Васёны, – Не бойся. Это всего лишь игрушки. Я даже знаю, как их делают.

— Но… они как живые и… смотрят!

— Это только кажется, потому что…– но ответ Васяты заглушил посуровевший голос рассказчицы:

Дети притихли и стали слушать. А перед ними разворачивался неведомый доселе сказочный ми оживших кукол, прямо тут, в соседнем дворе. Недалеко от вырытого котлована, а не в каком–то там театре, где всё понарошку…

…но мы такие же как вы! Пусть и отличаемся внешне. Мы так же боимся смерти. Боимся боли и одиночества. Боимся самой жизни.

Когда—то это был и наш дом. Но страх заставил нас уйти. Наш страх и ваша ненависть. Но он же заставил нас и вернутся. И сейчас мы уйти не можем. Хоть и боимся ещё сильнее, а вы ещё сильнее нас ненавидите. Потому что если уйдём мы, вы убьёте себя ибо вы потеряли веру. Вы забыли, что такое жизнь. Вы поклоняетесь смерти. Убиваете друг друга. Уничтожаете мир.

Мы не позволим вам умереть. Не из любви! Из страха! Я боюсь, что вместе с вашим миром умрёт и наш!

Нельзя срубить дерево, пустив ствол на щепки и оставить плоды и ветви. Как бы они не были прекрасны. А наши миры воистину прекрасны!!

Мы вернулись, чтоб открыть вам глаза. Подарить вам мир! Даже миры, все о каких знаем сами и о каких забыли вы.

Мы всегда были рядом! Но вы смотрели только на себя и никогда вокруг. Мы предлагаем вам поднять взгляд. Загляните себе в душу, люди! А потом взгляните мне в глаза и скажите, лгу ли я. Мёртвые боги идут к вам…

***

…Словно изогнутое лезвие коснулось губ и освободило рот от стягивающей повязки. Крик наконец вырвался из груди. Сплетаясь с ним, задрожали в воздухе слова заклинания. Змея замерла. Почти. Только голова подобная наконечнику копья слегка покачивалась над кожистым раздувшимся щитом капюшона. Легко – легко, чуть заметно как стебли тростника на заветных Полях Покоя. Кто кого околдовывал было не понятно. Девчушка, шепчущая заклинание, не смела даже моргнуть. Её огромные тёмные глаза неотрывно следовали за движениями змеи. Вправо… влево…вправо… влево…

«Нарти—анх—ем—сен—ф… анх—ем—фенту»—

Пухлые губы (такие от природы, а не от того, что были искусаны до крови) шевелились беспрестанно, но теперь, после первого крика, уже почти беззвучно. Не потому, что исчез едва вернувшийся голос. Нет. Попросту было очень страшно. Да и всё равно ведь, говорят, что змеи глухие. Вообще—то девочка змей не боялась. Даже наоборот. У неё была своя, ручная змейка, которая жила в комнате под кроватью и очень любила молочко. А ещё она любила заползать ночью в постель и обвиваться вокруг щиколотки или запястья, а иногда и шеи, прячась под густыми волосами хозяйки. Её змейка сама была пугливая. Но эта, обвивавшая сейчас немеющие лодыжки была не такой. Огромная, длинной в полтора, а то и два человеческих роста, она сдавливала гибким мускулистым телом ноги несчастной, не давая той даже шевельнуться. Чёрная чешуя с металлическим отливом, казалось, переползала на дрожащее тело девочки, превращая его в своё подобие. А ещё ведь совсем недавно подруги по танцам завидовали этой гладкой смуглой коже, и не могли добиться такой даже с помощью масел, а вот сейчас та покрывалась противными пупырышками и на ощупь, наверное, уже была похожа на змеиную. Краем сознания девочка понимала — это от страха, но знала она и другое (и вовсе не по сказкам старого садовника Семпти), знала, что может превратиться в змею и вечно извиваться во мраке, скользя по мёртвым телам, питаясь их застывшей кровью.

«Неб—ер—чера…— слёзы катились по щекам, замирали в уголках рта, придавая крови на губах ещё более солоноватый привкус.— Та—хе—ста—неф… О, Госпожа, Обитательница погребального холма, Царевна вечности, Повелительница всего, Та, кто ведёт за собой землю, поглоти червя, вышедшего из недр бездны, ибо сила твоя безгранична и сердце исполнено справедливости… Ну пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста…— девочка сбилась с высокого слога, — я не хочу превращаться в змею! Не хочууууу…»

Заклинание должно подействовать! Иначе не могло быть, ведь древние слова пришли от богов и произносящий их на миг сам становился богом. Именно поэтому так важно было учиться. Вот только девочка учиться не любила, она любила танцевать. Любила, когда горячий песок дыханием Неведомой Госпожи обжигал ступни, а кожу согревал ласковый взгляд Того, Кто Вышел из—за Горизонта. Она танцевала для них, была их жрицей, слышала их голоса. Зачем же ещё слушать учителей? Читать скучные свитки старых писцов, иссыхающих в своих душных склепах? Зачем, когда каждое утро тебя касаются взоры и дыхание богов, а впереди целая вечность. Вся жизнь! Чуть позже, обнимая тело мёртвого брата она вспомнила слова старого херихеба из Дома Жизни: «Свиток, кажется бесконечным только пока он свёрнут. Но что в том проку?». И проклиная имена убийц, чувствовала, как боги разворачивают её свиток. Он оказался отнюдь не бесконечным. И она знала, что там написано.

