Нарисовать чудо

Нарисовать чудо

Вот уже три дня Сальнаст почти не спал от невыносимых кошмаров. В голове мутилось, он начинал дремать, но немедленно просыпался с криком. Он не мог вспомнить, что видел во сне, оставалось лишь ощущение чего-то жуткого и отвратительного.

Саль пытался заглушить кошмары вином, но это нисколько не помогло, разве что теперь его комната на чердаке еще и покачивалась — непонятно, то ли от опьянения, то ли от усталости.

Поэтому он нисколько не удивился, когда пятно краски на палитре сложилось в рот и зашептало.

— Мазила... мазила...

От усталости и головокружения Саль даже не очень удивился.

— Мазила — это если целил и промахнулся, а я художник! — ответил он.

— Размазня, — ответил шепот, — жалкий размазня...

— Да иди ты к бесам! — ответил художник.

— Пошли! — ответил голос, — Пошли к бесам!

На этот раз в голосе была такая мерзкая насмешка, угроза и жадность, что Саль вскрикнул и кистью размазал этот рот по палитре. Пятна краски слились в одну большую кляксу, художник посмотрел на получившееся и решил добавить красного. Возможно, так удастся получить нужный оттенок.

— Размазня, — пробормотал он, — значит, размазал...

И постарался выбросить странное событие из головы. Надо было работать, чтобы не упустить свет — позже солнце уйдет, и в маленькой комнате наступит полумрак.

Он вернулся к своей картине. Дивный сад был красив, но очень похож на сад герцога. Во-первых, потому что Сальнаст рисовал в надежде продать картину ему. А во-вторых, потому что он вдохновлялся мостиком над искусственным ручьем и большими старыми деревьями на обоих берегах, которые увидел в герцогском саду. Теперь надо было создать эффект чуда, и Салю казалось, что он знает, как это сделать.

Секрет был в свете. Свете и тенях — показать свечение на картине нельзя, но тени стремятся прочь от источника света. А по замыслу Саля, таким источником должна была стать вода ручья под мостом. И немного сами деревья — словно чудо исходит из них и озаряет все кругом нездешним светом — чтобы сад стал поистине дивным, а не просто красивым.

И он мучился в попытках нарисовать чудо. Порой ему даже казалось, что это состояние — полусна, похмелья и почти бреда, — это и есть то, что нужно. Когда еще увидишь чудо, как не в бреду? Правда, пока ничего не выходило.

Утреннее солнце сменялось дневным и уходило от окна, картина постепенно погружалась в полумрак, а у Саля опускались руки. Краски не слушались, голова кружилась, из всех щелей доносился невнятный шепоток. Саль решил считать эти звуки просто шумом в ушах — голод и бессонные ночи способствуют странным звукам.

Краски так и плясали по холсту. Чуда пока не выходило, тени деревьев становились глубокими и мрачными, и смотрели на зрителя с хищной жадностью. По задумке, тени должны были всего лишь показать, откуда исходит свет, но вот с ним пока не выходило.

Саль в последний раз за сегодня осмотрел картину, и отбросил кисть. Задуманное казалось недостижимым, зато злые шепотки стали отчётливее.

«Бездарь... безумный, безмозглый, беспомощный бездарь...»

От всего этого хотелось сесть и заплакать. Или хотя бы напиться.

Он поборол желание пнуть мольберт вместе с картиной, и достал свой кошелек. Денег не было. Он пожал плечами. Подошёл к двери, надел шляпу, обернулся и посмотрел на свою картину. Та уже стояла в полумраке, и никакого чуда на ней не было. И ползающих-шепчущих теней тоже — просто солнце ушло, и в комнате стало темно.

***

Кусок в горло не шел, но Шенни настояла, чтобы Саль поел хоть немного. Сама убежала в дом — ее отец не позволил бы впустить нищего художника внутрь. Впрочем, и пинками гнать Саля не стал, и на том спасибо. Все же Сальнаст разговаривал с самим герцогом, в будущем уважаемый человек... если, конечно, сможет сотворить чудо на своем холсте. Саль не очень задумывался о том, что знает и думает о нем почтенный мастеровой, он знал, что Шенни — милая и добрая девушка, которая может налить кружку разбавленного вина и сунет ломоть хлеба с сыром. Она так мило смотрела, когда однажды Саль рисовал пейзажи на берегу реки. Это была ерунда, наброски и мелочи, но девушка так смотрела, словно уголь художника творил все эти деревья, тропинки, людей, а не просто переносил их на холст. Саль тогда нарисовал ее портрет — с широко и удивленно раскрытыми глазами, с пухлыми приоткрытыми губками, с круглыми щечками и вздернутым носиком, и тем совершенно покорил.

Шенни вернулась.

— Слушай, Саль, ты выглядишь — хоть сейчас в гроб! Ты не болен? — спросила она. Саль поперхнулся.

— Да ну, ты скажешь! — возмутился он. — Просто устал маленько. Работаю много, вот и...

— По бабам, поди, работаешь? — язвительно спросила Шенни. Саль хотел было помотать головой, но почему-то не смог сделать этого сразу. В глазах вдруг помутилось, и сквозь лицо Шенни проступило что-то другое, пугающее, мрачное и злое.

— Если б я смог так нарисовать, меня б... — пробормотал он.

— Что? — удивилась Шенни. Сейчас в ее лице была неподдельная тревога за парня, она совсем не ожидала, что от простого вопроса он вдруг начнет бредить.

— К бесам, к бесам, к бесам... — прошептало то, что пряталось за Шенни, и Сальнаст попытался отбросить видение. Тряхнул головой, и вдруг расплакался.

Он сидел прямо на земле, Шенни обнимала его, гладила мягкими руками по лицу, вытирала слезы.

— Ну, что ты... — бормотала она, — все будет хорошо, все хорошо...

И все было бы неплохо, если бы сквозь ее голос не проступал едва слышный шепоток.

Саль начал рассказывать, больше для того, чтобы заглушить чужие голоса, чем чтобы объяснить. Говорил невнятно, перескакивая с одного на другое, и уверен был, что из этого рассказа никто ничего не понял бы, но Шенни поняла главное.

— К священнику идти нельзя, — сказала она тихо. — Отец Бразий тебя не любит, экзорцизм сделает так, что ты своими ногами не уйдешь.

От ее голоса, от спокойной рассудительности, Саль вдруг успокоился, словно зачерпнул от нее немного силы.

— Может, в паломничество тебе пойти? — сказала она.

— Куда я пойду... — ответил Саль. — У меня ни денег, ничего... и работа моя — я уйду, рисунок пропадет.

— Другой нарисуешь, — сказала Шенни, но Саль замотал головой так, что длинные и грязные волосы разметались вокруг.

— Там чудо должно быть! — сказал он. — Уйду, и потеряется чудо!

— Если чудо, то должно одолеть бесов, — возразила Шенни. — А бесы к тебе, может, прямо сквозь твою эту...

Но Сальнаст не дослушал.

— Чудо одолеет бесов! — воскликнул он. — Шенни, ты мой ангел...

Девушка удивилась, но он уже не замечал этого. Он встал с земли и взмахнул руками.

— Куда ты? — спросила Шенни растерянно. Художник уже уходил, но остановился, снова взмахнул руками, словно собирался улететь.

— Рисовать! — воскликнул он. — Рисовать чудо!

И побежал прочь. Шенни нервно кусала губы и смотрела вслед.

***

В комнате было почти темно, но Сальнаст быстро раскладывал краски и кисти. Шепотки стали громче, отчетливее, но он не обращал на них внимания. Не позволял себе остановиться.

Встал перед картиной, всмотрелся в темные силуэты.

— Глупец-глупец-глупец! — послышался голос прямо над плечом. но Саль не оглянулся. — Испортишь-погубишь-пропадешь!

Сальнаст широко взмахнул кистью, словно мечом, но холста коснулся осторожно, ласково. С нежностью.

— Чудо... — сказал он негромко. Голоса зашептали неразборчиво, в них слышались и жадность, и предвкушение и растерянность.

Сальнаст начал рисовать.

В комнате темнело, но он видел все, что происходит на картине внутренним взором. Чудо, наконец-то, происходило.

Когда Саль проснулся, было позднее утро. Солнце уже уходило, и картина была почти в тени. Но...

Да, чудо случилось.

На мостике через ручей была Дева — очень похожая на Шенни, такой, какая она была бы, если б оделась в белоснежные шелка и стала светиться изнутри. Дева стояла вполоборота к зрителю, и строго смотрела куда-то в тень под деревьями. Там сидели все бесы, что так мучили Саля. Под взглядом Девы они скомкались, слиплись и превратились в маленькую уродливую жабу. Саль хорошо знал, что там, но был уверен, что большинство зрителей даже не заметят ее.

Свет Девы, тени и игра цвета под деревьями, текущая вода ручья и листва деревьев производили впечатление умиротворения и спокойствия, словно картина была окном в Небесный Сад.

Такую картину уже было не стыдно показать его сиятельству, и просить за нее полновесную цену...

— Но сперва я покажу ее Шенни. И поговорю с ее отцом, — сказал Саль вслух и прислушался. Шепотки исчезли, в комнате, освещенной сиянием Девы с картины, царила спокойная тишина.

Ведьма

Николай Геннадьевич не решился ехать дальше. Дорога превратилась в едва видимый просвет между деревьями, трава росла высоко, и разглядеть под ней ямы было бы невозможно. А увязнуть здесь, посреди леса, было опасно — выбраться отсюда пешком Николай не смог бы.

Он вылез из машины, скривился от почти привычной боли в груди и животе, некоторое время стоял, согнувшись, и медленно дышал. Потом выпрямился, огляделся и осторожно пошел вперед.

Избушка словно вышла из детского фильма. Стояла прямо посреди леса, крыша заросла травой, дверь наполовину утонула в земле, окошко маленькое и темное.

“Ну, хоть не на курьих ногах” — подумал Николай и негромко окликнул.

— Добрый день! Есть кто дома?

Подождал ответа, но не дождался. Только в окне показался огромный черный кот, посмотрел загадочно и равнодушно, выпрыгнул наружу, уселся на землю и стал вылизывать лапу. Николай подождал еще немного, потом зашагал вперед. Подошел к двери, оперся на притолоку, и с минуту медленно дышал. Потом постучал и снова стал ждать.

Изнутри донеслось что-то невнятное, и Николай решил, что это приглашение войти. Толкнул дверь, ожидая, что она пойдет с трудом, а то и застрянет, но та легко повернулась. Между ног Николая мелькнуло что-то черное, и он чуть было не шарахнулся назад, но вовремя понял, что просто кот вернулся в дом. Пригнулся и вошел.

В доме было темно, и сперва он не увидел вообще ничего.

— Здравствуйте, — сказал Николай куда-то в темноту. Оттуда что-то скрипнуло, потом зашуршало.

— Здорово, коли не шутишь, — ответил женский голос. Глаза Николая еще не привыкли к темноте, и он не мог разглядеть говорящую, но голос показался молодым и даже немного насмешливым.

— Мне говорили, что вы знахарка, — он был уверен, что не допустил ни мгновения колебания перед последним словом, но голос перебил.

— Ведьма — так тебе говорили.

Николай помолчал, пожал плечами.

— Ну, говорили, да. Но понимаете…

— Подыхаешь ты, — снова перебил голос. — И не хошь верить, а больше не во что, вот и прибежал.

У Николая пересохло в горле, и он смог только кивнуть. Потом кое-как прохрипел.

— Рак. Доктор говорит…

— Да плевать, что говорит доктор, — теперь Николай разглядел в темноте силуэт, но и только. Похоже было, что за столом сидела старуха, а рядом с нею кот. Кота было видно отчётливо, по сверкающим зелёным пламенем глазам.

— Рак, лягушка, таракан — как ни назови, а смерть у тебя за плечом стоит, смерть к тебе лапы тянет. Вижу.

Николай онемел. Он и сам так чувствовал, оттого и поехал в эту глушь, надеясь лишь на чудо.

Ему советовали, да. Клинику в Израиле, чудо-икону в монастыре, знахарку в селе… Но он чувствовал — не успеет клиника, лжет знахарка, а в иконы поздно ему верить. Да и слишком солидно поставлен бизнес, что у знахарки, что у монастыря, и даже чуя дыхание смерти, Николай никак не мог поверить в них.

А вот в ведьму поверил. И сейчас верил ещё больше.

— Я могу заплатить, — прошептал он. — Все отдам, если…

— Это ж жизнь, милок, — перебила ведьма. — И смерть. Кто жизнь деньгами покупает?

— А как?

Теперь он испугался ещё больше. Если и ведьма скажет, что поздно, что все сроки прошли, возможности упущены…

— Возможности, милок, не бывают упущены, — ответила ведьма на мысли Николая, словно он сказал все вслух. — Но некоторые, бывает, не хочут ими пользоваться.

— Я хочу! — воскликнул Николай. — Я жить хочу!

— Ох, добрый-недобрый молодец, — ведьма воскликнула звонко, мелодично и так молодо, что Николаю на миг показалось, что в полумраке сидит совсем молодая девица, но разглядеть все равно было невозможно.

— Слушай внимательно, касатик, повторять-то все это нельзя! — голос ведьмы снова стал старушечьим, а потом превратился в шепот, и Николай не смел дышать, чтобы услышать каждое слово.

Когда в конце концов он вышел наружу, ведьма звонко цокнула языком и спросила кота.

— Выдержит? Или как?

Кот лениво потянулся и промолчал. Только его глаза горели в темноте парой зелёных огней.

***

"Один на себя, другой на… на другого!" — думал Николай. Прикасаться к браслетам было неприятно, словно на пальцы могло что-то прилипнуть, не ощутимое, но опасное. Машина качалась, пробиралась с кочки на кочку, вокруг понемногу темнело, и Николай ехал очень осторожно и медленно. В груди копошилась привычная уже боль, и порой приходилось останавливаться и ждать, пока удушливый кашель отпустит, и получится снова смотреть на дорогу.

И поэтому, когда машина, наконец, выкатилась на асфальт, Николай вздохнул с облегчением, кашлянул, подождал немного — не разразится ли кашель снова.

И нажал на газ. Хотелось до полуночи вернуться в город, принять лекарства, а там уже думать, кто… Кому…

На кого надеть этот браслет? Жизнь не купишь деньгами, а вот браслет надеть можно. Один на себя, второй на кого-то, и потечет-хлынет жизнь. Главное, браслеты не перепутать. Остальное — магия.

Николай держал одну руку на руле, а другую не мог оторвать от деревянных браслетов. В них была надежда, в них была жизнь, но в них же было и что-то, о чем думать не хотелось. Ведьма недаром шептала едва слышно, и Николай совсем не хотел знать, что произойдет.

Кашель ударил внезапно, и Николай вздрогнул всем телом. Нога непроизвольно вжала педаль, и машина резко прыгнула вперед.

Николай не успел осознать, просто руки сами собой крутанули руль в сторону, нога перескочила на тормоз, машина гулко ударилась во что-то, завизжала тормозами, чуть не ударилась в дерево и остановилась. Николай несколько секунд сидел неподвижно, и просто пытался дышать. Перед глазами кружилась темнота, в ней вспыхивали разноцветные пятна.

“Я кого-то задавил… — думал Николай, — Господи, пусть мне почудилось, Господи… я кого-то задавил…”

Наконец, огонь в груди немного отступил, темнота перед глазами рассеялась, и Николай попытался вылезти. Он долго нашаривал рукой ручку, потом вытаскивал наружу одну ногу. Собственное тело ощущалось не своим, состояло из дрожащего желе и холода. Николай вылез, придержался за двери, глубоко вздохнул и пошел смотреть.

Девочка выглядела почти нормально. Она лежала в кустах, куда ее отбросило ударом бампера, и лица было не видно. Ноги в грязных кроссовках торчали из травы, ветки под тяжестью тела смялись и почти ничего не закрывали. Николай потянул из кармана телефон, уронил его на землю, сел на корточки и кое-как подобрал. Сигнал ловился, хоть и слабо.

— Сейчас… — пробормотал Николай, — скорую, скорую...

Девочка вздрогнула, но ничего не сказала. Похоже было, что она еще жива, только судороги порой сотрясали все тело.

Николай начал набирать номер, и снова выронил телефон. Только сейчас он сообразил посмотреть, что же еще зажато у него в руке, что мешает ему.

Браслеты. Деревянные, почти одинаковые, только один черный, а другой темно-коричневый. Дерево теплое, намокшее от потных ладоней. По поверхности змеится тонкая резьба — то ли надписи, то ли рисунки. Может быть, резьба тоже различается, но не разобрать.

