На той стороне себя...

Глава 1

Как же его описать!?

Уж точно не серый!

Волк…

Все-таки волк, хотя до конца Никита уверен не был. Так вот — ЭТОТ волк был синий!

Синий, как морозное небо ясным зимним днём, или как мамины любимые цветы на подоконнике — фиалки, что ли…

Вы скажете, что таких волков не бывает. Вы скажете — средь бела дня, в центре города не встретишь даже бродячих собак, не то что... — и будете совершенно правы.

Только — вот он!

Возник из ниоткуда около кофейного киоска, осмотрелся по сторонам, потоптался на месте, почесал острое ухо и улегся на асфальт, искоса поглядывая на Никиту.

Зубы скалил.

Ухмылялся, наверно, зараза…

Мимо, как ни в чем не бывало, проходили люди. Да что там люди! Вон, дамочка с мелкой собачкой сидела за столиком и болтала по телефону, а псинка и ухом не вела в сторону жуткого зверя.

Никто его не видел!

Понимаете?! Никто!

Кроме ученика 10 -б класса самой что ни есть средней школы номер 7 Никиты Кузнецова. Большого любителя футбола и компьютерных баталий, парня на редкость здравомыслящего и адекватного. По крайней мере, так он о себе думал еще совсем недавно. До того, как в его жизни появился Волк...

Под конец октября осень неожиданно расщедрилась на солнечные теплые деньки. Мамочки с колясками после недели проливных дождей радостно выгуливали обожаемых карапузов. Детишки постарше с громкими криками носились по дорожкам парка, подкидывали охапки мокрых листьев, с визгом разбегались, когда очередная мамаша, отвлекшись от общения с подругами, пыталась запретить бестолковой малышне пачкаться и шлёпать по лужам.

Запах свежей выпечки и кофе, поздних хризантем и далёких осенних костров, беззаботный детский смех, скрип карусели…

И...волк!

Никита сидел на скамейке в городском парке один-одинешенек и хмуро наблюдал за…кем, или …чем?

Сенька Пономарев опаздывал, впрочем, в этом не было ничего удивительного — приятель не отличался пунктуальностью, и очередное опоздание на тренировку Сему не смущало. Ну, наорет тренер, ну, пригрозит выгнать. Делов-то! Соревнования скоро.

— А коней, — любил повторять Пономарев, — на переправе не меняют.

— Сам ты конь, — злился Кузнецов на бестолкового одноклассника.

Никита достал из рюкзака телефон. Глянул время. До начала тренировки оставалось полчаса. Шанс прийти вовремя ещё есть. Если Сема изволит заявиться в ближайшие пять минут. Иначе вместо нормальной разминки у них будет активная пробежка по городу. Придется нестись галопом напрямик через дворы, сигать через сломанную ограду и пробираться на стадион с черного входа.

Кузнецов покрутил в руках телефон, раздумывая, звонить или не звонить. Вздохнул, почесал переносицу. Неожиданно на ум пришла гениальная идея!

Зачем-то посмотрев вправо-влево и убедившись, что никому до него нет дела, Никита включил камеру и навел ее на кофейный киоск. Волк нервно дёрнул ухом, оскалился и…насмешливо наклонил морду набок. Мол, что ты там задумал, придурок?!

Парень исподтишка показал зверю кулак. Волк фыркнул и отвернулся. Надо же. Гордый какой. Ну, погоди, подумал Никита, сейчас я тебя из фоторужья щелкну!

Мда…

Уверенность в собственной нормальности пошатнулась, кажется, в сотый раз за последнее время. Да что там пошатнулась, — она упала и разбилась на мелкие кусочки!

И фото, и видео запечатлели парк, кофейный ларек, клумбу с цветами, мелкого карапуза на красном трехколесном велике, жёлтые листья клёнов, блестящие на солнце лужи... Никакого волка, тем более синего, камера не зафиксировала!

Сомнений не оставалось — зверь живет у Никиты в голове. А значит что? А то, что права была Ритка Синицына, обзывая его сумасшедшим и ненормальным. Права на все сто! Такой он и есть — это уж точно и навсегда. Можно сказать — диагноз.

Никита задумался. Все-таки, положа руку на сердце, на полноценного психа он не тянул, за последние месяцы его жизнь особо не изменилась: школа, тренировки, друзья-приятели, мама… Может, этот самый диагноз не такой и страшный. И с ним можно как-то ужиться. Главное, маме не рассказывать, а то опять — обследования, анализы, клиники-поликлиники…

***

Впервые странный зверь появился пару месяцев назад, в самом конце лета…

Вот уж не повезло так не повезло заболеть в последнюю декаду каникул. Пришлось пропустить долгожданную поездку с одноклассниками на озера. Собранный рюкзак так и пылился на полу в коридоре. Всю неделю. Маме было не до разбора походных вещей. Палатку, правда, Пономарев забрал. Как и его, Никиты, спальник.

— А что? — заявил неунывающий Сенька. — Тебе он сейчас не нужен. А мне ночью теплее будет.

Никита смутно помнил и этот разговор, и то, как он послал лучшего друга в… лес. Тот не обиделся, пожелал скорейшего выздоровления и пообещал показать фотки с девчонками в купальниках. Особенно Ритку…

Давно он так не болел. Да что там давно.

Никогда.

Он.

Так.

Не болел.

Температура держалась под 40, жуткая головная боль мешала не то что думать — дышать. Резь в глазах превратила окружающий мир в размытое темное пятно. Страшная выматывающая слабость приковала Никиту к постели.

На четвертый день в полусне-полубреду возле кровати привиделась хищная зубастая морда.

— Хороший песик. Красивый, — прошептал он, пытаясь дотянуться и погладить «собачку». — Маам, откуда у нас синяя собака?

Мама, чутко дремавшая в кресле, резко проснулась, подскочила к сыну.

— Малыш, ты как? Тебе лучше?! Господи, кажется, жар спадает.

Она гладила его по спутанным потным волосам, тихонько плакала, касалась теплой ладонью влажного лба.

— Маам, зачем ты собаку завела? — не унимался Никита, с трудом разлепив пересохшие губы. — И почему она синяя?

Мама, смахивая слезы, беспомощно улыбалась непонятному лепету своей кровиночки.

— Никитушка, сынок, это сон. Тебе приснилось. Какая собака?! — приговаривала она, снимая с ребенка мокрую от пота футболку.

— Какая-какая? Страшная и на волка похожа. Зачем она нам? Кота, что ли, мало…— бурчал он себе под нос, засыпая.

Утром Никита был абсолютно здоров!

Все это рассказывала мама. Потом. Когда сын поправился, и они сидели вдвоем на крохотной кухне. Отощавший как скелет Никита наворачивал куриные котлеты с гречневой кашей, запивая вишнёвым компотом, слушал мамины причитания и радовался собственному здоровью. Она же умилялась вернувшемуся аппетиту сына, и корила себя, дуру бестолковую, что не вызвала врачей и не отправила ребенка в больницу.

— Знаешь, я как в тумане была, — в десятый раз повторяла мама. — Вот помню — тянусь за телефоном, хочу в скорую звонить, а потом - не помню. И снова. И снова. Словно отвлекал кто-то, не пускал. Мистика какая-то!

— Ты просто за меня боялась, вот и мозги набекрень съехали, — как мог, успокаивал ее Никита.

Ни в какую мистику Кузнецов не верил.

А зря!

Второй раз волк объявился на школьной линейке 1 сентября. Перепуганные первоклашки с охапками цветов и воздушными шариками делали круг почета. На сцене упоенно голосил школьный хор. Заучиха картинно вытирала платочком сухие глаза. Местный телеканал с притворным энтузиазмом снимал никому не нужный репортаж о достижениях городской системы образования.

И посреди этого школьного великолепия и скукотищи… огромный призрачный зверь! Появился в центре площадки, деловито осмотрелся, принюхался и… весело побежал за малышами, дружелюбно помахивая синим пушистым хвостом.

Никита, до того болтавший с одноклассниками, испуганно замолчал и побледнел. Хихикающие девчонки дергали его за рукав, шутили, толкали в бок, а он расширенными от ужаса глазами смотрел на волка. Мальчишка напрочь забыл о странном сне-видении. Мало ли что померещится во время тяжелой болезни. Но сейчас-то он здоров! Или…нет?

Волк резко остановился. Сквозь него прошел оператор с камерой наперевес.

Зверь, не замечая толстого дядьку, вскинул лобастую голову и в упор посмотрел на Никиту.

Кузнецов охнул и задохнулся, словно кто-то ударил его кулаком в живот.

Музыка, голоса друзей, солнечный свет — все исчезло...

Вязкая глухая тишина и слабость в ногах...

Гулкие удары сердца...

Желтые глаза с вертикальным зрачком...

Тяжелое дыхание. Мальчика!? Волка!? Темнота...

Очнулся он в школьном медпункте на кушетке. В небольшой светлой комнате с ростомером и плакатами о вреде курения было тесно. Испуганная школьная медсестра, классная училка, врач скорой помощи и мама. В приоткрытую дверь заглядывал Сенька Пономарев — сосед по парте и лучший друг по жизни. Никита неуверенно попытался сесть.

— Лежи, герой, — врач наспех упаковывал какие-то провода и приборы в чемодан. — Все с парнем в порядке, — пояснял он всем присутствующим. — Переволновался, не выспался, вот давление и упало. Говорите, болел недавно. Опять же возраст, рост, гормоны...

Он еще что-то объяснял, отвечал на мамины вопросы, писал какие-то направления…

Потом были бесконечные обследования, анализы, консультации специалистов. Тут уж мама развернулась вовсю, пытаясь наверстать упущенное.

Все доктора в один голос утверждали — парень совершенно здоров, показатели в пределах возрастной нормы. Спорт, режим, правильное питание. Короче — тоска смертная...

А волк... ну что вам сказать. Он стал появляться почти каждый день, близко не подходил, держался на расстоянии. Никита к нему даже немного привык. Если можно привыкнуть, что каждый день за тобой по пятам ходит синее хвостатое чучело.

Сенька Пономарев был единственным человеком, который ЗНАЛ. Никита долго сомневался, но таки решился рассказать приятелю. Очень уж хотелось поделиться хоть с кем-то.

Практичный Семен долго молчал, задумчиво чесал в затылке, недоверчиво косился на друга — прикалывается? Но хмурое Никитино лицо без тени улыбки убедило Сему в реальности проблемы. Подумав ещё немного, он неожиданно выдал:

— А что? Если не кусается, то пусть ходит. Ты ему кликуху придумай. Будет у тебя личный персональный глюк.

Так с легкой руки Пономарева у зверя появилось имя — Глюк.

***

И вот сегодня, теплым октябрьским днем, Никита сидел на скамейке в городском парке, ждал Сеньку и наблюдал за… Глюком?! Тот бродил между детишек, деловито принюхивался, иногда насмешливо фыркал, иногда застывал и чутко прислушивался, тревожно поводил острыми синими ушами.

«Худой он какой-то, недокормленный. Колбасы ему купить, что ли? Такой...кровянки!»

Волк, будто услышав мысли о колбасе, поднял голову и посмотрел мальчишке прямо в глаза. Облизнулся. Клыки у него были ого-го! Кузнецов вздрогнул и почему-то подтянул к себе рюкзак.

— Ты, это, не облизывайся, — одними губами прошептал он зверю, — Тут дети, и вообще…

Что «вообще», он додумать не успел. С дороги раздался резкий звук тормозов, тревожные гудки машин, крики людей. Возле перекрестка быстро собиралась толпа. Где-то далеко завыла сирена скорой.

Волк, минуту назад лениво бродивший по дорожкам осеннего парка, мгновенно сорвался с места. Синяя молния летела сквозь деревья, сквозь машины, сквозь людей!

Никита вскочил на ноги. Он видел, как подъехала полиция, машина скорой, как постепенно начали расходиться зеваки, как люди в форме ставили ограждения и натягивали красно-белую ленту.

Как-то сразу опустела детская площадка. Испуганные мамочки спешно уводили притихших малышей, увозили яркие коляски.

Мир вокруг дрогнул и…выцвел, вылинял, как старый пыльный ковер.

Золото и пряный багрянец листвы подернулись высохшей серой дымкой, растворились в равнодушной пустоте запахи осени. Мертвый безвкусный воздух гасил звуки машин…голоса людей…

Стало тихо.

Неправдоподобно тихо…

Так, как не может быть даже в безлюдном парке. И в этой ватной тишине к Никите приближались двое: незнакомый человек и его (его?!) волк. Они двигались в вязком стылом воздухе. Силуэты плыли, терялись в безветрии и беззвучии…

Пожилой высокий мужчина в строгом костюме вцепился в густую шерсть у Глюка на загривке. Волк терпел, медленно переставлял лапы, подстраиваясь под неуверенную походку спутника.

Вот странная пара покачнулась около застывших качелей. Человек постоял мгновение, и сделал шаг вперед.

Хлопья серого пепла дождем ссыпались с черных ветвей.

Ещё шаг…

И в глаза Никите пристально смотрит седой усталый старик.

Понимание окатило одним холодным глотком, обжигающей ледяной волной. Перед ним тот, кто погиб только что на перекрестке.

Никита нервно сглотнул, с трудом выдерживая мертвый взгляд. Почему-то сейчас это казалось очень важным. Не отвести глаз, дать незнакомцу зацепиться за ускользающую реальность…последний раз…

Человек снова пошатнулся. Никита подхватил старика под локоть, бережно усадил на скамейку. Страшно не было. Было…никак.

— Это твоя собака? — прошептал дух…призрак?

— М-моя. Только он не собака.

— Да-да, я понимаю, не собака. Прости, малыш. Я сейчас соберусь с мыслями. Не каждый день умирать приходится.

Человек закрыл глаза, бессильно опустил голову на грудь. Притихший Глюк сидел рядом. Он не пытался вывернуться и освободиться от захвата, только укоризненно косил огромными желтыми глазами на мальчика. Мол, давай, не тупи, щенок.

— Это вы там...ну...в машине? — решился прервать молчание Кузнецов. — Совсем, да? И помочь уже нельзя?

Человек медленно поднял голову и грустно улыбнулся. Кивнул.

— Сердце схватило. Наверное, инфаркт. Хорошо, затормозить успел и на обочину съехать.

Волк негромко заскулил и ткнулся носом в колено умершему. Тот осторожно разжал пальцы, выпуская многострадальную синюю шерсть — последнее яркое пятно в пыльно-сером мареве.

— Я хочу попросить тебя позвонить моему сыну, — шепот, как шелест холодной золы. — Его зовут Михаил Васильевич Горевский. Так к нему и обращайся. Он, небось, в своей Канаде давно отвык от Васильевича...

Мужчина замолчал, собирая последние капли тающих сил.

— Передай, что я оформил на его имя все документы. Скажи, он был прав во всем, а я старый дурак. Еще передай мою просьбу — пусть назовет внучку Амалия, в честь моей матери. Запомнил? И скажи, что...я...очень его люблю и всегда любил. Повтори.

Никита с трудом разлепил пересохшие губы, повторяя за стариком. Тот внимательно выслушал, медленно кивнул. Волк опять ткнулся мордой, торопя...

— Теперь запиши телефон…

***

Сенька испуганно тряс друга за плечо. Тот сидел на лавочке с широко открытыми глазами и не слышал ни криков, ни тряски, ни-че-го. Отчаявшись привести приятеля в чувство, Пономарев откупорил бутылку с колой, набрал в рот сладкий напиток и со всей дури брызнул Никите прямо в лицо.

— Кузнецов!!! Ай! Ты чего дерешься, придурок? Напугал меня до полусмерти. Подхожу, а ты вылупился, как идиот, и не дышишь! Чего стряслось?

Пономарев еще что-то говорил, громко ругался, предлагал выпить колы, шутил…

Никита глубоко вдохнул запах прелых листьев и бензина, запах свежей выпечки и осенних костров. Запах жизни...почему-то сейчас ему было спокойно и хорошо. Он вытер сладкие капли рукавом куртки, помотал головой, отгоняя тающий холод и липкую серость, подставил лицо теплым лучам осеннего солнца. Закрыл глаза. Сенька облегченно плюхнулся рядом на скамейку, толкнул друга локтем, мол, пошли, если что…

— Сема, мне нужно позвонить одному человеку. Это очень важно. Помолчи немного.

Где-то в немыслимой пустоте летел вызов. Тянулся невидимой ниточкой через бескрайний океан, звенел натянутым нервом ожидания.

В Канаде сейчас ночь.

Люди спят.

Один гудок, второй, третий…

Шорох в трубке, кашель, хриплый после сна мужской голос:

— Hello!

— Михаил Васильевич Горевский? — язык заплетался. Пальцы от страха скрутило судорогой! Ну же! Отвечай!

Пауза. Удар сердца… Еще один...

— Да, это я! Слушаю!

Глава 2

Яичница аппетитно шкварчала на смазанной маслом старой чугунной сковороде в компании мелко порезанной луковицы и колбасной нарезки. Закипал на плите чайник. На столе красовались куски сыра, остатки колбасы, мятая упаковка майонеза, надкусанный шоколадный батончик и учебник химии за 10-й класс. Маркиз — наглый рыжий котяра, запрыгнул на стул и потянулся когтистой лапой в тарелку, надеясь украсть лакомый кусочек. От хозяина разве дождешься...

— Брысь! Паразит! У тебя полная миска корма. Иди, ешь!

Никита столкнул противного кота со стола, перехватил чайник полотенцем и налил в чашку кипятка. Запах горячего шоколада заполнил маленькую кухню. Хорошо!

За окном нудно моросил дождь. Редкие прохожие под мокрыми зонтами спешили поскорее укрыться от непогоды. Ветер трепал голые ветви деревьев. Лужи на асфальте в оспинах ледяных капель напрочь отбивали желание выходить из дому.

А впереди два выходных!

Мама с утра уехала в деревню проведать деда. Обещала вернуться завтра вечером на последней электричке. Никита и сам был не прочь увидеть родных, но мама, в последнее время строго следившая за его здоровьем, остерегалась тащить ребенка за город в «жуткий холод». «Ребенок» фыркал и недовольно бурчал, но подумав, согласился. В селе по такой погоде из хаты точно не выпустят, а дед обещался через неделю приехать проведать единственного внука лично.

Час назад позвонил Сенька — ему родители таки разрешили ночевать у приятеля, и Пономарев грозился притащить второй ноут, чтобы «разнести Кузнецова в пух и прах по сети».

Так что мерзкая ноябрьская слякоть не могла испортить хорошее настроение. Холодильник был забит продуктами, на компе — новая игрушка, вечером придет Сенька. Красота!

Хотя для полного счастья хотелось бы разобраться с чертовщиной, которая творилась последнее время. Жить эта самая чертовщина вроде не мешала.

Пока.

Если не считать дурацкого обморока на школьной линейке (пренеприятное, знаете ли, ощущение, потерять сознание на глазах у всех), и жутковатого происшествия в парке. Встреча с призраком только что погибшего человека. Это…как-то…слишком.

Хотя, несомненный плюс тоже имелся. После памятного звонка в Канаду Никита перестал считать себя сумасшедшим.

Этот, как его, Михаил Васильевич, внимательно выслушав сбивчивую речь незнакомого паренька, долго молчал, сопел в трубку — то ли просыпаясь, то ли переваривая информацию. Задал пару уточняющих вопросов, сдержанно поблагодарил и поинтересовался, можно ли при случае увидеться с Никитой. И все. Короткий деловой разговор. Даже как-то обидно. Он, можно сказать, переживал, старался передать послание точь-в-точь, не упустив ни единого слова. Ну да ладно!

Гораздо больше волновало исчезновение волка, он не появлялся больше недели. Никита привычно оглядывался по дороге в школу и обратно, вздрагивал от вида ярко-голубых курток и синих пальто, надеялся, что вот- вот из-за угла покажется хищная зубастая морда — бесполезно.

Глюк пропал.

Не то чтобы это сильно огорчало — кто знает, чего ждать от призрачного монстра! Только в душе поселилось странное чувство — противное, как заноза, и изматывающее, как недолеченный зуб. Гремучая смесь из тревоги, досады, растерянности, любопытства и… тоски.

Объявился волк в супермаркете, когда Никита с мамой затаривались продуктами. Вечер пятницы. В магазине не протолкнуться. После рабочей недели люди торопились домой, нагруженные свертками и пакетами. Очереди возле касс, веселая музыка, громкие разговоры, смех…

Зверь возник перед огромной витриной с мясом. Выглядел он неважно, синяя шерсть потускнела и свалялась, бока ввалились, хвост висел жалкой мочалкой.

От неожиданности Никита чуть не опрокинул тележку с покупками. И пока мама выбирала курицу и котлеты, он, сделав вид, что шнурует кроссовки, присел за башней из зеленого горошка и подозвал волка едва заметным кивком. Глюк подошел, пошатываясь от слабости, тяжело, совсем по-человечески, вздохнул, и устало лег на пол, положив лобастую голову на лапы.

— Ты чего? — испуганно прошептал Никита, оглядываясь по сторонам, — Глюк! Ты…это…живой?! — Кузнецов неуверенно коснулся острого синего уха. Ухо было ледяным.

— Пойдем домой, только… веди себя хорошо, договорились?

Глюк кивнул, не открывая глаз.

Войдя в квартиру, он долго принюхивался, топтался в коридоре, осторожно заглянул на кухню, где мама собиралась готовить ужин, фыркнул, решительно развернулся и поплелся прямиком в комнату Никиты. Там по-хозяйки запрыгнул на кресло, покрутился, устраиваясь удобнее, и наконец, затих.