Змея сделала бросок и девочка завизжала.

*

Казалось, сердце лопнуло и разлетелось по всему телу и сейчас каждый кусочек дрожал и пульсировал острой болью, заставляя непослушное тело противно подёргиваться в такт своим рваным ритмам. Губы слиплись. Глаза не хотели открываться. Неужели всё снова? Темнота и ужас удушливого безмолвия? Нет, Великая Богиня, только не это! Не это!

— Тише, тише. Не дёргайся, сбросишь повязки. — Голос был мягкий и тихий. Будто доносился издалека. Он шелестел как камыш. Успокаивая и отгоняя страх. Чья—то рука коснулась лица. Убрала влажную материю со лба и глаз. — Всё хорошо, милая, не бойся. Ты видишь меня? Ты можешь говорить?

Девочка приоткрыла глаза. Лицо склонившейся богини в слепящем сиянии нимба было подёрнуто таинственной дымкой. Наверное, чтоб не свести смертного с ума неземной красотой. «Я мертва, — поняла девочка, глаза снова закрылись. А пересохшие губы зашептали первые слова древнего ритуального гимна: «Приветствую тебя, о ты, пришедший как Свет — творец богов. Ты восходишь над горизонтом, ты сияешь, ты озаряешь светом свою мать, Великую Богиню…. Приветствую вас, всесильные боги Храма Души, уравновешивающие на весах Небо и Землю, снабжающие нас обильными погребальными подношениями…»

— Я тебя тоже приветствую, а всех остальных, поприветствуешь позже, а пока лежи не дёргайся и если есть силы лучше расскажи, что с тобой случилось— в голосе богини звучали совсем небожественные нотки, настолько небожественны, что девочка решилась открыть глаза ещё раз. Сияние вокруг головы незнакомки никуда не пропало только приобрело очертания ослепительно белых волос, а вот дымка окутывающая богиню постепенно исчезала по мере того, как девочка хлопала ресницами. Незнакомка действительно была красива. Очень! Но вполне человеческой даже привычной красотой. Девочка не раз видела что—то отдалённо похожее в глубине зеркала – нежный овал лица, тонкий прямой нос, огромные, кошачьи глаза, действительно кошачьи и по цвету, и по разрезу причём не только благодаря подводке. Женщина казалась молодой, даже юной. Хотя… эти морщинки в уголках ясных, сверкающих глаз почему — то заставили отвечать ей как благородной шепсет, а не как подружке по танцам.

— Кто вы, госпожа?

— Всего лишь кукольница.

— Мастерица ушебти? Значит, это гробница? Чья?

— Моя. Гробница — слишком громко сказано. Скорее — домовина.

— Но я — мертва?

— Да, но не бойся. Мы это исправим. Тебе нужно всего лишь вспомнить своё имя, царевна.

— Но… я же чувствую, что… — девочка сбросила покрывало… и в ужасе закричала.

— Да, и тело нам тоже предстоит найти…

Весёлый балаганчик

«Заплакали девочка и мальчик

И закрылся весёлый балаганчик.»

— негодовала мама, – по Александру Блоку! Как такое показывать можно! Детям! Сначала занудство и морализаторство, на полчаса, а потом… насилие, смерть, мракобесие. Двадцать первый век на дворе. Не в каком–то средневековье живём!

— Тётя Света, – Васята поправил очки, – Так это не конец. Продолжение будет..

– Нет уж, хватит! Никаих продолжений! Этот пролом в четвёртой стене. Мурашки по коже. Мёртвые боги… как до этого додуматься можно было — возмущалась мама, но всё же полезла в сумочку, когда увидела приближающуюся куклу с перевёрнутой шляпой, —Вертикальная композиция никуда не годится. Многоплановость. Детям она не понятна, плюс чрезмерная словесная перегруженность. Постмодерн какой–то.

– Лан, успокойся, – папа взял её за руку, – мне вот сказка приглянулась, потому что не понятна. Египетские мотивы в Сибири — тот ещё нежданчик. Да и потом, согласись, не так уж много сказок про мертвецов. Реально ведь век двадцать первый, а не девятнадцатый.