“Найди, кого не жалко… — шепнула ведьма на ухо. — Надень черный браслет ему… И жизнь за жизнь… Только так — дыхание за дыхание, кровь за кровь…”

Было непонятно, звучат ли слова только в памяти Николая, или ведьма неведомым образом подсказывает из своей избушки, но Николаю стало еще холоднее, хотя недавно казалось, куда уж больше.

Николай встал. Глянул на пустую дорогу. На темнеющее небо.

Прислушался к огню в груди. Он пока не беспокоил, но был здесь, рядом. Намекал — совсем скоро, может, даже завтра… или через час… или через неделю…

Браслеты показались очень тяжелыми.

Он грузно и неуклюже проломился сквозь кусты, сел рядом с головой девочки. Пощупал пульс на шее.

Шейка была тонкой, но жилка под кожей билась ровно. От прикосновения девочку снова тряхнуло судорогой, и Николай поспешно убрал руку. Покрутил в руке браслеты. Задумался.

Мысли совершенно потеряли форму и связность. Осталась лишь усталость и страх. Страх и усталость.

Смерть была рядом совсем недавно, но Николаю казалось, что это были долгие века. И вот, наконец…

“Неправильно...” — из потока мыслей всплыло слово, и Николай пожал плечами, словно отвечая сам себе. Он с самого начала, едва только ведьма объяснила суть, знал, что это неправильно.

Жизнь за жизнь, дыхание за дыхание…

Девочка вздрогнула, вздохнула и застонала. Глаза все еще не открывались, но Николай почти чувствовал, что ее жжет боль. Такой же огонь, что и в его груди.

Огонь за огонь.

Николай наклонился и стал надевать браслеты.

Сперва на девочку, свободно и легко на тонкое запястье.

Прежде, чем надевать на себя, Николай на миг заколебался. Посмотрел на девочку, на темно-коричневую полосу на ее руке. На чёрное дерево в своей.

И решительно надел. Браслет скользнул на запястье так же легко, как на тоненькую ручку девочки.

Ничего не произошло, и Николай почувствовал себя идиотом. Криво усмехнулся, вздохнул… и тут в груди вспыхнуло так, как никогда прежде не горело. Он попытался вскрикнуть от боли, но вместо воздуха был огонь.

***

Иринка удивилась: что она делает в кустах? Ей казалось, что она только что бежала по лесу, возвращалась домой. Вспомнилась машина, которая ехала сперва медленно-медленно, а потом вдруг словно прыгнула, и кажется, ударила в нее. Она встала и осмотрела себя. Вся в грязи, и футболка порвалась. Но даже синяков не заметно, только на левом запястье какая-то полоса, похожая на кровь. Иринка потерла, и с облегчением поняла, что это просто грязь. Она оглянулась и увидела машину. И какого-то мужика.

Мужик лежал на животе, и кажется, не дышал. Рядом в траве валялся его телефон — кажется, он пытался вызвать скорую.

— Ой-ой… — пробормотала Иринка и взяла телефон. Позвонила.

***

Николай попытался приоткрыть глаза и удивился. Вокруг все было белым, а рядом кто-то возился.

— Я… что… — с трудом смог выговорить Николай.

— А ты как хотел? — ответил голос. Николай не удивился, узнав ведьму.

— Я умер? — спросил он.

— Ты балбес, — ответила ведьма. — Когда сам отдаешь, то еще больше получаешь. Только знать про то нельзя, а то искренность уйдет.

Николай помотал головой. В ушах зазвенело, тихо и даже немного приятно, словно рядом кто-то играл на китайских колокольцах. И огня в груди не было. Совсем.

— Валяйся, дыши, — сказала ведьма. — На простаках мир держится. А простаки – на своей простоте…

Николай поднял голову от подушки и попытался посмотреть на собеседницу, но в этот момент дверь открылась и вошла медсестра.

— А ну ка, брысь! — воскликнула она, и Николай успел увидеть только, как в окно выскакивает здоровенный черный кот.

Дволец

Дворец был сложен из огромных камней, гладких и теплых. Они впитывали солнечное тепло и казались живыми. Юрка погладил стену ладонями и улыбнулся. Медленно пошел вдоль стены, ко входу.

Огромная дверь в четыре Юркиных роста была плотно закрыта, и бронзовые львиные морды грозно смотрели сверху вниз, но Юрка знал — просто работа у них такая. Они крепко держали огромными клыками кольца, и едва Юрка потянул, дверь легко и беззвучно отворилась.

Внутри было просторно и светло. Широкий коридор вел в глубину замка, на полу переливался ковер, в длинном ворсе которого ноги утопали почти до щиколоток. Юрка медленно шагал вперёд, глядя по сторонам. Вдоль стен стояли доспехи, сжимая латными перчатками длинные алебарды. Свет, падающий непонятно откуда, блестел на узорных нагрудниках, отбрасывал глубокие тени в пустых шлемах.

Юрка прошел до конца и упёрся в стену. Постоял, подумал и хлопнул себя по лбу.

— Лестница! — воскликнул он вслух. — Здесь должна быть лестница!

***

Юрка перебрал немногие оставшиеся детали конструктора. Лестницу делать было не из чего, а значит, подняться не получится. Он задумался, и так и сидел до прихода папы — серьезный, насупленный и тихий.

***

— Папа, — сказал Юрка, — Мне надо конслуктол.

— У тебя же есть, — удивился папа. — Вон, полная коробка. Еще по комнате разбросано.

Он сидел за столом на кухне и допивал свой кофе. Обед кончался, он заехал домой — поесть и проведать Юрку, и надо было уже ехать обратно. Вот-вот затрезвонит телефон — «Николай Евгеньевич, тут надо то…», да «Николай, тут такое дело…», и «Вы знаете, нам не хватает этого…»

— Мне надо еще, — ответил Юрка серьезно. — На лесенку не хватает. Во дволец.

Папа засмеялся и потрепал Юрку по голове.

— Ну, если во дворец, — сказал он, — я вернусь поздно, но постараюсь забежать, купить тебе еще набор.

— А ты после лаботы к маме? — спросил Юрка. Папа кивнул.

— Ненадолго заеду, и сразу домой, — сказал он.

— Скажи маме, что я скучал. — сказал Юрка.

— Мама тоже очень скучает, — ответил папа.

Юрке почему-то захотелось заплакать, но он удержался. Вечером будет конструктор, а значит, утром будет лестница. И он поднимется наверх.

***

Вечером, когда Николай вернулся, Юрка уже спал.

— Еле уговорила, — сказала Екатерина Михайловна. — Все хотел папу дождаться.

— Пришлось сперва на работе задержаться, — пояснил Николай. — Потом кое-как уговорил медсестру пропустить в палату. Время-то неурочное.

«Как она там?» — почти прозвучал вопрос. Николай подумал, что скоро настанет ужасный день, когда ему придется ответить. И Юрке тоже сказать.

— Юрочка сегодня в комнате прибрал, — сказала Екатерина Михайловна. — Сам взялся, игрушки перебрал, из-под дивана кучу всего выгреб.

— Дволец? — спросил Николай с улыбкой.

— Ага, строит что-то, — бабушка тоже улыбнулась. — Достал потерянные детали конструктора своего, попросил помочь помыть — запылились сильно.

— Да, я ему еще принес, сейчас поставлю в комнате. — Николай встал из-за стола и вышел из кухни. Екатерина Михайловна осталась молчать и смотреть на собственные руки.

***

В комнате темно, почти ничего не видно. Свет ночника только немного рассеивал тьму, но даже так видна была грандиозная конструкция в углу. Дворец опирался на стену и на табурет. Набор пластмассовых солдатиков выстроился внутри, там, где по задумке архитектора должен был быть двор. Большой плюшевый заяц сидел рядом с входом, наверное, охранял. Николай ожидал увидеть там льва — Юрка как-то говорил, что вход сторожить должен «стлашный лев», но видимо, окончательный выбор оказался в пользу старого, облезлого и любимого зайца.

В сам «дволец» заглянуть было невозможно, разве что свет включать, и Николай только покачал головой и поставил большой пакет с конструктором на пол.

«Боже, пусть Вика выздоровеет! — подумал он. — Я не смогу Юрке сказать…»

Но Вика лежала где-то в больнице, и не реагировала на прикосновения. Дышала. Немного дергала рукой, если кололи иглой. Немного дрожали глаза под веками от яркого света. И все.

Медсестра смотрела с профессиональным сочувствием, доктор еще два дня назад сказал так скользко и непонятно, что стало ясно — надежды мало. Сыпал множеством умных медицинских слов, которые для Николая звучали заклинаниями. С тех пор Николай не видел его, но и так ясно было, что ничего толком не изменилось.

Он тихонько прикрыл дверь и пошел к себе.

***

Теперь во дворе стояли гвардейцы, а вход охраняло настоящее чудовище — голова с огромными ушами поднималась выше окон второго этажа. Но Юрка не боялся чудовища — так же, как и львиные морды на дверях, оно было добрым. Гвардейцы тоже не пытались помешать мальчику — они стояли неподвижно, и только взглядами провожали его, пока он шел к огромным дверям.

Внутри почти ничего не изменилось. Тот же коридор, ковер, доспехи и алебарды. И в конце — лестница. Юрке стало тяжело идти, теперь он двигался, словно сквозь воду. Медленно и размеренно. Шаг за шагом.

Вот он поднялся на первый пролет. В широком окне пылало закатное солнце, такое алое, какого Юрка никогда в жизни не видел. В глубоком синем небе плыли розовые облака. Он постоял с минуту, любуясь невероятной красотой. Отсюда казалось, что если прыгнуть прямо в окно, то за спиной сами собой развернутся крылья, воздух подхватит, тело станет легким-легким, и он полетит куда-то туда, в простор, в закат. Только этого пока нельзя было.

***

— Юрочка, что же ты? — спросила бабушка. — Пошли обедать!

Ее даже немного беспокоило, с каким увлечением малыш играл. Тихо, сосредоточенно и как-то маниакально.

— Сейчас, баба, — ответил Юрка и сразу встал. Посмотрел на свое творение, кивнул каким-то своим мыслям и побежал мыть руки.

Екатерина Михайловна посмотрела ему вслед и вздохнула. Снова неодобрительно посмотрела на «дволец» и снова вздохнула. Что еще ребенку делать? Мать в коме, отец бесконечно на работе. В садик бы его, но Вика сперва так хотела сама сидеть с ребенком, а теперь, после аварии, приходится сидеть бабушке. А потом, наверное, придется Коле искать садик…

Потому что Екатерина Михайловна для себя уже решила — уйдет Вика, и она пойдет следом. Незачем ей здесь оставаться.

— Баба, а что кушать есть? — спросил Юрка. Он уже помыл руки, и теперь смотрел снизу вверх, серьезно и ожидающе. Почти так же, как прежде, только сейчас радости в глазах не было.

«Пусть уж строит свой дволец, — подумала бабушка, — что я ему?»

— Пойдем, я тебе макарошки положу, — сказала она вслух.

***

Второй раз Юрка смог почти сразу пройти мимо окна. Только краем глаза посмотрел. Солнце почти скрылось, зато на небо выкатилась огромная серебряная луна, раскрасила облака серебром вместо розового, превратила долину внизу в неясные тени. Это тоже было обалдеть, как красиво, но время шло, а Юрке надо было еще подниматься и подниматься.

И он пошел дальше. Теперь по стенам загорелись небольшие фонари, яркое пламя плясало под прозрачными колпаками. Доспехов здесь не было, зато в нишах стояли бюсты строгих стариков с суровыми взглядами. Ни один из них не улыбался, но почему-то Юрка знал — они тоже не вредные. Они, как баба Катя, когда начинает ругать за что-нибудь. Поэтому он шагал и улыбался каждому из стариков. И те, хоть и не улыбались в ответ, но словно открывали проход на следующую ступеньку.

И все равно, когда Юрка добрался до вершины бесконечной лестницы, он весь вспотел и ужасно устал. Ноги подкашивались, голова кружилась, а перед глазами все расплывалось. Он даже хотел заплакать, но увидел прямо перед собой огромный, на всю стену, ковер с картиной на нем, и замер, открыв рот.

Высокая, невероятно красивая тетя стояла среди цветов и трав. На ней было длинное серебряное платье, которое внизу скрывалось среди трав. У ног отдыхали два зверя — слева маленький козлик, который смотрел прямо в глаза Юрке, внимательно и, казалось, с насмешкой. А справа — огромный волк, положил голову на мощные лапы и уставился пронзительно желтыми глазами куда-то за спину тети.

Юрка не мог видеть глаза волка, но был уверен, что они у него открыты, что они желтые… И еще, что этот Волк — вовсе не такой, как львы на бронзовых дверях или зайце-чудовище во дворе. Он может сожрать взаправду.

Юрке вдруг стало страшно. Все вокруг вдруг стало невероятно настоящим, большим и могущественным.

— Дласте… — сказал он тете на гобелене. Она промолчала. Юрка понял, что на помощь никто не придет. Никто не подскажет ни слова.

Но и не надо ничего подсказывать или помогать — надо только сказать то, что думаешь. Что чувствуешь. Что горит в сердце.

Козлик у ног тети вдруг подмигнул, и Юрка заговорил.

— Я плошу, — сказал он. — Я очень плошу — пусть мама будет здолова! Пусть велнется и будет здолова.

Юрка стоял и смотрел, а тетя в серебряном платье все так же безразлично смотрела куда-то поверх его головы. Юрка даже хотел заплакать, но вместо этого твердо и решительно сказал:

— Я постлоил. Я плишел. И я плошу!

А потом вдруг все вокруг него пошатнулось. Дворец вдруг наполнился тенями, они закружились в безумном танце. Юрка все же заплакал, слезы потекли по щекам, но он стиснул кулачки и стоял.

И вдруг что-то негромко стукнуло, и все затихло.

Волк закрыл свои глаза, козлик едва заметно улыбнулся, а тетя в серебряном платье кивнула.

— Иди, открывай двери, — прошептал кто-то на ухо Юрке, и он вздрогнул всем телом и проснулся.

***

Юрка выбежал в прихожую.

— Ты куда? — удивилась баба Катя.

— Отклывать! — ответил Юрка, и тут в замке зашуршало. Как будто кто-то пытается попасть ключами в скважину, но никак не может.

Юрка торопливо повернул ручку, и появился папа.

— Очнулась! — сказал он вместо приветствия. Баба Катя тихо ахнула где-то за Юркиной спиной.

— Она очнулась! — папа почти кричал. — Разговаривает, улыбается! Доктор говорит, что подержат для надежности еще немного — надо проверить то и это. И на днях отпустят домой!

— Боже, Коля, какое счастье! — воскликнула баба Катя.

Юрка засмеялся, захлопал в ладоши, запрыгал.

А когда вечером папа зашел к нему в комнату пожелать спокойной ночи, он увидел, что «дволец» разобран, конструктор разложен по коробкам, а плюшевый заяц лежит рядом с Юркой.

— А что с твоим дворцом? — удивился он.

— Я постлоил, — ответил Юрка. — Я поднялся. Я поплосил.

Дар в наследство

Свеча вспыхнула ярче и сразу погасла. Инга знала, что если посмотреть на фитиль под особым углом, станет видно, что пламя на месте, просто почернело в темноте, и не рассеивает мрак, а собирает его. Но смотреть было нельзя. Она уставилась неподвижно прямо перед собой и пела без слов, тягуче и монотонно. Заклинала.

В темноте появились образы. Слова не звучали, не было голоса, что произнес бы их — просто чувства заполнили собой пространство. Ненависть, страх, гнев. И снова страх и ненависть. Очень много страха, очень много ненависти — Инга слушала все это, пропускала через себя и старалась не впитывать.

— Убить! Убить обманщика! — шипело в воздухе, и сразу становилось ясно, что иначе и быть не может, обманщика непременно надо убить.

— Сердце! Вырвать сердце! Пронзить его когтями, разорвать его! — и становилось не по себе от кипящей ярости.

— Нет! Нет-нет-нет! Так нельзя, нельзя! — к ненависти примешивался страх и жалость, звенящей, тоскливой нотой в общем гуле.

Жалость к себе, страх за себя, ненависть к кому-то, кто был здесь, совсем рядом. Глазами видеть почти ничего не получалось — мельтешение теней, редкие вспышки бледно-голубого и ядовито-зеленого, и снова тени-тени-тени. Различить контуры невозможно, но что-то внутри знает, что здесь лишь одна сущность, гневная и напуганная собственным гневом. Кажется, женщина, но сказать точно невозможно.

Эмоции призрака гудят осиным роем, пытаются ужалить, но пока беспощадно и неистово жалят лишь самого призрака.

Обычная, в общем, картина.