— Ну, знаешь ли! — возмутился Никита, сам не зная чему.

Волк не шевельнулся, — он спал.

Ночевка в квартире явно пошла зверю на пользу. Утром Глюк выглядел намного лучше, шерсть отливала синевой, исчезла пугающая худоба.

Уходить волк не спешил, нагло перебрался на кровать и валялся на ней до самого вечера, с интересом наблюдая за хозяевами. Мясо и колбасу, принесенную тайком от мамы, не ел, воду не пил. Обалдевший кот передвигался ползком, шипел и прятался под шкафом — рыжий негодник, в отличие от людей, призрачного зверя видел и боялся.

К вечеру волк исчез также внезапно, как и объявился.

*********

Идиллию субботнего завтрака нарушил внезапный телефонный звонок. Номер был чужой. Мальчик поставил чашку на стол, вытер руки полотенцем.

— Да. Слушаю.

— Никита Романович Кузнецов? — голос в трубке был смутно знакомый...

— Д-да!

— Меня зовут Михаил Васильевич Горевский. Вы мне звонили не так давно. Мне хотелось бы встретиться. Если вас не затруднит. Я сейчас недалеко от вашего дома. Тут на углу кафе…

Вдох-выдох, вдох-выдох…

Нужно взять себя в руки, успокоиться. Это просто звонок.

Просто человек.

Просто прилетел из Канады и хочет поговорить о своем отце.

Мертвом отце!

Вдох-выдох...

— Я могу рассчитывать? — выдержав вежливую паузу, переспросил Горевский.

— Д-да. Я буду через полчаса.

Никита стоял в коридоре и смотрел в зеркало. Высокий худой мальчишка выглядел диковато. Да что там, — испуганно он выглядел! Волосы всклокочены, на бледном лице яркие пятна нервного румянца. Неожиданно в ладонь ткнулся холодный волчий нос.

— Глюк!!! Ты тут, чудовище!

Привычка волка появляться из ниоткуда уже не шокировала, как раньше. Да и сам он больше не казался страшным монстром из бредовых видений. Почти собака…

— Ты пойдешь со мной?! Я один как-то…боюсь, — признался Никита.

Он опустился на колени перед зверем и вдруг, поддавшись непонятному порыву, обнял его, зарылся лицом в густую жесткую шерсть. Шерсть пахла пылью и немного дымом, была ледяной, словно зверь заявился прямиком с мороза. Откуда ж ты приходишь, синее чудовище? И куда исчезаешь?!

Глюк замер на секунду, шумно фыркнул и осторожно положил лохматую башку на плечо мальчишке.

Кузнецов, все так же стоя на коленях, набрался духу (не хотелось снова шмякнуться в обморок) и заглянул Глюку в глаза. Желтые, с узкими вертикальными зрачками. У волков вроде зрачки круглые, как у собак, или нет? А, ладно, - Никита отогнал нелепые мысли, — у волков и шкура серая, и вообще…

А этот ещё и смотрит как человек!

Пристально, оценивающе, приглядываясь к нескладному мальчишке, прикидывая, на кой ты мне сдался, придурок малолетний. Может, тебя съесть?!

Съесть или не съесть, вот в чем вопрос!

Голову повело, в ушах зашумело, по спине пробежал вполне ощутимый холодок. Казалось, мир на секунду потерял равновесие, вздрогнул и… привычно вернулся на круги своя.

Глюк наклонил голову набок и насмешливо прищурился, не отводя немигающего взгляда.

— Посмейся мне ещё, — буркнул Никита, смутившись.

Волк дёрнул острым ухом и оскалился. Острые клыки в палец длиной. Улыбка, чтоб тебя…

— Знаешь, — Кузнецов задумался…— Я сейчас маме записку оставлю. И Пономарева предупредить надо, куда идем. На всякий пожарный…

*******

Никита поднялся по ступенькам, откинул капюшон и хмуро уставился на вывеску «Зеленая сова. Открыто».

Идти от дома до кафе всего ничего, а продрогнуть он успел изрядно. Ветер вырывал из рук хлипкий зонтик, швырял в лицо пригоршни мерзких холодных капель, забирался под куртку промозглой сыростью.

Сражаясь с зонтом и ветром, Кузнецов не заметил огромную лужу. Такую…роскошную. Левый кроссовок промок насквозь.

И холодил ногу.

Левую.

Джинсы в темных каплях то ли воды, то ли грязи выглядели донельзя жалко. Никита шмыгнул носом, вытер лицо рукавом куртки. Жест получился несчастным и каким-то…детским.

Ну уж нет! Так дело не пойдет!

Стеклянная дверь открылась легко, нежно звякнул входной колокольчик, приглашая окунуться в мягкий уют маленькой кофейни.

Все.

Выдохнуть и перешагнуть порог.

Назад пути нет.

Внутри было восхитительно тепло, тихо играла музыка, пахло свежезаваренным кофе, шоколадом и чем-то очень вкусным и сладким. Вечером сюда подтянется местная молодежь и влюбленные парочки. Зал наполнится шумом голосов, смехом и громкой музыкой.

А сейчас в небольшом помещении было пусто, только в дальнем углу сидел одинокий посетитель. Невысокий плотный мужчина лет пятидесяти в джинсах и простом сером свитере устроился за столиком у окна. Чашка кофе и тарелка с пирожными стояли нетронутыми.

Аккуратно прикрыв стеклянную дверь, Никита огляделся, соображая, куда пристроить мокрый зонт и не менее мокрую куртку. Вешалка пустовала. Жутковатая деревянная сова на полочке в темном углу насмешливо зыркнула на гостя блестящими бусинами глаз. Мол, ходят тут всякие, сырость разводят.

Волк, мало озабоченный чистотой общественного места, уверенно двинулся мимо столиков к человеку возле окна.

Ноябрьский дождь и грязные лужи не оставили следов на призрачной шкуре — синяя шерсть оставалась сухой и чистой. «Не то, что мои штаны, — завистливо подумал парень.

Глюк обошел вокруг незнакомца, чуть задержался у него за спиной, настороженно принюхивался и уселся рядом. Мужчина зябко поежился, словно от залетного сквозняка, оторвал взгляд от планшета, оглядываясь по сторонам.

Кузнецов глубоко вздохнул, выпрямил спину и решительно направился к столику.

— Здравствуйте, это вы мне звонили?

Гость отложил планшет, снял очки. У Горевского-младшего было уставшее лицо, темные круги под глазами и цепкий взгляд холодных светло-голубых глаз.

Мгновение, показавшееся Никите вечностью, он в упор смотрел на мальчишку. Затем коротко кивнул, поднялся и протянул руку для приветствия. Жестом пригласил присаживаться. Молоденькая официантка принесла чашку капучино и, стрельнув глазками, убежала за стойку.

Глюк положил морду на стол, покосился на пирожное и облизнулся. Выглядело это настолько комично, что Никита улыбнулся. Но, заметив удивленный взгляд собеседника, смутился. Тут же схватил двумя руками чашку, сделал большой глоток.

Фух!

— Меня зовут Михаил. Михаил Васильевич, — голос низкий, хриплый. Как после болезни или…слез?

— Никита. Э-э. Никита Кузнецов!

— Давай на ты, хорошо? Это ты звонил мне... тогда? — сразу перешел к делу «канадец».

Никита кивнул. Он постепенно успокаивался. Горячий напиток согревал, отступал прилипчивый ноябрьский холод.

— Простите, я что-то нервничаю, — честно признался парень.

Горевский понимающе кивнул.

Пригубил кофе.

Черный крепкий в крохотной чашке.

— Да. Я звонил вам…тогда. Сразу, чтобы передать. Пока не забыл и… не передумал.

— Ты позвонил минут через двадцать после аварии. После времени, указанного в протоколе, — уточнил мужчина.

Никита кивнул.

— Никита Романович Кузнецов, — Горевский надел очки и включил планшет. — 15 лет и 10 месяцев. Ученик 2-й школы 10-б класса. Так... оценки. Господи, оценки мне зачем?! Ага, вот. Адрес. Проживает с мамой. Место работы… образование... Кредит. Отец погиб в автокатастрофе. Телефон домашний, телефоны мобильные, профили в соцсетях. Летом отдыхали две недели на море..., — Михаил Васильевич оторвался от экрана и взглянул на удивленную физиономию визави. Усмехнулся.

— А ты как думал?! Я навел о тебе справки. Ты не был знаком с моим отцом, никогда с ним не пересекался. Но именно ты позвонил сразу после аварии и сообщил то, что не мог знать. Парень, я хочу понять! Кто ты такой?!

Волк неслышно подошел и положил голову на колени. Никита на автомате погладил его, почесал за ухом. Горецкий запнулся и уставился на руку мальчика, которая гладила пустоту.

Тихо играло радио, гудела кофемашина, с кухни слышались приглушенные голоса, звякнул входной колокольчик. Входная дверь распахнулась, впуская двух смеющихся девчонок.

И — Никита решился.

Он сделал глубокий вдох, еще раз потрепал Глюка за ушами и начал.

************

Кофе давно остыл. Горевский достал из кармана пачку, щелкнул зажигалкой, глубоко затянулся. Но увидев спешащего к их столику бармена, быстро затушил сигарету в чашке. Сильно растер ладонями лицо и грустно улыбнулся.

Никита одним глотком допил холодный капучино. После долгого рассказа в горле пересохло.

Канадец отвернулся к окну. Тоскливый ноябрьский сумрак полз по мокрым улицам, редкие прохожие шлепали по ледяным лужам, дождь мерно барабанил в стекло…

— Ты удивишься, малыш, — все так же глядя в окно, негромко произнес гость. — Но чего-то такого я и ожидал. Ты не мог знать, что моя дочь беременна, не мог знать имя моей бабки. Черт, курить у них нельзя! Главное, ты никак не мог знать о нашей с ним ссоре.

«А ведь он недавно похоронил отца!» Почему-то понимаете этого, казалось бы, очевидного факта, пришло только сейчас. Слишком занятый собственными страхами и переживаниями, Никита вдруг осознал — как бы хорошо ни держался на людях этот взрослый солидный дядька…Ему больно.

Очень больно.

И очень одиноко.

Кузнецов сцепил пальцы, стараясь унять нервную дрожь. Ему было всего шесть лет, когда разбился папа. На похороны ребенка не взяли. Мама боялась, что сын не выдержит всех этих церемоний прощания и моря слез. Маленький Никита придумал себе игру, будто бы папа не умер, а уехал далеко-далеко. И однажды Никита вырастет, и они обязательно встретятся.

Глюк глухо заворчал, выдергивая мальчишку из мрачных мыслей и воспоминаний.

— Я сначала думал — у меня крыша едет, и боялся, что в психушку запрут. А после того... ну... когда…поверил, что на самом деле. И волк, и все остальное. Это, наверное, все неважно. Простите… Я просто… Мне жаль, правда!

Волк сидел рядом, положив голову на колени хозяину…другу? Вернулось ощущение, что зверь присматривается, изучает.

И решает — на кой ты мне сдался, Никита Кузнецов, придурок малолетний?!

Глюк, словно прочитав мысли (чем черт не шутит, может, и прочитал), насмешливо фыркнул, отошёл к окну и уселся спиной к людям.

— Думаю, тебе лучше не болтать о том, что ты видишь. Да ты и сам это понимаешь, верно? — Горевский задумчиво почесал кончик носа. — Я в Канаде давно живу, наслушался от местных всякого. От коренных местных, — кашлянул он, — говорят, так у шаманов дар просыпается. Болезнь странная, обмороки, видения…Учитель тебе нужен. Где такого человека искать, не представляю. Не в интернете же объявление давать, — хмыкнул Михаил Васильевич и посмотрел на экран смартфона. — А волк твой, стало быть, отца моего на тот свет проводил. Он тут, возле тебя?

Никита кивнул и показал глазами в сторону окна.

— Если ты меня слышишь — спасибо тебе! — серьезно, без тени насмешки, проговорил мужчина.

Глюк, не оборачиваясь, дернул острым синим ухом, мол, принято.

— Он слышит.

— И тебе спасибо, парень. За все. — Горевский протянул визитку. — Нужна будет помощь — звони. Я пару недель в городе буду. И — удачи тебе!

Глава 3

«Зелёная сова» постепенно заполнялась посетителями. Ленивая тишина сменилась весёлыми голосами, смехом и шумом выдвигаемых стульев.

Горевский расплатился по счету и ушел, оставив Никиту наедине с двумя нетронутыми пирожными. После разговора с канадцем аппетит разгулялся не на шутку, и Кузнецов, недолго думая, слопал оба шоколадных бисквита.

Даже ложку вылизал.

Помогло слабо.

Желудок требовал чего-то более существенного. Надо бы по дороге забежать в супермаркет, прикупить на ужин жратвы.

В холодильнике, конечно, есть и борщ, и котлеты. Только вдруг на двоих не хватит. Сенька — проглот ещё тот!

Все!

Пора домой!

Никита накинул успевшую высохнуть куртку, подхватил с подставки зонт и вышел на улицу.

Дождь прекратился.

Вечерний сумрак окутывал город пеленой холодного тумана. Высокие фонари отражались в лужах тусклыми желтыми пятнами. Черные ветви деревьев и слепящие фары машин, запахи бензина и прелых листьев, горького дыма сигарет и мокрой земли — запахи поздней осени.

На другой стороне дороги, пытаясь спрятаться от ветра за рекламным щитом, маячил Сенька. Вид у приятеля был одновременно несчастный и загадочный: подбородок закрывал поднятый высокий воротник, шапка натянута по самый нос, замёрзшие ладони новоявленный шпион спрятал в рукавах куртки.

— Пономарь, ты давно тут торчишь? — крикнул Никита, перебегая дорогу. — Чего внутрь не зашел?

— За тобой, идиотом, слежу, — пробурчал Сема недовольно. — Ты мне что по телефону сказал? Мужик стремный! Вдруг маньяк или уголовник какой? Никто ведь не знает, где ты шляешься. Один я! Он тебя в машину запихнет, и — тю-тю! Я тут больше часа стою. Замёрз, как собака, пока вы там чаи гоняли.

Он жалобно шмыгнул носом.

Никита с сочувствием и восхищением глянул на друга. Это ж надо! Он только что вышел из уютного кафе на ноябрьский холод, а уже тянуло нырнуть обратно в тепло. А этот любитель приключений на свою… голову, столько времени мокнул под дождем ради его, Никиты, безопасности!

Блин, заболеет сто пудов!

Хотя…Тренер не раз повторял, что Сеньку лопатой не перешибешь.

— Ладно, Никитос, пошли домой, жрать охота! Я, кстати, из-за погоды ноут дома оставил. Так что за компом я первый сижу.

— А давай сначала в магазин зайдем, — замялся Никита. Хотя до ближайшего супермаркета рукой подать, но тащить замёрзшего друга просто так не позволяла проснувшаяся некстати совесть. — С меня пицца и бутылка колы.

— С двойным сыром и охотничьими колбасками!

— Кола?

— Пицца, придурок!

Они зашагали к торговому центру.

Через небольшой парк со стриженными вечнозелеными кустами, пустующими детскими горками и коваными фигурками зверей. Безлюдные дорожки, темные лужи, скрип одиноких качелей, редкие тусклые фонари. Хотелось поскорее пройти это унылое место и выбраться на ярко освещенные улицы, окунуться в привычную суету большого города.

— Ну чего молчишь? Рассказывай! Вы там пару часов трындели, — не выдержал долгой паузы любопытный Сенька.

— Да особо нечего рассказывать, — Никита натянул капюшон, прячась от надоедливой мороси. — Этот Горевский — мужик серьезный. Не маньяк и не уголовник. За мертвым дедом…ну, отцом своим, очень тоскует. Прям видно.

— А чего от тебя хотел?

— Он просек, что я того деда в жизни не видел и хотел знать, откуда у меня номер телефона…ну и все остальное.

— А ты?

— Что я?

— Кузнец, из тебя что, каждое слово тянуть за хвост? — Сенька сердито толкнул друга кулаком в плечо. — Я его от маньяка спасал, а ему облом рассказать нормально!

— Я…знаешь, я ему все рассказал!

Сенька резко остановился и вытаращился на приятеля как на полоумного.

— Совсем сдурел?! А он?

Никита тоже притормозил, хмуро огляделся. Глюка нигде не было. Волк исчез ещё там, в кафе. Вышел вместе с канадцем, через двери, и пропал. Зверь уходил и возвращался, повинуясь каким-то своим, непонятным правилам. Если у призраков есть эти самые правила.

Вспомнилось, как Глюк появился едва живым в том самом супермаркете, куда они направлялись…

— Алле! Никитос, отомри! Чего — опять мертвяков увидел?! — нарочито бодро выпалил Сема.

Кузнецов зябко передернул плечами. Ещё раз глянул вокруг и тихо ответил:

— Он, прикинь, поверил! Сразу. Сказал, что ждал чего-то такого. Типа, чертовщины. Говорит — видел шаманов. Там. Где он живёт. Ну и наслышан о всяких таких…

— Шаманах? — нервно хохотнул Пономарев.

— Да ну тебя! Давай дома поговорим! Я все расскажу. Правда. Сядем нормально — и расскажу. Я замёрз и жрать хочу.

Дальше шли молча. Снова накрапывал дождь, раскачивались и скрипели ветви старых клёнов, окончательно стемнело. Пономарев подозрительно оглядывался, даже хотел что-то сказать, но потом махнул рукой и поспешил за другом. Они свернули за угол и наконец-то вышли на многолюдный проспект. На свет.

Около магазина теснились на парковке машины, громко играла веселая музыка, мигала разноцветными огнями реклама.

Народу, несмотря на паршивую ноябрьскую погоду, было немало. Выходной есть выходной.

*******

— Фууух! — Сенька откинул мокрый капюшон и стянул с головы шапку. Густые волнистые волосы были предметом тайной гордости Пономарева. Но сейчас влажные пряди облепили круглую физиономию и висели жалкими сосулькам. После долгой слежки в сумерках под проливным дождем и дороги через безлюдный парк шумный торговый центр казался самым безопасным местом в мире. И правда, что может произойти на виду сотен посетителей, в присутствии охранников и десятка камер наблюдения?

Разве что Глюк неожиданно заявится. Но, кроме Никиты, зверя все равно никто не видит. Так что можно выдохнуть и спокойно купить продуктов к ужину.

Пономарев бодро отправился заказывать пиццу. Настроение у него заметно улучшилось — Сема любил шумные места и веселые компании. Его крепкая дружба с малообщительным замкнутым Кузнецовым поначалу удивляла весь класс.

Сема же любил повторять, картинно откидывая со лба волосы — на таких двух красавчиков девчонки «будут клевать, как рыба об лёд».

Почему «как рыба», и почему «об лед» — а кто их, девчонок, разберет!

Они и клевали…

Иногда больно…

Никита положил в корзину свежий батон, покрутил упаковку чесночных пампушек, вдохнул аппетитный запах еще теплых булочек, зажмурился от удовольствия! Для маминого борща самое то! Надо бы ещё сметаны взять и пачку сарделек.

Куриных?

Или с сыром?

Наверное, и тех, и других!

Он достал кошелек и проверил наличку.

Денег должно хватить. Главное из-за голодухи не скупить весь магазин.

Сема, подкравшись сзади, кинул в корзину огромную пачку чипсов.

— Гулять, так гулять! — весело заявил он. — Пошли, пиццу заберем и домой. А то я от запахов скоро слюнями подавлюсь!

Смеясь и дурачась, они двинулись по бесконечным рядам торгового центра, рискуя потеряться среди бесчисленных полок с йогуртами и колбасой, печеньем и конфетами, шампунями, цветочными горшками, носками, швабрами, детскими игрушками, велосипедами и множеством других невероятно нужных или совершенно бесполезных вещей.

По пути к кассам Сема притормозил возле отдела верхней одежды, с интересом разглядывая красно-оранжевую куртку на манекене. Горестно вздохнул, увидев ценник, и вдруг выпалил, всмотревшись в зеркальное отражение торгового зала.

— Никитос, а у тебя, кажется, новая поклонница завелась!

Никита поморщился. Давняя мечта друга найти ему «подходящую по статусу подружку» порядком надоела.

Семён быстро оглянулся и добавил уже серьезно:

— Эта девка за нами в парке шла. Когда мы тормознули — она, типа, телефон достала. А сейчас с тебя глаз не сводит. Ну и видок у нее! Жуть! — в голосе приятеля неожиданно прозвучало восхищение.

Кажется, игра в шпионов затянула неугомонного Пономарёва не на шутку.

— Не оборачивайся, придурок! — зашипел Джеймс Бонд местного разлива, когда Никита дернулся посмотреть на «свою поклонницу». — Пошли заныкаемся!

Сема крепко схватил Никиту за куртку и быстро потянул за собой. Забежав за ближайший поворот, они попали в отдел товаров для животных. Здоровенные мешки с кормом, миски и лотки всевозможных цветов и размеров, клетки для птиц и ошейники для собак.

Чувствуя себя полным идиотом, Никита затаился за высоким стеллажом с кошачьими консервами. Сема занял позицию напротив, спрятавшись за огромным морским аквариумом.

— Эй, в чем дело? Молодые люди, что вы себе позволяете?! — раздался за спиной звонкий голос.

Девушка-консультант возмущенно вышла из-за прилавка с пучком палочек с яркими перьями и колокольчиками.

