Музыка над нами

Глава 1

Вином дело не кончится – они знали это с самого начала.

Потому, когда Саймон предложил ограбить Пророка, никто даже не удивился.

В этот вечер бар обстреляли – не успели заметить, полиция или одна из окрестных банд. В какой-то миг показалось, что мимо мелькнул белый отблеск Печати – но, может, просто свет фар отразился в окне.

Мэгги убрала осколки и завесила раму цветной шалью, но в баре всё равно тянуло сыростью и сквозняком. Все уныло молчали. Джуд курил, стряхивал пепел в недопитый стакан. Его сигарета вспыхивала злым багрянцем.

У Томми немели пальцы, пристывали к струнам, мелодия получалась дёрганой и нервной – но он продолжал играть. Механически, чтоб хоть немного отвлечься. Ждал, что его остановят, но всем было не до того. Единственная лампа стрекотала под потолком, раскачивалась, когда по мосту над баром грохотал поезд. Дрожащий свет метался по пыльным бутылкам и стойке.

– Надоело, – Саймон сплюнул на грязный пол, – так нам долго не протянуть. Неделя, две – и высадят нас отсюда. Нужно большое дело.

– Убивать никого не будем, – предупредил Джош, покачивая стакан в ладони. Эта его привычка из прежней жизни до сих пор всех смешила, хоть никто в этом и не признавался, – помните? Я предупреждал. Никакого грабежа и убийств. Мы помогаем людям.

– И сейчас поможем, – улыбнулся Саймон.

***

Томми приехал в Арк полгода назад. Он добирался так долго и так устал, что путь смазался утомительной полосой поездов, прокуренных попуток и придорожных мотелей. К концу усталость стала по-настоящему отупляющей. Новый день стирал предыдущий, и Томми не понимал уже, был этот путь, или он его выдумал. И где у пути начало.

Очнулся Томми только на краю территорий Пророка. На самом краю – в нескольких шагах колыхалась чёрная пустота Стикса. Небо обшаривал бледный луч вышки северного пропускного пункта. У железных ворот собралась траурная процессия. Гроб качался на лодке из тонкого света, и когда свет иссяк, канул в гулкую гладь реки. Общее молчание стало плотным и медленным, как вода-смерть. Томми показалось мрачно-удачным, что эти люди проводили кого-то – и встретили его. Он прибился к ним – измотанный, бледный с дороги, Томми ничем не отличался от остальных. Так и попал в город.

Пару недель Томми скитался по улицам, ночевал на вокзалах и в подворотнях, крал яблоки с рыночных прилавков, на те центы, что остались после путешествия, покупал лакричные леденцы. Ни на что другое всё равно не хватало. Несколько раз Томми пытался устроиться со скрипкой на одном из перекрёстков или мостов, но полиция почти сразу его прогоняла, чуя заключённую в инструменте опасность.

Самая долгая попытка привлекла Печать.

Осколок света, огромный, в два человеческих роста, заострённый и каменный с виду, завис над тротуаром с другой стороны улицы. Сперва Томми его не заметил. Но людей вокруг становилось всё меньше – люди боялись Печатей. Томми знал, нужно и ему остановиться, убрать скрипку, бежать, скрыться в какой-нибудь подворотне, замереть, дрожать, не издавать ни звука. Волны воли Печати катились в сумерках, накрывали мелодию и разбивались. Томми охватила упрямая, голодная злость. Он знал, что это противостояние добром не закончится, но скрипку не спрятал, не убежал. Играл, пока облака над городом не пропитались мраком. Томми успел подумать про чёрный строй – не пустое упрямство, уже преступление.

И Печать двинулся к нему.

– Молчи, – он не говорил, но воля звучала. Дыхание рассекло раскалённым лезвием этой воли. Череп сдавило тяжёлым обручем. Проклиная себя – и за упрямство, и за малодушие – Томми прижал скрипку к груди и бросился прочь.

После этого он потерял голос. Слова метались в груди, в голове, горячие, как угли, невыразимые. Немота стала не просто молчанием, она причиняла боль.

Томми понял: это предупреждение, и следующая встреча с Печатью или полицией может стать и последней. Но кроме музыки у него ничего не осталось. Найти другую работу не получилось. Томми украл со стойки в какой-то кофейне меловую табличку, но жители города всегда спешили, не замечали ни жестов, ни написанных слов. Прогоняли.

Но даже в этих полуголодных скитаниях Арк не поблек, не стал казаться проще и меньше. Не распался ломтями грязных привокзальных улиц. Нет, Арк сиял. Высотки, мосты, суды и театры, чудные автоматы с пирогами, шумные машины и прохожие, медные лодки и лодки из света, парящие над Стиксом – всё казалось Томми красочным, слишком ярким видением.

Особенно Башня Пророка.

Огромная и золотая, из любой части города – яркая, грозная. Шпиль, как волшебный луч, пронзал сизые облака. Сколько раз Томми замирал, уставившись на него, не в силах пошевелиться. И время бежало прочь с чёрными волнами Стикса, и времени не было жаль.