Если бы Инга могла глянуть на себя со стороны — испугалась бы. Нос заострился, щеки ввалились, сама бледная — натуральная покойница. Но смотреть на нее было некому — она выставила за дверь хозяина квартиры и закрыла дверь. Немного поколебалась, и твердой рукой заперла — мало ли, как пойдет. Нечисть непредсказуема и опасна, если она потерпит поражение, то те, кто прибежит на помощь, сами сгинут.

Поэтому она сидела на полу в пустой комнате, таращила глаза в пустоту и выла-стонала бессловесные заклинания.

Наконец, из круговерти теней и стонов явилось лицо. Такое же бледное, как у самой Инги, такое же худое и такое же мертвое.

— Он yбил, — тонкие губы едва шевельнулись. — Я не хотела, и он yбил…

Широко раскрытые глаза смотрели прямо в душу Инги, и ей стоило большого труда не прервать транс и остаться отстраненно-спокойной.

— Убить его! — лицо призрака исказилось ненавистью, глаза вспыхнули жутким пламенем, таким же, как черный огонь свечи, рот оскалился… и почти тут же все пропало.

Инга с трудом подняла руку, протянула ее и погасила свечу, просто придавив пальцами фитилек. Ощущение небольшого ожога принесло чувство, что она все еще здесь, все еще жива.

Пришлось посидеть на месте еще несколько минут, и только потом она смогла встать и пойти открывать двери.

Хозяин при виде ведьмы не осмелился задать ни одного вопроса и торопливо отошел, освобождая Инге путь.

— Я позвоню о результате, — сказала Инга, проходя мимо него, и сама удивилась, насколько спокойный и уверенный у нее был голос. Чувствовала она себя еле живой.

* * *

Она вскипятила чайник и поставила на стол большую чашку с аляповатыми цветами. Дрожащей рукой взяла заварник и потянулась налить себе.

— В шкафу глянь, — сказал хриплый голос сзади.

Инга обернулась. На нее строго и серьезно смотрел бабкин кот. Она поставила заварник и медленно, готовая в любой момент опереться на стол, пошла к шкафу. Там стояла большая запыленная бутыль, литра на полтора. Правда, початая больше, чем на треть.

— Старая, как такая же притаскивалась, всегда с этого начинала, — пояснил кот.

Инга послушно откупорила, понюхала, отхлебнула прямо из горлышка.

Травы, травы и отчетливый алкоголь. Дыхание перехватило, внутренности обожгло огнем, но в ушах немного перестало звенеть.

— Бабушка сама такое делала? — спросила она и утерла выступившие слезы. Кот промолчал, задрал заднюю лапу и принялся вылизываться.

— А чего раньше молчал? — спросила Игна кота и закупорила бутылку. Немного более твердо, она пошла к своей чашке.

Кот глянул на нее из-под задранной лапы, невнятно мяукнул и продолжил свое дело.

— Не ври мне, — сказала строго Инга. — Бабушка мне прямо так и сказала, мол, будет сложно, спрашивать тебя!

— Так и сказала? — удивленно спросил кот.

— Нет, — ответила Инга. — Это я тебя подловила. Она мне толком ничего не успела объяснить, только дар передала.

— Вот и верь после этого людям, — сказал кот, встряхнулся и поднялся. — Чего хотела-то?

Инга задумалась. Сколько она помнила бабушку, кот всегда был с нею. Настоящий ведьмовской кот, только рыжий, а не черный.

* * *

В тот мрачный день, когда старуха умирала, она в самом деле ничего не говорила про кота. Инга хотела позвонить в скорую, но старуха запретила. Сказала, что хочет умереть дома, а не в больнице. И что есть ещё одно дело, которое важнее врачей — надо передать дар.

Говорила так спокойно и вела себя так невозмутимо, что Инга до последнего не верила, что та сейчас умрет…

А потом, пока Инга осознавала теперь уже свой дар, смотрела на обычные вещи, ставшие нездешними и таинственными, окрасившись в цвета аур, слушала шорохи потоков сил и перезвон небесных сфер, бабушка вдруг сказала:

— Ну, разберёшься тут.

Инга посмотрела на нее, чтоб ответить, и увидела отлетающую душу. Та кивнула, помахала рукой и исчезла.

Так началась ее жизнь ведьмы. Она понемногу разбиралась со своим даром, продолжала работать на прежней работе, только перебралась из съемной комнаты в бабушкину квартиру.

А позавчера к ней подошёл директор и сказал, что ему посоветовали обратиться к ее бабушке, потому что он купил сыну дачу, а там то ли полтергейст, то ли ещё какая-то ерунда. Сны кошмарные снятся, шаги по ночам слышатся, и вообще неприятно что-то.

Она и ляпнула, что бабушка ей свой дар передала.

Вот и работала теперь.

И по словам кота, бабушка тоже порой еле живая с такой работы приходила, на одной только силе воли переставляя ноги.

— Мертвец, он глупый, — сказал кот с важным видом. — Ничего не видит, одни тени эмоций.

Инга слушала и пыталась представить. Вот, если бы она умерла… и видела только тени…

— Призрак времени не знает, для него смерть была только что, — продолжал кот. — И если свои переживания в момент смерти были очень сильными, то мертвец остается здесь, пока не проживет их.

— Мертвец проживет? — переспросила Инга.

— Потому призраки и зависают, — пояснил кот, — не могут прожить, пережить. Они же мертвецы.

— Этот призрак хочет кого-то убить, — сказала Инга.

— Своего убийцу, ясное дело, — сказал кот и посмотрел так по-особенному, что Инга сразу поняла, что пора выдать ему лакомство. И не простое, а что-нибудь особо вкусное. Она поднялась и с удивлением поняла, что ноги почти не дрожат, зато немного покачивается вся кухня — действовало бабушкино зелье. Она достала из шкафчика консервную банку с печенью трески. Кот сперва делал вид, что ему совершенно неинтересны манипуляции новой хозяйки, но при виде банки громко замурлыкал. Вел себя привычно, лез мордой под руки, мурлыкал и урчал, и не читал лекций.

Инга снова и снова перебирала свои впечатления от общения с призраком и сравнивала со словами кота. Выходило, что призрак попросту принял молодого человека, нового хозяина дома, за своего убийцу, и теперь пылает жаждой мести.

— А если его и в самом деле yбить? — негромко, у самой себя спросила Инга. Кот, разумеется, услышал, но ничего не ответил. Лакомство важнее.

Инга спросила громче, теперь уже обращаясь к коту:

— Если призрак исполнит свою месть, он уйдет насовсем?

Кот не реагировал, и Инга подумала, что стоит подождать, пока он наестся. Но потом встала и решительно шагнула к миске — вспомнила, что бабушка, конечно, кота своего любила, но говорила, что строгость так же важна, как и любовь.

Кот коротко глянул на покачнувшуюся хозяйку, все понял и сделал вид, что и сам уже оторвался от миски. Отошел немного, облизнулся и рассудительно ответил:

— Если исполнит, то уйдет. Только вы, люди, обычно нервно как-то относитесь к yбийству…

— Это уже моя проблема, — ответила Инга, у которой в голове все отчетливее проявлялось решение. Сражаться с призраком ей не хотелось, девушку было жалко. Из обрывков эмоций, теней впечатлений и слов она домыслила, что ее изнаcилoвaли и yбили в этом доме. Скорее всего, не сам прежний хозяин, а кто-то другой. А теперь в доме появился молодой человек, еще и со своей невестой, и призрак видит тени их чувств… и уверен, что снова встретил убийцу.

Искать настоящего преступника слишком сложно — может оказаться, что он давно умер своей смертью. А значит, остается лишь сыграть на слепоте призрака.

* * *

Второй сеанс был проще. Снова горели свечи, снова поднимался дым от курений. Снова Инга выла и стонала заклинания — по наитию, по зову своего дара.

Но в этот раз какая-то частица ее разума сидела в зрительном зале и наблюдала за процессом.

Вот круг. Вот свечи, благовония и амулеты. Вот мужчина, лежит связанный в круге. И нож — небольшой, но очень острый. Если призрак захочет, его силы вполне хватит поднять такой, хозяин говорил, что небольшие предметы полтергейст уже кидал.

В этот раз эмоции были другие, и Инга сразу поняла, что все получится. К гневу и страху — те чувства, что испытала девушка во время своей cмepти, примешивалось торжество.

— Ты здесь! — взвыла она.

— Я настигла тебя! — от потустороннего хохота вылетели бы стекла, если бы он звучал по настоящему, а не только в голове Инги.

— Ты заплатишь! Заплатишь, заплатишь! — ни одного слова о страхе, она видела свою цель и торжествовала.

Инга постаралась приглушить свои собственные эмоции, чтобы не отвлекать призрака. Дело двигалось к финалу.

А потом ярость и гнев, страх и ненависть, жажда мщения и боль от собственной смерти слились в единый ослепительный и страшный сгусток, и девушка появилась.

Она была красива. Она была ужасна.

Глаза выпучены, на шее горят следы yдyшения. Пальцы скрючены когтями, ногти обломаны, призрачная кpoвь сочится из ранок. Видно, что она сопротивлялась, видно, что противник был сильнее. Тогда, не теперь.

Ножа, заботливо приготовленного для нее, она не заметила. Ударила голыми руками, и погрузила пальцы в грудь. Вырвала сердце и расхохоталась.

— Теперь ты мepтв! Мepтв! — она нависала над телом и размахивала своей кровавой добычей. — Твое сердце холодно, как мое!

А потом она просто растаяла. Исчезла. Несколько секунд от нее оставался лишь потусторонний смех, вскоре стих и он.

Инга посидела еще несколько минут, приходила в себя. Потом поднялась.

На этот раз ее почти не шатало — сказалось, что она была готова к тому, что увидит.

Начала неспешно убирать. Огарки свечей в мусор, нож, что так и не пригодился — в футляр и в сумку.

Последней подняла жертву. Мepтвого мужчину.

Куклу, небрежно слепленную из воска.

Повертела в руках, покачала головой.

Она вовсе не лепила ни сердца, ни ребер, но восковая грудь была разорвана, торчали восковые обломки ребер, похожие на огарки тонких свечей. И в глубине была вмятина, словно оттуда вынули валентинку.

— Похоже, девушка не знала, как выглядит настоящее сердце, — пробормотала Инга. Она подумала и аккуратно упаковала мepтвую куклу. Дар подсказывал ей, что правильнее будет похоронить беднягу — просто для того, чтобы дело было доведено до конца.

Приемная дочь

Она была такой изящной, что казалась полупрозрачной, а шагала так легко, что казалось, будто она парит над землёй. Она выглядела сказочной феей, по недоразумению попавшей в пыльный городской парк.

Татьяна смотрела на чудесную незнакомку с таким удивлением, что не поняла, что все вокруг замерло. Затихли моторы машин, перестали шуршать листья, замолчали играющие дети. Только она, таинственная чудесная дева, плыла вперёд, к своей неведомой цели.

И Маринка.

Маринка тоже не застыла, как прочие, она шла и озиралась по сторонам, на ее лице все больше и больше виднелось изумление.

Татьяну пронзили недобрые предчувствия, что-то сейчас должно было случиться ужасное. Она напряглась, силясь шевельнуться, но тело словно позабыло, как это делается.

Дева подошла к Маринке и улыбнулась. Маринка робко улыбнулась в ответ, и Татьяна увидела, насколько девочка и дева похожи.

— Ты… — сказала дева. Ее голос не походил на человеческие голоса, он журчал ручьем, шелестел ветерком в листве, шептал призрачными голосами снов.

— Вы кто? — спросила Маринка, и в ее голосе Татьяне почудились те же отзвуки неведомого.

Дева шепнула, и Татьяна не услышала ни слова. Но она и так знала, что было сказано.

***

Маринка была приемной.

Двенадцать лет назад Татьяну бросил Виктор, она уехала к матери в деревню и всю ночь рыдала. А утром на пороге обнаружила младенца, завернутого почему-то в лопухи.

Мать тогда поджимала губы и советовала сдать ребенка в детдом, но Татьяна не смогла. Девочка смотрела на нее с таким доверием, с каким сама Татьяна прежде смотрела на Виктора, и отдать ее казалось предательством.

Она жила у матери, оформила академотпуск. Даже врать не пришлось — многие знали о ее романе с Виктором, и когда она оказалась с ребенком, все знакомые сами себе придумывали всю историю. Татьяна порой даже удивлялась, почему никто не посчитал время — ведь она уезжала к матери совсем ненадолго, просто не успела бы выносить и родить! Но потом она поняла, что знакомые просто прикладывают к ее судьбе сценарии душещипательных сериалов.

Маринка росла здоровой и очень красивой. Не более странной, чем все дети.

Татьяна доучилась, начала работать, Маринка ходила в детский сад, потом в школу. Обычная рутина.

После работы Татьяна шла через парк, садилась на лавочку и ждала. Маринка шла из школы, видела мать, подбегала к ней. Объятия, улыбки, потом они вместе шли домой — молодая, начинающая полнеть женщина с усталыми глазами и изящная девочка, шагающая так легко, словно парила над асфальтом…

А сегодня появилась она…

***

Маринка слушала незнакомку. Татьяна не могла видеть ее лица, но знала, что глаза широко раскрыты и в их глубине мерцает огонек удивлённого внимания. И понимания. И веры — ясно же, что Татьяна не могла быть матерью этого чуда, Маринки.

Татьяна знала, что настал миг расставания. Сейчас Маринка уйдет, как ушел когда-то Виктор — не прощаясь, просто потому, что они птицы разного полета.

Татьяна хотела что-то сказать приемной дочери, но не могла подобрать слов. Впрочем, она все равно не могла шевельнуться, язык лежал во рту бессильной тряпочкой, и вся Татьяна была жалкой, маленькой и ничтожной. Что она могла дать Маринке? Такой же скучный и унылый быт, как у нее самой?

И все же горечью тлел внутри немой протест.

И когда Маринка несмело протянула руку и коснулась пальцев девы, Татьяна встала и пошла вперёд.

Каждое движение было невыносимо тяжело. Каждый шаг давался с трудом, она ползла, как сквозь сон, медленно и тягуче, само время застыло, а пространство растягивалось как резина, и дева оказывалась намного дальше, чем казалось.

Она открыла рот, чтобы окликнуть Маринку прежде, чем та совершит что-то необратимое, но воздух стал густым и влажным, забил рот кляпом, и Татьяна чуть не поперхнулась.

Маринка не замечала движения приемной матери, она смотрела снизу вверх на незнакомку, такую прекрасную, такую великолепно-таинственную. Такую же, как сама Маринка.

А потом они шагнули куда-то вбок, назад и в сторону, непонятно, куда, но прочь, прочь отсюда. И растаяли. Исчезли и пропали.

Татьяна всхлипнула, резким выдохом выталкивая изо рта густой воздух и прыгнула вперёд. Следом за дочерью, пусть сколько угодно приемной, но родной, родной!

Мир кругом вдруг потемнел и закружился. В ушах зазвенело, возникло ощущение падения, бесконечного и страшного. И все кончилось.

Татьяна стояла в лесу.

Незнакомые, странные деревья возвышались над головой. Тонкие, невероятные запахи щекотали ноздри. Где-то в стороне слышались песни птиц, каких не бывает.

А перед нею стояла та самая незнакомка. Татьяна свалилась сюда, как мешок, ноги подкосились, и она села на землю. Дева обернулась и смотрела на нее сверху вниз, с изумлением и брезгливостью.

— Я пришла за моей дочерью! — сказала Татьяна. Вставать она пока не пыталась — надо бы, но не было уверенности, что ноги удержат. Что она снова не свалится, жалко и нелепо.

— Это не твоя дочь, — голос девы прозвенел натянутой струной, но в нем слышались и отдаленные раскаты грома.

"Мамочки, во что я влипла?! — подумала Татьяна. — Что делать-то теперь?!"

Но вслух она сказала так твердо, как только могла:

— Моя. Я не рожала ее, но я вырастила ее, я воспитала…

— Остерегись, смертная! — голос девы шелестел, как змея в траве. — Уходи, пока можешь!

— Я не уйду, пока не поговорю с Маринкой! — ответила Татьяна.

Лицо девы не изменилось, но сам воздух вокруг нее заискрился от гнева. Она протянула руку к Татьяне, и вдруг стала невозможно далёкой. А рука тянулась и тянулась из этой дали, становилась все больше и больше.

— Я раздавлю тебя, как жалкое насекомое! — прогремел голос девы, ставший мощным и гулким, отдающимся в костях женщины.

Татьяна из последних сил сопротивлялась ужасу, порыву броситься прочь, начать метаться, как таракан под тапком. Это было бесполезно и унизительно, это было глупо и страшно. Стоило лишь начать, и паника захлестнет разум, безумие и ужас поглотят саму суть Татьяны. И смерть станет естественным финалом этой глупости.