— Я сейчас охрану позову! Нашли, где в прятки играть! — она грозно махнула перьями в сторону двери, отчего кошачьи погремушки весело затарахтели.

Пономарев сердито нахмурил брови, сделал страшные глаза и приложил палец к губам.

— Тссс…

Продавщица опешила от такой наглости и замерла, не зная, что ответить долговязому нахалу.

— Простите, мы уже уходим, — извинился за друга Никита. — Мы…эээ... Потом… за кормом... У меня кот дома один сидит, и вообще…— зачем-то добавил, окончательно смутившись.

Теперь уже Кузнецов решительно потащил друга за рукав к выходу из отдела…Где нос к носу столкнулся с незнакомой девчонкой, едва не сбив ее с ног.

Та охнула от неожиданности, шагнула назад и возмущенно уставилась на Никиту.

Да уж, как там говорил Сема — жуткая жуть!

Короткие черные пряди торчали вороньим перьями, замысловатое тату на левом виске — путаная вязь линий, сломанные крылья, или кривые хищные клювы? Непонятно. Часть рисунка пряталась под растрепанными влажными волосами.

И глаза — темно-карие, слегка раскосые, колючие, злые.

— Ты! — зашипела незнакомка бешеной кошкой. — Ты!

Казалось, она сейчас выпустит когти и вцепится — не оторвешь!

Да что он ей, ненормальной, сделал?!

— Ты кто такой?! — вызверилась та, не замечая никого вокруг.

Невысокая, на голову ниже Никиты, в джинсах и расстегнутой мешковатой куртке, под которой виднелись какие-то нелепые побрякушки. Он не успел рассмотреть. Сенька отнюдь не по-джентельменски отпихнул странную девушку в сторону. Она покачнулась, схватилась рукой за хлипкую полочку, стараясь удержаться на ногах. Упаковки кошачьих консервов весело посыпались на пол, загрохотали собачьи миски, зашуршали, падая, разноцветные пакетики.

— Вы что творите?! — испуганно взвизгнула продавщица.

Мальчишки рванули по проходу, надеясь затеряться в большом торговом зале среди толпы покупателей. Никита оглянулся на ходу — странная девушка, сидя на корточках, помогала собирать рассыпавшиеся товары. Ему вдруг стало стыдно и за собственную глупость, и за грубое поведение. Мало ли почему человек в плохом настроении и злится.

Может, у нее зубы болят или…живот…или парень бросил. Даже если она шла за ними в парке — это ещё ничего не значит. Дорога там одна, а в магазин всем нужно!

Наверное, стоит вернуться и извиниться…

Ещё раз оглянувшись, Кузнецов вздрогнул, по спине отчетливо потянуло холодом — девчонка сидела на корточках, как…как…хищный зверек в засаде и пристально наблюдала за ним.

Вдруг она хлопнула в ладони и резко вскинула руку с вытянутым пальцем, указывая в его, Никиты, сторону.

— Дура психованная! — раздался над ухом бас Пономарёва. — Никитос, делаем ноги. На хрена тебе такая истеричка!

Девушка криво усмехнулась, поднялась на ноги, отряхнула ладони и, как ни в чем не бывало, продолжила наводить порядок вместе с несчастной молоденькой продавщицей.

Все!

Пора домой.

Хватит на сегодня чудных личностей и неожиданных встреч!

Уже на выходе из торгового центра Никита заметил пролетевшую смутную тень. Он остановился, опустил пакет с продуктами на пол и огляделся по сторонам. Сенька вытаскивал из камеры хранения рюкзак и одновременно говорил с кем-то по телефону. Двое девчонок на лавочке пили кофе и смеялись, разглядывая фото, пожилая женщина около банкомата спорила с охранником. Молодая парочка решала, кто останется сторожить спящего в коляске карапуза, привязанный в углу рыжий спаниель покорно ждал хозяев, — все были заняты своими делами, не замечая ничего необычного.

Даже пёс, который приветливо махал куцым хвостом, выпрашивая ласку посетителей!

… снова темный росчерк сбоку. Словно черная птица мелькнула и стремительно пронеслась мимо. Левую щеку обожгло холодом.

Таким…знакомым.

Птица?

Скорее, летучая мышь!

Черт! Летучие мыши в супермаркете?! Это…это…как синий волк в осеннем парке. Если бы Глюк был рядом, он бы точно заметил, и…что?

Поймал?

Уберег?

От кого?

Мысль потрясла своей очевидностью. Та девушка в зоомагазине! Она смотрела на Никиту так, будто знала о его ненормальности. Знала и жутко злилась, хотя ничего-то плохого он ей не сделал, просто…сбежал. Именно, трусливо сбежал, вместо того, чтобы поговорить.

Сенька, отключив телефон, двинулся к выходу. Вот уж кого не прошибешь никакими странностями! Никита ещё раз огляделся — тени исчезли, как и не было. Натянув поглубже капюшон, он отправился догонять приятеля.

*****

Кухонный стол был завален грязной посудой, обертками от конфет, чашками с остатками чая и крошками хлеба. И, словно вишенка на торте, Маркиз. Нагло развалился между тарелками, положив рыжую башку на половинку подсохшего батона.

— Красота! — радостно заявил Сема, глядя на все это великолепие. — То, что надо!

Он кинул на пол рюкзак, схватил кусок сыра и сунул в рот. Сплюнул прилипшую кошачью шерсть.

— У нас так бывает, только когда батя дома! Знал бы ты, как я страдаю среди чистоты и кучи баб.

Продолжая жаловаться на судьбу, Пономарев плюхнулся на стул и вытянул уставшие ноги, смешно пошевелил пальцами, разглядывая мокрые носки разного цвета.

Никита тяжело вздохнул, сгреб со стола кота и выгнал балованного негодника с кухни, смахнул с батона шерсть.

— Сема, иди, давай, сушись. А я тут порядок наведу.

— На фига тебе порядок! — веселился Пономарев. — Вон у нас дома полная стерильность. Машка с Настюхой с ума посходили со своей чистотой. А мама счастливая. Скорее бы Машка замуж вышла. Они с Серёгой весной женятся. Вот нет, чтобы как нормальные люди, съехаться до свадьбы и свалить в закат…

Сема ещё что-то болтал и про старшую сестру, которая, конечно, девка классная, но та ещё зараза, и про отчима, который вечно в разъездах, но через пару дней обязательно вернется и спасет Сеньку от любимых родственничков. Перескочил на младшую Настюху, которая только в третьем классе, но ещё та фифа — хлопцы за ней табунами ходят…

Никита слушал вполуха, разбирая пакет с покупками, убирая со стола грязную посуду и мусор.

Резко накатила усталость. Хотелось упасть и не шевелиться, выкинуть из головы все странности и тревоги этого невероятно длинного дня.

— Алле, Кузнецов! Ты меня вообще слышишь?! — Сенька шутливо пнул друга ногой.

— Ты что-то спросил? — Никита рассеяно поставил посуду на полку и вытер ладони полотенцем. — Я задумался, прости, — он тяжело опустился на табуретку, прислонился к стене и закрыл глаза.

— Я вижу, — хмыкнул Сема и уже мягче добавил. — Я тебя три раза спрашиваю, а ты как зомби — одну тарелку полчаса вытираешь, и глаза такие…

— Какие? — вяло огрызнулся Никита.

— Слушай, Ник! Давай-ка вали в душ первый, грейся, сушись. А я сам тут похозяйничаю, — другим голосом приказал Семён. — Ты мне что-то совсем не нравишься.

Он поднялся, по-свойски открыл холодильник, достал кастрюлю с борщом. Поставил на плиту чайник.

— Я просто думаю, — все так же, не открывая глаз, размышлял Кузнецов. — Та девчонка в магазине, она, наверное, как я! Мне так кажется. Я видел что-то странное, как…тени птиц или ещё кого… Надо было с ней поговорить, а я… я сбежал.

Сенька на секунду задумался, взъерошил пятерней волосы, многозначительно почесал кончик носа.

— Я ж тебе говорил, что она следила за нами! Слушай, не парься! Земля круглая — встретитесь. Знать бы ещё зачем? А хочешь — Глюка своего на разведку пошли. Он же вроде не дурак, понимает тебя.

На кухню бесшумно вернулся кот, примиряюще потерся об ноги хозяина, громко заурчал. Никита поднял рыжего толстяка, зарылся в мягкую теплую шерстку. Маркиз обнял хозяина лапами за шею, ткнулся мокрым носом в ухо. Подлиза…

— Все, рули в душ! — скомандовал Сема. — И мозги прополоскать не забудь, — крикнул вдогонку.

Глава 4

Носились в бездонной вышине неугомонные шумные ласточки. Звенела вечерняя мошкара. Оглушительно стрекотали кузнечики. Закатные лучи золотили напоенный травяной горечью воздух, и он, искрясь мириадами пылинок, струился невидимым потоком, стелился полноводной рекой, растекался безбрежным морем ароматов.

Небо выбелено сухим летним жаром, словно полотно у доброй хозяйки.

Небо дышит сладостью спелых яблок, хмельным медом грушевой наливки, сытным дымом коптилен…

Небо…

Ни облачка, ни тени…

Запрокинь лицо кверху, раскинь в стороны руки - крылья и лети вольной птицей…

Сухая трава колет босые ступни, теплая земля греет замерзшие ноги…

Проведи ладонью по колючей стерне и улыбнись безмятежному летнему счастью. Такому детскому и простому, как полуденная песня жайворонка, как краюха хлеба в старой торбе, как терпкий дым забористого табака деда Михася. Ох и любил дед смалить люльку, бывало…

Стоп! Что за хрень?!

Какая люлька? Какой дед Михась? Какой жайворонок? На дворе конец ноября…

Никита ошалело помотал головой, пытаясь прогнать наваждение. Не помогло. Он все так же стоял посреди…эээ…поля, луга, степи?

В голову лезли дурацкие школьные определения: луг — участок, покрытый травянистой растительностью…

Вот эти колючие сухие штуки, которые торчат ровными рядами — растительность?

Надо будет загуглить…

Блин, что за чушь!

…далеко-далеко заржала лошадь.

Звякнула колодезная цепь, ворот с натугой потянул наверх полное ведро ледяной воды. Ведро переливалось через край, вода стекала обратно в черную глубь криницы...

Призывно мычали коровы — выходи, хозяюшка, встречай кормилицу...

Дворовые псы лениво перебрехивались, почуяв вернувшееся к ночи стадо…

Хлопали калитки, скрипели, отворяясь, ворота…

Девичий звонкий смех, жалобный плач младенца, задиристый клекот черного кочета — грозы всех окрестных мальчишек…

И на грани слуха тихий голос выводит:

Гей, десь там, де чорні води

Сів на коня козак молодий

Плаче молода дівчина

Їде козак з України.

Гей, гей, гей, соколи…

…в дорожной пыли катится телега, скрипит нагруженная нехитрым селянским скарбом.

Загорелый дочерна мужик в простой домотканой рубахе правит смирной пегой конячкой. На купе мешков сидит баба с мальчонкой лет шести-семи.

И кошка.

С котятами.

Вот точно, с котятами. Никита уверен — среди мешков и свертков есть и корзина, выстланная мягкой ветошью. А в ней пушистое кошачье семейство. И кошка, не абы какая, а трехцветка-крысоловка.

Дед Михась приказал не бросать, забрать в новый дом.

На удачу.

Дед Михась…умер?

И завещал любимому внуку — кошку?!

А перед смертью велел увезти этого самого внука подальше от родного села?

…костлявые узловатые пальцы больно вцепились в плечо — откуда только сила взялась — притянули к себе упрямого сына.

Сиплый голос шепчет на ухо:

— Меня, черта старого, крепко боялись, как помру — вам мстить станут, отыграются на мальчонке, зацькуют! Пока еще Олесь в силу войдет…

Хриплый надрывный вдох.

— Клянись, дурень. Крепко клянись, иначе с того света достану. Сам не уедешь, я подмогну!

Усмешка кривая, темная.

А ведь этот сможет! И с того света …

— Клянусь, батько. Уедем!

— Добре, сыну. Добре.

Падает обессилено рука. Гаснут жуткие глаза старого чаклуна.

Отлетела душа. Спокойно так, мирно. Словно сбросила в кои-то веки непосильный тягар бесконечных забот.

Мелькали перед глазами незнакомые лица. Мельтешили смутные тени, далёкие голоса шелестели, сплетались в беззвучном плаче. Чужая память рисовала неясные образы.

Голова кружилась. Никита крепко прижал ладони к ушам, пытаясь заглушить безумный шепоток, зажмурился, не желая видеть, слышать, понимать…

Я сплю, мелькнула спасительная мысль. Я сплю, и мне снится сон! Про какого-то страшного мертвого деда. Нужно успокоиться и проснуться.

Просто проснуться!

Вдох-выдох…

И ещё…

Медленно открыть глаза, прислушаться…

Тишина…

Скрип тележных колес…

Мерный стук лошадиных копыт...

Шорох сухой травы…

Скошенное поле… или луг, черт его разберет. Теплый ветерок ласково треплет волосы, звенят в небе ласточки, золотые лучи закатного солнца щедро одаривают землю вечерней лаской.

Баба еще не старая, хотя пойди пойми — голова замотана длинным белым платком, — сидит, откинувшись на тугие мешки. Прикрыла глаза, измученная дорожной тряской. И не жарко ей, бедолаге. Вон пузо какое, даже под свободной одеждой видно.

Жарко.

И ей, и щуплому чудному мальчишке в длинной рубахе. Он уткнулся вихрастой головой мамке в плечо, сопит сердито.

Никита точно знает, что сердито, и что устал малой, и что голоден, и… да только терпит. Кошку вот гладит. Чешет мягкое белое пузико.

Кошка — она часть дома.

Бывшего.

И деда помнит, и вообще…

— Тато, долго ще? — тихо спрашивает мальчик.

— Скоро, Олесю! Вон село рядом, — мужик обернулся к сыну, ободряюще усмехнулся в усы.

— А вечерять будем?

— А то! Тетка Горпина ждёт. Небось, каши наварила, — нарочито бодро отвечает мужик.

— Дед Михась ей поклон передавал, — оживился мальчик, — и про должок напомнить велел. Я дида спросил, шо за должок, он токо смеялся и казав, шо ты, тату, забоишься. Як забоишься, то я сам.

Мужик быстро переглянулся с женой, кивнул, поджал губы, нахмурился.

Женщина крепко обняла мальчишку, потрепала пыльные кудряшки.

— Я не забоюсь, передам, — прошептала она сыну на ухо. — А деда увидишь, спроси, как дитё назвать.

— Он не придет больше, — грустно ответил мальчик, шмыгнув носом. — Диду…ушел…совсем. Казал, я теперя сам…обещался прислать своего волчика.

Никита растер руками лицо, снова помотал головой, пытаясь понять, что происходит.

Последнее «нормальное» воспоминание — Сенька за компом сидит, грызет чипсы, весело вопит, добивая вражеские танки, а он спать завалился, махнув рукой на приятеля. Пусть хоть до утра играет. Не жалко. Завтра все одно выходной.

Так.

Значит — лег спать, и…спит?

Но разве во сне можно понять, что ты спишь?

А черт его знает!

Говорят, нужно ущипнуть себя за руку. Если не больно, то…

Блин! Больно! Ещё как больно!

Точно синяк будет! Мама спросит — откуда…

Мама! Мамочка!!!

Медленной темной волной накатывала паника. Нереальность происходящего сводила с ума. Страх тисками сдавил горло, дыхание сбилось, сердце колотилось испуганным зверьком в клетке из ребер. Ледяной озноб расползался по телу скользкой змеей. Голова кружилась.

Вмиг ослабевшие ноги не слушались. Никита тяжело опустился на землю, беспомощно подтянул колени к животу, спрятал лицо в ладонях и обреченно закрыл глаза…

******

Он лежал, скрючившись под одеялом в своей комнате. Настенные часы привычно отмеряли время. Нудный осенний дождь мерно барабанил по оконному стеклу.

В приоткрытую дверь видна тусклая полоска света — Сенька, паразит, ноут не выключил.

Рядом недовольно заворочался Маркиз, коротко мяукнул и спрыгнул на пол. Навострил высокие ушки, прислушиваясь к звукам спящего дома, и чинно отправился на кухню, по пути игриво задев лапой пустой пакет. Ш-ш-ур-х-х…

Сон.

Это просто был сон.

Выпутавшись из одеяла, Никита сел, нашарил по полу тапки и поплелся в ванную.

Яркий свет лампы неприятно ударил по глазам, окончательно возвращая в реальность.

Холодная вода обожгла ладони, отсудила горячие щеки.

Все-таки сон…

Умывшись и растерев лицо полотенцем, он с опаской глянул на свое отражение в зеркале.

Мало ли. Вдруг рожки прорезались или ещё какая хрень.

Влажные волосы торчали смешными черными иголками, глаза нервно блестели, нос покраснел. Рожек не было.

Облегченно выдохнув, Никита завернул в гостиную, где на диване спал Сенька. Стараясь не шуметь, подошёл к столу, проверил время – 2:29. Выключил ноут.

Зачем-то выглянул во двор.

Темно.

Даже фонари не горят. Он задернул плотнее шторы и отправился спать.

Добравшись до кровати, рухнул без сил. Закутался с головой в одеяло, подгреб к себе вернувшегося с кухни Маркиза. Кот уютно устроился рядом, довольно замурчал, перебирая мягкими лапками. От усатой рыжей морды отчетливо тянуло копчёными сардельками.

— Ворюга, — сонно улыбнулся Никита, не открывая глаз.

******

Голую спину внезапно обдало холодом. Кожа покрылась колючими мурашками. Никита беспомощно обхватил себя за плечи в тщетной попытке сохранить остатки тепла.

Сенька, что ли, развлекается среди ночи?

Одеяло решил стырить, придурок, или окно настежь открыл?

Тогда почему под ногами…камни?

Никита с опаской приоткрыл глаза и, пошатнувшись, испуганно сделал шаг назад.

Плечо уперлось во что-то кривое и твердое.

От резкого порыва ветра выступили слезы, на мгновение смазав залитый тоскливой серостью мир.

Темные низкие тучи грозились вот-вот обрушиться снегопадом. Первые крупные снежинки носились в стылом воздухе. Ветер жалобно скулил, путался в черных кривых ветвях. Раскачивались и скрипели

деревья.

Зима?

Нет, ещё не зима.

Это…ноябрь!

Прожитый другими людьми, давно умерший ноябрь, рассыпавшийся

прахом незнакомой памяти.

Опять… сон?

На этот раз страшно не было.

Почти…

Было горько и пусто, словно огромная бесцветная дыра, бездонная воронка открылась глубоко внутри…собственной души?

Или как называется то, чего вроде бы нет, но ты его слышишь…

Гасли краски забытого мира, таяли никому не нужные

запахи. Уходило навсегда тепло.

Хотелось закрыть глаза, бессмысленно сползти вниз, перестать быть…

Ну уж нет!

Рядом с разъедающей пустотой разгорался упрямый огонек злости.

Откуда-то издалека послышался глухое рычание.

Маркиз?!

Нет! Маркиз не умеет рычать, он мягкий, добрый и…рыжий. Рыжий, как спелые абрикосы, как сладкие сочные апельсины, как чудные веснушки на носу у Ритки.

В мае.

Веснушки, не абрикосы…

Никита мотнул головой, стряхивая липкий морок.

Если это и сон, то это ЕГО сон, а значит не фиг…

Дышать стало легче, даже холод отступил.

Пустота…

Она не ушла.

Она милостиво…отступила.

И — присмирела. До времени.

Крохотная серая точка затаилась там, где под ребрами стучало живое человеческое сердце.

Никита облегченно выдохнул и осторожно огляделся по сторонам.

Черт! Кладбище!

Кресты.

Частые могилы.

Он стоял на одной из них, упираясь спиной в надгробие. Белая круговерть поземки обвивала босые ступни жутким призрачным туманом. Словно удерживая незваного гостя в четко очерченном круге, мол, смотри,

не выходи за границу, не то…

Как в кино, подумалось, ну том, старом, где панночка в гробу летала, и чувак мелом в церкви на полу рисовал. Ветер, будто услышав мысли мальчишки, взвизгнул особенно пакостно и швырнул в лицо пригоршню мелкой снежной крупы — будешь знать! Вот же гадство!

Фильм фильмом, но выходить из снежного круга Никита поостерегся. Вжался спиной в кривой крест — какая-никая, но таки опора и попытался осмотреться.

Недалеко от него, рядом с открытой могилой толпятся люди. Человек тридцать, не меньше. Стоят кучно, словно пытаясь спрятаться друг за другом.

Большей частью бабы в мешковатой темной одежде, черные платки надвинуты по самые брови. Горестные вздохи-всхлипы, тихие перешептывания…

Мужики хмурятся, мнут в руках мохнатые шапки. Непокрытые головы студит ветер.

Люди…

Старые, молодые…

Им холодно.

Им всем холодно.

Люди чуют смерть.

Она стоит у каждого за плечом, нежно шепчет на ухо, неслышно зовёт, обещает покой.

Люди не верят смерти.

Люди боятся.

Но, странное дело, страх этот…привычный, знакомый. Не впервой им чтить хозяйку судеб, не впервой провожать к ней дорогого гостя.

ТА сторона открыта, она подступила к самой границе их такого простого и понятного мира.

Кто-то умер совсем недавно. Кто-то, кому ещё жить и жить. Молодая женщина и…ребенок?

Девочка?

Что с ними не так? С умершими.

Почему открыты ворота?

Блин, какие ещё ворота?