Васёна спора не слушала. Сказка ей понравилась уже потому, что раньше она такой не слышала и не читала. Ну то что не слышала– это—то понятно. Слишком взросленькая была сказка, чтоб мама или папа стали её рассказывать. А вот что не читала – странно. Потому что читала Васёна очень много. Поменьше, конечно, чем Васята, всё же. За тот год, что прошёл с момента как Васёна стала не просто складывать буковки в слова, и слова в коротенькие предложения под картинкой, а действительно научилась читать, в доме не осталось ни одной книжки, которую бы она не открыла. Нет, читала Васёна, конечно, только сказки, но пооткрывала и полистала все, даже папины со страшным человеком без кожи (потом он даже снился ей несколько раз, но Васёна никому не говорила, то ещё запретили бы трогать книжки. Рассказала только Васяте и Васята всё объяснил. Конечно, картинки страшненькие, сказал он, но только по ним можно понять, как сгибается рука или нога, как поворачивается голова и, зная, как устроен человек, его можно попытаться починить, если что-нибудь сломается. Васёна кивнула. Она помнила, как Вета однажды упала. и ей на руку пришлось наложить гипс. Единственный раз видела тогда Васёна Вету плачущей. Нет, не от боли, хоть и было очень больно. Вета потом признавалась, а потому что папа хотел запретить ей танцевать. Но, как говорит сам папа – всё что ни происходит– всё к лучшему. Только нужно это «лучшее» уметь заметить. Папа умел–он понял. что без танцев Вета просто не может. И с тех пор с мамой спорить почти прекратил. Только изредка.

Глядя на Царевну со шляпой в руках и на восторженно склонившуюся на ней Вету. Васёна думала, что сама ни за что бы не приблизилась к этой кукле, слишком жестко были сжаты красные губы, слишком презрительно прищурены тёмные глаза. Царевна, вынужденная просить милостыню. Но освободиться она не могла. Наверное, страшная участь – всегда быть покорной нитям кукловода, подумала Васёна и, вдруг ей стало жалко, эту гордую красавицу. Девочка искоса взглянула на сестру. Глаза Веты сияли. Она смеялась. Протягивая денюжку Царевне. И тут кукольные глаза вдруг вспыхнули красным. Васёна чуть не вскрикнула…

– Ты видел? – прошептала она, дёрнув Васяту за рукав.

Тот кивнул и молча показал пальцем куда–то за спину.

У магазинчика Влады притормозил большой чёрный автомобиль, как раз его–то габаритные огни и сверкнули, отразившись в глазах–стекляшках. Но Васёне почему–то спокойнее не стало. Даже наоборот.

***

За столом только о спектакле и говорили. Вернее – спорили. Васёне он нравился. Маме – нет. Папа похихикивал и поддерживал то одну, то другую и в ответ получал обидное фырканье от обеих. Мама и Васёнка спорили не о спектакле даже, а о сказке. Мама говорила, что–то о египетских и славянских мотивах. О Яге и Аментет. Васёна – о девочке и собаке. А вот Вета вспоминала о кукле. До чего же красива!. А вот кукольник ужасен... Вспомнишь, даже оторопь берёт. Бледный как мертвец, губы какие–то лиловые и на коже даже пор нет, словно восковая, мёртвая. И лицо застывшее. Как маска посмертная. Как к такому подойти, заговорить? Жутко…

– Леди! Леди! – папа хлопнул в ладоши, положив конец спорам Васёны с мамой и мыслям Веты, – итак. Объявляю «тихий» час! Мама – за компьютер. У неё лекция. Виолетта – за стол и учебник – тройку исправлять. Василиса… ну она у нас Премудрая, знает, чем заняться. Ну а я на диван, к телевизору, чтоб вам не мешать.

– Пап, тебе кукла понравилась? – Вета побрела к столу, зная, что спорить бесполезно, но пытаясь хотя бы оттянуть неминуемый момент встречи с учебником.

– Понравилась, моя царевна, вот только, сдаётся мне, что к теме твоего домашнего задания она не имеет ни малейшего отношения. Ну, как тебе моя проницательность? Прав я, стрекоза?

Папа был, конечно, прав. К теме домашнего задания имели отношения дроби. Но Вета не была бы Ветой, если бы сдалась так быстро. Убедившись, что Васёна, захватив с собой медвежонка и книгу Клайва Льюиса, забралась в кресло под торшер и по хрустящим шарикам нафталина и свежевыпавшему снегу отправилась в Нарнию. (Так вот о чём говорила рассказчицы! Глупая! – Вета чуть не хлопнула себя по лбу с досады! – А ведь читала! Могла бы понять! Ну да ладно…) Так вот, убедившись, что Васёна уже где–то под фонарём с мистером Тумнусом (или как там его) Вета повернулась к папе и шепнула:

– Пап, у Васёны день рожденья же будет…

– Весьма правомерное умозаключение.

– Я серьёзно, пап! И вообще, она вот с садиком покончила, да ещё как! «умникально»! Давай ей подарок сделаем?

– Что задумала, хитрюга?

– Нуу…– Вета опустила длиннющие ресницы и глаза стали почти невидны. Такой трюк она освоила уже давно, очень удобно, когда нужно что–то…слегка приукрасить или недоговорить, – пап, может, мы ей куклу купим?– быстрый взгляд из–под ресниц,– давай спросим у кукольника, вдруг продаст?