И тут мир снова крутанулся, замелькал и провалился куда-то вниз. Татьяна поняла, что чья-то рука подхватила ее, подняла, и мгновение спустя она стояла рядом с Маринкой.

— Это же мамочка! — воскликнула дочь. — Зачем ты обижаешь мамочку?

Наваждение исчезло, Татьяна снова стояла перед девой, а Маринка обнимала ее обеими руками. От девочки исходило тепло и сила, и дева отступила на шаг назад.

— Ма-Ари На! — воскликнула дева и добавила ещё что-то непонятное, на незнакомом, звеняще-шипящем языке.

— Нельзя обижать мамочку! — ответила Маринка.

На миг застыла тишина, смолк щебет птиц и шелест листьев, застыл ветерок, а на бесстрастном и прекрасном лике девы проступили растерянность и удивление.

— Пошли? — сказала Татьяна. Маринка кивнула, и мир снова покачнулся, перевернулся и рассыпался. Чтобы собраться вновь в том же парке, где все началось. Только теперь Татьяна не сидела на лавке в ожидании дочери, а стояла на дорожке в обнимку с нею.

— Я растерялась, — сказала Маринка.

— Неудивительно, — ответила Татьяна, — я тоже.

И они засмеялись с облегчением.

Но сердцем Татьяна знала, что это не конец.

***

И когда через три дня вечером тени вдруг сгустились рядом с ее кроватью, и из них выступило невероятное чудовище, Татьяна даже не удивилась.

— Королева прислала, — сказало чудовище. — Не боись, не укушу.

Татьяна села на кровати и подумала, что это вполне может быть сном.

— Королева говорит, принцесса может жить у тебя, если хочет.

— Королева, значит? — спросила Татьяна, но чудовище словно не услышало.

— Но принцесса должна учиться, — продолжило оно, — принцесса должна знать и уметь.

Татьяне захотелось стукнуть чудовище по башке, но под рукой была только подушка. Почему-то она совершенно не боялась, хотя чудовище словно пришло из фильма ужасов — наполовину скрытое в тени, с горящими глазами, с огромными, влажно блестящими клыками, туша, сливающаяся с ночью вокруг.

— Чего она хочет, эта ваша королева?

Раздался негромкий глухой стук — чудище положило что-то на столик рядом с кроватью.

— Пусть принцесса наденет перед сном, — сказало чудище. — Она вернется назад, когда пожелает.

И исчезло, словно его и не было здесь. Татьяна глянула и сразу же увидела небольшое колечко. Серебряное, тускло светящееся в темноте, покрытое не то письменами, не то узорами.

Татьяна прислушалась к себе. Страх нарастал внутри, но вовсе не ужас перед зубастой и косматой ночной тварью. Безумно страшно было за Маринку — куда она уйдет, если наденет кольцо? Вернется ли назад?

Захочет ли возвращаться?

Она протянула руку, хотела взять кольцо и выкинуть в окно. Или разбить его молотком. Или сделать что-нибудь еще… но остановилась.

Имела ли она право привязывать к себе девочку?

Принцесса, надо же…

Она представила себе Маринку в платье, как у той девы в парке. Высокая, прекрасная, изящная.

Захочет ли такая Маринка вернуться к Татьяне? И о чем она сможет говорить с ней, что расскажет?

— Вернется, когда захочет, — одними губами прошептала Татьяна и осторожно взяла кольцо. Металл был неожиданно теплым, словно живым. Кольцо словно смотрело на нее, строго и с ожиданием.

— Она не захочет, — едва слышно прошептала Татьяна.

Но можно ли было не пустить? Запереть, заточить, связать? Связать любовью, задушить в объятиях, вцепиться в душу…

— Иди, доченька, — прошептала Татьяна и встала с кровати. Босиком прошла в комнату дочери, долго смотрела на ее спокойное лицо.

Маринка открыла глаза.

— Мама? — спросила она спросонья. — Что-то случилось, мама?

Татьяна думала, что не сможет сказать этого вслух, но получилось легко, почти спокойно.

— Посыльный от Той приходил, — ей даже удалось добавить в тон капельку насмешливого спокойствия. — Просил передать тебе вот это.

Она положила кольцо на стол. На Маринкином лице проступил страх и… радость? Разумеется, радость. Татьяна понимала, что Маринка тоже думала обо всем этом. Вспоминала чудо. Вспоминала, что она принцесса.

— Это чтобы… — она сбилась и вопросительно и с ожиданием посмотрела на приемную мать.

— Не знаю, — ответила она. — Сказал, что ты можешь вернуться, когда захочешь.

Слова были сказаны. Дальше решать было Маринке.

Она сидела и смотрела на кольцо, на мать, снова на кольцо.

— А можно, мама? — робко спросила она, и Татьяне стало чуть теплее от этого “мама”.

— Кольцо твое, — ответила Татьяна. — Ты большая девочка, можешь сама решить.

Маринка улыбнулась с откровенной радостью и предвкушением чудес. Татьяна потрепала ее по голове и пошла к двери.

— Удачи, дочка, — сказала она.

— Я буду ждать тебя, — добавила она, когда дверь закрылась.

За дверью раздался едва слышный звук, словно звякнул серебряный колокольчик.

Темный лес

(этот рассказ является своего рода продолжением рассказа "Дар в наследство")

Краски исчезли. И вкус тоже. Воздух стал затхлым и пустым. Слишком яркий свет резал глаза, а в тени наказывала невыносимая тоска. Хуже всего были переходы со света в тень, от этого подкатывала тошнота, но желудок был пуст, и спазмы только больно сводили мышцы.

Лёнчик знал, дальше будет ещё хуже. Дальше тоска превратится в сосущую боль, а боль — в медленный огонь. И все вокруг станет мутным, тошнотворным и отвратительным, и любое движение — мучительно-бессмысленным. Лекарство от этой тоски Лёнчик тоже знал — пopoшoк. Но Лысый четко сказал — в долг больше не даст. Ни крошки. И вся жизнь превратится в сплошную муть.

И пока все это не стало совершенно невыносимым, пока еще есть силы поднять руки, следовало что-то с этим сделать. Дома взять было нечего — мать попрятала все, что можно было продать.

К счастью, совсем недавно в школе Лёнчик слышал про одного хмыря из книжки — тот тоже влип в какую-то мутную хреновину и пошел к соседке. Тюкнул топором и отжал бабла. Никогда не подумал бы, что уроки литературы пригодятся, но надо же!

Лёнчик не хотел стучать топором. Дело это тухлое, ненадежное… да и у того хмыря из книжки дело кончилось плохо. Но топорик на всякий случай взял с собой небольшой, зато внушительный. Сам Лёнчик такого испугался бы наверняка, а значит, и старуха тоже должна.

Про старуху Лёнчик слышал что-то странное. Вроде, она была ведьма, хотя какие ведьмы в городе? Ведьмы — они должны жить в глухом лесу, варить мухоморы и лягушек в большом котле и ковылять по тропинкам с большой вязанкой хвороста. Правда, эта ведьма недавно умерла, и в ее квартиру въехала внучка — совсем молодая девушка, которую Лёнчик еще не видел. А это даже проще и легче. Молодая-то не станет упрямиться, напугается, и сама все отдаст. Может, даже и вместе с мухоморами — ребята говорили, они даже лучше пopoшкa. А скорее всего, днем будет на работе, не на пенсии же она.

В голове Лёнчика все это было таким простым и понятным, что он еле дождался. И днем, когда все вокруг были на работах и никто не мог помешать, он позвонил в дверь к соседям. Подождал. Позвонил в квартиру напротив, и снова долго, мучительно долго слушал тишину. И наконец, вставил между дверью и косяком топорик и нажал. Ничего не произошло. А ведь в фильме было так просто!

Лёнчик приналег сильнее, принялся качать топор туда-сюда, чтоб он поглубже вошел в щель, но ничего не получалось. Он весь вспотел, то ли от усилий, то ли от волнения. Потом Лёнчик обратил внимание на то, что косяк ничем не укреплен, обычное дерево, которое от его усилий понемногу трещит и выкрашивается щепками, и удвоил усилия.

Ему казалось, он невыносимо долго возится у двери. Порой он с тревогой оглядывался, за спиной чудились люди — старуха-ведьма, участковый Иван Константинович, училка из школы. Лёнчик даже отчетливо услышал голос матери, но не понял, что она сказала. Он шарахнулся прочь, потом разозлился и толкнул дверь изо всех сил. Что-то хрустнуло, треснуло и Лёнчик вошел в квартиру. Потный, бледный и с топором наперевес.

Под ногами кто-то громко мяукнул, Лёнчик оступился и чуть не упал. Ударился рукой обо что-то твердое, негромко вскрикнул и принялся нашаривать выключатель. Но почему-то выключателя не было, а пространство вокруг было намного больше, чем положено прихожей обычной квартиры. А еще тревожно и остро пахло ночью и лесом.

Запахи и цвета вернулись, внезапно и мощно, но теперь это не только радовало, но и пугало. Цвета стали глубокими и мерцающими, звуки обрели глубину, запахи стали отчетливыми и разделились на множество оттенков. Лёнчик видел каждую тень, слышал каждое колыхание листа, обонял травы и деревья, и незнакомых зверей, и еще что-то, незнакомое. Стало страшно, словно весь мир вокруг ожил, шевельнулся и глянул тысячами глаз на Лёнчика. Он осторожно оглянулся назад, туда, где только что была дверь, которую он так неосторожно взломал. И увидел чьи-то яркие зеленые глаза, что смотрели на него равнодушно и хищно из темноты.

Лёнчик тихонько взвизгнул и бросился бежать.

***

Инга все еще не представляла, что ей делать со свалившимся на нее даром ведовства, но ясно, что прежнюю жизнь вести она просто не сможет. Неудобно смотреть на начальника и постоянно сдерживать себя, чтобы отвечать на то, что он говорит, а не на то, что он думает при этом. Видеть призраков, слышать непонятные шепоты, смутно догадываться о собственных путях — все это не давало спокойно погрузиться в быт, толкало и будоражило. Надо было становиться настоящей ведьмой, но Инга все еще не понимала, что это значит.

Поэтому она уволилась с работы и теперь жила на небольшие накопления. Много гуляла, слушала тишину у реки, смотрела в небо, собиралась сходить в лес — по-настоящему, глубоко и надолго, здороваясь с деревьями и беседуя со зверями. Сперва в обычный, куда можно доехать на электричке, а потом - немного привыкнуть и войти в настоящий лес. В Тёмный Лес, который всегда здесь, всегда рядом, где живут звери, откуда идёт настоящая сила ведьм.

Она ещё не решилась, но чувствовала, что уже скоро сможет.

Она сидела в парке и слушала. Если внимательно прислушаться, то звуки улицы сперва становятся глуше, потом пропадают вовсе, и начинает звучать сама земля. Деревья медленно и глухо шепчут что-то непонятное, стремительно и быстро несутся простые мысли птиц, а люди вокруг сливаются в журчащий поток, шелестящий и постукивающий, то ли как неведомая машина, то ли как топот вереницы муравьев на дорожке. Инга никогда прежде не задумывалась над этой стороной жизни в городе и теперь словно вошла в другой мир, немного знакомый, но загадочный и необычный.

И вдруг во все это умиротворение, в шуршание, щебет и шелест вклинился странный и тревожный звук. Инга удержалась от того, чтобы не вскрикнуть от неожиданности. И еще от гнева — потому что она сразу поняла, почувствовала, что произошло — в ее дом вошел кто-то чужой. Посторонний. Враг.

***

Дверь была раскурочена. Похоже было, что около замка ее долго и старательно грызли, и Инга только сейчас подумала, как была беспечна бабушка, когда жила столько лет почти не запираясь. Любой дурак может такое расковырять обычным ножом, что, похоже, и произошло.

Она вошла, не задумываясь о том, что будет делать. Она ведьма, а в ее дом вторгся какой-то негодяй.

И чуть не споткнулась о лежащее у порога тело. Парнишка лет шестнадцати лежал лицом вниз. Рядом с правой рукой у него был топор. Прямо на спине у него сидел кот и вылизывался.

— Твоя работа? — спросила Инга. Кот не ответил, но по его позе ясно было, что его. Даже задранная вверх лапа, казалось, светилась самодовольством.

Инга присела рядом с телом и коснулась пальцами шеи. Парень был жив, но без сознания. В самом прямом смысле — его дух ушел. Инга всмотрелась и почти сразу увидела тончайшую нить, уходящую куда-то в сторону. Не вверх, не вниз, а…

— Куда ты его отправил? — спросила Инга кота.

— В Тёмный Лес, — кот перестал вылизываться и взглянул на Ингу. Глаза блеснули в полумраке прихожей хищным янтарем. Инга нахмурилась.

— Он же там погибнет, — сказала она. Кот не ответил, он выпустил здоровенные когти и принялся выкусывать что-то между ними.

— Слушай, ну все же нельзя же вот так просто… — сказала Инга.

— Он же сломал твой дом, — ответил кот.

— Не дом, а только дверь, — ответила Инга. — Все же надо сперва поговорить с ним.

Кот встряхнулся и поднялся.

— Иди за ним и говори, — равнодушно сказал он. Спрыгнул со спины лежащего человека и задрав хвост, как флаг, отправился в кухню. Инга проводила его взглядом и снова посмотрела на бессознательного парня.

— В Тёмный Лес? — пробормотала она и вспомнила всю свою нерешительность. Коту легко, он ходит, где вздумается, а человеку туда соваться опасно.

Но и бросить парня вот так было неправильно. Не по-человечески.

К тому же… Инга чувствовала, что уже давно готова идти, только не хватало решимости. И вот он, повод.

Она коснулась пальцами спины там, где сидел кот, и сразу почувствовала основание путеводной нити, что связывает душу и тело. Пробормотала несколько слов, смысла которых в этот момент она не знала — важным было лишь звучание и ритм. Прикрыла глаза, глубоко вдохнула, как перед прыжком в воду, встала и трижды повернулась на месте. Открыла глаза и обнаружила себя в Тёмном Лесу.

***

Лёнчик бежал.

Лёнчик, Леонид, Спичка, Малыш, Лен, Прохоров… все его имена звучали в шагах, он чувствовал себя невероятно, чудесно живым, он помнил все мгновения своей жизни, он заново переживал ее, глядя сразу и изнутри и со стороны.

И знал, что этой жизни осталось совсем немного. Тени с яркими глазами скользили следом, появлялись из-под огромных деревьев, спрыгивали с ветвей. Сперва Лёнчик пытался петлять, но вскоре устал и просто бежал, прямо и безнадежно, понимая, что не уйдет.

Жаль было лишь того, что, заново переживая свою жизнь, он испытывал почти один лишь стыд. Глядя со стороны, он видел, насколько глупо и нелепо выкинул все, что могло быть. Добровольно стал глупым животным, рыщущим по городу в поиске пopoшкa… и теперь его ждёт конец всех глупых животных в тёмном лесу.

Лёнчик упал.

Земля вдруг бросилась в лицо, ударила по рукам. Влажная трава хлестала по щекам и лбу, попала в рот. Лёнчик попытался встать, но смог только сесть и оглянуться.

На него смотрели огромные звери, похожие на волков. Светящиеся глаза, мудрые и беспощадные, черная шерсть, сливающаяся с тенями. Жаркие пасти и длинные розовые языки.

— Всё? — прохрипел Лёнчик. — Мне конец?

Волки не ответили, хотя Лёнчику казалось, что они понимают каждое слово.

И вдруг из-за деревьев появилась Дева.

Волки обернулись.

— Я заберу этого человека! — сказала Дева твердо. Ее голос звенел, как колокол, казалось, он должен быть слышен во всем этом Лесу.

Один из волков фыркнул, словно с насмешкой.

— Внучка старухи? — сказал он. — К чему тебе этот никчёмыш?

Дева пожала плечами.

— Некоторые вещи делаешь просто потому, что так правильно, — ответила она. Волк кивнул.

— Приходи потом. Поговорим, — сказал он и отступил в сторону.

Дева подошла к Лёнчику и протянула руку.

— Вставай, воришка, — сказала она.

Рука была прохладной и удивительно сильной. Казалось, она может двумя пальцами взять Лёнчика за шиворот и поднять вверх.

— Пошли отсюда, — на этот раз голос Девы не звучал так чудесно, он стал почти земным, человеческим. — Тебе еще много чего исправить надо.

Лёнчик вздрогнул и открыл глаза. Он сидел посреди прихожей, в которую вломился с топором. А перед ним стояла незнакомая девушка, видимо, хозяйка квартиры. Дева.