Никита прижимает ладони к вискам. Знание ввинчивается в сознание острым штопором.

Мертвые не ушли. Они тут, среди живых. Смотрят, выжидают…

Живые не видят, но…

Никита вглядывается в людей. Голова идет кругом, ноги дрожат, он хватается рукой за надгробие, опасаясь вывалиться из призрачного обережного круга.

— А хлопчик-то у Гани непростой растет, — шорох-шелест слов, как ворох сухих листьев. — Глядишь, будет у нас новый ведьмачок, а то Горпина совсем стара. Скоро и ее провожать…

Кто? Кто будет?! Не расслышать — свистит ветер, уносит слова невесомой пылью…

Никита прикрывает глаза ладонью, щурится от колючего снега, пытается рассмотреть…

В стороне от толпы мужик — тот, из прошлого сна.

Лицо темное. Не от загара — от горя. Волосы, битые сединой, плотно сжатые бескровные губы, воспаленные веки, красные глаза. Пальцы вцепились в шапку так сильно, что ещё миг, и от напряжения хрустнут кости.

Рядом сын — тот смешной мальчишка с кошкой и мамой…

Без мамы…

Уткнулся отцу в живот, крепко-крепко вцепился ручонками в рукав.

Боится потерять.

Правильно боится…знает…

Что знает?

— Господь дал, господь взял! — рявкнул зычный голос, такой неуместный в тоскливой круговерти боли и холода.

Низенький щуплый попик в церковном облачении.

Надо же, голосина какой! Нос и щеки румяные, глазки блестят.

— Не иначе причаститься успел святой отец, — смешок из толпы, — наливочки сливовой хлебнул. У Гани добра наливка была. Царство ей небесное.

Бабы крестятся, вздыхают. Тихо перешептываются. Страх отступает. Селянская натура крепкая. Не такое выдержит.

— Так ведь холод собачий. Насухую не отслужишь. А батюшка у нас добрый, он як вопит, аж ухи закладають!

— Може, Стёпка кого за себя возьмёт ещё! Мужик не старый, при деньгах, а дитю мамка нужна.

— Може, и возьмёт, как отгорюет. На селе вдовьих хватает. Та хоть бы и…

— Тю, дуры, лишь бы помелом мести. Хоть бы самого Степку в домовину не покласть следом. Глянь, белый, шо сметана, и мальчонка его едва стоит. Разве ж можно так убиваться! Ну померла дружина, так и шо…

— Кажуть, Олеська-то в деда пошел. Ну, того, шо Горпине братом через мать приходился…

— Вот же бисово семя, — в голосе слышится восхищение, — а хто каже? А?

— Кто, кто. Та хоть у кого спроси…

Никита слышал тихие голоса селян, обрывки коротких фраз.

— Во имя Отца и Сына…— грозно завопил попик.

Голова кружилась. Веки тяжелели. Поземка плыла, навевая сон.

Сон во сне?!

Нет.

Нельзя. Никита тряхнул головой. Ему нужно еще увидеть что-то важное…

— Тато, мамка тут! — детский охрипший от слез голос дробит сон тысячью острых осколков. Никита вздрогнул, испуганно распахнул глаза.

Тишина.

Мгновенная.

Напряженная.

Как натянутая до предела струна.

Притихли люди, запнулся на полуслове священник с поднятой для благословения рукой.

Олесь же кричал с упрямым отчаянием:

— Вот же она! И Марийка с ней. Тато! Тато!!! Смотри!!!

Мальчик дёргал за кожух, тормошил, пытался дозваться отца. Но тот, оглохший от горя, сам одной ногой в могиле — не слышал.

— Мамо сердится на тебя, — мальчик бросил теребить отца и шагнул к открытой могиле.

— Стой! — в одно мгновение очнулся Степан. — Сынку, стой, неслух! Не можно!

Олесь не послушался. Подбежал к яме. Остановился на самом краю.

Маленький человечек в лохматой смешной шубейке, подпоясанный куском мотузки, в сползающей на нос старой облезлой шапке. Дед Михась в прошлую зиму самолично водрузил ее на голову любимого внука...

Женщина стояла, бережно держа на руках завернутого в овчину младенца.

Чистый белый платок короной обязан вокруг головы, нарядная сорочка расшита диковинными цветами, ягодами спелой калины, зеленью весенних побегов. Мониста вокруг шеи в семь рядов. Добротная теплая безрукавка, отороченная мехом, украшенная бисерным шитьем…

Смерть стёрла с лица и горькие морщины, и бесконечную усталость. Карие глаза глядят на сына печально и строго.

— Мамо, матусю! — прошептал мальчик, глотая слезы. — Не ходи, будь ласка…

Священник тяжело вздохнул, устало провел ладонью по лицу. Совсем не по чину ругнулся и подошёл к ребенку. Видно, хотел что-то сказать, но… опять вздохнул и осторожно, чтобы не испугать сироту, положил руку на плечо.

— Идём, чадо, — мягко сказал он. — Твоя матуся…— он запнулся, — уже у бога в раю.

Никита понял. Он не видит! Никто ее не видит, только этот… Олесь.

— Иди, сынку, до тата, — голос призрака едва слышен. — Скажи, чтобы не гневил матинку божу. Скажи, что не прощу его, если тебя надумает оставить. И не встречу…там…

Мертвая мать медленно наклонилась к ребенку, осторожно коснулась губами замерзшей щеки.

— Ты мне еще внуков своих покажешь, добре? — нежно улыбнулась.

Олесь сморгнул слезы, вытер рукавом заплаканное лицо, насупился и серьезно кивнул.

— Токо скажи диду, пусть волчика пришлет. Он обещался. С волчиком я не забоюсь

Глава 5

Солнечный луч игриво проник сквозь неплотные занавески и весело пощекотал кончик носа. Лучик был тёплым, пушистым и подозрительно пах кошачьей шерстью. Хотелось чихнуть и почесать лицо.

Никита чихнул.

И почесал.

И снова чихнул.

Сонно потянулся, перевернулся на другой бок и натянул одеяло на голову.

За окном громко затарахтел мотоцикл — это сосед с утра пораньше свою рухлядь завести пытался. Дворник привычно переругивался с собачниками. Что-то они сегодня припозднились. Проспали в выходной день?

Пикнул телефон, принимая сообщение. Наверное, мама. Не хочет в воскресенье будить сынулю, но — переживает…

…мама вчера умерла!

И сестра!

Его сестра?!

Марийка.

Крохотный, вечно хнычущий, комочек. Дед Михась самолично имя назвал. Казал, имя важно, он по имени сможет вытянуть…

Стоп.

Никита открыл глаза, рывком сел на постели, столкнув с подушки кота. Сонный Маркиз от неожиданности свалился на пол. Мяукнул обижено и скоренько забрался обратно к хозяину под одеяло. Досыпать.

Хозяин ошалело огляделся.

На улице светило яркое солнце. От вчерашней непогоды ни осталось и следа. На стуле мокрой кучей валялись джинсы.

Вот идиот! Забыл сушиться повесить!

Мятая упаковка от пиццы на письменном столе довершала привычный беспорядок. Страшно представить, какой бардак творился на кухне. Надо бы прибраться, до маминого приезда…

Мама!

Она в деревне у деда.

Она жива. С ней все хорошо!

Никита облегченно упал на подушку, свесил с кровати руку, нашарил на полу телефон. Проверил входящие сообщения. Так и есть:

«Никитушка, доброе утро! Как дела? Сегодня буду. Звони».

В глазах защипало.

Ему просто приснился сон. Дикий, неправильный. Пугающий своей запредельной реалистичностью.

Похороны, кладбище…как в кино, где костюмы, исторические декорации и… эта… атмосферность.

К черту такую атмосферность!

Хотя… пацана жалко. Никита поежился, вспоминая отчаянный детский крик:

— Мамо! Не ходи!

Совсем малой, и …вот так. Наполовину сирота.

Интересно, что с ним дальше было? Селяне вроде народ суеверный, а мальчишка с мертвой при всех говорил…

Вот же…точно, как в кино!

Никита сморгнул слезы, глянул на экран — 8:30, набрал знакомый номер.

— Алло, — мамин голос напрочь разогнал нелепые ночные страхи.

— Ма, привет! — деланно бодро ответил Никита.

— Сонечко, ты как? Одну секунду, я воду выключу и руки вытру.

В трубке послышались шорохи, скрипы, быстрые шаги и веселый собачий лай во дворе.

— Я тут блинчики затеяла, — мама снова взяла телефон. — Дедушка с вечера заказал. Вчера сбегала творога у соседей взяла. Фух. Все! Кажется, последний!

Никита мечтательно улыбнулся, представляя золотистый кружевной блинчик на ароматном деревенском масле. Тонкий, прозрачный, ловко скрученный конвертиком со сладкой начинкой. И снова обжаренный до хрустящей коричневой корочки. М-м-м…

— Как ты там? — в трубке неожиданно громко и пронзительно засвистело. Чайник со свистком они подарили деду летом на день рождения.

— Нормально, — дождавшись тишины, ответил Никита. — Еще сплю. Маркиз рядом валяется

— Сема у нас?

— Угу!

— Что вы сегодня планируете? Погода отличная. Вчера такое творилось! Ливень жуткий. Мы из дома не могли выбраться. А сегодня — красота! Солнышко!

— Ещё не знаю, — Никита задумчиво взъерошил лохматые волосы. — Вроде в кино собирались вечером.

— Ладненько. Еда ещё есть? Не голодаете?

— Полный холодильник. Не переживай! Как там дедушка? Не болеет?

— Все хорошо. Собирается приехать по делам. На пару дней. Так что наговоритесь.

Дедушку Никита любил. Подтянутый и спортивный, он выглядел значительно моложе своих лет, и многие, глядя на потрясающее сходство деда и внука, принимали их за отца и сына. А что, поздний ребенок…

Бывает…

В детстве Никита придумал тайную игру, о которой не рассказывал никому, даже маме — гуляя с дедом, крепко вцепившись в мозолистую жёсткую ладонь, он представлял, что рядом идёт папа.

Такие же глаза цвета горького шоколада с золотистыми крапинками вокруг зрачков. Такие же лучики-морщинки.

Такое же худощавое лицо, ямочка на подбородке и темные широкие брови. Просто... папа… почему-то быстро постарел, и волосы из угольно-черных превратились в пепельно-серые.

После той страшной аварии дедушка на несколько месяцев переехал к ним жить. Ради внука. По ночам сидел около его постели, отгоняя кошмары. Подрываясь от собственного крика, захлебываясь слезами, маленький Никита прятался в надёжных руках деда, слушал тихий родной голос и засыпал до самого утра...

Колючий озноб пополз по спине, выдергивая из воспоминаний.

Мама ещё что-то рассказывала и про соседей, у которых коровы, и творог хоть и дорогой, зато свежайший, и про дрова, которые дед заготовил на зиму, несмотря на новый газовый котел, мол, живой огонь в печи сил придаёт; и про хромого Кубика — здоровенного черного пса, подобранного зимой едва живым крошечным комочком…

— Эээ… ма, давай… Я потом перезвоню, — рассеяно промямлил Никита. — А то… это… туалет.

— Все, все! До вечера.

Он уронил телефон на одеяло, уставился невидящим взглядом в стену, пытаясь уловить спутанную мысль. Перед глазами снова замелькали картины из ночного сна. Вот уставший от долгой дороги мальчишка на допотопной телеге, и он же, только зареванный, в мешковатой неудобной одежде, с надвинутой на нос мохнатой шапкой — лица почти не видно…

Олесь…

Под ребрами едва ощутимо кольнуло. Он рассеянно растер грудь ладонью.

Такого не может быть!

Ведь не может, правда?

Это же был ПРОСТО сон?

Никита вскочил с кровати, впопыхах натянул домашние шорты и, чуть не врезавшись в дверной косяк, понесся в гостиную.

Сенька храпел, развалившись на широком диване. Просидев полночи за компьютером, Пономарев явно собирался дрыхнуть до самого обеда.

Не обращая внимания на спящего приятеля, Кузнецов подтянул к шкафу тяжёлое кресло, залез на него и распахнул верхнюю дверцу.

Нос зачесался от пыли. Тетрадки, старые учебники, конспекты, папки с бумагами…

В дальнем углу, заваленный кучей хлама, то ли напрочь забытый, то ли бережно хранимый, лежал семейный фотоальбом.

Такой… древний.

Тяжеленный. С задубевшей обложкой и когда-то ярко-зеленой обшивкой. Бархат выцвел до оттенка прелой травы и местами облез.

Игнорируя ворчание просыпающегося Сеньки, Никита вытащил древнего монстра из-под бумажных завалов, спрыгнул с кресла и уселся, положив находку на колени. Задумчиво провел ладонью по шершавой ткани, смахнул пыль.

Вздохнул.

Открывать не хотелось.

Совсем.

Ни к чему ему знать…

Знать — что?

Никита настороженно огляделся. Показалось, или за ним и вправду внимательно наблюдают? И отнюдь не Сема, который разлепил сонные глаза и, глянув на телефоне время, возмущенно рявкнул:

— Никитос, ты охренел! Восемь утра! Иди отсюда, я спать хочу!

Никита не слышал.

Он… слушал.

Тикали часы, равнодушно отмеряя минуты. С улицы доносилось радостное воробьиное чириканье. Маркиз бесшумно запрыгнул на кресло, ласково потерся усатой мордой о плечо. Маркиз теплый, домашний, не то что призрачное синее чудовище…

У того шерсть ледяная, как зимняя стужа, как тоскливый ветер на том богом забытом кладбище…

«Скажи диду, пусть волчика пришлет. Он обещался. С волчиком я не забоюсь», — зашелестели в памяти слова мальчишки.

Волчик…

Глюк…

Олесь…

******

Запах старой фотобумаги, невесомой книжной пыли и засушенных полевых цветов между картонных страниц…

Мама не любила альбом. Закинула на верхнюю полку в шкафу, задвинула под стенку, закрыв макулатурой, и…забыла. Только он не обиделся и бережно хранил семейные фотографии. Крепко держал их нелепыми острыми уголками, прикрывал тонким шуршащим пергаментом, надёжно прятал в потрепанных почтовых конвертах.

Черно-белые и подернутые желтизной, с фигурными резными краями, матовые и глянцевые, простенькие любительские и официальные, студийные.

Никита задумчиво перебирал забытые кадры чужих жизней, вглядывался в смутно знакомые лица, сам не понимая, что именно хочет найти. Хотя…

Вот смешная перепуганная девчушка с огромными бантами и букварём в руках сидит на фоне тяжёлых бархатных занавесей. Надпись внизу вычурными завитушками: 1-в класс, 25 школа.

Она (девчушка, не школа) совсем не похожа на себя нынешнюю, разве что родинка на правой щеке…

Вот дед, хотя какой он тут дед — пацан лет 12, коротко стриженный, в заношенных коротких шортах и застиранной майке сидит на пыльной земле, опершись спиной о деревянный забор. Рядом футбольный мяч. Такой…побитый жизнью.

Пацан серьезный и хмурый. Кажется, что его оторвали от ужасно важного дела и насильно усадили позировать. А друзья-приятели стоят за спиной приезжего дядьки фотографа, корчат обидные рожи и крепко завидуют Вовчику, которому здорово подфартило — будет настоящая фо-то-кар-точ- ка!

Деда в детстве называли Вовчиком. Владимир Иванович появился намного позже, когда по распределению из мединститута он приехал работать в районную поликлинику…

Вовчик-волчик…

Ага, вот! То самое фото, которое Никита хотел рассмотреть.

Коренастый молодой мужчина в тесном пиджаке и темных мешковатых штанах. Черные волосы зачесаны назад, брови сдвинуты от осознания важности момента, глаза…наверное, тоже черные — смотрят прямо в объектив, тонкие губы плотно сжаты.

На высоком резном стуле около мужа сидит миловидная женщина в длинном светлом платье и накинутом на плечи цветастом платке. Ладони чинно сложены на коленях, спина ровная. Кажется, от волнения она даже не дышит.

Рядом с матерью стоит невысокий щуплый мальчишка лет шести. Чуть великоватая рубашка стянута на поясе широким ремнем. Короткий ежик темных волос. Начищенные до блеска ботинки. Дошкольник или первоклассник? Поди разбери. Надо будет у деда спросить, сколько ему на этой фотографии.

Никита осторожно вынул карточку из крепления. Поднялся с кресла, подошёл к окну и распахнул шторы, впуская в комнату яркий солнечный свет. Вгляделся в лицо ребенка. Обреченно закрыл глаза и прислонился плечом к стене. Ноги дрожали.

Вот тебе и Вовчик-волчик…

****

Сенька, зевая, бродил по комнате в поисках носков, бурчал под нос, что «честному человеку не дают в воскресенье нормально выспаться».

Наконец, не найдя ни носков, ни сочувствия, махнул рукой и отправился чистить зубы.

Минут через пять, окончательно проснувшись, он вернулся в комнату и удивился. Никита все так же задумчиво смотрел в окно.

— Ты чего, Кузнец? — добродушно дразнил Сема. — Опять глюки? Чё за картинка? Покажи.

Он забрал у друга фото, глянул мельком.

— Это кто? Твои предки? Прикольно!

Никита рассеяно кивнул и, не реагируя на любопытство приятеля, снова набрал маму.

— Але, ма, позови дедушку. На минутку.

— Владимир Иванович, вы где?! — послышалось в трубке.

— Иду, иду, — раздался бодрый голос, — чего там? Малой звонит? Давай, конечно! Привет, молодежь!

— Скажи, как звали твоего отца? — не здороваясь, выпалил Никита.

— Ну…Иван Алексеевич. А что?

— А его отца? — Никита прокашлялся и как-то не очень убедительно объяснил. — Мы…это… в школе… дерево рисуем…Такое…генеалогическое.

Сенька, с интересом следивший за разговором, чуть не поперхнулся. Открыл было рот, собираясь прокомментировать, но, увидев грозный кулак Кузнецова у себя под носом, передумал.

— Дерево. Надо же, — дед немного помолчал. — Моего деда звали Олесем. По бумагам Алексей Степанович. Фамилию отец не знал, хорошо хоть имена родни запомнил, он же совсем маленький в детский дом попал. Кузнецовым его уже там записали. Да я же тебе рассказывал. Прадед мой, стало быть, Степан. А вот отчество…— дед запнулся. — Не помню. Хоть убей — не помню!

— Михайлович, — прошептал Никита, — Степан Михайлович.

— О! Точно! — обрадовался дедушка. — Мой прадед — Степан Михайлович. Да ты лучше меня все знаешь! Значит, мой прапрадед звался Михаил. Покажешь дерево?

— Да, — выдавил Никита. — Покажу. Когда приедешь. Обязательно покажу.

— Я через пару дней собирался. Мне бы в больницу сходить, девчонок своих проведать, в собес попасть. Да и за тобой соскучился.

*****

На кухне весело закипал чайник. Пахло разогретыми на сковороде домашними котлетами и свежими гренками с чесноком. Сенька решительно отодвинул хозяина и принялся самолично кулинарить.

— Лучше сядь и рассказывай, чего у тебя за прибабах случился, а жрать я и сам разогрею. Ещё спалишь мясо.

Никита согласился, не упираясь. Не хотелось остаться голодным из-за собственной рассеянности. Он забрался на крохотный угловой диванчик и хмуро вертел в руках злополучное фото.

— Хорош страдать, — Сенька поставил на стол тарелку с поджаренным золотистым хлебом, достал из холодильника масло, вынул из микроволновки горячую картошку. — Бери, лопай, пока я добрый.

«Нашего Семена лопатой не перешибешь», — вспомнились слова тренера.

— Ну, сон. Ну, такой…реалистичный. Так у тебя тут призрак живёт, и мертвяки косяками бродят, — говорил Сенька, уплетая котлеты. — Ты же у нас типа шаманский некромант.

— Иди на хрен, — беззлобно ругнулся «некромант» и пододвинул горячие бутерброды. Риск остаться голодным в компании прожорливого друга пугал больше, чем все ночные страхи вместе взятые.

— Я не страдаю, — объяснял Никита, намазывая гренку маслом. — Я просто не по-ни-ма-ю!

— Фефо не пофефаешь? — с набитым ртом спросил Пономарев.

Закашлялся, быстро запил остатками вчерашней колы и уже внятно повторил. — Чего не понимаешь?

— Зачем это все? Зачем появляется Глюк? Куда уходит? Он на меня смотрит то как на полного идиота, то как на беспомощного щенка. С таким… сочувствием. Теперь ещё сны. Я чуть не подох от страха. Стою в этом долбаном поле. Комары кусают. Думаю — все. Пропал.

— Попаданец! — хохотнул Сенька. — Не. Пропаданец!

Пропустив шутку мимо ушей, Никита встал из-за стола и подошел к окну.

— А потом, бац, похороны! Тоска такая, хоть волком вой. Я ведь слышал этого пацана. Понимаешь! Ну, не слова, а… как ему плохо и больно. Он, оказывается, мой прапрадед. Имена совпадают, и дедушка в детстве очень похож на этого… Олеся. А я — на деда. Похож.

Никита совсем запутался в собственных доводах, досадно махнул рукой и снова плюхнулся на диван.

Сема слушал внимательно, не забывая прихлебывать чай. Молчал, хмурился и грыз овсяное печенье.

— А ещё, — шепотом добавил Никита, прижав ладонь к груди и прислушиваясь к ощущениям. — Она осталась!

— Кто? — так же шепотом уточнил Пономарев.