Папа повёл себя странно. Он вдруг схватил Вету, притянул к себе и крепко обнял.

– Ах, ты моя милая маленькая девочка! Что бы ты ни выделывала на паркете. Ты всё равно малыш. И это прекрасно!

– Я не маленькая! Это Васёне!

– Тише, тише, а то мама услышит. Знаешь, лап, я бы с удовольствием купил, сколько бы она ни стоила, если ты, действительно её хочешь…

– Хочу, пап! Очень хочу!

– Подожди, Ты же понимаешь – этот человек, по–видимому, немой, быть может, глухонемой, а кукла, если можно так сказать, зарабатывает ему на жизнь. Ты сама видела сколько денег накидали ей в шляпу, когда эта кукольная фея «прошла» по рядам. Даже мама не устояла, хоть спектакль ей не понравился. Если он даже продаст тебе эту красавицу, кто у него останется?

– Я понимаю, пап, – Вета опустила голову,– но ты ведь сам говорил, что мы не должны решать за других. Так что всё равно надо было спросить.

Папа улыбнулся и погладил девочку по голове:

– Ты, конечно, права, но говорил я и другое – никогда не стоит жалеть об упущенных возможностях. Этим мы отпугиваем будущие. Спросить было можно, но мы не спросили и сейчас переживать уже поздно. Может увидим его ещё раз завтра. Ну а нет– найдём что-нибудь другое, может статься, даже лучше. А теперь, давай, беги, стрекоза, страна знаний ждёт тебя. И поверь, там намного интереснее, чем может показаться с первого взгляда.

– Фууу… Цифры, цифры…Там даже слов мало, не то, что картинок.

— Ну, в геометрии картинок больше, – улыбнулся папа, — иди учи.

— Беее… – Вета слезла с дивана и поплелась в соседнюю комнату к столу. Учебник приветствовал её колоннами подпрыгивающих закорючек «прям, демонстрация с транспарантами и троекратными «ура!» – Вета забралась на стул. Она представила себе, как в закрытом учебнике, под надёжной защитой обложки чёрненькие корявенькие жители устраивают чехарду, водружают дощечки на плечи друг дружке и влазят на них или прячутся под козырьком квадратного корня, как под грибом в сказке Сутеева. И всё, чтоб насолить ей, Вете. Чтоб она не нашла их всех, не расставила по местам и опять получила тройку. А если и за год выйдет она же, папа пообещал поставить точку на танцах. И тогда–всё… Уже не жизнь.

Вета тяжело вздохнула и глянула в окно. Далеко–далеко она различила тёмную фигуру под одиноким фонарём близ котлована. Кукольник всё ещё был там. Девочке показалось, что голова в чёрной широкополой шляпе повернулась к её окну и синеватые губы растянулись в улыбке. Девочка вздрогнула. Нет! Не может она увидеть ничего на таком расстоянии. Просто страхи детские. Но что он там делает? Словно ждёт кого–то. Дежа–вю. Что–то подобное уже было…

Вета захлопнула учебник– скачите, глупые циферки, с вами потом разберусь,– и бесшумной тенью скользнула к креслу Васёны.

*

– Вася, слышь меня? Васька!

– Чего пихаешься? – Васёна неохотно оторвалась от книги.

– Слушай меня и не шебурши, — Вета притаилась в тени кресла, явно надеясь остаться незамеченной, — мне твоя помощь нужна, Лиса. Мне на улицу надо. Когда я вернусь, ты мне двери тихонечко откроешь? Но только, чтоб мама с папой не услышали.

У Васёны невольно округлились глаза. От Веты она такого не ожидала.

— Там же темно, на улице—то, — прошептала она, — ты куда собралась?

— Надо! – Вета сдвинула брови.

— К мальчику, да? Влюбилась? Как в сказках?

— Нет, дурёха! Не к мальчику. Это ты в своего Васяту–очкарика втюрилась. А я взрослая уже, мне не до них.

— Ничего не втюрилась! Васята хороший! Не смей его обзывать! – Васёна надула губки, — Иди уроки учи, а то всё папе расскажу.

— Ябеда! – прошипела Ветка, — Я думала мы сёстры! Как в сказке

Васёна стиснула зубы. И то и другое вроде бы правильно… Она молча слезла с кресла, оставив там сидеть медвежонка, аккуратно закрыла книгу, положила рядом.

— Пошли, — угрюмо бросила она.

— Куда? — Вета даже опешила.

— Мы сёстры! Я пойду с тобой. Одну не отпущу, — Васёна тоже умела быть непреклонной.

— Васёк, послушай, уже поздно, там темно, ты сама сказала. Я знаю, как ты боишься темноты…

— Именно поэтому я тебя одну не пущу.

— Лисёнок, но кто нам двери откроет?