— Простите, тётенька, — жалко поныл Лёнчик и попытался встать. Со второй попытки получилось — мышцы болели, словно он и в самом деле бежал по неведомому лесу от ужасных волков.

— Иди домой, балбес, — сказала девушка. Лёнчик кивнул и шагнул к выходу. Покачнулся, ухватился за перила и начал медленно, шаг за шагом, двигаться вниз.

Уже на улице он вдруг понял, что лoмкa прошла, исчезла, растаяла. Цвета и запахи, разговоры людей и шум машин — все это снова было здесь. А главное, исчезла удушающая тоска, от которой было одно спасение — пopoшoк. А значит, вовсе не надо было идти к Лысому.

***

— Ты, Лёнчик, скучный стал, — сказал Черный. — Учиться взялся, ни буxнуть, ни пoнюxaть не хочешь. Старых друзей уважать перестал. Куда нормальный Лёнчик делся?

Он заржал.

— Куда, куда, — ответил Лёня. — Волки в тёмном лесу съели!

Сперва Черный хотел дать бывшему приятелю в нос, но в его словах было что-то такое настоящее, что он молча отступил, и Лёня прошел мимо.

Отпуск

Мишка сунул травинку в рот и почесал исцарапанную коленку. Потом сделал страшные глаза.

— Видал, — сказал он, — вон там сухой репей? Там он ее и закопал!

— Кого? — не понял Юрка.

— Жену свою, — ответил Мишка. — Еремей Федорыч тут жил. С женой, ага.

Юрка хмыкнул и промолчал. Пусть себе Мишка треплется.

— Она его убить хотела, а он убил ее, — сказал Мишка. — А потом полиция приехала его арестовывать, а он пропал.

— Этот самый Федорыч? — уточнил Юрка.

— Ага, — кивнул Мишка. — И могила свежая. Ее раскопали, чтоб эту сделать… как ее… эс-гуманизацию!

— Чего? — удивился Юрка.

— Это когда могилу раскапывают, — объяснил Мишка, — и смотрят, чего там.

Юрка не понял, зачем это, но кивнул.

— А там нету ничего! — Мишка снова попытался сделать страшное лицо, но вышло почти смешно. — Вот, закопали, а на этом месте репейник вырос! А Еремей теперь незримо здесь, и дышит гадостью всем, кто в этом доме поселится.

Мишка махнул рукой в сторону домика. Юркина мама как раз вышла на крыльцо, махнула мальчикам рукой пошла в сторону магазина.

— Вот, Генка, сын его, там не живёт, а задешево сдает городским, — закончил Мишка свой рассказ. Юрка улыбнулся.

Хотел улыбнуться снисходительно, даже пренебрежительно. В конце концов, он уже не малолетка, чтоб его такими глупостями пугать! Он страшилки и посерьёзнее слышал — про Черную Руку. Или про Сиреноголового.

Но снисходительно не получилось. Потому что…

Во-первых, вместо теплого моря пришлось поехать сюда. Что-то там у папы не получилось, то ли с работой, то ли с деньгами, то ли с карантином, и он сказал, что здесь тоже есть озеро, и можно купаться. Мама тогда только улыбнулась, и сам Юрка тоже согласился, что можно купаться и в озере. Но…

Во-вторых, почему-то в доме в самом деле было что-то неприятное. Словно все время кто-то мрачно смотрит в спину. И сопит.

Мама этого не слышала, и папа тоже. И может быть, все это было выдумкой, как сказала мама. Но…

В-третьих, и в самых страшных. Мама перестала улыбаться. А папа стал больше кричать. Шепотом, когда они думали, что Юрка уже спит, они разговаривали. Каждый вечер. Мама шипела, как рассерженный чайник, а папа кричал, но очень тихо. Тихо, но Юрка-то понимал, что он не шепчет, а именно кричит, обиженно и зло. Слов было не слышно, только интонации — словно они оба хотели друг-друга покусать.

О чем они ругались, Юрка не понимал. Но…

Но от всего этого было очень грустно. И страшно. И хотелось плакать, потому что впереди было ещё две недели такого отдыха, а не хотелось ни купаться, ни загорать.

Мама ходила бледная и красными глазами. Папа то пропадал в деревне с новыми друзьями, то сидел на веранде и мрачно смотрел куда-то вдаль. А если спросить о чем-то, отвечал сердито и невпопад.

Словно кто-то в самом деле напустил в доме ядовитой гадости.

Мишка жил у бабушки. Его мама отправила его сюда на все лето, но делать здесь было совершенно нечего. Деревенские ребята не очень хотели водиться с городским, а других детей не было. Озеро, сад, сорняки в огороде — вот и все развлечения. У мамы были невыносимо важные дела дома, и Мишка болтался по окрестностям, жадно слушал болтовню и бабушкины сказки — других-то развлечений не было.

Вот сейчас в доме по соседству появился Юрка, который был, конечно, намного младше, зато у него был телефон. И он готов был слушать.

Сейчас Мишка немного жалел, что пересказал ту странную историю. Юрка улыбался, но в глазах вдруг появилась такая тоска, словно он прямо сейчас побежит к мамочке, проситься обратно в город. Вот уедет Юрка, и что останется делать Мишке? Тоска, тоска…

Поэтому он постарался смягчить впечатление. Повел Юрку к земляничной поляне, показал тайную тропку сквозь заросли крапивы. Они собирали мелкие ароматные ягоды, потом кидали друг в друга шишками, потом купались… и только поздно вечером, когда небо над озером залилось алым, а от теней потянуло прохладой, вернулись домой. Мишка дошел вместе с Юркой до его калитки, глянул на пустое кресло, где днем сидел высокий мрачный мужчина — Юркин папа. Потом взгляд сам собой упал на куст сухого репейника, и Мишка непроизвольно поежился — в сумерках тот выглядел мрачно и зловеще.

“Зря я слушал ту бабкину сказку, — подумал Мишка. — И пересказал ее зря.”

Глянул, как Юрка медленно идет к дому, и пошел домой сам. Бабка наверняка уже потеряла его.

Мама почти не ругала Юрку. Она думала о чем-то своем, и Юрка боялся, что она готовится к вечернему спору с папой. О чем? Зачем?

Она почти кинула на стол тарелку с варевом. Каша подгорела и воняла. Юрка здорово проголодался за день, но тут аппетит пропал. Прежде мама готовила вкусно, но это было в городе, где была светлая чистая кухня, микроволновка и электрическая плита. А главное, мама не смотрела пустыми глазами, явно думая о чем-то ядовитом и противном. Юрка молча съел все, что дали, и так же молча отправился в кровать. Сейчас, в темноте, история, что рассказал Мишка, стала внезапно натуральной и ужасающе яркой. Он лежал в темноте и смотрел перед собой. На потолке плыли странные и пугающие разводы. За окном слышались непонятные и пугающие звуки. Потом грохнула дверь, пришел папа, и они начали разговор.

— Алкаш! — прошипела мама.

— Дура безмозглая! — прорычал папа.

Юрка зажал уши подушкой, чтобы не слышать, но совсем не слушать не мог. Лежал и ждал, пока не настанет тишина. Пока не стихнет тихий, едва слышный мамин плач. Пока не раздастся негромкий папин храп.

А потом он встал и надел сандалики.

На улице было совсем темно, но тот куст репейника возвышался мрачной тенью, более темный, чем все вокруг. Юрка остановился на дорожке, глянул в сторону дома. Там была теплая кровать, одеяло… Безопасность и покой.

Мама уже спала, а ее подушка наверняка была вся мокрой от слез. И утром она проснется с красными, заплаканными глазами. И она все больше и больше и сердится на папу…

“Она пыталась убить его, а он убил ее. И закопал” — вспомнил Юрка, и сразу стало очень холодно. Может ли мама хотеть убить папу? Может ли папа убить маму?

“Еще как может” — шепнули тени.

“Так бывает, всегда бывает” — качнул сухими стеблями репейник.

“Убил, закопал и надпись написал” — беззвучно засмеялись ночные ветерки, шорохи и шелесты.

Юрка замер, не зная, что делать.

Мишке не спалось. Сказка, глупая сказка, днем так легко отступила, отодвинулась, спряталась за озером, солнцем и земляникой, а сейчас вернулась. Словно бабушка села рядом и забормотала свое:

“Не годится такое малышу слушать, ну да может, хоть опаска какая будет”.

Мама не любила приезжать сюда. Да и бабушка близко к тому дому не ходила. И даже тропинка к станции шла так, чтоб обойти тот дом подальше. Не прямо.

“Просто там же низинка! — разумно объяснил сам себе Мишка. — Наверняка, как дождик, так все в грязи. Потому и дорожка в обход идет.”

Объяснение такое простое, такое понятное… Оно хорошо подошло бы днем, но сейчас слова были бессмысленными. Как шелест сухих листьев репейника.

Мишка почти подпрыгнул на кровати, и понял, что задремал, и ему приснилось что-то. Странное. Ужасное, но не понятное.

— Глупость какая… — пробормотал он шепотом и посмотрел в окно. За окном чернела ночь. Да и выходило окно в другую сторону.

Мишка сел на кровати и прислушался. Показалось или нет, что откуда-то издалека донесся крик ужаса? Показалось, наверняка показалось.

Он поежился, посмотрел на свою подушку… но потом встал и тихонько прокрался к двери.

Уже по дороге он понял, что идет босиком, и ноги мерзнут от росы.

А потом увидел силуэт мальчика, прямо перед кустом репейника, и чуть было не закричал от ужаса.

— Юрка, зачем? — крикнул кто-то сзади, и Юрка немного пришел в себя. Шепотки и тени стихли, отступили и затаились. Выжидали.

— Мишка? — спросил Юрка.

— Ты чего тут делаешь? — Мишка подошел ближе. С каждым его шагом становилось немного легче — вдвоем не так страшно. Отступает цепенящий ужас, на сердце делается теплее.

— Посмотреть пришел, — ответил Юрка. Ему вдруг стало легко и почти весело — он был не один.

— С ума сошел, — сказал Мишка. — А если Еремей придет?

— Вот я и хочу поглядеть на этого вашего Еремея! — твердо ответил Юрка.

— А здесь, здесь Еремей, — прошипел кто-то, и мальчики увидели прямо под кустом мужчину.

Он был толст, в растянутых тренировочных штанах и грязной майке. Из-под майки торчало волосатое пузо. На голове виднелась блестящая лысина.

И он был почти прозрачным, но все же непостижимым образом виднелся очень отчетливо. И ясно было, что он здесь, но в то же время он и в доме, и в огороде, и повсюду вокруг. Не уйти, не спрятаться.

— Мальчик спит-поспит, — сказал Еремей. — Утро идет, а с утром и вечная ночь.

— Нет, — твердо сказал Юрка, — отстань от нас!

— Глупый, глупый мальчик, — прошипел, проскрипел Еремей, — попались, попались…

— Бежим, — прошептал Мишка.

— Нельзя бежать, — ответил Юрка едва слышно, а потом громко и весело сказал:

— Сам ты глупый! Толстый, глупый Еремей!

На первом слове голос почти дрогнул, но все же выдержал. Получилось.

Еремей зашипел и начал подниматься.

— Мальчик спи, спи, — сказал он, — ночью спи, днем уснешь совсем!

— Еремей, Еремей, вырастил в саду репей! — крикнул Юрка. — В заду!

— Юрка, давай в него шишкой кинем! — крикнул Мишка и в самом деле кинул, чем-то, что подвернулось под руку. Кусок земли рассыпался уже в руке, и в сторону призрака полетела только пыль, но Еремей зашипел низко и страшно, почти зарычал.

— Вот я вас! — сказал он и поднялся на ноги.

— Не поймаешь, не догонишь! — закричал Юрка и тоже кинул куском земли в сторону призрака.

Еремей постоял, потом вдруг топнул ногой, отчего дрогнула сама земля под ногами. Юрка еле устоял на ногах. Мишка стоял дальше, но тоже пошатнулся.

— Дети, дети, глупые дети, — сказал призрак. — Умирайте, умирайте, зачем дергаться?

— Глупый Еремей, — Юркин голос снова слегка дрожал, — слабак и трусишка, жену свою убил, потому что боялся!

— Заткнись! — теперь призрак уже отчетливо рычал.

— Уходи! — ответил Юрка.

Глаза Еремея загорелись красными огнями, злыми и безжалостными. Мишка подошел и встал рядом с Юркой.

— Ладно, — сказал Еремей. — Победишь меня — уйду.

Перед ним вдруг появился небольшой стол, на который призрак поставил руку, как для борьбы на руках.

— Положишь мою руку, — сказал он, — и победишь.

И вдруг его ладонь вспыхнула холодным пламенем. Сквозь огонь виднелись кости, покрытые ядовитой слизью, а кое-где — острыми шипами. Ясно было, что стоит лишь взяться за эту руку, как все это пламя, яд и слизь вольются в твою кровь, отравят плоть и мысли, пожрут изнутри саму суть…

— И победю! — ответил Юрка, и хихикнул. Слишком уж смешное слово получилось.

— Я победю, — повторил Юрка.

— А ты побежи! — воскликнул Мишка и засмеялся.

— Побежи! — повторил Юрка и тоже засмеялся. В нем внутри словно что-то лопнуло и теперь со смехом вырывалось наружу. Страх, за себя. за маму, за папу — все это отошло в сторону.

— А я победю! — крикнул Мишка. — Я тебю победю!

— А тебя победя! — подхватил Юрка.

— Подебя, потебя! — смеялся Мишка. И смеялся Юрка.

Смеялся, и шел к столу — бороться.

Еремей вздрогнул и побледнел. Рука его на миг окрасилась алой кровью, а потом…

Юрка проснулся.

Несколько минут он лежал, пытаясь понять, что за странный сон ему снился. А потом он почуял запах.

Пахло яичницей, на кухне мама мирно и спокойно разговаривала с папой.

Юрка вскочил и побежал туда. И увидел, что папа держит маму за руку. Рядом с ними стоят чашки с кофе, как было дома по утрам.

И только в глазах у обоих тень непонимания, словно оба они задаются вопросом “что это на меня нашло?”

— Папа! Мама! — воскликнул Юрка, но не придумал, что можно сказать еще.

— Бодрое утро, Юрище! — воскликнул папа. — Айда на озеро все вместе!

— Вода, наверное, ледяная с ночи-то, — засмеялась мама, но по голосу ясно было, что она хочет, очень хочет вместе. В ледяную воду, на озеро, в лес, на Марс — вместе.

Юрка засмеялся от облегчения.

Все это было кошмаром, просто глупым ночным кошмаром.

Когда они шли через двор, Юрка увидел, что сухой репейник исчез. Рассыпался прахом.

А еще — около дома, где жил Мишка стояла машина, и высокая незнакомая женщина рядом с ней обнимала Мишку.

Настоящее чудо

Дорога тянулась монотонно. Деревья и кусты, что были прямо рядом с шоссе, мелькали быстро, так быстро, что почти сливались в единое целое. Зато дальше все плыло назад медленно-медленно, и казалось, совсем не меняется.

Время пропало. Осталась только дорога, мелькающая и пестрая полоса вдоль нее, уходящая вдаль плоскость полей и далёкое небо.

Автобус покачивался и тихонько урчал, гул мотора был таким одинаковым, что отдалился и пропал.

Игорёк стал смотреть туда, вдаль, на небо.

Там катилась бледная луна, круглая, с небольшой щербиной справа. Она медленно и плавно плыла над полями, над холмами, над дорогой и мельтешением вдоль нее.

"Это Колобок, — подумал Игорёк. — Просто зайка уже откусил кусочек, и он катится дальше…"

Колобок-Луна катился над полями, над невысокими холмами, над далекими лесами. Сам он был бледен — солнце зашло совсем недавно, и небо еще только начало темнеть. Красота заката была на другой стороне автобуса, а здесь были только еще светлое небо и темнеющая земля.

Возникло ощущение бесконечности. Исчезли автобус и сонные люди в нем, мама перестала тихонько похрапывать а звук мотора пропал уже давно. Игорёк хотел оглянуться, чтобы убедиться, что автобус по-прежнему здесь, но это было безразлично. Да и когда оглядываться? Ведь времени нет.

Игорёк плыл в пространстве, а вдали плыла Луна-Колобок, вокруг простирались замершие в мгновении поля и дорога, и небо, и закат.

Прямо перед Колобком-Луной оказалась большая туча, почти черная в сумеречном небе, бесформенная и странная. Один край тучи был раздвоенным, и Игорёк подумал, что он похож на приоткрытую в ухмылке пасть какого-то зверя.

"Волк, — догадался Игорёк. — Зайка уже откусил кусочек Колобка, и теперь черед Волка."