— Серая пустота. Будто внутри под ребрами крошечный холодный шарик. Такой…никакой…

Сенька посерьезнел, поставил полупустую чашку на стол, почесал нос.

— Знаешь, я, когда малой был, мечтал о волшебной палочке, или суперспособностях, чтобы мир спасать. А на тебя смотрю, — он грустно покачал головой, — как-то это…страшновато. И… я точно знаю, что ты не сумасшедший, а все одно стремно.

— Мне тоже, и жутко хочется кого-то пришибить. Давай — тебя? А? — улыбка вышла жалкая. Да и шутка так себе…

Сенька хмыкнул и ободряюще показал другу кулак.

— Пойди химичку пришиби. Она заколебала своими придирками. И вообще, мой посуду. А то вернётся тетя Оля и меня в дом больше не пустит.

Никита нехотя слез с дивана и принялся убирать тарелки. Перемыв кучу посуды, спрятал в холодильник остатки еды. В очередной раз прогнав со стола Маркиза, он уселся на табурет, вытянул ноги и решительно заявил:

— Я хочу поехать на кладбище. На могилу к отцу.

— Пфффф!!! — Сенька от неожиданности закашлялся, поперхнувшись печеньем. Наглый Маркиз тут же запрыгнул обратно узнать, что стряслось с беспокойным гостем.

— Ну… хочу проверить!

Сенькины брови поползли вверх.

— Я подумал, — запнулся Никита, — а вдруг он там ждет меня…как призрак. Только надо до маминого приезда успеть вернуться.

— Нууу…я с тобой, — не очень уверенно протянул Пономарев, — если честно, я ни разу на кладбище не был. А вдруг ты в обморок хлопнешься? Так я тебя и прикопаю.

Никита расслабленно выдохнул. Бродить одному среди могил даже ярким солнечным днём было жутковато. Мало ли на КОГО можно наткнуться. С его-то…хм…даром. А Сема - он никаких призраков не видит.

— С меня пицца! — радостно пообещал другу Никита.

— Две! — подхватил Пономарев. — С ветчиной, охотничьими колбасками и двойным сыром!!!

Глава 6

Рейсовый автобус по случаю выходного дня как сквозь землю провалился. Битый час проторчав на остановке, Сенька с Никитой наконец-то забрались в полупустую маршрутку, вместе с парочкой таких же измученных ожиданием пассажиров.

Пономарев плюхнулся на заднее сиденье и, вытянув ноги, уверенно заявил:

— Ниче! Зато приедем после обеда! Самое безопасное время. ТАМ все ещё спят.

— Кто спит? — не понял Никита.

— Ну…эти…всякие, — Сенька сделал неопределенный жест рукой, — мертвяки, призраки…

С этими словами он воткнул в уши наушники и, прикрыв глаза, откинулся на спинку кресла, оставив Никиту наедине со своими мыслями.

Мысли были.

Разные.

Большей частью путаные и невесёлые.

Это для Сеньки первая в жизни поездка на кладбище — настоящее приключение! Ему «прикольно»!

А Никите — страшно?

Страшно-то как раз не было. Ни капли.

Было…муторно.

Мысль посетить могилу отца больше не казалась удачной. Папа умер почти десять лет назад. Ну и что ему делать на кладбище столько времени!? Ждать сына?

Или для мертвых времени не существует, и, если они не ушли, то остаются в мире людей? Даже могут ненадолго вернуться и проведать родных?

Да уж, духи умерших в гостях — то ещё удовольствие. Почти как призрачный синий волк, хотя…волк все-таки лучше!

******

Городское кладбище встретило посетителей широко распахнутыми воротами. Сонная дворняга у входа лениво тявкнула для порядка и снова улеглась на кучу опавших листьев.

Безоблачное небо, умытое вчерашним ливнем, яркие лучи полуденного осеннего солнца, чистый прозрачный воздух и звонкое птичье чириканье. Красота!

Где-то недалеко в машине громко играло радио, слышались приглушённые голоса и тихий смех.

Сенька крутил головой по сторонам, с любопытством разглядывая окрестности.

— Прикольно тут. И не страшно. Вот если бы мы вчера сюда припёрлись... Прикинь — дождь как из ведра, ветер воет, тучи несутся. А так, — он скорчил умильную рожицу, — хоть пикник устраивай. Птички, солнышко, цветочки. О! Дымком пахнет. Сейчас шашлык поставят!

— Какой шашлык, что ты несёшь? Это, наверное, листья жгут, — пробурчал Никита, шагая по широкой центральной аллее. Пройдя вперёд метров тридцать, он резко замедлил шаг и принялся внимательно изучать надгробия, вспоминая дорогу. Последний раз они с мамой были тут года два назад. На Пасху. Дед тогда не поехал, и даже пытался отговорить Никиту, мол, зачем оно тебе надо…

Около приметного черного ангела на высоком постаменте Кузнецов свернул влево на узкую боковую тропинку.

— Вот бы ночью сюда заявиться, — продолжал рассуждать Сенька, топая сзади, — костер развести, запечь картошки, хлеба нажарить и страшилки рассказывать. Девчонкам. Круто, скажи!?

— Ага. Запасные штаны только не забудь, — не оглядываясь, поддакнул Никита.

— Да ну тебя. Я же ходячих мертвяков не вижу. Мне запасные штаны не нужны, — Сема осекся и нарочито небрежно спросил. — Никитос, а ты точно помнишь, куда идти? Тут, блин, могил дохрена. Я не думал, что их столько! Далеко ещё?

— Нет, — коротко бросил Никита и уверенно направился в проход между невысоких заборов.

Пономарев шмыгнул носом и поплелся следом за другом.

Под ногами шуршали мокрые листья. Сквозь голые ветви деревьев ярко светило солнце. Пахло влажной землёй, прелью, поздними хризантемами и ещё чем-то неуловимо-печальным, как в той церкви, где Никита был лишь однажды в далеком-далеком детстве.

Он снова остановился, на этот раз с удивлением прислушиваясь к собственным ощущениям. Можно ли запомнить дорогу среди бесконечного однообразия надгробий и крестов, если ходил по ней всего два-три раза, да и то не сам, а с мамой?

Или дело не в памяти, а в чем-то…ином?

— Никитос, мы чего, заблудились!? Уже полчаса бродим! — Сема оторвал от рукава куртки колючую ветку с красными ягодами. — Может, вернутся и сторожа найти? Тут вообще есть сторож?

Никита задумчиво взглянул на друга и рассеянно улыбнулся:

— Не, Пономарь, все норм. Мы почти пришли.

Высокое ограждение вокруг могилы неуловимо напоминало клетку.

Крепкую такую, надёжную.

Острые граненые зубцы хищно торчали вверх, кованые прутья переплетались замысловатым узором.

Гранитные плиты почти полностью закрывали землю внутри небольшого участка.

Скромное черное надгробие.

Только годы жизни и имя.

Кузнецов Алексей Владимирович

19.. - 20..

Никаких благочестивых надписей, скорбящих ангелов или плачущих дев с упитанными младенцами. Никаких пластиковых цветочных венков или засохших букетов. Даже листьев подозрительно мало, хотя деревья вокруг давно облетели.

— Пришли, — сдавленно выдохнул Никита.

— Круто, — так же тихо ответил Сенька.

Они остановились перед запертой на щеколду калиткой, не зная, что делать дальше.

— Я… это… давай во-он там посижу, — тактично предложил Сема. — А ты…ну…осмотрись тут.

Он ловко перешагнул невысокие соседние оградки и устроился на крохотной лавочке метрах в десяти.

— Если что, я рядом, — ободряюще крикнул приятелю и зябко поежился. В холодном осеннем воздухе громкий голос прозвучал… неуместно.

Никита, не оборачиваясь, коротко кивнул, осторожно коснулся пальцами металла, и, решительно толкнув калитку, сделал шаг вперед.

От волнения накатила противная слабость, сердце трепыхнулось и малодушно пропустило удар.

— Папа! — одними губами позвал Никита, глядя на черный камень. — Папа, ты…тут?! Это…я…Никита!

Тишина.

Только ветер шелестел опавшей листвой, да поскрипывали ветви старых кленов.

Где-то далеко-далеко просигналила машина…

Никаких духов умерших, никаких призраков и привидений.

Только сырой ноябрьский день, и бесконечные ряды могил со всех сторон.

Никита обессилено опустился на плиту и прислонился плечом к надгробию.

Идиот! Он полный идиот!

На что он надеялся?

Что папа придет к нему сюда, явится с того света, чтобы…что?

Пожалеть сына, поговорить?

Объяснить?

Черный холодный гранит и мертвые кости внизу. Кости Никита ощущал, как…как…ну вот ощущал, и все тут! Прямо под его ладонью глубоко в земле лежал череп. Просто череп.

А папа…его нет, он давно ушел.

Так нужно!

Так до́лжно!

Мертвые должны уходить. Навсегда. Свободно и легко. Как старик Горевский, как отец десять лет назад.

Не оглядываясь.

Не боясь дороги.

И горе тем из них, кто остается в мире живых, кто по какой-то причине не захотел или испугался...

Испугался? Так тоже бывает?

Бывает…

С папой все хорошо. Никита теперь точно знает. Даже если кладбище снесут по дурацкому плану городской застройки — это ничего не значит. И не нужно сюда приходить ни маме, ни дедушке. Только время тратить…

Мысли путались. Никита уже не удивлялся ни собственному чутью, ни обрывкам знаний, которые непонятным образом проникали в разум.

Сморгнув выступившие слезы, он вытер лицо рукавом куртки и… вздрогнул от неожиданности. Прямо перед ним сидел Глюк! Солнечные пятна дрожали на диковинной синей шкуре, как рябь на воде. Зверь пристально смотрел на мальчишку огромными желтыми глазищами.

— Глюк, папы тут нет, — хрипло проговорил Никита. — Это же хорошо? Правда? Значит он …ну…там, где нужно. Да?

Волк совсем по-человечески вздохнул и бесшумно лег рядом, положив лобастую голову на колени хозяина. Тот запустил пальцы в густую шерсть, а потом обнял зверя за шею и, зарывшись лицом в ледяной мех, зашептал на ухо:

— Прикинь, если бы он застрял и сидел тут один, как это хреново! Но я все равно хотел его увидеть. Очень-очень хотел, понимаешь? Я боюсь его забыть. Лица почти не помню, только смех и ещё руки, и запах сигарет, и как он смешно храпел ночью, а я представлял, что это большая собака меня охраняет…

Глюк добродушно заворчал и мотнул башкой, щекоча нос шерстью.

— Я ещё немного посижу. Ты только не исчезай, ладно? Пойдешь с нами домой? У Сеньки булочки есть. С творогом. Можем колбасы тебе купить или собачьего корма? Ты вообще, чего ешь?

Волк скосил жёлтые глаза и насмешливо фыркнул. Никите вдруг подумалось, что не очень-то и хочется ему знать, чем или…хм… кем питается это призрачное чудовище.

Он ещё раз крепко обнял волка, шмыгнул носом и расслабленно прикрыл глаза, проваливаясь в сон.

*****

…запах свежего хлеба, жареного лука и поздних яблок. Хрустящих, сочных, с красными наливными боками, сладких, наче мед с пасеки дядьки Назара. Пасека стояла на краю села, кормилась с разнотравья заливных лугов…

Гомонят люди, что пчелы в улье. Поминки на селе — дело важное, особливо такие. Не абы кого провожают, а заможного господаря.

Столы накрыли прямо во дворе. Последние дни вересня выдались солнечными, будто и не осень вовсе, а теплое литечко возвернулось на пару-тройку деньков.

Слышны тихие всхлипы, приглушенный смех, степенные разговоры.

Чуть погодя и песни затянут. Наперво печальные — уважить покойного, опосля можно и чего повеселей — порадовать хозяев. Люди-то всё подмечают. Шепотки гуляют лёгким ветерком, шелестят листьями старой яблони, шуршат рассыпанным сухим зерном.

— Старый Остап тот еще упырь был. Кровушки у сыновей попил — будь здоров! Только, т-с-с-с! Царство ему небесное!

— То-то Микола важный сидит, наче пан! От побачиш, и землю, и хозяйство к своим рукам приберет. Батько помер — никто ему теперь не указ.

— А младшенький, гля, глаз с Наташки не сводит! Хоч бы для порядка слезу пустил! Вот же…

— Помяни мое слово, кума — женится Сашко, и месяца не пройдет. До сороковин не дотянет, прости господи!

— А шо, дело молодое. Кажуть, там уже и приплод имеется.

— Дурень Сашко! Остап богатую невесту сыну сговорил, а он рогом упёрся. Батько дурного не посоветует. Наташка с матерью ейною — голытьба! Тьфу…

— Так и шо? Гроши с братом поделит и в город подастся. Лавку откроет. А там порядки свои, не чета тутошним…

Гомонят люди, не закроешь им рты, не запретишь болтливым соседям судачить, перемывать косточки «сиротам».

Новоявленный хозяин хмурит брови, нервно кусает длинный ус, злится на непутевого младшего брата. Вот же бовдур! Как старик помер, Микола Сашку крепко втолковывал: пока ведьмак свое слово не скаже — затихарись, дурень! Сперва батька проводить нужно, да не токмо в землю зарыть и службу в церкви отслужить, а и выпроводить старика с концами, чтобы и духу его тут не было!

Потом уже женихайся и наследство дели…

Не верит Сашко. Темнотой дремучей брата считает. Дюже грамотным заделался. Умные книжки читает. Одна беда от той грамоты. Ох, доиграется, сопля городская!

Поминки Микола добрые справил. Не поскупился мужик ни на богатую закусь, ни на крепкую горилку. Во́на, даже управляющий поместья и господа офицеры, что в селе квартируют, за столом сидят. Не побрезговали. Честь покойнику оказали.

Ворота распахнуты настежь — заходи, мил человек, будь ты пришлый или местный — помяни душу грешную, опрокинь стопку за упокой.

И все бы ничего, только косится Микола то на брательника, что без вина пьяный, то на пустующий накрытый стол, что отдельно от всех поставлен…

*****

Никита прислонился к нагретой за день стене хаты. Босые ступни щекотала сухая трава. Ласковый ветерок едва касался лица, дразнил запахами свежей еды. Мягкий свет сочился сквозь желтеющую листву, окрашивал мир теплым золотом.

Осень.

Давно забытая осень.

Прожитая незнакомыми людьми. Теми самыми, что сидят на длинных лавках за щедро накрытыми столами, стучат ложками, поднимают чарки за упокой души, негромко переговариваются, о чем-то завзято спорят.

На этот раз паники не было.

Почти.

Только сердце заколотилось часто-часто и горло сдавило — не вдохнешь. Он вжался спиной в стену, пытаясь унять головокружение и накатывающую ватную слабость.

Это просто сон!?

Просто сон!

Не просто…

Резко распахнулась дверь, и, чуть не зацепив мальчишку локтем, из хаты вышла невысокая полная женщина с тяжёлым дымящимся горшком. Пахнуло разваренной сладкой кашей.

Такую варили в селе на святвечир. Однажды дед повел маленького Никиту в гости к своим приятелям — те чтили традиции. На праздничном столе красовалось 12 блюд, и в центре стояла кутья. Кажется, так они называли странную кашу с изюмом, маком, курагой и орехами.

Ещё мед.

Мед Никита любил, а изюм брезгливо выковыривал пальцами, чем жутко смущал деда и веселил хозяев.

У… этих разве есть изюм?

Или мак?

Бред!

Какой мак! Какой изюм!

Никита зажмурился, сжал и разжал кулаки, пытаясь прийти в себя.

Получалось плохо.

Он точно помнил, как сидел возле папиной могиле, стараясь не разреветься от злости и детской обиды на мертвого, как появился из ниоткуда синий призрачный волк, и — что?!

Это Глюк затягивает его…куда?

В другую реальность?

В память?

Чью?!

Прошлой ночью Никита во сне видел того, кто, возможно, был дедом его деда, и его, Никиты, прапрадедом. И ещё каких-то своих пра…предков.

И вот опять!

Тень от соломенной крыши отгораживает обережной чертой. До границы света не больше полуметра. Крохотный шаг — и можно выйти к ним, к этим странным людям, словно сошедшим с картинок учебника истории или экспозиции в краеведческом музее. Пару лет назад училка организовала экскурсию. В музее на стендах висела очень похожая одежда: вышитые рубахи, меховые жилетки, столетние юбки из темной плотной ткани, бусы в десяток рядов, узорчатые платки и длинные пояса. И ещё эти…корсетки. Никите запомнилось смешное название. Ритка с подружками хихикали и долго упрашивали экскурсовода примерить и корсетку, и тяжелые ожерелья, и красные мягкие сапожки.

Только ЭТО не музей!

Не экспозиция!

Тут все настоящее. И квохтанье кур на заднем дворе, — бестолковых птиц заперли в сарае, чтобы не мешались под ногами гостей. И заполошный перелай собак на соседней улице — хозяйский кобель закрытый по случаю поминок в будке в ответ недовольно рыкнул, высунув нос в щель. И громкий крик младенца в хате — молодая женщина, хлопотавшая около столов, наскоро вытерла руки передником и, шепнув пару слов на ухо тётке с кашей, кинулась в дом к ребенку.

Снова чуть не задев Никиту.

Он осторожно отодвинулся вбок, все так же прижимаясь спиной к стене.

Не выходить из тени, оставаться под ее защитой, казалось невероятно важным. Что случится, если он шагнет вперёд, думать не хотелось. А вот подслушать разговоры местных стало жутко интересно.

— Чуешь, куме, за ведьмаком-то послали?

— А як же! З вечора телегу в ихнее село погнали. Только щось нема Олеся. Може, ещё куда подався? Народу вокруг по селах та хуторах живет тьма. Мало ли…

— А може, он на могилу сперва, ну…того…глянуть шо да как?

— Може, и так…

— А правду кажуть, шо Олеська по ночам в волчьей шкуре скачет и девок пугает? И шо ему мертвые в хате служат?

— Вот у него и выпытывай…

— Та шо я дурной, с проклятым запросто так балакать! Отец Онуфрий грозился анафемой всем, кто с чаклунством знается. Даже у дядьки Назара меду не берет. Каже, Назар до причастия не ходит, а значит, бесам служит. И мед у него нечистый!

— По мне, хоть чёрту з рогами хай служит! Я его настойками спину по весне вылечил. Ото дело!

— Так то ты!! А мне с отцом Онуфрием ругаться никак не можно. Моя жинка у него в прислугах, и платит он добре. А правду кажуть, ведьмак клады знает?

— Скажешь тоже — клады… Хотя… Он Орыся сидит, бачиш? У нее мужика на фронте прошлой зимой убили, так Олесь весточку передал. От покойного!

— И шо?!

— Шо, шо! Кажуть, заначка у него добра была прикопана. Орыся на те гроши и корову купила, и крышу поправила.

— Да ну…

Никита напряженно вслушивался в пустопорожнюю болтовню захмелевших мужиков. Знакомое имя лезвием резануло по натянутым нервам.

Олесь!

Ребенок на краю открытой могилы…

Лохматая шапка сползает на нос, по замёрзшим щекам текут горькие слезы…

Сжатые до боли кулачки и отчаянный крик: «Мамо, не ходи!!!»

Его, Никиты, прапрадед!

Ведьмак!

Между тем к забору, подняв пыль и спугнув стайку воробьев, подкатила телега. Видать, та самая, что «погнали ще з вечора».

Худощавый темноволосый парень в простецкой рубахе ловко соскочил на землю, отряхнул со штанов солому, затем вытащил из телеги холщовую торбу, закинул на плечо и двинулся к распахнутым воротам.

Задремавшая псина угрожающе зарычала, глухо боднула башкой запертую дверцу, пытаясь выбраться на волю.

Раз, другой, третий.

Засов держал крепко.

Не в силах освободится, верный пёс истошно завыл, пытаясь дозваться, предупредить непутевого хозяина, и… жалобно скуля, отполз в дальний угол будки, трусливо поджав хвост.

Кузнецов недоверчиво уставился на гостя. Вместо осиротевшего зареванного пацаненка перед ним стоял высокий угловатый парень, на вид чуть старше самого Никиты.

На фоне загорелых коренастых селян он смотрелся чужеродным пришельцем — бледная кожа, какая случается в самом конце зимы или после затяжной болезни, цепкий взгляд из-под широких бровей, неприлично длинные по сельским меркам волосы, стянутые в хвост на затылке.

В горле пересохло. ЭТОТ Олесь был неуловимо похож на отца Никиты в далекой юности. Те же глубоко посаженные темные глаза, тонкие губы, и волосы то ли черные, то ли темно-каштановые.

Только папа никогда не был таким худым и бледным.

И взгляд у него был теплым, и лучики-морщинки вокруг глаз, и…

Папа не был ведьмаком…

Никита резко закашлялся, и тут же испуганно зажал рот ладонью, боясь, что его услышат.

Не услышали!

Он отдышался и увидел, как Олесь ненадолго задержался возле отдельно стоящего стола, так и не занятого никем из пришедших на поминки.

Или…занятым?!!

Под раскидистой старой яблоней неподвижно сидел старик в чистой белой рубахе. Обед перед ним оставался нетронутым. Морщинистые руки чинно сложены на коленях. Бесцветные глаза внимательно следят за людьми во дворе. От старика тянуло острой обидой и болезненным, почти детским страхом неизбежного.

Олесь сдержанно кивнул, приветствуя странного деда, в ответ удостоился короткого настороженного взгляда из-под седых кустистых бровей.