— Мы их закрывать не станем, как Люси, когда забралась в шкаф и попала в Нарнию. Только прикроем и оставим щёлочку. Мы же ненадолго, да?

Вета задумалась. Действительно, что может случиться? Соседний двор. Ну, темно, но не ночь же.

— Хорошо, — вздохнула она, — но всё время держи меня за руку, поняла?

Васёна кивнула и протянула ладошку.

— Не сейчас, глупыш! Когда выйдем на улицу. Эх, только бы папа с мамой ничего не заметили. Погоди, мне надо кое—что взять, — всё так же бесшумно Вета скользнула к огромному шкафу, приоткрыла дверцу и исчезла в тени. Васёне стало не по себе. Она часто в него залезала надеясь найти дорогу в Нарнию, но… С другой стороны этот путь открывается не всем и вдруг Вета… но сестра вынырнула через мгновение, прижимая к груди заветную Коробку Сокровищ. У Васёны тоже была подобная. Она хранила там рисуночки, подарки Васяты, переливающиеся календарики, очень странную монетку в 19 рублей и ещё разные разности. У Веты тоже было много чего, хоть и не такого интересного— красивенькая коробочка с французскими чулками и духами, которые подружка привезла ей из Парижа, где была с родителями в прошлом году, отодранная обложка от тетрадки с каким—то высоким полураздетым дядей, маленькая блестящая флешка, которую Вета не давала никому. Самым неинтересным их сокровищ были деньги. Васёна знала, что у Веты была Мечта. И на неё—то Ветка и копила. Тут были и призовые и сэкономленное на обедах. Три тысячи сто двадцать шесть рублей и пятьдесят копеек. Они с Ветой пересчитывали недавно. Васёна не знала, много это или мало, но знала, что на Мечту хватит, это главное. Их—то Вета и засунула в карман джинсов.

Васёна удивлённо захлопала глазами:

— Вет…

— Тссс ! Всё поймёшь. Идём!

Сёстры прокрались в коридор. Пока Вета возилась с замком, Васёна надела курточку. Щёлкнула щеколда, Дверь даже не скрипнула. Из комнаты доносилось лёгкое постукивание клавиатуры и монотонный бубнёж телевизора о последних событиях— исчезла ещё одна девочка, произошла авария на ленинском проспекте, рухнул башенный кран, о другом телевизор рассказывать не умел. Девочки скользнули на площадку, прикрыли за собой дверь. Васёна подложила спичный коробок, чтоб она не захлопнулась. Ведь, как сказала бы Люси — нет ничего глупее, чем остаться на улице перед запертой дверью собственного дома. Васёна нащупала руку Веты и крепко сжала её ладонь.

— Идём? — шепнула она. И девочки шагнули в темноту лестничного провала.

Мечта

Прохладно. Как же резко сменилась погода. Промозглый туман, казалось, сочился из котлована, окутывая квартал дыханием ледяного дракона. Как на шотландских болотах и не подумаешь, что ты в центре Сибири. Вета невольно поёжилась и не только от холода. Она чувствовала, что ладошка Васёны слегка вспотела. «Зря я малышку потащила. Глупо всё это», — думала девочка, стараясь шагать по тротуару не слишком быстро. Она бросила взгляд в сторону одинокого фонаря и тёмной фигуры в плаще. Дальше — пустырь, котлован, заброшенный полуразрушенный дом, следы так и не начавшейся стройки. Днём играть там было интересно, но сейчас… Нет, Васёну она с собой не поведёт. Вета остановилась и растерянно оглянулась. Возвращаться? И Вася всё время молчит и дрожит. От этого и самой не по себе. На той стороне улицы призывно манил светом магазинчик. Надпись «Влада» переливалась неоном. Манекены непринуждённо нежились в лучах витринных ламп. Вета решилась.

– Идём, малыш.

– Вет, мы за туфельками? А почему ночью? Чтоб мама с папой не узнали?

– Нет, Вась, я только посмотрю. Ещё разочек. Остались ли.

Начал накрапывать дождь. Совсем мерзко. Васёна подняла воротничок. Вете же оставалось только втянуть голову в плечи, как черепашке какой и ускорить шаги, иной защиты футболка не представляла. Когда идёт дождь, плачет какая—то богиня, —вспомнила Вета, но вот какая из головы вылетело. Туфельки остались, девочка видела их сквозь струйки дождя сбегающие по стеклу. дожидались её. Вета часто приходила сюда и всегда знала, что они будут здесь, что их никто не купит. Ведь это её Мечта. И вот она от неё отказывалась.

— Красивенькие, — пискнула Вася.

– Угу, — как ни пытались Вета скрыть горечь она всё же прорвалась.

— Ты что—то другое купить хочешь, Вет?

— Наверное, я не знаю. Пройдёт год—другой и мне всё равно разрешат носить шпильки. Может быть, даже купят что-нибудь подороже, если я буду хорошо учиться. И не в местном магазинчике.