Луна нырнула прямо в тучу и стало темнее. Огромный и черный небесный Волк проглотил Колобка и облизнулся длинным дымчатым языком. Потом обернулся и посмотрел прямо на Игорька.

"Как странно, — подумал тот, — мне, наверное, должно быть страшно, а я совсем не боюсь."

— Ты храбрый мальчик, — сказал Волк. — Не боишься смотреть и видеть.

— Разве кто-то боится? — удивился Игорёк. — Видеть, это же просто. Что есть, то и видишь.

— А что есть? — Волк ухмыльнулся и в черной пасти блеснули белые зубы.

"Откуда там зубы? — подумал Игорёк. — Он же туча!"

— Как это что? — сказал он вслух. — Небо есть. Туча. Автобус, луна… Я, мама!

— Сказка, — подсказал Волк. Как-то незаметно получилось, что он приблизился, и оказался совсем близко. Игорек прежде думал, что тучи холодные, но от Волка исходило уютное тепло.

— Сказка? — удивился Игорек. — Я, наверное, просто сплю. И вижу сон.

— Сон, — ответил Волк. — Конечно, сон. Только он здесь и есть — сон. А где сон, там и до сказки рукой подать.

— Так чего же бояться? — спросил Игорек.

— Разные люди боятся разного, — ответил Волк. — Увидишь правду, а она клац зубищами!

С этими словами Волк щелкнул зубами, страшно, но совершенно беззвучно.

“Он же туча, там нечему звучать, — подумал Игорек. — Туман и пар…”

— Ну, не совсем так, — ответил Волк, хотя Игорек не сказал вслух ни слова. — Если надо, я могу и звучно клацнуть. Просто тебя пугать не хочу.

— А что, разве правда может кусаться? — Игорек решил вернуть разговор к прежней теме.

— Еще как! — ответил Волк. — Но к чему об этом думать? Пошли лучше в сказку!

Игорек задумался. Сказка — это было бы здорово. Настоящее волшебство, чудеса… И в школу идти не надо, а ведь в школе невыносимо скучно…

— А в сказке чудеса настоящие? — на всякий случай уточнил Игорек. Он слишком хорошо помнил, как на его день рождения приходил фокусник, который говорил, что все чудеса будут взаправду, а на самом деле проделал пару трюков, про которые Игорек до этого в книжке читал. Зеркало, немного ловкости рук… какие уж тут чудеса.

— Еще какие настоящие! — заверил Волк и придвинулся еще ближе. Теперь получилось, что Волк заслонял все небо, свет померк, наступила ночь.

Игорек вздохнул. Чудеса это здорово. Волшебно. Чудесно. Но что-то его все таки смущало.

Не пугало… Хотя, пожалуй, немного пугало. Чуть-чуть.

Что-то было непонятное, и он задумался, пытаясь понять, что именно.

— А как же мама? — спросил он осторожно. — Надо спросить маму. Она, наверное, не отпустит меня в сказку.

Волк усмехнулся. Снова блеснули белоснежно-острые зубы.

— А что мама? — сказал он. — Это же чудеса, храбрый мальчик. При чем тут мама?

— Не, — сказал Игорек твердо. — Мама будет волноваться. Испугается.

— Не будет, — ответил Волк.

— Это почему же? — спросил Игорек. В словах Волка ему почудился какой-то дополнительный, особый, опасный смысл.

— Чудеса же, — ответил Волк. — А чудеса разные бывают. Словами не сказать. Давай. покажу.

Игорек несмело кивнул. Разговор ему не нравился все больше. И Волк теперь казался слишком большим, слишком зубастым. Вспомнилось, как он одним махом проглотил Колобка-Луну, и сразу стало неуютно.

— Смотри, — сказал Волк.

Игорек как-то понял, что теперь может оглянуться на автобус, и понял, что может плыть вдоль салона.

В автобусе все спали. Толстый дядька с бородавкой на левой щеке откинул голову на спинку, приоткрыл рот. Выглядел он при этом немного противно — тоненькая струйка слюны стекала из уголка рта и текла по подбородку, а брови почему-то приподнялись, словно он ужасно удивлен чему-то, что видит во сне.

Мама сидела почти так же, но оставалась при этом красивой, любимой. Глаза ее были даже немного приоткрыты, словно она не спала. Но по выражению лица ясно было, что она совсем не здесь.

Молодая девушка, красивая, как учительница, прилегла на плечо высокого парня рядом с нею. Тот приобнял ее, и так они и спали. оба улыбались, им явно снилось что-то хорошее.

“Чудесное, — подумал Игорек. — Им снится чудесное”

Дальше сидела старушка, потом еще две девушки, потом мужчина в пиджаке, потом еще и еще люди…

Игорек плыл сквозь салон и удивлялся.

“Зачем я вижу это? — думал он. — Почему мама не будет волноваться, если я уйду в сказку?”

И наконец, он увидел водителя. Тот спал.

Руки лежали на руле, глаза закрылись, под глазами висели большие мешки. Под веками зрачки дрожали и двигались, водитель явно видел что-то свое. На его лбу пролегла складка — он сердился. Или беспокоился. Или даже боялся… но главное — он спал.

А автобус летел вперед по ночной трассе.

Игорек вдруг отчетливо увидел прямо впереди поворот дороги. И автобус на полной скорости влетел в бордюр, беззвучно и медленно перевалился через него и закувыркался вниз по склону. Во все стороны полетело битое стекло.

— Нет… — растерянно сказал Игорек и обернулся к Волку.

И увидел вместо Волка огромную разинутую пасть.

Белоснежные зубы и черный провал.

— Нет! — заорал он и дернулся прочь. Ударился обо что-то, зацепился, попытался вырваться. Игорек орал — от страха, от неожиданности, он жуткой реальности внезапного “чуда”.

— Ну-ну, тише, малыш, — сказала мама и обняла его.

— Что-то случилось? — спросил толстый дядька и потер подбородок.

— Кто там орет? — послышался голос откуда-то спереди.

Игорек замолчал и завертел головой. Он почти видел, как водитель от его крика тряхнул головой, открыл глаза, и плавно, аккуратно повернул автобус согласно повороту трассы. Стал тереть глаза, что-то невнятно бормотать. Кажется, ругался.

— Приснилось что-то, малыш? — спросила мама. Игорек посмотрел в окно.

Странный сон рассыпался в памяти, расплывался туманом, исчезал.

Только едва слышный голос шепнул ему:

— Чудеса… они настоящие, и ты только что сотворил чудо…

По темному ночному небу плыла яркая луна, немного откусанная справа.

Необычный пациент

Дженки любил свой кабинет. Уютно, просто и очень удобно. Для Дженки простота была почти синонимом уюта, он не одобрял сложной обстановки. Диванчик, большой стол, на котором Дженки раскладывал свои заметки, когда в этом была необходимость, высокий табурет, на котором он стоял, чтобы быть с посетителями на одном уровне, встроенный шкаф, в который он убирал все ненужное в данный момент. И, разумеется, целая оранжерея у окна — Дженки был эльфом, и потому не мог жить без обилия зелени.

Хорошо быть эльфом в лесу — где высокие деревья, где чистый воздух, где тишину нарушает лишь шелест листьев да пение птиц. Там нет нужды кому-то объяснять, кто ты — там все и так понятно. А здесь, в городе… что говорить, многие принимали его за домового. Или за гоблина. Или за гнома — он был небольшого роста, носил зеленый сюртук, обладал длинными ушами, длинными пальцами и писклявым голосом. Когда Дженки выходил из своего дома эхо чужих заблуждений так и плавало в воздухе, и он даже порой сам начинал сомневаться, кто он такой.

Но здесь, в своем кабинете, чужие эмоции, чувства и мысли отлетали, как ненужная шелуха.

К сожалению, в кабинет постоянно приходили люди. Дженки не разделял отношения своих сородичей к людям, он вполне мог терпеть их присутствие, но вокруг них вечно крутился фон мыслей, эмоций, сомнений, отношений, страхов… Дженки это немного забавляло, но сильно утомляло. Поэтому обычно он старался отделаться от посетителей как можно быстрее. А так как думали люди громко и звонко, хоть и беспорядочно, Дженки обычно удавалось быстро понять, как побыстрее спровадить посетителя к взаимному удовольствию.

Впрочем, краткое время общаться с людьми Дженки вполне устраивало.

Вот и сейчас — сперва появились отзвуки мыслей посетителей, и почти сразу в дверь осторожно постучали.

— Входите, — сказал Дженки.

Дверь беззвучно открылась, и вошла высокая женщина. За руку она вела мальчика, худого и лохматого. Мысли обоих сплетались и звенели беспорядочным и невнятным шумом. Ясно было лишь, что женщина взволнована и даже, пожалуй испугана… впрочем, возможно, испуганным был как раз мальчик.

— Здравствуйте, доктор, — сказала женщина. мальчик промолчал, только робко глянул на маленького Дженки исподлобья.

— Садитесь, — сказал Дженки, и посетители присели на диванчик.

— Вы знаете, доктор, — сказала женщина, — я не понимаю, что творится с ним. Второй день температура. Очень высокая! И не сбивается ничем.

Дженки удержался от того, чтобы поморщиться. Люди так любят свою химию, любые проблемы — и вот они уже пьют таблетки. Нет бы разобраться в причинах, нет — быстрее снять симптомы и бежать по своим важным человеческим делам. Суетиться, путаться в мешанине мыслей и смыслов…

Дженки спрыгнул на пол, прошел к посетителям. Мальчик отреагировал, как реагируют все человеческие дети — удивленно приоткрыл рот, глядя, как маленький доктор в зеленом сюртуке важно шагает. Вежливо промолчал, но мысли…

Тут Дженки даже немного нахмурился — по лицу ясно было, что мальчик удивлен, но в облаке мыслей и эмоций не появилось новых ноток. Высокого уровня самоконтроль? Спонтанные магические способности?

— Любопытно, любопытно, — произнес Дженки вслух и забрался на диван. Потянулся, коснулся лба мальчика, ощутил отчетливый жар.

— Сорок градусов, доктор! — воскликнула женщина.

— Многовато, многовато, — пробормотал Дженки и посмотрел на реакцию мальчика. Мальчик выглядел совершенно здоровым, но его мысли были удивительно тихи. Лицо, впрочем, как и положено человеку, вполне отражало эмоции, и сейчас Дженки был уверен, что мальчик чувствует себя не столько больным, сколько виноватым.

— А еще он ест, — сказала женщина.

— Вот как? — безразлично спросил Дженки и одним движением перелетел к своему столу. И почти не удивился, заметив, что на лице мальчика отразилось удивление и даже восторг, а мысли по-прежнему оставались беззвучными и неощутимыми. Впрочем, возможно, сбивали эмоции матери.

— Вы понимаете, он, конечно, растет, — зачастила женщина. — И может быть поэтому… Но ведь такая температура! Когда такая температура, никто не ест! К тому же так много. Прежде у него не было такого аппетита. Часто привередничал.Того не хочу, этого не буду… Ну, знаете, как бывает у детей!

Дженки кивнул. Он, конечно, не первый раз сталкивался с человеческими детьми, и прекрасно знал, как бывает у детей — по-разному. Но все же, привычки просто так не меняются.

— Ну, вот, — продолжала женщина, — а теперь он ест по две порции, и в школе тоже добавку берет. Хотя прежде всегда от школьной еды нос воротил.

Дженки сделал самое важное и серьезное лицо, какое только смог, и заявил:

— Это все очень важно, но я хотел бы осмотреть молодого человека. Своими методами. Будьте добры подождать в приемной.

Эмоциональное эхо показало, что женщина хотела возразить. Наверное, сказать, что она мать этого мальчишки, и хочет знать, что тут будет, но вспомнила про чары, и промолчала. У Дженки была репутация — свое колдовство он никому не показывал. Она поднялась, потрепала мальчика по плечу.

— Я здесь, рядом, — сказала она, — не волнуйся.

"Можно подумать, что оставляет сына в логове дракона", — подумал Дженки.

— Я не… — хрипло ответил мальчик, и женщина вышла.

Дженки кивнул. Эмоциональный фон очистился, слышно стало лучше. Стало ясно, что от мальчикам в самом деле почти ничего не исходит. А то, что есть, больше похоже на эхо, отзвук, пробивающийся сквозь мощнейшую защиту.

— Рассказывайте, молодой человек, — сказал Дженки. Мальчик вздрогнул.

— Чего? — спросил он.

— Расскажите, что вы с собой сотворили, — ответил Дженки. — Вы ведь решили побаловаться какими-то чарами, верно?

— И ничего это не чары! — ответил мальчик. Дженки кивнул.

— А что это? — спросил он.

Мальчик замолчал и насупился. Сквозь защиту проступила легчайшая тень растерянности.

— Молодой человек, — сказал Дженки негромко, — вам ведь теперь как-то жить с этим.

— Почему "молодой человек"? — мальчику явно хотелось сменить тему. — У меня ведь имя есть!

— Там, где речь идёт о магии, имена лучше не называть, — строго сказал Дженки. — Так что вы сделали?

Мальчик ещё немного помолчал, но даже сквозь его защиту Дженки слышал, как в нем бурлит желание рассказать.

— Итак, вы прочли об этом в какой-то книге? — спросил Дженки наугад.

Мальчик помотал головой.

— Не, — сказал он, — не в книге. Мы в болталке познакомились. Только он сказал, его имя нельзя называть.

Дженки кивнул.

— Маг? — спросил он.

— Не, не маг, — ответил мальчик. — Я на дудке играю, вот и выложил свою запись. Ну, в сеть.

Дженки, как и многие другие волшебные существа, сетью пользовался неохотно и неумело. Но знал, конечно, знал. Все поключены к сети, со всеми можно пообщаться, все могут выложить, показать, похвастать…

— Ну, и кто хвалил, кто так, — продолжал мальчик, — а он сказал, что хорошо. Вот и разговорились.

— И что он предложил сделать? — Дженки не спешил делать выводы. Надо было сперва понять, что произошло, а только потом думать.

— Ну, я как-то написал, что хочу летать, — сказал мальчик. — И на дудке я как будто летаю. А он и ответил, что можно и взаправду полететь. Только для этого надо его победить.

Дженки даже немного растерялся.

— В каком смысле? — спросил он. В словах мальчика слышалось что-то неуловимо знакомое, но слишком уж необычное.

— Ну, кто победит дракона, — сказал мальчик, — тот ведь сам становится…

Дженки с большим трудом удержался от смеха. Или от крика ужаса. Оказывается, это не мальчика оставили наедине с драконом, а его самого.

— И как же ты его победил? — спросил Дженки.

— В Згаза-бубум-3, — ответил мальчик. — Игра такая, в сети. Бегаешь, строишь стены, делаешь засады, стреляешь. Можно топором рубить, можно стену на противника уронить.

Тут слышно было, что мальчик говорит о знакомом и понятном. Слова лились свободно, голос стал спокойнее, хотя хрипота из него никуда не делась. Дженки не удивлялся. Горло мальчика должно было перестраиваться в новое, огнедышащее, и конечно же, голос просто обязан был измениться.

— Он почти и не строил, все пытался меня прямо так поймать, — говорил мальчик, — а я сперва бегал. Он сильный, прокачанный! Но я потом пару капканов кинул, чтоб задержать, а еще…

Дженки даже не пытался вникать. Игры людей — красочные, сложные… где уж дракону в этом разобраться! Понятно, что мальчишка его одолел.

— …а летать пока не могу, — закончил мальчик. Выговорился, и эмоции его совершенно перестали слышаться. Теперь Дженки понимал — драконьи мысли не так-то просто подслушать, только если в них кипит человеческая буря — страх, растерянность, надежда, непонимание. Теперь, когда буря утихла, эльфийское чутье не в силах проникнуть сквозь защиту.

— Ну, превращение ещё не завершено, как я вижу, — ответил Дженки. — Но уже скоро его невозможно будет не заметить. Что вы тогда скажете вашей матери?

Мальчик открыл рот, потом закрыл. Отголоски эмоций снова стали слышны. Дженки твердо сказал:

— Нам следует объяснить вашей матери. Прямо сейчас.

— А что, если она… — начал было возражать мальчик, но видимо, не придумал, чего именно он боится.

— А что она? — спросил Дженки. — Она беспокоится, что вы больны чем-то непонятным. Вам следует объяснить.

Мальчик подумал и кивнул.

— Она заругает, — вздохнул он.

Дженки пожал плечами. Он слышал фон мыслей женщины, ее беспокойство за сына, и не думал, что мать будет ругаться. Растеряется, удивится, испугается за сына — обязательно. Но гнева, настоящего гнева, не будет.

Дженки поднялся и сразу оказался около двери.

— Дяденька доктор, — сказал мальчик за его спиной. — а я совсем драконом стану?