Кузнецов пристально всмотрелся в скрытую листвой фигуру и похолодел.

Мертвый!

Это — мертвый!

Тот самый, дед Остап, которого сегодня похоронили и теперь дружно поминают всем селом.

«Старый упырь». Он, «которого нужно не просто закопать, но и выпроводить, чтоб и духу его тут не было!»

Гости суетливо теснились, освобождая ведьмаку место рядом с хозяевами. Перед Олесем тут же возникла чистая миска и стакан с мутноватой жидкостью из бутыли.

— Добрыдень, шановни, — поклонившись селянам, громко сказал парень, — хай дид Остап почивает с миром.

Он пригубил самогон и уселся на лавку. Подвинул тарелку с кашей, набрал полную ложку теплой разваренной кутьи и с аппетитом принялся обедать.

Микола облегченно выдохнул и чуть заметно улыбнулся жене, что замерла с тяжёлой бутылью. Тетка поставила первач на стол и скоренько отошла к невестке, подхватила на руки проснувшегося внучка и чмокнула сонное дитя в щеку.

Снова загомонили. На дальнем конце стола негромко запели. Нежный женский голос выводил что-то невероятно печальное, от чего слезы наворачивались и щемило в груди…

— А шо то за гусь такой у вас, панове!? — вопрос прозвучал неприлично громко. — Сопля безусая, а все ему в рот заглядают, а?

Изрядно захмелевший офицер в незнакомой военной форме стукнул по столу кулаком и, шатаясь, поднялся. Обвел осоловелым взглядом сидящих вокруг селян. Ноги не держали, и он рухнул на лавку. Олесь перестал жевать, не поднимая головы, медленно отложил ложку.

— То ж Олесь с соседнего села, — громко зашептали. — Он того…ведьмачит понемногу. Его завсегда опосля священника до покойника зовут. Ну…глянуть, что да как, може, чего родне передать от мерця. Ты не гневайся, пан офицер. Олеська — хлопец добрый. Завсегда с уважением…

Офицер подпер щеку ладонью, громко икнул и презрительно скривился.

— Вот же — село! Вокруг прогресс! Просвещение! Ци-ви-ли-за-ци-я, — запинаясь, выговорил он, — а туточки, прости Господи, ведьмак! Ты шо морду воротишь, бисов сын?!

Олесь упрямо не смотрел на буяна. А тот разошелся не на шутку.

— А ну, холоп, глянь мне в очи! Давай, начаклуй чего-нибудь! Може, тебе ручку позолотить?! А?! Сидите тут по сёлам, заховались, як у Христа за пазухой. — Он снова грюкнул кулаком по столу. — Говори, чего будет завтра! Ну!

Притихли испуганно люди. Стихли пустые балачки, оборвался печальный напев. Хозяйка беспомощно переглянулась с мужем, прижала к себе ребенка.

— Степан, уймись! Мы на поминках, — рявкнул второй военный, по виду ещё довольно трезвый, чтобы урезонить бедового товарища. — А ты, хлопче, — с упреком обратился он к парню, — не молчи, як с тобой боевой офицер говорит. Молоко ещё не обсохло от него морду воротить.

Олесь медленно поднял голову. На щеках горели пятна неровного румянца, черные глаза казались провалами в зимнюю темень.

Пьяный Степан отшатнулся, как от удара, зашарил рукой по столу, словно ища опоры.

— Лихо идёт, дядьку…— едва слышно прошептал ведьмак, снова уткнувшись в стол.

Офицер насмешливо хмыкнул.

— Ли-ихо! — мрачно протянул он. — То и без тебя, ведьмаче, знаем! Для того много ума не надо. В столицах давно воду мутят. Царя больше нет. Мы теперь сами. Сами! Чуешь, хлопче! Фронт далеченько. Справимся. Должны! Иначе и жить незачем.

Ведьмак невидящими глазами глядел в пустоту, губы у него задрожали. Никите показалось, что Олесь вот-вот расплачется, как тогда в далёком детстве. От этого было почему-то особенно страшно. Сейчас стало заметно, что он ещё очень молод, почти мальчишка. Офицер помрачнел, заметив, как переменилось лицо странного парня.

— Говори, — сдавленно попросил он, — говори как есть. Что видишь?

— Тьму, — обреченно выдохнул Олесь, — отовсюду. Большего не знаю.

Уголок рта дернулся в кривой усмешке, плечи поникли. Ведьмак обессилено уронил голову на руки.

Тихо.

Только ветер тревожно шелестит в ветвях, да поскуливает запертый в будке несчастный пес.

И едва слышно нежный женский голос выводит, выворачивая душу плачем:

Жаль, жаль, за милою

За рідною стороною

Жаль, жаль, серце плаче

Більше її не побачу…

Гей, гей, гей, соколи…

Мертвый старик стоит за спиной Олеся, чутко ловит разговоры живых. В последний раз вглядывается в родные лица. С тоской смотрит на сыновей, на внуков, на крохотного правнука, на друзей и добрых соседей. Тяжело вздыхает и кладет ладонь на плечо ведьмаку. Тот вздрагивает, оборачивается и, не таясь от замерших в страхе людей, глядя прямо в прозрачные глаза мертвого, спрашивает:

— Сам уйдешь, диду? Или…помочь?

Остап долго молчит, горестно качает головой. Наконец принимает решение.

— Та не бойся, внуче. Я уйду сам. Моим передай, хай живут, як знають. Я не против, — он покосился на притихшего Сашка и Наталку, у которой живот выпирал даже под свободной одеждой, и добавил с горькой нежностью. — Сколько им той жизни осталось… Внука на мою честь хай назовут — то для меня откупом будет. Скажешь им…что я…— он вдруг схватил парня за руку. — Не бросай их, ведьмаче, як то лихо придет. Не бросай, хлопче! Прошу тебе!

Олесь отвернулся и, не глядя на старика, тихо прошептал:

— Иди с миром, диду. Иди с миром…

Глава 7

Может, врачей вызвать?

— Нет!

— Ну, давай хоть водой ему в морду плюну!

— Не трогай его!

— А если помрёт или замерзнет?! Все! Я звоню в скорую!

— Ты совсем тупой?! Жить надоело?! Я сказала — не трогай!

— Сама тупая! Сколько ещё ждать?! Он уже минут тридцать в отключке валяется! О! Вроде шевелится! Эй, Кузнец, ты живой?!

С трудом разлепив глаза, Никита попытался повернуть голову. От долгой неподвижности затекла шея, башка трещала, как после доброй попойки на поминках деда Остапа.

Он так и сидел на могильной плите, привалившись спиной к надгробию. Глюк пристроился рядом, растянувшись огромной синей кляксой на черном граните. Глаза закрыты, острые уши чутко ловят каждый шорох.

Шагах в пяти между низкими заборчиками и колючим шиповником стоял Сенька и…та чудная девчонка из супермаркета! Кузнецов медленно провел ладонью по лицу, зажмурился, затем широко распахнул глаза и неверяще уставился на незнакомку.

Мало ли…

Может, очередное видение…

«Видение» вцепилось в рукав Пономарева, придерживая неугомонного приятеля.

Вчера вечером она показалась Никите ровесницей. Но сегодня, при дневном свете, стало очевидно, что ей лет двадцать — не меньше. Лицо без косметики. Под глазами — тени, как от долгого недосыпа. Темные прямые волосы гладко зачесаны назад, открывая замысловатую татуировку на виске.

Несмотря на осенний холод, куртка расстегнута, на шее болтается солидная связка побрякушек. В левом ухе три серьги-камушка. В правом — одна, зато какая! Отполированные до блеска деревяшки, цветные бусины и…пучок миниатюрных черных перьев, — искусно переплетенные тонюсенькой цепочкой.

Еще бы бубен в руки и балахон с черепами. Кузнецов глупо захихикал, точно и впрямь глотнул первача за столом дядьки Миколы.

— Тебе нужно купить этот…бубен. Будет кру-уто-о! А-у-тен-ти-чно, — запинаясь, промямлил Никита и закашлялся. Горло саднило от холода. Голос охрип.

Девчонка с наигранным сочувствием покачала головой, мол, что с тебя взять — бестолочь припадочная. Даже как-то обидно стало.

Никита попытался сесть ровно. В спине неприятно хрустнуло, к горлу подкатила тошнота.

Сенька матюкнулся, выдернул рукав и кинулся на помощь.

Опустившись рядом на корточки, он схватил несчастного друга за плечи и крепко встряхнул. Замутило ещё сильнее.

— Ты как, Кузнец?! Нормально? Меня видишь? Давай, вставай, а то жопу отморозишь! Даже я замёрз, как собака! А ты вообще…

— Не дергай его! Пусть в себя придет. У него мозги ещё в отключке! — со знанием дела бросила девушка.

Сенька снова ругнулся. На этот раз в сторону «советчицы», но трясти Никиту перестал и, понизив голос, спросил:

— Получилось, да?! Видел батю? Прикинь, сижу я посреди могил, о вечном думаю. Смотрю — ты глаза закатил и на бок заваливаешься! Я к тебе кинулся, даже штаны порвал об долбаные железяки. А эта коза как зашипит сзади — «Не трогай!» Я чуть не… э-э-э…про вторые штаны вспомнил. Напугала меня до усрачки, дура тупая! Она за нами от самого дома следила. Точнее, за тобой. Хорошо, я рядом был! — с гордостью выдал Сенька, и, подумав, добавил. — Ее, кстати, Кира зовут. И она тоже…того!

Волк с интересом поднял голову и приоткрыл один глаз, — огромный, жёлтый, как сигнал светофора, с узким вертикальным зрачком.

— Спасибо, Сема. Я все тебе расскажу. Чуть попозже, — Никита покосился на новую знакомую и пообещал, — как только мозги включатся!

Девушка приблизилась к калитке, не сводя с Глюка настороженных глаз, достала из рюкзака небольшую флягу.

Зверь напрягся и нервно, по-кошачьи, дёрнул хвостом. По синей шерсти пробежала мелкая дрожь.

Как рябь на воде.

Кира открутила крышку и предложила без тени насмешки:

— Выпей, пару глотков. Станет легче. И не вставай резко — ещё грохнешься башкой об камень.

Никита недоверчиво глянул на протянутую через решетку флягу, потом вопросительно на волка. Глюк втянул носом воздух, принюхиваясь, и… одобрительно фыркнул.

Напиток обжег спиртовой горечью. Никита закашлялся, из глаз брызнули слезы.

— Что за хрень?! — просипел он, вытирая лицо.

— Ещё глотни.

Второй глоток растекся огненной волной по всему телу, прогоняя холод и боль в спине. Дышать сразу стало легче, пропала тошнотворная слабость. Он будто только сейчас окончательно вернулся в реальность после удивительного видения.

Кузнецов глубоко вздохнул и легко поднялся на ноги, стряхивая налипший на штаны мусор. Нужно уходить. Делать тут больше нечего.

— Пошли отсюда, — он вернул флягу девушке. — Поговорим по дороге. Мне не нравится это место.

Кира понимающе хмыкнула.

— Боишься?

— Нет, — он задумался, прислушиваясь к ощущениям. — Мертвых точно не боюсь. Сейчас, по крайней мере. Просто…гадостно как-то.

— Кроме мертвых, всякая пакость бывает. Но тебе с твоим волчарой ее не стоит бояться. Прикажи ему не трогать меня и моих слуг. Тогда и поговорим.

Они обернулись одновременно. Гранитная плита пустовала. Огромный зверь брел по кладбищу, не оглядываясь, не выбирая дороги, тенью скользя сквозь металлические ограды, разномастные кресты, вычурные мраморные статуи. И по мокрой опавшей листве беспомощно волочился длинный синий хвост.

— Он не тронет. Я знаю. Он хороший, — прошептал Никита. — Очень хороший. И… очень несчастный!

******

Назад шли быстро. Кира шагала впереди, уверенно выбирая самый короткий путь среди бесконечных могил. Притормозила лишь раз — Сенька зацепился за ржавый забор и чуть не разорвал рукав куртки. Пономарев сердито пробурчал что-то про нервических барышень-маньячек, которые, за какой-то бедой, не дают спокойно жить нормальным пацанам, но, оглядевшись по сторонам, нахмурился и ускорил шаг.

Начинал моросить дождь. Сырой воздух полнился затхлым запахом раскисших листьев и гниющих мокрых цветов. Звуки вязли, словно в густом тумане. Голые деревья на фоне низких серых туч вгоняли в тоску.

Никита глубже натянул капюшон.

Хотелось одного — как можно скорее оказаться за воротами, отделаться от незнакомого липкого чувства. Казалось, будто кто-то или что-то бесшумно крадётся следом, стелется по земле невидимым маревом, скатывается ледяными каплями по гладкому мрамору статуй…

Хорошо, что девчонка взялась быть проводником.

Вряд ли они с Сенькой так же легко нашли бы дорогу обратно.

Под дождем.

В быстро наступающих сумерках...

****

Очутившись за воротами, Никита с облегчением вдохнул холодный воздух. Свежий ветер нёс привычные запахи бензина, сигарет и…

Кузнецов дурашливо толкнув приятеля локтем.

— Слышь, Пономарь, таки шашлыком пахнет! Прикинь!

Сенька перестал опасливо оглядываться, недоверчиво принюхался и расплылся в счастливой улыбке.

— А ты говорил, листья жгут! Во люди дают! Пикник на кладбище устроили! Круто!

Кира снисходительно глянула на парней и не спеша двинулась к трассе.

Нудный дождь и промозглый ветер не располагали к воскресным прогулкам. Ранние сумерки разогнали местных по домам. Автобусная остановка пустовала.

Пономарев плюхнулся на скамейку и достал из рюкзака пакет с булочками.

— Не шашлык, но тоже сойдет. Я жрать жутко хочу. С тебя, кстати, пицца, — напомнил другу. Никита вяло отмахнулся от угощения — после всего пережитого на кладбище кусок в горло не лез. Подумав немного, Сенька повернулся к новой знакомой и нарочито вежливо предложил:

— Угощайтесь, мадам.

«Мадам» отказываться не стала и потянулась за слойкой. Пономарев возмущенно засопел.

— Ешь, ешь, — пробурчал он. — Я лично мышьяком пропитывал. Мы тебя потом тихонько прикопаем. Ведьмой больше, ведьмой меньше…С меня и одного припадочного хватит.

— Балабол, — беззлобно огрызнулась Кира, уплетая слойку, — давай ещё. Мне двойная доза мышьяка нужна.

Сенька хмыкнул и уже нормальным голосом попросил:

— Слушай, дай глотнуть твоего пойла! А то я закоченел. Вон у Кузнеца зубы от холода клацали, а твою бурду выпил, так сразу конем поскакал.

— Тебе нельзя — козленочком станешь, — ехидно ответила девушка и потянулась за добавкой. — А у…хм…Кузнеца зубы не от холода клацали. Потерпи, скоро автобус приедет. Согреемся.

Капли гулко барабанили по жестяной крыше, стекали ручейками по прозрачным стенкам остановки. Тусклый свет фонарей силился разогнать сумрак ноябрьского вечера.

Никита вглядывался в проезжающие машины, морщился от слепящего мельтешения фар. Очень уж не хотелось пропустить маршрутку и шагать добрый десяток километров.

Автобуса не было.

Был дождь, холод и…кладбище за поворотом.

Кладбище, от которого не терпелось убраться как можно дальше и желательно быстрее. Невидимое отсюда, оно ощущалось, как…

Ну вот ощущалось и все!

— Что это? — резко перебил он дурашливую болтовню спутников. — Там за нами ползло… висело в воздухе?! — он запнулся, с трудом подбирая слова. — Такое…тягучее, и далекое. Я его и сейчас слышу. Как дыхание, или шум ветра!

Кира перестала улыбаться, сунула Сеньке пакет с остатками булок и недоверчиво спросила:

— Ты правда не понимаешь, что происходит?

— Прикинь! — рявкнул Никита. — Не понимаю! Ни хрена не понимаю! Раньше думал, что я просто шизик, что у меня с головой что-то не то. Потом дошло, что все реально. А теперь…— он сгорбился и добавил еле слышно, — боюсь рехнуться по-настоящему.

Сенька растерянно скомкал пакет, впервые в жизни не зная, что сказать. Кира задумчиво перебирала связку амулетов на шее.

— Я не очень люблю такие места, — медленно начала девушка. — Даже нормальным людям бывает неуютно, не то, что таким, как ты или…я. Там, как же это объяснить?.. ТА сторона становится ближе. Она словно пробует на прочность наш мир, пытается проникнуть, ну или просто посмотреть, послушать. Как будто в темноте кто-то чужой заглядывает в твое окно, и ты не знаешь, выдержит стекло или нет…

— Что такое Та сторона? — не поднимая головы, тихо спросил Никита.

Кира ответила не сразу. Она зябко поежилась и вдруг решительно застегнула распахнутую куртку, спрятав необычные украшения под одеждой. Как клинок в ножны убрала.

— Все, что не ЭТА! Точнее не скажу. Кто-то считает ее изнанкой реальности, кто-то параллельным миром, кто-то миром духов…

— А ты? — Кузнецов выпрямился и недоверчиво глянул на спутницу.

— А я… я однажды видела океан. Настоящий. Безумно огромный. Пугающий в своей беспредельности. Непостижимый. Для меня Та сторона — как океан. А наш мир — суша. Такие, как мы, могут намочить ноги. С са-амого краю. Если силенок чуть больше — поплавать около берега. Нырнуть на мелководье. И то, если погода хорошая, волн нет, акулы спят. Не более…

Дождь остервенело лупил по лужам, ветер швырял в лицо пригоршни ледяных брызг.

Никите стало неловко и за грубость, и за вспыхнувшую злость. Чудная девчонка с жутковатой татуировкой и раскосыми глазами ничего плохого ему не сделала. Ну, приперлась за тридевять земель, следила ведь, не иначе! Зато вывела из могильного лабиринта коротким путем.

— … старые кладбища — не самое благое место. Хотя и не самое опасное. Бывает намного хуже, — Кира спрятала замёрзшие ладони в рукава куртки. — Вот представь — долго-долго, поколение за поколением люди живут в одном доме. Любят, ненавидят, боятся, радуются, ссорятся, тоскуют, рожают детей, хоронят родных, женятся…

Голос девушки изменился. Негромкий, размеренный он сплетался с шумом дождя, гасил тревогу, убаюкивал. Таким, наверное, хорошо успокаивать маленьких детей или испуганных животных.

— …и постепенно место напитывается памятью, но не памятью событий, а памятью прожитых чувств, переживаний. Рано или поздно его замечают. ОТТУДА оно светится, как неясный огонь в густом тумане, как пламя свечи в темноте. И чем больше накапливается страданий, отчаяния, ненависти, тем темнее сущности притягиваются на такой «огонек». Теперь прикинь, если это не просто старый жилой дом, а древние храмы, тюрьмы, места массовых казней, пыточные камеры! Там даже дышать больно …

Кира замолчала и устало прикрыла глаза.

— Я …это… прости! — виновато пробормотал Никита.

Девушка вяло отмахнулась, мол, все нормально, я понимаю.

— Эй, автобус пришел! — Сенька радостно хлопнул себя по коленям. — Все! Хорош страхи нагонять! Поехали отсюда!

Глава 8

В полупустом салоне было восхитительно уютно. Тихо играло радио. Компания дачников-пенсионеров увлеченно обсуждали затянувшуюся непогоду. Водитель, седой усатый дядька, не церемонясь, курил прямо в кабине.

— От же, молодёжь! — пробурчал он добродушно. — В такой ливень и по кладбищам шляться! Романтики, блин!

— А мы не шлялись, мы ведьму ловили. Теперь сдавать везем в…эту… инквизицию, — с серьезным видом выдал Пономарев.

Водитель затянулся сигаретой, задумчиво окинул взглядом двух долговязых парней и невысокую темноволосую девушку в мокрой куртке, скривился и молча сгреб мелочь за проезд.

— Он шутит, — Никита нетерпеливо подтолкнул друга в спину. — Никого мы не ловили. Просто гуляли.

Кира насмешливо фыркнула и, приветливо улыбнувшись водителю, добавила:

— Конечно, шутит. Мелкие они еще меня поймать.

Дверь с шумом захлопнулась, и автобус наконец тронулся.

****

После промозглого ноябрьского холода тепло рейсовой маршрутки растекалось по телу сонным блаженством. Никита откинулся на спинку кресла, вытянул замерзшие ноги и устало прикрыл глаза. Размеренный гул мотора, монотонный шорох дождя по крыше и приглушённые голоса пассажиров…

Он и не заметил, как задремал.

Или не задремал…

Просто в одночасье привычный мир дрогнул и поплыл вереницей тающих образов, потек невесомыми ручейками запахов, зашептал беззвучными голосами поздней осени. Мир был ярким и бесцветным, пронизанным бесконечными нитями жизней — судеб, мир смеялся над глупым мальчишкой, щёкотал нос волчьим мехом, летел вперёд.

Автобус резко тряхнуло на колдобине.

От неожиданности Никита клацнул зубами, ойкнул и …открыл глаза.

Сколько же он спал? Час?

Минуту?

Исчезла изматывающая усталость, согрелись пальцы на ногах. Даже аппетит проснулся.

Волчий.

Никита зевнул, растер ладонями лицо и огляделся. Кира стряхивала с волос дождевые капли, Сенька беззвучно матерясь пытаясь повесить мокрый зонт на поручень. Зонт соскальзывал и падал. Пономарев, плюнув на приличия, кинул зонт на пустующее кресло. На серой обивке сиденья тут же растеклось темное пятно.