— Но это уже не будет Мечтой, — тихонько добавила Васёна,— и Тайной

— Не будет…

Скрипнула дверь магазина. На пороге стояла хозяйка.

— Ребятишки, чего мокнете? Почему одни? Ну-ка быстро все сюда! Не хорошо через порог—то разговаривать, — блондинка приоткрыла дверь пошире — заходите. Я вас часто видела. В соседнем доме живёте? И папа с мамой очень красивая пара. Так что не заблудились. Но почему родители—то отпустили? Да ещё в такую погоду. Случилось что?

Девочки переступили порог и словно оказались в другом мире — свет тепло, аромат духов и старины, множество всякой всячины — чучела, куклы, манекены. Ни Вета, ни Васёна ни разу не были внутри. Мама магазинчик почему—то очень не любила. А папа хоть и часто бросал взгляды в его сторону, заходил лишь раз — купить подарок маме и девочкам, ну и понятно, что с собой он их не взял, хоть Вета и просилась.

— Нет-нет, ничего не случилось, не беспокойтесь. Мы домой возвращались и…

Вета видела, что Васёна краснеет. Врать сестра не любила, не умела и не разрешала другим. Поэтому Вета быстро перешла на правду.

— И дождь начался, вот мы к вашему магазинчику и прибежали. Я… — Вета смутилась, мне он очень нравится. Я часто днём у витрины бываю.

— А что ж внутрь не заходишь? — улыбнулась девушка, — я всех принимаю, ко мне вон даже мой страж прибился. — она кивнула в дальний угол и девочки только тогда заметили огромного чёрного пса с золотым пятнышком на лбу.

— Ой, — взвизгнула Васёна, но не от страха, а от радости, — Я его знаю! Можно поглажу?

— Ну это у него надо спросить, — подмигнула блондинка, — иди поинтересуйся. Его, кстати, Инпу зовут, а меня Влада. Наверное, догадаться не трудно было, — это она уже обращалась к Вете, – Владелица я, — засмеялась девушка и вокруг зелёных глаз появились лучики морщинок, — уголка этого.

— А по отчеству? — робко спросила Вета.

— Неужто так стара? — морщинки внезапно разгладились и глаза сверкнули лукавством. — Просто Влада. Нет у меня отчества. Не связана родоплеменным началом. Сама — начало.

— Простите? — не поняла Вета.

— Детдомовская я. Нет у меня родителей. Первая в своём роду буду. Начало новой династии положу. Вот только бы принца встретить. Кстати, о принцах и Золушках, — девушка наклонилась к уху Веты, — хочешь померить?

— Хочу! А можно? Ой… — запнулась Вета. А откуда вы знаете?

— Я же не просто владелица. Я продавщица, — засмеялась Влада, — Замечать клиентов — моя работа.

— Но я… Я не клиент, — вздохнула Вета… — Вернее не совсем. У меня есть деньги. Вот, — она достала из кармана измятые бумажки, — просто…

— Просто примерь, — шепнула Влада и взяла девочку за руку и подвела к полке, — Эти?

Вета смогла только кивнуть. Тёмно-коричневые, почти чёрные на свету с ореховым отливом в тон волос девочки они были сшиты из удивительно мягкой но прочной тонко выделанной кожи, прошитой золотой нитью. На носке золочёная набойка, как и на тонком каблуке. Не обувь произведение искусства. Даже надеть страшно.

— Боишься?

Вета даже вздрогнула, как будто её мысли прочитала.

— Не бойся. Высоковат, конечно, каблук, но ты не упадёшь, я поддержу.

— Нет, — засмеялась Вета, — я не упаду.

Страх, стеснение исчезли, девочка сбросила промокшие кроссовки и сунула ступни в подставленные туфельки. Так вот что значит стать царевной. Это волшебно. По телу пробежал озноб, голова слегка закружилась, а потом накатила волна тепла. Вета знала, что это такое — счастье! Приблизительно такие же чувства она испытывала, выходя на паркет. Девочка сделала несколько шагов и закружилась под вальс из «Золушки». Она видела восторженный взгляд Васёны, улыбку на губах Влады и даже пёс как—то странно, будто с неким удовлетворением, смотрел на Вету.

— О! Тест пройден. Ты прелесть! Маленькое чудо! Именно то, что надо! — Влада зааплодировала, к ней присоединилась Васёна.

Вета смущённо покраснела:

— Спасибо. Ничего особенного, просто я уже довольно давно танцую.

— Похоже, что даже дольше, чем ты думаешь, — засмеялась Влада.

Вета неуверенно улыбнулась непонятной шутке.

— Я… я их куплю… но чуть попозже. Сейчас мне нужно отойти на несколько минут. Я быстро. Можно Васёна побудет здесь? — Вета вернулась к своим кроссовкам и начала стягивать туфли

— Постой, это ведь не бальные туфельки, — качнула головой Влада, — и предназначены они для другого. Для… повседневной носки. Работа, улица. грязь. Попробуй, вдруг они тебя подведут.