Дженки повернулся к нему. Он не спешил звать мать, сперва надо было успокоить пациента, чтобы снова пропали отголоски той бури, что бурлит сейчас в его голове.

— Я не слишком знаком с драконами, — признался Дженки. — Насколько я знаю, они могут превращаться в людей. Ведь не когтями же твой противник по клавишам долбил, верно?

Он надеялся, что образ огромного ящера, терзающего клавиатуру, должен позабавить мальчика, и кажется, это оправдалось — фон волнения притих.

— А я тоже смогу превратиться в дракона? — спросил мальчик. — Почему тогда не превращаюсь?

— А ты пробовал? — спросил Дженки. Мальчик в ответ промолчал, и доктор повернулся открывать двери.

Женщина вошла в кабинет, и Дженки принялся объяснять. Издалека, медленно, постоянно прислушиваясь к ее смятению, чтобы успокоить, уговорить и приучить ее к мысли, что жизнь ее сына теперь необратимо изменилась.

Когда он уже почти добрался до сути, лицо женщины вдруг вытянулось. Удивление и легкий испуг вспыхнули взрывом, ярким и оглушающим. Дженки обернулся к мальчику, уже зная, что увидит, и мысленно радуясь, что в кабинете просторно и очень мало мебели.

— Ох, сынок, как же ты… — только и сказала женщина.

— Мама, смотри, я и тебя смогу по небу покатать! — заявил здоровенный чешуйчатый ящер и попытался развернуть крылья.

Глухо брякнул вазон с деревом у окна, и зеленая монстера, шелестя листьями, повалилась на пол.

Вызов красотки

Костер развели прямо на полу. Он бетонный, не загорится, а широкие пустые проемы вместо окон не дадут скопиться дыму.

Варша бросила в огонь сушеные корешки и крысиные хвосты. Подождала, пока вонь начнет спадать и трижды плюнула.

— Зову, зову! — прохрипела она. — Слышь, зову! Приходи, а?

Шиг приоткрыл рот и уставился на пламя, ожидая, что вот-вот из огня поднимется таинственный гость. Гры-Гры наоборот, нахмурил низкий лоб и уставился в стену — боялся, что призванная тварь обидится и разорвет слишком любопытных. Но в круге никто не появлялся, и Шиг тихонько заворчал.

— Глупство это, — сказал он. — Ничо не будет.

— А я чо, — голос Варши сорвался на визг, — тебя спросила? Тебя звала? Тебя…

— Едет кто-то — тихонько сказал Гры-Гры, и все разом замолчали. Варша не разгибаясь, на четвереньках, метнулась к проему окна, Шиг отскочил к дверям.

С высоты третьего этажа заброшенной стройки видно было не очень хорошо — заслоняли деревья за забором, но ясно — подъехала машина.

Из машины вышла девушка, что-то сказала водителю. Хлопнула дверь и машина уехала.

— Такси… — едва слышно шепнул Гры-Гры.

— Кто? Зачем? — прошипела Варша. — Тихо-тихо…

Девушка подняла голову, словно знала, что гоблины спрятались и наблюдают за нею из темного провала окна. Улыбнулась и одним плавным движением перепрыгнула через высокий забор.

— Ларрар хашр! — в голос сказал Гры-Гры, и на этот раз Варша не стала его останавливать. Вместо этого она торопливо бросилась к костру, рядом с которым оставила свой кинжал.

— Идет, идет! — закричал Шиг. Оказывается, он уже отскочил к лестнице и даже начал спускаться, но услышал шаги девушки и вернулся к остальным.

— Трус, трус! — прошипела Варша.

На несколько секунд наступила оглушительная тишина. Гры-Гры держал в лапах кусок железной трубы, Варша стиснула пальцами рукоять кинжала, и Шиг отбежал к самому окну и готовился то ли кидаться кусками кирпичей и плитки, то ли выскакивать с третьего этажа.

Снизу послышались шаги, гулко, страшно и неровно, словно гостья хромала. Гры-Гры перехватил свою трубу и беззвучно скользнул вперед. Встал рядом со входом, чтобы бить, едва девушка войдет.

Девушка остановилась перед дверью и снова улыбнулась.

— Зачем же звали, если так боитесь? — спросила она.

Гры-Гры не шелохнулся. Варша сгорбилась и напряглась.

— Кто-кто ты? — спросила она.

— А кого ты звала? — ответила девушка и звучно переступила ногами. Стало видно, что правая нога у нее обута в изящную туфельку, а левая стучит по полу конским копытом.

— Дазза… — начала говорить Варша, но девушка одним движением оказалась рядом с нею и хлопнула ладонью по губам.

— Без имен! — рявкнула она. — Или ты в самом деле хочешь со мной подраться?

Гры-Гры не сразу понял, что его цель уже оказалась сзади, и теперь медленно опустил свое оружие. Все равно со своим ростом он мог бы ударить ее только под колени.

Девушка шагнула в сторону и оказалась перед прогорающим костром.

— Я услышала, — сказала она. — Но так как я не дома, я приехала так.

Она обернулась к гоблинам и улыбнулась-оскалилась.

— Зачем звали? — спросила она.

Варша выронила кинжал и полезла за пазуху. Достала маленькую фляжку, дрожащей рукой открыла. Попыталась глотнуть, но оказалось, что фляжка пуста, и Варша скривилась.

— Ты демон-красотка, так? — сказала Варша наконец. Девушка кивнула.

— Сделай меня красоткой! — потребовала гоблинка.

Демоница вдруг скривилась, словно ей в нос сунули что-то тухлое.

— Зачем тебе это? — спросила она. — Для гоблина ты и так хороша.

— Для гоблина, — повторил Гры-Гры. — Для, мать его, гоблина.

Шиг согласно хрюкнул и забормотал невнятно и сердито, о том, что все они гоблины, помойки, заброшенные стройки, вонь и грязь…

— Так в чем проблема? — спросила демоница глядя в упор на Варшу.

— Меня выгнали, — сказала гоблинка. — Я уродливая, страшная, и они меня прогнали. Сказали, иди-иди отсюда.

— Так, — сказала демоница. Оглянулась, выбирая местечко почище, не обнаружила и осталась стоять. — Кто выгнал? Откуда?

На мордочке Варши отобразилась целая буря эмоций. Растерянность, обида, гнев. Страх и снова обида.

— Я хотела научиться, — сказала она. — Я умная. А надо, чтоб красавица! Тогда не выгонят.

— Да, да, — добавил Шиг, — красавиц не выгоняют.

— Она пошла в Академию, — сказал Гры-Гры.

Демоница снова глянула на костер, на круг, на охапку сушёной травы рядом, которую Варша использовала для своих чар.

— В Академию магии? — уточнила она.

***

Варша оделась в лучшее. В самое лучшее, что только могла найти. В нос вставила нить с нанизанными на нее крысиными косточками. Волосы смазала соком прилипника, чтоб не трепались, а торчали ровно и крепко. На ноги надела обувь, что нашла на свалке — правая туфелька ярко красная и блестящая, левый большой, черный, кожаный ботинок. Гоблины ростом намного ниже людей, но ступни у них большие, и обувь не сваливалась. Юбку намотала из целого мешка, чистого и крепкого, а на тело надела отличный человеческий пиджак. Пришлось только оборвать от него рукава, а то они были намного длиннее рук гоблинки.

Братья посмотрели и восхитились. Гры-Гры облизнул нос и сказал, что Варша настоящая красавица, а Шиг только фыркнул и закивал в знак согласия.

Варша боялась. Все гоблины знали, что она очень умная, что у нее сильные чары… и все же Академия — это что-то невероятное. Мудрость, знания… Перспектива.

Сама идея принадлежала отцу Варши, вождю Большому Гро. Он верил, что если гоблинка станет настоящим магом, то всему племени станет хорошо. Шериф перестанет думать, что гоблины только воруют и ломают. Хозяйка магазина не станет держаться за кнопку вызова охраны, когда гоблин хочет честно что-нибудь купить. Люди и нелюди перестанут думать, что гоблины и помойка созданы друг для друга…

И Варша шагала вперёд, смело и твердо, с осознанием своей высокой миссии.

Вокруг толпились люди, пахло парфюмом, цветами, табаком и чарами. Слышались обрывки разговоров, смех. Кто-то бранился, и Варше на миг стало чуть уютнее, словно она услышала голос братьев. Но, конечно, Гры-Гры и Шиг остались дома, и здесь их быть никак не могло.

В широких дверях образовалась небольшая толчея, и Варша приостановилась. Человек, что бранился, пытался войти, девушка со строгим лицом мешала ему и что-то тихо и внушительно говорила. Варша попыталась прислушаться, но ничего не поняла. Человек-мужчина говорил о том, что ничего такого не делал, а девушка строго отвечала, что пересдача невозможна, что таковы правила Академии. Мужчина требовал, девушка не пускала, и Варше показалось, что вот-вот начнется драка. Она даже представила себе — вот мужчина с силой бьёт девушку в нос, но та явно не так проста, и чудесный щит на миг вспыхивает перед ее лицом. И вот уже мужчина отлетает прочь, сопровождаемый потоком лёгких искр. Когда-нибудь Варша сама научится такому трюку — уверенный жест левой ладонью, едва слышное короткое слово, и противник неудержимо летит прочь. Старуха Марр такое умела, и говорила, что подсмотрела трюк у мага из Академии. У самой Варши получались только немного искр, и после этого сама она оказывалась вся в поту, а ноги дрожали и подкашивались от внезапной и оглушительной усталости.

Но нет, драки не случилось. Наверное, мужчина тоже догадывался о таком результате, и когда двое парней позади захотели пройти, он отошёл прочь. На лице его видна была досада и гнев, и если б Варша не размечталась о том, как будет, когда она выучится, она бы спряталась за ногами прохожих.

Но она размечталась, и поняла свою ошибку только когда мужчина уже стоял над ней — высокий, как башня и гневный, как шериф.

— А ты, уродина, что здесь делаешь? — прогремел он. Варша онемела от внезапного страха. И от озарения — она и в самом деле была уродиной. Люди вокруг были невыносимо красивыми, и мужчины, и девушки. Никто из них не отстирывал со своих одежд присохший крысиный помет прежде, чем надеть. Никто из них не искал в кучах мусора второй ботинок.

— Ищешь, что украсть? — спросил мужчина.

— Я… не, я учиться… — пролепетала Варша.

— Грязным уродам место на помойке! — рявкнул мужчина и пнул.

Удар явно был усилен чарами, потому что пришелся, казалось, сразу по всему телу гоблинки. Удар подбросил ее в воздух и швырнул прочь, дыхание перехватило и Варша не смогла даже вскрикнуть. Она упала, ударившись коленями, тряпки, что она с таким старанием наматывала, разлетелись и порвались. Туфелька улетела прочь, и Варша бросилась бежать, ковыляя и хромая, домой. Туда, где все понятно, туда, где ей место. На свалку.

***

Когда Варша закончила, заговорил Шиг.

— Вот, ага, уродка она, да, — сказал он. — А если не уродка, то вот!

Гры-Гры кивнул.

— Мы подумали, мы позвали, — сказал он. — Она позвала, да. А ты сделай ей красотка!

Демоница выслушала, но пока не отвечала. Она прищурилась, глаза превратились в щелочки, но из под век вспыхивало темное пламя.

— А плату вы мне тоже приготовили? — спросила демоница.

Шиг вздохнул и звучно хлюпнул носом.

— Только не говорите мне, что ты решила братьев принести в жертву, — сказала демоница.

Варша замотала головой.

— Не, не, они сами, — сказала она.

— Я за сестру, — сказал Шиг. — Если мало, он тоже.

Гры-Гры кивнул. Демоница покачала головой. Потом постучала себя по лбу коготком.

— Ребята, — сказала она, — я живу здесь по правилам. Мне нельзя сожрать двух разумных. Меня потом куратор изгонит в Бездну. И обратно не пустит уже никогда.

— Чего такое куратор? — спросил Гры-Гры. Демоница промолчала, она смотрела только на Варшу.

Та села на пол, съежилась и накрыла голову руками. Шиг стоял над нею и смотрел то на сестру, то на демоницу.

— Послушай, — сказала демоница, — я потому и приехала на такси, что я живу не в Бездне. А значит, должна подчиняться правилам.

— Значит, я не смогу… — Варша всхлипнула и не договорила.

Демоница вдруг зубасто ухмыльнулась.

— Послушай, — сказала она, — я могу тебе посоветовать, что надеть. Провести в Академию. Но никакой явной магии, иначе мне самой не сдобровать.

Варша подняла голову и посмотрела прямо в глаза демоницы. Та ухмылялась, в глазах пылали огоньки, и в лице читалась насмешка, вечная и недобрая.

— Красота, она не в ногах, — сказала демоница. — Не в заднице и даже не в улыбке. Я тебя прикрою, и ты увидишь.

— Прикроешь? — переспросила Варша.

— Незримо, — ответила демоница. — Ты пойдешь, а я буду с тобой. В Академию меня не пустят, но я дам тебе амулет. Придется использовать очень тонкую магию, иначе маги уничтожат носитель. Ты почти не заметишь мои чары, но все будет так, как должно быть.

— А если опять… — начала говорить Варша, но демоница не дала закончить. Глаза ее гипнотически вспыхнули и она тихо сказала:

— Ты просто обойдешь, как столб. Как камень. Как пустое место, каким он и является.

***

Варша снова шла. Туфельки у нее были одинаковые — демоница дала свои. Правая правда, была немного поношеной, зато левая совсем новая. Сама демоница шагала рядом, левое копыто цокало по асфальту. На правой ноге был надет пушистый домашний тапок, такой милый, что Варше захотелось немедленно обменяться. Но конечно, она промолчала — милые тапочки, пожалуй, только отвлекали бы ее.

Они остановились около ворот Академии. Дальше была короткая аллея и высокое крыльцо, до которого прошлый раз Варша не дошла.

— Дальше сама, — сказала демоница.

— А… — растерялась Варша.

— Амулет, — ответила демоница, и Варша стиснула в кармане черный камешек со зловещим красным огоньком в глубине. Совсем как глаза демоницы.

— А если… — спросила Варша снова.

— Держись за амулет, и спокойно иди. Как мимо столба, — ответила демоница.

— А что я должна… — спросила гоблинка, — ну, за все вот это…

— Я потом что-нибудь придумаю, — ответила демоница.

Варша нахмурилась.

— Желание? — уточнила она.

Демоница ухмыльнулась.

— Когда ты научишься, и сможешь его выполнить, — ответила она.

Варша подумала, потом вспомнила, как была готова отдать демонице братьев, покраснела и кивнула.

— Иди, — сказала демоница, и Варша пошла.

Рукой она непрерывно сжимала амулет в кармане, носик гордо вздернула, и шагала твердо и решительно. И никто не посмел ей помешать.

Демоница смотрела ей вслед до тех пор, пока гоблинка не скрылась в дверях. Потом вздохнула, провела пальцами по застежке своей рубашки, задержавшись на секунду там, где была оторвана пуговица.

Черная пластмассовая пуговица. С блестящей красной точкой в середине.

Запереть дурака

Шаги гулко бухали в каменном подземелье, эхо металось, отскакивало от низкого потолка. Казалось, идёт человек восемь, а то и больше. Десять, сто... целая армия печатает шаг, грозно и страшно.

Но Рыжий понимал, что армия не поместилась бы в эти узкие коридоры.

В оконце лязгнуло, и появилось лицо. Не целиком — оконце было слишком маленьким, только нос, один глаз и кусочек бороды.

— Моя ловушка от воров сработала! — голос скрипел и скрежетал, и тоже метался эхом от каменных стен.

— Я не вор! — плаксиво ответил Рыжий. Хотел сказать спокойно, а получилось вот так.

— Ага, ага, — затряслась борода в оконце. — А я император Горбылагна. В изгнании.

И захихикал.

Рыжий хлюпнул носом.

— Я хотел учиться, — сказал он.

— Значит, учиться? — голос вдруг стал серьезным и строгим. Борода немного отодвинулась от окошка, и хозяина стало не видно совсем.

— Ага, — ответил Рыжий торопливо. — Вы же самый великий чародей, все знают!

Вообще то, в родной деревне Рыжего, в Малом Кулаке, считали хозяина Серой Башни чокнутым старикашкой, от которого лучше держаться подальше. Но Рыжий решил, что немного лести не повредит.

— Великий, великий... — забормотал голос за дверью. — Стало быть, учиться?

— У вас же нету ученика, — сказал Рыжий. — А я слышал, что всякому чародею нужен. Чтоб помогал. Чтоб слушался. Чтоб потом дальше...