— Никитос, ну ты даёшь. Не успел сесть, и сразу храпишь! — Сенька дурашливо толкнул друга плечом и повернулся к девушке. — Ты как нас нашла? И чего вообще приперлась?

Отвечать Кира не спешила, бережно вынула из уха диковинную серьгу, подержала ее на ладони и аккуратно спрятала во внутренний карман куртки. Затем вопросительно глянула на Никиту.

— Ты… это… нечего так смотреть, — возмутился Пономарев. — Кто вчера тебя первый заметил? Я! Кто Кузнеца дважды в отключке подбирал? Я! Кто глючному волчаре имя придумал? Тоже я! Так что, давай, колись. А то сдам в инквизицию!

Кира выразительно поморщилась.

— Вчера я заметила вас около кафе. Увидела зверя и офигела! Пошла следом. В супермаркете вы меня заметили и сбежали.

— Мы не…— начал было Никита, но Сенька перебил друга.

— Погоди, Никитос, — он в упор уставился на спутницу. — Вот так случайно оказалась около кафе? В жуткий ливень? Не верю! — он вальяжно откинулся на спинку сиденья, картинно нахмурил брови. Затем, бросив дурачиться, подался вперёд. — Ты сегодня выследила нас за городом, на кладбище. Вчера — караулила возле «Совы». Зачем?

Кира отвернулась, провела пальцем по запотевшему стеклу, грустно улыбнулась и, все так же глядя в черный провал окна, тихо призналась:

— Знаешь, иногда хочется пообщаться с такими же психами.

Сенька хмыкнул, но промолчал.

— И много…психов ты знаешь? — так же тихо спросил Никита.

— Троих. Раньше ещё тетка моя была, но она умерла пару лет назад. Ещё один чудик от водки сгорел зимой. И все.

— А как ты меня нашла?

— Пару дней назад заметила в городе. Правда, случайно, — Кира бросила рисовать на стекле и обернулась к парням. — Точнее, заметили мои… девочки. Ты шел по улице и разговаривал со своим Глюком, думал, что рядом никого нет. Вот я и захотела поближе рассмотреть такое чудо. Незнакомый пацан запросто трындит со здоровенным хищным духом. А тот бежит за ним, как щенок. Только что хвостом не виляет и не подпрыгивает от радости.

Никита задумался. Вечером в прошлый четверг он возвращался домой с тренировки. Голодный и злой.

Глюк держался рядом, терпеливо выслушивая жалобы на тренера, рассуждения о горячем супе, омлете с жареной колбасой и предстоящих тестах по английскому, грустно вздыхал, дёргал ушами, даже разок боднул башкой в бок.

То ли сочувственно, то ли насмешливо.

Людей рядом не было.

Никита точно помнил.

Он же не идиот — огляделся по сторонам. Проверил.

— Силы особой я в тебе не чую, — продолжала Кира увлеченно, — никто из наших о тебе не говорил. И, прости, конечно, но ты совсем не похож на того, кто способен приручить такое страшилище!

— Глюк не страшилище! — оправдывался Никита. — Он ничего плохого не делает. Никого не трогает. Просто ходит за мной, и все. Пропадает и возвращается, когда хочет. Появился в конце лета. Я тогда чуть не сдох от гриппа и…вот.

Кира недоверчиво прищурилась. От пристального взгляда темных глаз стало неуютно.

— И где он сейчас, ты не в курсе? И позвать не можешь?

Никита отрицательно мотнул головой.

— А зачем сегодня потащился на кладбище? — не унималась девушка.

— Проведать могилу отца, — быстро нашелся Кузнецов.

Признаваться в том, что он однажды разговаривал с мертвецом и наивно надеялся встретиться с папой, не хотелось. Как и рассказывать о странных снах-видениях.

— Ну да, вот так просто пришел проведать! И в трансе валялся! Да глубоком таком. Качественном. А твой Глюк зубы на меня скалил. Этот олух не видел, — она кивнула на Пономарева. — А я, знаешь ли, испугалась!

— Ну и сидела бы дома, — не выдержал Сенька.

— Ладно, — Кира примиряюще махнула рукой. — Ты не врешь, просто не договариваешь. Может, и правильно...

Она снова отвернулась к окну.

— Я видел вчера в супермаркете тени, — осторожно признался Никита. — Это… они? Твои девочки? Они тоже, ну…духи, или как?

— Да, — легко согласилась Кира, — совсем крошки. Слабые и беззащитные. Вот уж кто точно никому ничего плохого сделать не могут! Предупреждаю, — она повернулась и ткнула пальцем Кузнецову в лоб, — если твой людоед их сожрет, я тебе голову откручу. Без всякой магии-шмагии!

Телефонный звонок отвлёк девушку. Кира нахмурилась, достала из рюкзака телефон, мельком глянула на экран.

— Слушай, парень, мне выходить пора. Я и так целый день на вас потратила. Давай встретимся и нормально поговорим. Не теряйся. Пожалуйста. Много я не умею, но чем смогу помогу. Цеховая солидарность, так сказать…Все. Пока. Созвонимся.

Сунув в руки обалдевшему Никите визитку, она рванула к выходу.

Водитель пробурчал что-то про забывчивых пассажиров, но автобус притормозил. Сенька прижался носом к темному окну, тщетно пытаясь рассмотреть местность.

— Слышь, а чего она выскочила посреди нигде? Мы вроде на самой окраине и остановки тут нет. Частный сектор, что ли?

— Не знаю, если хочешь, спроси у водителя.

— Та ну ее. Лучше покажи бумажку. — Сенька забрал у друга визитку. — Е-моё! Тату салон. Ничего себе. Она, типо, татухи набивает. Крутяк!

*******

Пономарев самоотверженно предложил проводить друга до подъезда, но это было бы уж слишком! Хватит с них на сегодня приключений.

Сеньке потом две остановки пешком одному топать. Так что пусть едет прямиком домой к своим «невыносимым бабам».

Никита раскрыл над головой зонт и махнул на прощанье, Сенька в ответ приложил ладонь к запотевшему стеклу.

Автобус тронулся, напоследок окатив Кузнецова водой из лужи.

Вот же, гадство!

Придется штаны чистить и сушить.

А, ладно!

Подумаешь — заляпанная грязью одежда и насквозь мокрые кроссовки. Пусть это будет самая большая проблема.

В школу можно и в старых джинсах пойти.

Тренировку — прогулять.

А уроки… Ну, получит он завтра двойку по химии, — не первую, и, судя по всему, не последнюю.

Кузнецов улыбнулся собственным мыслям и потопал к дому.

После общения с Кирой, «чертовой узкоглазой ведьмой», как восхищенно повторял всю дорогу Сема, настроение заметно улучшилось. Даже мелочи, вроде контрольной по химии и невыполненной домашки по алгебре, не могли его испортить.

Как там говорил Горевский — учителя бы найти...

Кира на учителя не тянула. Она честно призналась, что ни силы, ни особых знаний не имеет, ведьмачит втихаря и с оглядкой, знает всего парочку таких же «психов».

Не важно!

Главное, Никита теперь уверен — он не сумасшедший. И если его предки действительно были ведьмаками, значит, с этим можно жить.

*****

Улица пустовала. Редкие прохожие спешили поскорее укрыться от непогоды.

Парочка отчаянных собачников из соседнего дома, несмотря на сырость и холод, выгуливали питомцев.

Рыжий спаниель весело носился по лужам, громко лаял, скакал вокруг здоровенного алабая, норовя допрыгнуть и цапнуть того за намордник. Огромный пёс добродушно ворчал, терпел натиск неугомонного приятеля, фыркал и мотал лобастой башкой.

Никита поздоровался с соседями, потрепал подбежавшего рыжего негодника по лохматой макушке. Спаниель обнюхал мальчишку, обернулся вокруг собственного хвоста и вдруг… прижался к ногам хозяйки и тихонько заскулил.

— Джой, ты чего?! Кто тебя напугал? — женщина стянула капюшон дождевика и наклонилась к собаке. — Иди, побегай ещё немного, и домой пойдем.

Джой нерешительно вильнул хвостом и, сорвавшись с места, понесся к подъезду, забежал в открытую дверь и уже оттуда залился истошным лаем. Черный алабай громко гавкнул в темноту и малодушно поспешил следом. Уселся рядом с Джоем в круге света и угрожающе зарычал, будто предупреждая мальчишку — не подходи, это моя территория.

Никита пожал плечами и отмахнулся от сбивчивых извинений.

Нет, он не испугался…

Собаки, что с них взять — не кусаются и ладно, а что рычат и лают, так …это…погода скверная, осенняя хандра и все такое…

И вообще, у него кот…

Да, да, тоже рыжий…

Маме привет? Передам обязательно…

Поспешно завернув за угол, Кузнецов остановился возле фонаря, сложил зонт и огляделся, высматривая в дождливых сумерках Волка.

Джой, конечно, еще та бестолочь, но чтобы Рой, старик Рой, грозно рычал и пятился от мальчишки, которого катал на спине в далёком-далёком детстве?! Покладистый пёс явно испугался не на шутку.

Кого?

Волка?

Но до сих пор собаки его не замечали! В отличие от кошек. Те, едва учуяв зверя, шипели и прятались, норовили забраться повыше на дерево или удирали сломя голову.

— Глюк, это ты?! Ты где?! — охрипший голос прозвучал донельзя жалко.

Никита настороженно обернулся — никого.

Только морозное облачко дыхания, да стук сердца в ушах.

Вдох — выдох…

Выдох…

Вдох…

Свет-и-тень…

Тень…

И…

Свет…

Ритм в груди…

Как щелчок ключа в замке…

Поворот ключа…

По-во-рот…

Невидимая грань мира дрогнула, открывая проход, и с ТОЙ стороны шагнул Зверь. Синяя шерсть ощетинилась иглами инея.

Никита испуганно вздрогнул, и чуть было не отступил, но удержался на месте, протянул руку и осторожно провел ладонью по широкому загривку. Кожу мгновенно обожгло холодом.

Сухим, злым, колючим…

Реальность невесомо качнулась, смазалась туманной дымкой и… резко сломалась, выворачиваясь наизнанку.

Лютый-месяц выстудил землю морозными сколами

Мерзлые трещины тянутся рваными ранами.

Запредельная тишь растекается мертвенным саваном.

Заколочены окна печатями,

Заперты памятью.

Стёрты все имена, души проклятых выпиты досуха.

Ночи чёрной зимы припорошены кровью непролитой…

…Никита отдернул пальцы, обалдело замотал головой, стряхивая наваждение. Ему казалось, что разум, нет, не разум — саму душу погрузили в кипящий омут пугающих образов и тут же милостиво вытолкнули обратно, то ли пожалев непутевого мальчишку, то ли отпустив до поры!

Глюк нервно повел острым ухом. По волчьей спине пробежала болезненная дрожь. Глаза зверя, обычно ярко-жёлтые, сейчас напоминали бездонные колодцы мрака. Зрачки растеклись угольной чернотой. Тонкая золотая кайма пульсировала огненной нитью.

Стало страшно.

По-настоящему страшно!

К призрачному волку Никита почти привык, вот только сейчас от него тянуло такой леденящей жутью, что хотелось истошно завопить и рвануть наутек.

Ну уж нет! Кузнецов упрямо сжал кулаки и спросил, уставившись Глюку в глаза:

— Ты оттуда приходишь? Да? Из этого проклятого места?! Потом отогреваешься возле меня, — он покосился на яркие окна квартир и неуверенно добавил, — возле нас всех? Тебе с нами…теплее? И не так одиноко? Чего ты боишься, Глюк?!

Волк, не сводя пристального взгляда с Никиты, сделал шаг назад, запрокинул голову к низкому сумрачному небу и…завыл!

Вой, полный тоски и беспросветного отчаяния, наотмашь ударил по нервам, оглушил, отозвался в груди острой колющей болью, эхом прокатился по стенам домов, проник в закрытые окна, врываясь в сознания людей отголосками забытых кошмаров.

Никита упал на колени, скорчился, зажал ладонями уши, пытаясь закрыться от ужаса.

Вой метался в гулкой пустоте черепа, бился в тесной клетке ребер, захлебывался бессильным плачем в сведенном горле.

— Пре-кра-ти! — задыхаясь, просипел Никита. — Слыш-ш-ишшь! Пре-кра-ти!

Одно бесконечное мгновение…

И…

Все исчезло.

У зверя подломились лапы, он упал на асфальт, из последних сил подполз к хозяину, виновато уткнулся мордой в колени и заскулил.

Тихо-тихо…

Никита медленно опустил дрожащие руки, поднял голову. Глубоко вдохнул влажный вечерний воздух, вытер рукавом мокрое от дождя лицо.

Наваждение схлынуло.

Вот знакомый с детства двор. Новенькие качели и детские горки-лазалки, лавочки у подъезда, булочная на торце дома. Ещё открыта. Вон машина подъехала…

Окна квартир подмигивали живыми огнями.

Где-то жарили картошку с луком.

Где-то хныкал малыш…

Где-то играла веселая музыка…

Сосед дядька Матвей курил на балконе — огонек сигареты прятался в широких ладонях.

Хлопнула железная дверь, выпуская смеющихся девчонок.

Никита шмыгнул носом и сгреб обмякшего волка в охапку, крепко прижал к себе, зарылся лицом в густой мех и зашептал на ухо:

— Тебе плохо, да? Никто не видит, не понимает. Я тоже. Не понимаю. А сказать ты не можешь! Ты же это… хищный дух. Я разберусь, Глюк! Постараюсь разобраться. Завтра Кире позвоним, хорошо? Все ей расскажем. Она поможет. Не знаю чем, но поможет! И дед приедет через пару дней. Мы его тоже расспросим. А сейчас — пошли домой. Там мама и Маркиз. И… ты не уходи ночью. Оставайся с нами. Только не делай так больше, а то…я …мне страшно.

Он, шатаясь, поднялся на ноги, заботливо подхватив волка. Глюк, беспомощно прижимаясь к мальчишке, не сопротивлялся. Обвис на руках невесомым облаком тусклого синего меха и затих.

Удобнее перехватив свою ношу, то и дело спотыкаясь в темноте, тихонько матерясь и шлепая по лужам, Никита наконец-то направился домой.

Глава 9

Глюк, ты…это…посиди немного, ладно? Я сейчас ключи достану.

Волк послушно соскользнул с рук на пол и невозмутимо ждал, пока Никита отыщет в рюкзаке ключи. Наконец, распахнув дверь, Кузнецов прошептал как заговорщик:

— Заходи, чудовище! Я, типа, щенка на помойке подобрал и домой притащил. Буду теперь кормить и выгуливать.

Волк немного потоптался на пороге и, не обращая внимания на шипящего из угла Маркиза, отправился прямиком в комнату хозяина. Переступал медленно, слегка пошатываясь, волоча по полу облезлый синий хвост.

Никита проводил Глюка взглядом и облегченно выдохнул.

Он дома.

Квартира встретила ароматами жареного мяса, свежесваренного крепкого кофе и — неожиданно — запахом костра. На вешалке сушилась мамина дорожная куртка. Наверняка она (куртка, а не мама) висела пару дней в том самом коридорчике, где у деда стоит дровяной котел. А значит, дед опять топит дровами! Садится на старую колченогую табуретку, поджигает растопку и следит, чтобы огонь перекинулся с бумаги на тонкие ломаные веточки, потом закрывает заслонку, внимательно прислушиваясь к тихому треску разгорающегося пламени. Осторожно открывает заслонку и только теперь, не торопясь, тщательно закладывает поленья. Чаще дубовые. Сосна, дескать, коптит и смолы гонит много, тополь пустой, лёгкий и быстро прогорает, ольха — глупая, акация — злая…

Дрова дед колол сам на заднем дворе. И внука пристрастил. Вспомнилось, как мама впервые застукала их обоих за рубкой. Ее ненаглядный сыночек, широко расставив тощие ноги, грозно замахивался тяжеленным колуном и с первобытным воплем опускал его на здоровенную колоду.

Увидев это безобразие, мама побледнела, испуганно зажала рот ладонью но, не сказав ни слова, бочком вернулась в дом. А Никита с дедом накололи дров и, довольные, притащили их к печке.

Мама же до самого вечера охала и возмущалась: ну рядом на кухне современный газовый аппарат! Только кнопку нажми — и горячая вода тебе, и отопление! А они, как дети, со спичками балуются, костер палят! Что старый, что малый!

Дед кивал, соглашаясь, и хитро подмигивал внуку, мол «не боись, Никитка, мама у нас толковая. Побурчит-побурчит и успокоится».

Дед обещал приехать…

…Никита скинул куртку, кроссовки и, оставляя на линолеуме мокрые следы, прошлепал на кухню. Проверил содержимое всех сковородок и кастрюль, сунул в рот ещё теплый сырник, полез в холодильник и…насторожился.

Аккуратно прикрыл дверцу.

Выпрямился.

Положил надкушенный сырник на тарелку и медленно вытер ладони об штаны.

Мама была дома. Это Никита неожиданно для себя ощутил очередным, каким-то там по счету чувством…

Только способность чуять живого человека волновала гораздо меньше, чем то, что этот самый человек до сих пор не встречает любимого сыночку, не гонит мыть руки и ужинать, не болтает по телефону с тетей Леной, не ругает за грязные джинсы, не…

Что-то случилось?

Он прошел в свою комнату. Бросил на стул рюкзак.

Стянул свитер.

Снова прислушался.

Маркиз, сменивший гнев на милость, запрыгнул на спинку кресла, громко мяукнул, выгнул спину и начал неспешно и со вкусом точить когти, ревниво поглядывая то на хозяина, то на синего зверя в этом самом кресле. Глюк устало поднял голову, покосился на рыжего нахала, слабо дёрнул хвостом.

*****

Осторожно заглянув в приоткрытую дверь, Никита мысленно застонал — мама действительно была дома. Она сидела на кровати и держала смятый тетрадный листок — ту самую записку, которую он оставил вчера, собираясь на встречу с Горевским.

На всякий пожарный оставил…

Вдруг чего…

Ещё радовался собственной изобретательности, мол, по старинке, на бумаге, чтобы не спалиться досрочно сообщением в телефоне.

План-то был какой — вернуться и выкинуть!

А вот… забыл!

И записка лежала себе на самом видном месте — на подушке!

Черт, вспомнить бы ещё, что он там написал?

Никита присел рядышком, осторожно обнял маму, привычно ткнулся носом ей в плечо. Вдохнул знакомый запах сладковатых цветочных духов, крепкого кофе и…жареного лука!

В животе тут же заурчало.

Мама ласково погладила сына по влажным растрепанным волосам и тихо спросила:

— Есть хочешь?

— Угу. Как зверь! С утра толком не жрал!

— Тогда пошли ужинать, чудо мое! Потом расскажешь, как ты тут без меня справлялся.

Она отложила злосчастную записку, поцеловала голодного ребенка в макушку и устремилась на кухню.

Никита быстро схватил листок, развернул и пробежался по корявым строчкам.

«Ма, со мной все хорошо. Я пошел в Сову. Встречусь с одним человеком. Он прилетел из Канады на похороны своего отца. Хочет со мной поговорить. Я последний видел старика мертвым и передал его завещание.

На всякий случай пишу телефон канадца. Вдруг чего…»

Скомканная записка полетела на пол.

Кузнецов плюхнулся на спину и зажмурился.

Идиот! Какой же он идиот! «Видел старика мертвым!» — надо же было такое написать!

Может, попробовать отбрехаться?! Видел…ээээ…мертвый труп!

Или труп это и есть мертвый? И почему он, Никита, видел его последним? Да ещё завещание передал…

Ага! В Канаду!

Тьфу, блин!

Как ни крути, бред получается!

Может, рассказать всё как есть?

Маркиз запрыгнул хозяину на грудь, ткнулся в шею мокрым носом, игриво выпустил когти. Кузнецов сгреб рыжего разбойника в охапку, чмокнул в усатую морду. Кот возмущенно чихнул, вывернулся и умчался в коридор.

— Я ему, кстати, позвонила, — послышалось с кухни.

— Кому?! — воскликнул Никита, приподнявшись на локтях.

— Канадцу твоему, — спокойно ответила мама, появляясь в дверях. — Должна же я была выяснить, что к чему.

— А он?

Мама неспешно вытерла мокрые ладони полотенцем, смерила сына долгим внимательным взглядом и ответила:

— Он заявил, что это не телефонный разговор, и посоветовал мне побеседовать с собственным ребенком. По душам. Ещё предложил встретится сегодня вечером, поговорить, если я не против. И тебя, кстати, тоже звал. Вот так, — припечатал она, закинула на плечо полотенце, и устало прислонилась к дверному косяку.

Никита рывком сел, взлохматил пятерней и без того торчащие волосы. Мысль о том, что Горевский встретится с мамой, вдруг показалась донельзя удачной.

Рассказать-то ей все равно придется — и про волка, и про остальное.

Только, скорее всего, просто так она не поверит, испугается за любимого сыночку и заподозрит шизофрению или ещё чего похуже. А тут посторонний человек подтвердит реальность пугающих непонятных видений.

— А ты? Согласилась? — запнулся Никита. — Вроде нормальный дядька. Только такой…смурной. И, это…

— Вставай! — перебила мама. — Иди мой руки, ешь, и давай спокойно все обсудим.

*****

Говорить о призрачном синем волке, мертвом старике, снах-видениях и даже сегодняшней поездке на кладбище оказалось намного легче, чем думалось вначале.