— Правда? Мне можно выйти в них? Но… но там дождь и…

— Именно поэтому. Твои тряпочные кеды насквозь промокли. Мы с Васёной подождём тебя тут, а потом я позвоню вашим родителям. К сожалению, не могу проводить вас до дому — нельзя оставлять магазин.

— Нет! Я с Ветой!

—Лисёнок, — Вета опустилась перед сестрой на корточки, на каблуках она оказалась слишком уж высокой, почти как взрослая,— я знаю, как ты боишься темноты. Я очень прошу тебя остаться, вот телефон, если что — звони маме. Просто нажми единичку. Я сейчас вернусь. Я просто должна кое—что спросить, то есть узнать. Я дала себе слово. Я не могу его нарушить. Понимаешь, когда я увидела эту куклу, я услышала… — Вета запнулась, — в общем, я должна узнать, продаётся ли она.

— Не ходи, Вета. Мне страшно. Я не знаю почему.

— Всё будет хорошо, Лиса. Ты же моя сестрёнка. Я никому не дам тебя в обиду. Я скоро. Пять минут, — и Вета, ещё раз поблагодарив Владу, побежала к двери. Чёрный пёс припустил за ней.

— Я тоже, — шепнула ей уже в спину Васёна, — не дам тебя в обиду.

Дождь всё ещё моросил, туман наползал на город, но тонкие каблучки задорно звенели по асфальту, наполняя душу потусторонней необъяснимой радостью. Как барабанная дробь походного марша заставляет солдат идти вперёд, так же и стук золоченых подковок, гнал страх и неуверенность из сердца девочки. Рядом трусил магазинный страж.

Яркий свет. Гул заведённого мотора.

— Девушка… Простите, не подскажете. Как на проспект выехать, а то полчаса уже плутаем. Врёт чёртов навигатор.

Вета обернулась. Чёрный джип. Затенённые стёкла. И фары прямо в глаза бьют.

— Не знаю.

— Взгляни на навигатор, а. Может, ткнёшь пальчиком куда нужно, было в голосе что—то неприятное. Глумливое.

— Простите, не местная, — Вета подняла руку, прикрываясь от слепящего света, отступила на несколько шагов к спасательной тени арки. Если только откроют дверь она нырнёт в подворотню, затем во двор, а там и подъезд рядом. Дверца не открылась. Но внезапно за спиной выросла тень, и широкая сильная ладонь зажала рот и нос девочки. Вторая рука обхватила талию, «Как какой—то жуткий танец в пантомиме», — пронеслась дикая мысль. Вета отчаянно пыталась вырваться, крикнуть, вздохнуть. Всё тщетно, страшно, жутко. Не единого звука. Абсолютная тишина. Ноги девочки оторвались от земли. Её волокли к машине… Вот тут—то и распахнулась задняя дверь. Появился ещё один мужчина.

— Не давай дышать. Я ноги подержу, а то пока не задохлась, будет дрыгаться, каблуками всю краску собьёт. А потом в багажник её. Вот…зараза…сильная тварь.

Сгусток тьмы сверкнув клыками взлетел с земли и вцепился нападавшему прямо в лицо. Дикий рёв разорвал тишину. Вета извернулась всем телом и ударила мужчину ногами. Раздался сдавленный стон, хватка ослабла. Девочка рванулась что было сил, освободилась, не устояла, покатилась по земле, судорожно хватая воздух. Из джипа вылезал водитель… Девочка вскочила на ноги и бросилась бежать. «Надо сбросить туфли. Упаду»— вспышкой сверкнуло в голове. Но остановиться Вета не могла. Она не видела перед собой дороги, казалось, ноги сами несли её куда—то. Так Вета никогда не бегала. Даже не танцевала, абсолютно вслепую. Чудо, но нога сама находила куда встать, от чего лучше оттолкнуться. Словно не изрытая земля под ногами, а гладкий пол паркета. Девочка бежала молча. Не кричала. Во—первых, есть шанс, что преследователи потеряют её в темноте и тумане. Во—вторых, вокруг пустырь, никто не услышит. В—третьих, берегла дыхание. Если оно собьётся, запыхаешься и всё… догонят. Господи, помоги, помоги, помоги! Вета бежала. Сердце ухало в груди. Где—то за спиной раздавались проклятия. Затем короткий крик. переходящий в стон и булькающий хрип. Пёс догнал второго? Преследуют ли её ещё? Что делать дальше? Девочка дышала всё тяжелее, с бега перешла на быстрый шаг. Невероятно, но ноги совсем не устали. Сердце выскакивало, в боку кололо, а вот мышцы не болели. Словно и не неслась на шпильках по стройке, как загнанная лань. Впереди мелькнула тень. Чуть темнее всего окружающего. Пёс? Её спаситель. Куда это он? Вета не раздумывая повернула за ним. Ага, заброшенный дом. Под снос. Умница, пёсик. Здесь можно спрятаться, переждать. Никто её не найдёт. Так. Дверь закрыта — есть окно. Лазили не раз. Вета легко подтянулась и перевалилась через подоконник. Перевела дыхание, прислушалась. Тихо. Поднялась на ноги. Спасибо туфельки, за то что не подвели. Но может вас лучше снять, чтоб двигаться бесшумно. Но нет, босиком наступишь на какой-нибудь гвоздь и конец. Блин. Не реви! Не реви! Ты даже когда руку ломала не плакала, а тут… Всё кончилось. Всё хорошо… Что это? Где—то внизу скрипнула половица. Свет в подвале. Может там рабочие. Они ей помогут. Вызовут полицию. У них наверняка есть мобильник. Пожалуйста, пусть это будут рабочие, пусть… Старая лестница скрипела под ногами, перила тяжело вздыхали, когда девочка на них опиралась, им хватало и собственного веса, чужой принимать было невмоготу. Дверь распахнута. Впереди— свет. Но не лампа— свечи. Странно. Девочка переступила порог. Перед огромным старым зеркалом стоял человек. Спиной к ней. Высокий. Широкоплечий.