— Потом?! — старик взвизгнул, и Рыжий замолчал. — Потом — это когда ученичок сведет меня в могилу? Украдет все мои мысли, мои чары, мои труды, а самого меня закопает в землю? Вот значит, чего ты хочешь?

Рыжий хотел ответить, но старик визжал, хрипел и скрипел, и не давал вставить ни слова. Рыжему стало не по себе, словно он заглянул в душу старого чародея, и увидел там пыль, плесень и холодные каменные стены. Точно такие, как вокруг.

И еще страх, непонятный и глубокий страх.

— Я знал, я всегда знал! — скрипел старик, — ты придешь! Ты придешь украсть! Украсть мою силу, моё могущество, мою жизнь!

— Нет, нет! — попытался прервать чародея Рыжий, но тот не слышал. Он все говорил, говорил и говорил. Бормотал, скрипел, порой хрипло кашлял. Сперва в оконце заглядывал то нос, то трясущаяся борода, потом осталась только брань, а вскоре и она стала удаляться, превратилась в бормотание, стала невнятной. Старик ушел. Оконце осталось открытым.

Рыжему хотелось плакать, и он даже всхлипнул, но здесь это было даже страшнее, чем молчать. Живо представилось, как он начинает плакать, потом рыдать, потом выть. Как эхо катается под каменными сводами, передразнивает и насмехается. Как вскоре в каждой тени здесь оказываются глумливые чудовища, провалы глаз чернеют в полумраке, насмешливые голоса повторяют его стоны... а затем вонь из пасти бьёт в нос, оглушает и замораживает кровь, и потом старик-чародей находит лишь скрюченное тело, жалкое и ничтожное. Умереть от страха — Рыжий чувствовал, что здесь сами стены усилят и отразят в него отчаяние и ужас.

Он стиснул зубы и медленно выдохнул. Потом ещё медленнее вдохнул, глубоко и ровно, стараясь не обращать внимания на затхлый запах.

«Если подумать, то так пахнут вовсе не мертвецы, что скалятся голыми черепами в углах каземата, а просто... просто...

Гнилые доски, лежалые тряпки, трупы...

Нет, нет, трупов здесь нет!» — Рыжий снова медленно вдохнул и выдохнул. И ещё раз, стараясь думать только о вдохах и выдохах.

— А ты ничего держишься! — сказал чей-то голос. Рыжый вздрогнул всем телом и медленный выдох превратился в крик, короткий и отчаянный.

— Не ори, — сказал голос, — я тебя и так слышу, а Хозяин все равно далеко.

Рыжий завертел головой, пытаясь понять, где находится собеседник, но свет падал только из приоткрытого оконца в двери, и этот свет скорее подчеркивал мрак, чем позволял что-то разглядеть.

— Ты кто? — спросил Рыжий, и порадовался, что удалось выговорить эти слова ровно и правильно, без заикания, без визга.

— Я? — переспросил голос. — Я тут живу.

Рыжий никак не мог понять, откуда доносится голос.

— А ты где? — спросил он и медленно поднялся. В ожидании ответа он стал поворачивать голову туда-сюда, чтобы определить, где таинственный собеседник.

— Не стоило тебе сюда приходить, — сказал голос. В нем слышалось легкое сочувствие, а вот направление так и оставалось непонятным. — Ум Хозяина давно умчался прочь, и нам остается лишь ждать, когда его дух последует туда же.

Рыжему показалось, что он определил направление. Он отдавал себе отчет в том, что возможно, он просто убедил себя в том, что голос исходит из самой глубокой тени, из самого дальнего от двери угла.

— Я же ничего не сделал ему, — сказал Рыжий. Начал он говорить, просто чтобы поддержать разговор, чтобы собеседник не пропал, чтобы понять что-то про него, про каземат, в котором оказался, но пока говорил, вспомнил, как подходил к дверям, как надеялся на новую премудрость, как протянул руку... Как внезапно и страшно завертелся мир вокруг, оглушительным звоном пронизало кости и наступила тьма — едва он взялся за кольцо на двери, как сработала ловушка, его забросило прямо в темницу.

— Я ничего не сделал, — пробормотал Рыжий и понял, что слезы снова подступили прямо к глазам, а в горле стоит комок из страха и обиды. — Я хотел... хотел...

— Ага, — равнодушно и спокойно ответил голос. От этого равнодушия слезы сами собой высохли, и вернулась злая сосредоточенность. — Я ж говорю, Хозяин уже не здесь. Тушка еще бродит тут, творит всякую ерунду, а умище улетел. Как птицы — в теплые края!

— А ты его, похоже, не слишком любишь, — сказал Рыжий.

— Мне его не за что любить, — ответил голос. — Я ему служу.

Рыжий собрал всю свою волю, и вложил ее в следующие слова:

— Кто ты? Назовись!

Умения у него не было, но способности были, и немалые. Ребята в деревне быстро поняли, что порой он может сказать так, что ослушаться невозможно. Взрослые стали коситься на слишком умелого парня, но не трогали. А сам он всегда чувствовал, что не делает и половины из того, что мог бы.

Потому и пошел к чародею Лесной Башни проситься в ученики... потому и попал в этот каземат.

— Ух, какой шустрый, — ответил голос, и на этот раз в нем слышалась насмешка. — А если я обижусь?

— А я не знаю, кто ты, — ответил Рыжий, — и не знаю, чем это опасно. Зато вижу, что влип так, что...

— Так, что можно обижать всех подряд? — спросил голос с той же насмешкой.

— Извини, — сказал Рыжий. — Ты, наверное, могучий чародей, раз так легко мои жалкие потуги отразил.

— Лесть, — сказал голос. Насмешка осталась, но стала как-то добрее. Мягче. — Это уже лучше. Что делать будешь?

— А ты поможешь мне выбраться? — спросил Рыжий. — Клянусь, я уйду, и никогда больше не побеспокою...

Наступила долгая тишина. Рыжий ждал ответа, но голос молчал. Рыжий уже начал думать, что обладатель голоса ушел, так же бесшумно и таинственно, как появился. Или, быть может, он сам себе все это вообразил, может, тут есть только игры теней и страха.

— А мне безразлично, будешь ты беспокоить Хозяина или нет, — ответил голос, когда Рыжий уже почти поверил, что его обладатель ушел. — Мне нужно другого...

Наступила тишина, но в ней Рыжий слышал ожидание. Он попытался подняться, но понял, что руки и ноги затекли, и шевелиться трудно. Тени вокруг сгустились и ждали его ответа. Оконце в двери смотрело на него свысока, словно говорило: «Ты жалкий недоучка!»

— Что угодно, только вытащи меня!

Послышался смех.

— Хозяин забыл запереть двери, — сказал голос. — Выходи, я жду тебя внизу.

— Дверь все это время была не заперта? — не удержался Рыжий от возмущения.

— Хочешь отказаться от моей помощи? — в голосе снова была насмешка, злая и беспощадная, и Рыжий замотал головой, кляня себя за несдержанность. — Такие вещи надо думать молча, — заявил голос, — а не болтать вслух.

Рыжий промолчал. Встал и медленно двинулся к двери. Вроде, и просидел он здесь совсем недолго, но ощущение такое, словно состарился на годы, словно холодные стены выпили его силы, молодость и нахальство. Ему казалось, что он слышит скрип собственных суставов при каждом шаге.

— Не бойся, — сказал голос, — это скоро пройдет.

Рыжий уже почти час крался по дому. Узкий коридор, лестница вверх, темный провал двери какой-то кладовки... Снова вниз, потом опять вверх. Окон в коридорах не было, и свет пробивался непонятно откуда. Где-то приходилось ползти наощупь, и вскоре Рыжему стало казаться, что он ходит по кругу. Выхода не было, похоже, дом тоже был зачарован.

Рыжий попытался прислушаться к чарам вокруг, и тут же пожалел об этом — магия кругом была сплетена густо, мощно и страшно. Словно рядом дремлет огромный, зубастый и безмозгло-хищный зверь. Рыжий торопливо заблокировал собственные чары, так, чтобы даже тени волшебства не вырвалось наружу — колдовать здесь все равно, что трепыхаться в паутине огромного паука. Вмиг схватят, спеленают, высосут до капли...

Выхода не было.

Рыжий вспомнил странный голос. Его обладатель замолчал, едва Рыжий покинул узилище, и сперва Рыжий этому только радовался. Он сказал, что будет ждать «внизу», но Рыжему вовсе не хотелось никуда спускаться. Ему хотелось наружу, в лес.

Серая Башня стояла на невысоком холме посреди леса, и тропа, ведущая к ней, давно заросла. Теперь Рыжий понимал, почему.

Где-то рядом послышался шорох, и Рыжий замер. Потом осторожно повернул голову на звук. Увидел уже ставшую привычной пыльную темноту, и совсем было решил уже, что ему послышалось, но потом медленно и осторожно опустился на четвереньки и пополз в ту сторону. Все равно не понять, куда идти. Вдруг там, откуда звук, что-то типа оконца? Это было бы слишком хорошо, но вдруг? И звук — это на самом деле птица копошится под кровлей? Рыжий помнил, что когда он подходил к Башне, там была небольшая пристройка, над которой кровля выглядела потрепанной и обыкновенной — под ней вполне могла поселиться птица.

Птиц он, правда, не видел, а когда попытался представить себе, кто тут может жить, почему-то увидел лишь пыльное чучело со стеклянным глазом.

Пальцы нащупали какую-то щель в полу, и Рыжий вздохнул. Не щель под кровлей, не птица со стеклянным глазом — спуск. Видимо, как раз в тот самый «низ», где ждет его обладатель голоса.

Несколько долгих минут он ощупывал проход, наконец, отодвинул крышку люка и стал осторожно спускаться.

Внизу было совсем темно.

— Слева по стене пальцем проведи, — сказал голос. Рыжий вздрогнул, поколебался и провел.

— Да не здесь. балда, выше.

Выше обнаружилась какая-то руна, вырезанная на камне, и Рыжий обвел ее пальцем. На миг закружилась голова, руна властно и мощно потянула чары из него, но зато загорелся свет.

— Не соврал, надо же, — сказал голос, — в самом деле, есть способности.

Рыжий обнаружил, что от головокружения сел на пол, слабость разлилась по всему телу, а в глазах заплясали разноцветные пятна.

— А... если б... — пробормотал он.

— Какая разница? — ответил голос. — Не было бы способностей, света бы не было. И тебя тоже, скорее всего, но тебе повезло.

Рыжий наконец смог открыть глаза и хоть как то унять тошнотворное головокружение. Но никого перед собой не увидел. Осторожно встал.

Свет исходил от большого шара в центре комнаты, а сама комната напоминала кладовку. Вдоль стены стоял огромный шкаф, только не с тряпками, а с книгами и свитками. Большой стол был завален непонятными стеклянными предметами, сперва Рыжий даже решил, что это осколки и обломки чего-то, но потом сообразил, что тонкие разноцветные стекляшки сплетены в сложный узор. Если долго смотреть на этот узор, к горлу снова подкатывала тошнота, и Рыжий поспешно отвернулся и стал смотреть на шар.

Тот стоял на невысокой колонне в середине комнаты и светился неровно и слабо. В его глубине мелькали тени и плясало что-то, похожее на пламя.

— А ты где? — спросил он.

— Не важно, — ответил голос. — Важно, где ты.

Но тут Рыжий заметил еще одно, чего не заметил в начале. И заметив, даже удивился, как мог не увидеть сразу.

На свободной стене висело огромное зеркало, и в нем отражалась вся комната... и старик-маг. Зато самого Рыжего там не было.

Он даже торопливо оглянулся, чтоб убедиться, что старик не стоит за его спиной. Отражение ухмыльнулось.

— Боишься Хозяина, значит? — сказал он.

— Как это? — спросил Рыжий невпопад.

— Выйти отсюда хочешь? — спросил старик из зеркала. Рыжий кивнул.

— Ты хочешь, чтоб я разбил зеркало? — спросил он.

Старик всплеснул руками.

— А у тебя и в самом деле есть способности! — сказал он. — Жаль будет тихо сдохнуть по прихоти чокнутого старикашки.

— А если я разобью, то ты... — Рыжий замялся. Как спросить у непонятной сущности, не сожрет ли она сперва его самого? И как проверить его слова?

— Я освобожусь, — ответил старик в зеркале. — И ты освободишься.

Рыжий помолчал, взвешивая сказанные слова. Освободиться можно по-разному... но не звать же Хозяина Башни. Старикашка совершенно чокнулся, и пожалуй, первым делом вышвырнет его самого обратно в узилище.

— Жаль, что тебе негде учиться, — сказал старик в зеркале, — но мудрость, говорят, порой приходит туда, где ее ждут.

— И все таки... — начал было говорить Рыжий, но остановился. Говорить и решаться можно бесконечно, уверенности нет ни в чем. Надо либо делать, либо сидеть и ждать, пока Хозяин Серой Башни вспомнит о своем узнике.

Рыжий шагнул вперед, взял с полки большой тяжелый книжный том. Переплет отделан темным металлом, углы щетинятся острыми шипами и небольшой замок закрывает застежки. То, что надо.

Старик в зеркале ухмыльнулся и начал что-то говорить, но Рыжий не слушал.

Зеркало треснуло и разлетелось. Шар в середине вспыхнул ярко, и тут же погас. Подуло холодом и свежестью, словно сюда, прямо сквозь стены ворвался зимний вихрь.

— Иди наверх, — сказал голос в темноте. — На самый верх. Постарайся успеть, если хочешь хоть чему-то научиться.

И Рыжий остался в темноте один.

Теперь коридоры Башни оказались проще. Скрипучие половицы, окна, закрытые ставнями, сквозь щели которых пробивалось немного света. Валяющиеся прямо на полу тряпки, огрызки и даже кости. Выглядело так, словно в Башне живет не могущественный маг, а старикашка, потерявший память, за которым некому прибирать.

Перед дверью наверху Рыжий поколебался. Выглядело так, словно там должна быть спальня Хозяина, а что ни говори, тот был могучим магом... Но тут из-за двери послышался скрипучий голос.

— Заходи уже...

И Рыжий зашел.

Хозяин лежал на своей постели. Пахло старостью и немощью, и выглядело так же.

— Боишься? — проскрипел Хозяин Серой Башни. — Поздно. Я сейчас умру.

— А... — Рыжий хотел спросить, но старик только поморщился и Рыжий понял, что лучше молчать и слушать.

— Дурак, — сказал старик. — Взял, и убил меня. По дурости своей.

Рыжий хотел возразить, что он вовсе не хотел. Что старик сам его запер и забыл, что... но промолчал. Маг выглядел так, словно умер несколько лет назад, и только по какому-то недоразумению ещё шевелится.

— А что это было? — вместо этого спросил Рыжий. — Там, в зеркале?

— Дурак, — ответил старик. Помолчал, и когда Рыжий уже решил, что маг просто ругается, продолжил. — Мой дурак. Я его запер. Меня запер. Когда идёшь путями могущества, надо оставить ненужный груз.

Рыжий кивнул и посмотрел по сторонам. Пыльная комната, вонь грязи и гнили. Тряпье, на котором лежал маг, видимо, когда-то было роскошной постелью. Паутина в углах, мусор на полу. И книги, книги, книги. Могущество.

— Я своего запер, — пробормотал старик, — а ты со своим в обнимку пляшешь. И твой моего отпустил, ах...

Рыжий снова кивнул.

— Учиться хочешь? — вдруг громко и четко сказал старик. — Учись. Книги. Дневник мой. Там... там...

Голос снова ослаб, превратился в едва слышный шепот.

Рыжий не знал, что сказать. Думал.

Думал о том, как шептал голос в темноте. Как царапались шипы на обложке книги, которой он разбил зеркало. Как бормотал за дверью маг, уходя от темницы...

— Читай, учись, — пробормотал старик и замолчал.

Рыжий ждал и думал, пока не понял, что маг больше не дышит, и в доме наступила глухая, ждущая тишина.

Рыжий медленно подошёл к книжному шкафу, провел пальцами по корешкам. Мудрость, могущество, чары.

Мысли в голове сливались в бессловесный поток. Учиться, читать, впитывать мудрость и могущество... стать магом...

Запереть своего дурака...

Рыжий поднялся и вышел из комнаты. Маг Серой Башни остался лежать, неподвижные глаза мертвеца остались открыты, и казалось, что он внимательно рассматривает паутину на потолке.

Рыжий уходил. Шагал легко, свободно, со странным чувством, что только что счастливо спасся из очень хитрой ловушки, куда опаснее, чем темница безумного Мага Серой Башни.

За его спиной горел старый, ветхий дом, и дым, поднимаясь столбом, чертил в небе высокую башню, которая расплывалась, текла, падала вверх и терялась среди облаков.