Особенно если заедать бредовый рассказ куриной отбивной, рожками с сыром, квашеной капустой и сладкими сырниками.

Красота!

Никита, наплевав на приличия, выкладывал всё с набитым ртом и увлеченно размахивал вилкой. Он только сейчас понял, как ему хотелось поделиться с самым родным человеком всеми страхами и сомнениями.

Мама слушала внимательно, не перебивая, время от времени прихлебывая давно остывший кофе. Потом долго молчала, осмысливая услышанное и наконец, спросила:

— А как ты понял, что перед тобой мертвый?

Никита, сбитый с толку, ненадолго задумался, вспоминая встречу в парке.

— Ну, — он почесал кончик носа, — понял-то я не сразу. А потом…это не спутаешь. Внутри — холод растекается. Только… не холодный. Такой… мертвенный. Иначе не скажу. А вокруг все как будто отодвигается, удаляется. Только не в пространстве, а в…значимости, что ли. И человек, то есть дух, блин, как же его назвать? Мертвый, короче, — воспринимается так, будто он сам воронка или водоворот. И затягивает…самого себя. Но этого не видно, а я рядом. И в то же время очень-очень далеко.

Он беспомощно глянул на маму. Та коротко кивнула, принимая ответ.

— Я потом пытался Сеньке объяснить, и…себе тоже. Но словами не получается. А тогда я был в шоке. Наверное… Ма?! Ты чего?!

Мама тяжело поднялась из-за стола и подошла к окну, обняла себя за плечи и застыла, глядя в темноту ноябрьского вечера. Никита отодвинул чашку с чаем, растерянно переглянулся с Маркизом. Тот, пользуясь случаем, забрался на стол и скромно уселся в уголке.

— В тот день у меня был выходной, — вдруг тихо сказала мама. — Я проводила папу на работу, тебя отвела в садик. Вернулась домой и возилась по хозяйству. Телевизор, помню, работал. Музыка, что ли, играла… Я одна в квартире была.

Никита нахмурился. Он сразу понял, о каком дне решилась заговорить мама.

— И…мне вдруг стало так жутко и холодно… не от холода. Кто-то был в квартире, кроме меня. Я обернулась, а твой папа стоит возле двери. В глаза мне не смотрит, уставился в пол и еле слышно шепчет. А голос такой… Словно ему воздуха не хватает.

— Олька, ты прости меня, идиота. Не думал, что вот так получится. Я уйду сейчас. Иначе всем плохо будет. Тебе и Никите особенно. Я же не умею ничего. Могу беды натворить. Сына береги и батю не бросай. Он старый уже. Теперь совсем сдаст. И… не бойся ничего.

Я стою, как дура. Зубы от ужаса стучат. Страшно так! Спрашиваю, ты что, любовницу завел, к ней уходишь?! — с надеждой так спрашиваю. Он головой мотает: нет, мол, не любовницу…

— Все, Олька, прощай. Увидимся, надеюсь. Только… нескоро! Ладно?!

Я зажмурилась, слезы текут. Хочу закричать — и не могу. Горло сдавило. Открываю глаза, а его нет. И… звонок с больницы. Говорят — не смогли ничего сделать.

Мама задернула занавеску, отвернулась от окна, зачем-то передвинула баночки с приправами на полке. Снова села за стол. Никита потрясенно молчал, а потом выдавил сиплым голосом:

— А дальше?

— Дальше… Меня успокоительными накачали, я как в тумане была. Путала все. И потом убедила себя, что звонок был до его прихода. Понимаешь. ДО! А психика — штука сложная, может выдать много чего. Мне и психолог позже объяснял: вы просто путаете время. Вы УЖЕ знали о трагедии, вот и…как бы сон или бредовая галлюцинация на фоне острого горя. Я… не до понимания мне тогда было. Ты совсем маленький. А потом…

Она махнула рукой и одним глотком допила холодный кофе.

— Мы домой только через два дня вернулись. Я на кухню захожу, а там миска с тестом засохшим, мука на столе рассыпана. И отпечаток ладони. Его ладони. Я убедила себя, что все это последствие стресса и лекарств. И дед согласился. Он же врач, должен разбираться в таких вещах.

— Он тоже видел ладонь на столе?

— Наверное. Не знаю. Какая теперь разница. Столько лет прошло.

— Большая! — уверенно парировал Никита. — Папа — там! Там, где нужно! Он смог ненадолго задержаться, прийти к тебе и попрощаться. Понимаешь? Он не был ведьмаком. Но вот…смог дотянуться. Не знаю как. Может, помог кто…

Никита осекся. В дверном проёме стоял волк. Жёлтые глаза тускло светились. Шерсть отливала синевой весеннего неба. Зверь грустно и внимательно смотрел на людей. Маркиз дернулся было сбежать, но передумал и взялся вылизывать заднюю лапу. Мама, наконец заметив наглого любимца посреди тарелок, шлепнула кота, сгоняя на пол.

Кот, видимо привыкнув к присутствию Глюка — а что, не кусается, корм из миски не ворует, — крутанулся и запрыгнул хозяйке на колени, потянулся, обнял лапами за шею. Замурчал, выпрашивая ласку.

Глюк неслышно подобрался ближе, втянул носом воздух, принюхиваясь к …чему? Что ж тебе нужно, синее чудовище? Никита интуитивно догадывался — на ТОЙ стороне зверь может принимать обличье намного страшнее волчьего.

Резко звякнул телефон, принимая сообщение. Мама потянулась за трубкой, придерживая довольного котяру, иронично приподняла бровь и вдруг заявила:

— А знаешь, сынок! Пойду-ка я пообщаюсь с твоим канадцем. Как думаешь, испугается он не накрашенной тетки в домашнем спортивном костюме?! Что-то мне не хочется марафет наводить, а вот проветриться и поговорить тянет.

Глядя на удивленного сына, она улыбнулась и спросила уже мягче:

— Ты как — пойдешь со мной?! Он на машине. Может минут через десять подъехать к подъезду, потом назад доставит.

Никита покачал головой. После утомительного похода на кладбище тащиться опять на холод и дождь — б-р-р-р!

Нет уж. Хватит на сегодня приключений.

Хотелось одного — завалиться в кровать, подгрести под бок Маркиза и… спать!

Крепко и спокойно. Без страхов и тревог. Без снов-видений и призрачных пугающих голосов. А Горевский…пускай приезжает.

Подумалось, что после откровенного разговора легче стало не только ему, Никите, но и маме. Вон ответ пишет и довольно улыбается своим мыслям.

— Не, мам. Я в душ и спать. Завтра понедельник, мне вставать рано. А ты иди. Ты у меня самая красивая. Так что… не испугается. У него, вообще, скоро внучка родится, — зачем-то добавил Никита, зевая.

Глава 10

Понедельник начался с душераздирающего вопля будильника.Сквозь неплотно задернутые шторы пробивался яркий утренний свет. Дожди наконец-то отступили, и первый день недели обещал быть солнечным и по-осеннему теплым.

Никита привычно нашарил на полу телефон, выключил будильник и зарылся лицом в подушку, пытаясь оттянуть неизбежное. С кухни доносилась отвратительно бодрая музыка и нарочито громкий голос мамы — собираясь на работу, она болтала по телефону с подругой и одновременно пыталась разбудить сына.

— Никита! Я убегаю. Вставай, соня!

В ответ раздался мученический стон. Вылезать из-под одеяла не хотелось, тащиться в школу тем более. Хорошо Маркизу – ленивый кошак вольготно устроился на подушке и думать не думал выбираться из теплого гнездышка.

Раздался требовательный стук в дверь.

— Вста-а-ва-ай! Опоздаешь на первый урок! Я уже ухожу! Никита сел на кровати и свесил босые ноги. Дурашливо пошевелил пальцами, в приступе злорадства вытянул из-под кота подушку, отчего Маркиз возмущенно вякнул, спрыгнул на пол и, подбежав к двери, принялся демонстративно драть когтями обои.

– Брысь, паразит!

Закутавшись в одеяло, Никита со стоном поднялся, выпустил из комнаты рыжего пакостника и прошлёпал босиком в коридор. Мама уже в куртке и ботинках красила перед зеркалом губы.

– Сонечко, завтрак на столе. Я побежала. Мне сегодня нужно пораньше…

— Ма, стой! — перебил Кузнецов, окончательно проснувшись. – Ты вчера с этим встречалась… с канадцем? Горевским?

— Да. Я вернулась, когда ты уже спал. Не стала тебя будить.

— И… как он тебе? Мама спрятала помаду в сумку, сняла с вешалки зонт и повернулась к сыну.

— Очень даже ничего, — улыбнулась она. — Мы выпили кофе, посидели, поговорили, потом он отвёз меня домой.

— И всё? – разочарованно протянул Никита.

— Нет. — Мама посерьезнела. — Он передавал тебе привет. Сказал, что у меня растет уникальный ребёнок и, наверное, мне будет сложно. И ещё... — она замялась, подбирая слова, — он нашёл человека, с которым тебе было бы неплохо пообщаться. Для общего развития.

— Что за человек?

— Раньше был преподавателем в университете. Философия, культурология, марксизм-ленинизм...

– Чего-чего?!

– Изучал фольклор и шаманские традиции, — продолжила мама, не обращая внимания на изумление сына. — Сейчас уже давно на пенсии. По словам Горевского — убеждённый атеист и жутко увлечённая личность. Много знает, может пригодиться. Он когда-то сам у него учился. Так что если хочешь, можешь к этому профессору съездить. Телефон и адрес я тебе написала. Вроде дедулька общительный, молодёжи обрадуется. Шоколад хороший любит.

Никита топтался в дверях, рассеянно наблюдая, как мама поправляет волосы, и вдруг выпалил:

— А как тебе сам Горевский? Ну... вообще? Мама замерла ненадолго, потом картинно закатила глаза и преувеличенно восторженным голосом ответила:

— Знаешь, а он весьма даже неплох. Вполне привлекательный мужчина. Такой... основательный. И, между прочим, давно разведён. Пригласил меня на выходных в театр. Представляешь? Сто лет не была в театре! -- и, глядя на округлившиеся глаза сына, она рассмеялась и уже нормальным тоном добавила:— Ладно, не пугайся так. Действительно интересный собеседник. Спокойный, уверенный. И не слишком весёлый, как ты и говорил. Всё, сонечко, мне пора. Будь на связи, хорошо?

Она обняла закутанного в одеяло ребенка, чмокнула в нос и, подхватив сумку, вышла за дверь. По ступенькам звонко застучали каблуки.

— А про театр — это шутка? — крикнул вслед Никита.

— Нет! — послышалось с лестничной площадки. — Но я ещё ничего не решила.

Закрыв дверь, Никита какое-то время стоял в прихожей, переваривая услышанное. Конечно, он понимал, что мама ещё совсем не старая. Но сама мысль о том, что она может пойти на свидание с каким-то посторонним мужиком, казалась непривычной и немного тревожной. Кузнецов растерянно почесал нечесаную макушку и тяжело вздохнул. Ладно, он-то уже не маленький и всё понимает…Ну, почти всё.

******

Первый учебный день не располагал к задушевным беседам. Сенька выглядел невыспавшимся, шмыгал простуженным носом и у доски отвечал невпопад, за что схлопотал роскошную единицу. Ничуть не расстроившись, он плюхнулся за парту, уронил голову на руки и засопел.

— Всё с тобой ясно, Пономарев. Опять всю ночь "тусили", — последнее слово учительница произнесла с особым презрением, закатив глаза.

— Не-а, — пробурчал Сенька, видимо рассудив, что после единицы терять ему уже нечего. — У меня, Жанна Сергеевна, понимаете ли, безответная любовь! Одна и на всю жизнь. А вы... Эх... При этих словах он приподнял голову и состроил такую несчастную физиономию, что химичка, поджав губы, отступила с видом оскорблённого достоинства. Девчонки на соседних партах дружно захихикали.

— Ты чего несёшь, придурок? — толкнул приятеля локтем Никита. — Какая ещё безответная любовь? Когда ты только успел? Пономарев недоуменно уставился на друга:

— Как когда? Вчера! Тебе последние мозги отшибло? Забыл, с кем мы познакомились? Это же мечта, а не девушка! Я с ней всю ночь переписывался, пока она мой номер не заблокировала.

— Кира, что ли? — шёпотом уточнил Никита, покосившись на учительницу.

— Кузнецов! Пономарев! — рявкнула та, теряя терпение.

— Простите, Жанна Сергеевна. Мы больше не будем, — виновато пробормотал Никита. Девчонки снова захихикали, а он смутился — уж очень по-детски прозвучало оправдание.

Поговорить удалось не скоро. На алгебре писали контрольную, на физре играли в волейбол, и только в обед, когда закончились занятия, а последний урок отменили из-за болезни преподавателя, получилось нормально пообщаться.

Отбив у шумной компании пятиклассников укромное местечко за огромной пальмой в кадке, они вдвоём устроились на широком подоконнике. Сенька с аппетитом жевал купленный в буфете бургер, прихлёбывая колу из банки. Никите же есть не хотелось совершенно. Он рассеянно крутил в руках надкушенный шоколадный батончик и поглядывал в окно на школьный двор, где на холодном осеннем солнышке воспитатели выгуливали малышей с продлёнки.

— Кузнец, а давай прямо сейчас к профессору твоему смотаемся? — предложил Пономарев. — Всё равно литературы нет. Отдай, если жрать не хочешь. Никита рассеянно сунул другу батончик и, подумав, достал из рюкзака телефон:

— Не знаю. Неудобно как-то без предупреждения.

— А мы предупредим! — воскликнул Сенька. — Твоя мать как сказала — дед общительный, молодёжи будет рад. Купим коробку конфет поприличнее, и порядок.

— Ну... можно попробовать. Только я не очень представляю, о чём с ним говорить, — неуверенно протянул Никита.

Сенька внезапно оживился, спрыгнул с подоконника и подхватил с пола рюкзак:

— Слушай, а давай Киру позовём? — он мечтательно закатил глаза. — Такая крутая девчонка! И не дура, кстати!

— Конечно не дура, раз твой номер заблокировала, — хмыкнул Никита.

— Вот именно! — Сенька ткнул друга в бок кулаком. — Поэтому звонить ей будешь ты. Скажешь и про профессора, и про фольклор этот. Она точно клюнет! Заодно поможет наладить контакт с дедом. Ну а что – милая обаятельная девушка и всё такое…

Никита поморщился, не разделяя воодушевления приятеля. Представить вчерашнюю знакомую в роли "милой и обаятельной девушки", чинно распивающей чаи в компании старика-профессора и ведущей светскую беседу, у него получалось не очень.

— Да с чего ты решил, что она вообще с нами пойдёт? У неё свои дела. Нужен ей твой фольклор!

— Не узнаем, пока не спросим. Давай, Никитос, не тупи! — Сенька выхватил телефон и принялся листать контакты. — Вот, нашёл. Звони! Чего тянуть? Уроки закончились, погода хорошая. А за мной должок будет!

Никита задумался. С одной стороны, Сенька прав — пообщаться с Кирой ему и самому хотелось, с другой...А ладно!

Была не была!

******

Встретиться договорились через час в небольшом сквере недалеко от главной городской площади. Тихий безлюдный уголок всего в паре шагов от шумной суеты центральных проспектов. Место романтических свиданий у фонтана и выступлений уличных музыкантов. Но то летом...

В ноябре сквер пустовал. После ночного ливня обманчивое осеннее солнце играло бликами в огромных лужах. Мокрая листва налипла на брусчатку, а в центре площадки серой неприкаянной громадой высился отключенный на зиму фонтан. От яркого света и промозглого сырого ветра слезились глаза.

Кира не заставила себя ждать. Как только приятели, кинув рюкзаки на скамейку, принялись оглядываться в поисках знакомой фигуры, она вынырнула из-за деревьев, словно пряталась там заранее. «А чем черт не шутит, может, и пряталась», — подумал Никита.

— Давай сразу договоримся, — вместо приветствия заявила девушка, окидывая Кузнецова оценивающим взглядом, — после твоего учёного деда ты сходишь со мной кое-куда! Ненадолго. Согласен?

— Куда это кое-куда?! — вмешался Сенька, картинно откидывая со лба волосы. Шапку он предварительно сунул в рюкзак, отчего теперь хлюпал и без того простуженным носом.

— Одно. Место. И ты — не с нами! Понял? — холодно отчеканила Кира.

— Нет. Не понял! — спокойно ответил Пономарев, скрестив руки на груди. — К деду мы и сами можем сходить. Не переломимся. А вот куда ты Кузнеца тащить собралась, я знать должен. Вдруг чего случится, так я в полицию сообщу, с кем и куда он сдуру попёрся.

Кира зло уставилась на упрямого несговорчивого парня. Раскосые тёмные глаза сузились, превратившись в две узкие щели, и Никита поёжился — столько неприязни было в этом взгляде. Казалось, ещё секунда, и девушка набросится на Сему, как разъярённая кошка. Но вместо этого она медленно выдохнула и взяла себя в руки.

— Слушай внимательно, мальчик, — процедила Кира сквозь зубы, — Никто не собирается вредить твоему драгоценному Кузнецу. Куда мы пойдём, касается только меня и Никиты. Это не опасно и не противозаконно. Ясно тебе?!

— Ага. Именно так говорят все аферисты и мошенники. Не опасно… не противозаконно… Или выкладывай, куда собралась его тащить, или никуда он с тобой не пойдёт.

Никита растерялся, не понимая, как лучше разрядить ситуацию.

— Сёма, остынь, — он оттянул друга за рукав и, толкнув в живот, усадил на скамейку. — Я не маленький, сам разберусь! — и, обернувшись, спросил: — Так куда ты хочешь меня пригласить?

Кира несколько секунд молча сверлила его взглядом, затем вдруг плюхнулась на лавочку рядом с Сенькой и устало вытянула ноги. Хлопнула ладонью, приглашая Никиту присоединиться. Сбитый с толку резкой переменой настроения новой знакомой, он мотнул головой и остался стоять.

— Есть одно место... — негромко начала Кира, зябко пряча ладони в рукава куртки. — Дом. Двухэтажный. С хорошим ремонтом. В престижном районе. Одни мои клиенты хотят его купить. Он им очень нравится. Их всё устраивает — и цена, и расположение, но что-то... Что-то, по их словам, в доме не так.

— В каком смысле не так?!

— В каком, каком... В том самом! — девушка криво усмехнулась. — Они даже попа из церкви приглашали для освящения, прикинь. Он там со своим кадилом по всем комнатам козлом скакал, крестики мелком рисовал и песни горланил.

— И как, помогло? — хохотнул Сенька, осторожно подсаживаясь поближе.

— Не помогло, — Кира тяжело вздохнула и, не обращая внимания на нахального парня, продолжила, — У покупателей есть ребёнок – девочка годика полтора. Маленькая, короче, совсем. Так вот, она как только порог дома переступает, начинает дико трястись и орать до икоты. При том что дитё очень милое, спокойное и общительное. С родителями по гостям частенько шатается, на всякие развивашки для карапузов ходит. А тут такое... Вот они и попросили меня приехать и глянуть. Им дом очень нравится, а я... я ведь мало чего вижу. Это… ну… не совсем моё. Я только почуять могу, и всё. А им нужно дом полностью очистить, если там чего пакостного завелось. — Она как-то разом сникла. — Обещали хорошо заплатить. А мне сейчас деньги очень нужны.

Никита внезапно смутился.Куда подевалась уверенная в себе, агрессивная девица, готовая врезать приставучему Сеньке и отшить любого, кто осмелится к ней подкатить? Сейчас перед ним была совсем другая Кира — уязвимая, потерянная и… очень одинокая. Он всё-таки уселся рядом, поднял повыше воротник куртки и сунул руки в карманы.

— Дом, ребёнок... — пробормотал Кузнецов, переваривая услышанное. — Но дети же часто плачут, это вроде нормально. Может этой малявке там что-то не нравится: плесенью воняет, или цвет обоев... — он осёкся, заметив скептический взгляд собеседницы и спросил напрямую, — Ну а я тебе зачем? Я же не экстрасенс какой-нибудь и не этот... очиститель. Что я там сделаю?

— Ты — ничего, — ответила девушка, чуть заметно усмехнувшись. — А вот твоя кошмарная зверюга, думаю, сможет.

Никита вздрогнул, невольно огляделся по сторонам, словно кто-то мог их подслушать, и возмущённо зашептал:

— Глюк не кошмарная зверюга! Ясно? Он мой друг! И он сам по себе живёт, никого не трогает! Что ты хочешь от него? Чтобы он тоже крестики рисовал и песни горланил?

— Бестолочь ты, Кузнец, — беззлобно выругалась Кира, поднимаясь на ноги. Она тщательно отряхнула джинсы, отдернула куртку, натянула вязаные перчатки с отрезанными пальцами и решительно тряхнула головой.

— Ладно, мальчики, хватит морозить задницы, пошли греться в супермаркет. Нам нужен самый лучший кофе, упаковка какого-нибудь крутого чая и коробка хороших шоколадных конфет, — она ехидно прищурилась. — Я бы ещё коньяк прикупила, но, учитывая ваш нежный возраст...

Не оглядываясь и не проверяя, следуют ли парни за ней, Кира развернулась и быстрым шагом направилась к ближайшему торговому центру.

Сенька толкнул приятеля локтем и восхищённо присвистнул.

— Ну ничего себе! — выдохнул он с нескрываемым восторгом, не отрывая глаз от удаляющейся невысокой фигурки. — Я же говорил — мечта!