— Пожалуйста, помогите, — прошептала Вета, — на меня напали. Хотели увезти. Позвоните папе, пожалуйста…

Взметнулись полы длинного плаща. Человек повернулся.

— Вы? — вскрикнула Вета, — отступая назад к двери, но… — каблук подвернулся. Девочка упала, сильно стукнувшись о косяк, попыталась отползти от надвигающейся фигуры… Над ней нависла чёрная тень.

— Что вы делаете?! Пожалуйста не на… — рука в перчатке сдавила ей горло. Вета дёрнулась, тщетно старались разжать стальные пальцы. Нет, не стальные…Рукав плаща с треском оторвался. Ногти девочки скользили по гладкой холодной глине. Глаза расширились от ужаса и удушья, но уже почти ничего не видели. Только себя в огромном зеркале. Ноги уже не слушались. Острые шпильки бесцельно царапали пол, отбивали со стен грязную штукатурку. Правильно мужик из джипа боялся за машину. Ресницы трепетали. Как закрывающаяся диафрагма в фотоаппарате. Свет. Тьма. Свет. Тьма. Свет. Какое-то движение… Внезапно зрение сфокусировалось и Вета закричала. Вернее попыталась. Жутко, отчаянно. Сознание померкло. Но девочка успела увидеть красивое личико куклы, искривлённый в полуулыбке кровавый рот и горящие огнём глаза…

— Тело! Я нашла своё тело!

***

Ночь сверкала огнями. Почти как в Новый год, вот только не праздник это был. Вращались мигалки полицейских машин, скорой помощи. То и дело на улице появлялись люди в камуфляже и с автоматами. Тут и там вспыхивали фонари. Васёна обнимала маму. Та плакала. Папа был на улице. Снаружи. Вместе с другими людьми обыскивал дворы. Пытался с кем—то говорить. Звонил по телефону. Васёне было страшно. Вета потерялась она не пришла как обещала через пять минут, не пришла и через десять. Влада взяла у Васёны телефон и позвонила маме и вскоре ночь вспыхнула гирляндами мигалок…

Мама не ругалась, не кричала, она просто прижимала Васёну к себе и тихо всхлипывала. Васёна знала, что дальше по улице нашли следы автомобиля и пятна крови. Но думать об этом девочка не могла. Боялась. Чувствовала, что сорвётся и утонет в бездне ужаса и боли. Нельзя думать о плохом. Нельзя. Нельзя! Вета сильная! Вета смелая! Она обещала защитить меня. Она всегда держит слово. Она вернётся! —губы Васёны беззвучно шевелились, словно произносили молитву, — Она вернётся. Вернётся! Вернётся!!!

— Вета! — крик папы ворвался даже в магазин. Мама рванулась наружу. В свете фар со стороны пустыря пошатываясь. Спотыкаясь чуть ли не на каждом шагу, брела Вета. К груди она что—то прижимала. Васёна бросилась к ней. Босиком, грязная, в разорванной футболке и джинсах с оцарапанной шеей, но целая и невредимая Вета обнимала красивую куклу из спектакля.

—Я упала, — тихо проговорила она, — затормозила машина. Я побежала. Не смогла на шпильках, подвернула ногу и скатилась в котлован. Ударилась и… больше не помню ничего. Какие—то кошмары в голове. Очнулась от воя сирен… рядом кукла. Я еле выбралась. Что случилось? Мам, я хочу домой.

— Всё хорошо, милая, всё хорошо! – мама упала перед Ветой на колени. прижала девочку к себе. Папа торопливо ощупывал руки и ноги дочери, «не больно?», — то и дело спрашивал он. А Васёна стояла рядом. Но смотрела не на Вету. На куклу. Вокруг сверкали габаритные огни, фары, полицейские сирены, но глаза куклы оставались живыми, блестящими от слёз и до боли знакомыми. Золотисто–карими... Точь—в—точь как у Веты.