В середине первого дня третьей недели тучи, всегда подвижные, будто бурлящие, впервые пошли прорехами солнца и неба. Томми с новым восторгом смотрел на Арк в ярких крапинах света. Люди вокруг тоже заметили перемену. Они выходили из машин и зданий, смотрели в небо, двигались куда-то зачарованным потоком. Томми пошёл с ними, снова невидимый и неотличимый от всех.

И на одной из центральных площадей, до краёв залитой солнцем, с неба посыпался Инф. Искристые хлопья, как цветной снег – или они казались такими уже после, когда Томми пытался вспомнить. Но ни цвет, ни то, что творилось вокруг, не вспоминалось чётко. Вспоминалось другое: каким сладким восторгом Инф таял на языке, как город стал ещё прекрасней и ярче, как сквозь сердце текла река – шире, сильнее чёрного страшного Стикса. Чистая, вечная любовь.

Эта река унесла последние отзвуки голоса, даже память о нём – и память о днях до Арка. Всё теперь начиналось здесь, прежде – лишь пустота.

Томми очнулся через несколько часов на мосту в другой части города. Мир серел, ветер стал холоднее прежнего. Перед глазами двигалась тёмная глубина. Томми не сразу понял, что это река, а когда понял, всё равно продолжал смотреть, не в силах очнуться, осознать пропасть между недавним восторгом и этой огромной тьмой. Облака вновь смыкались. Меж ними бежали линии света и отражались в чёрном, как золотистая сеть. Сеть, меркнущая в смоле смерти. Томми представил вдруг другую сеть и другой поток, быстрых рыб, весенний разлив. Показалось: протянешь руку, и зацепишь золотистые нити солнца, и всё вернётся – простор горизонта, яркое небо, голос и память – но облака пожрали последние лучи, город стал прежним. Будто и не было ничего.

Что-то громыхнуло, раздались крики и шум потасовки. Этот шум прогнал видения и тоску, и Томми пошёл к нему, потом побежал – как к огню.

На берегу какие-то ребята перевернули патрульную машину, выставили как баррикаду. Полицейские, в неловких движениях которых Томми заметил следы той же потерянности, что путала его собственные шаги, вяло требовали сдаться. Не думая ни о чём, просто чтобы согреться, почувствовать жизнь, Томми расщёлкнул футляр скрипки, перенастроил её в чёрный и заиграл.

Волна звука ударила мостовую и стены домов, зазвенела о стёкла. Один из полицейских застыл, уронил оружие, другой стал палить без разбора, в небо, в реку, в каменные скульптуры у чёрной воды, бесцельно, не в силах сбросить порыв. Томми чувствовал то же – недавний восторг ещё тлел в его разрушительной музыке, и теперь разгорался вновь. Как тут остановиться? Но кто-то крикнул: "Ты ошалел? Тебя сейчас пристрелят! Беги!", – и Томми послушался. После встречи с Печатью он не боялся пуль, но ему надоело бродить одному, хотелось следовать хоть за кем-то.

Убегали какими-то немыслимыми проулками, бесконечными лестницами, непешеходными мостами – наперерез движению. Начался снег – настоящий, совсем не цветной, он царапал глаза, будил и трезвил.

С Джошем и его бандой Томми познакомился уже в убежище. Там он узнал, что такое Инф, почему город кажется всем настолько прекрасным, почему его никак не покинуть. Всё это была задумка Пророка, его древнее изобретение.

– Жизнь от его жизни, – объяснял Джош. Он шагал по тесному бару, и потолок казался слишком низким, всё вокруг – слишком тёмным, – от жизни Арка – это и есть жизнь людей. Все вокруг для него – как дети. Если подумать, так ведь оно и есть...

Все стали шуметь и спорить, перебивая друг друга. Из этого спора Томми понял, что настоящим сыном Пророка был вроде бы только Джош. Он прожил в Башне немыслимо долго, а потом выяснил какую-то тайну, и тайна заставила его уйти. В чём там было дело, Джош не объяснял.

– Если нам не повезёт, ты узнаешь потом, – говорил он с печальной улыбкой, – хоть я и надеюсь, что всё обойдётся. Лучше не знать.

Из обрывков чужих разговоров Томми постепенно понял: скоро случится какая-то катастрофа, и жителям Арка, возможно, придётся покинуть город. Эта мысль зацепила сердце такой тоской, что Томми подумал: не знать, действительно, лучше. А потом вдруг осознал – окончательно, по-настоящему – что не помнит пути назад, и не помнит, что в мире есть, кроме Арка. Тогда ему стало страшно, но страх этот был невсамделишным и далёким – ведь Арк был здесь, он был вокруг, везде, а значит, ничто другое не нужно. Томми уже понимал: это воздействие Инфа. Вино, которое создавал Джош, раздавал своей банде и жителям квартала, заглушало это воздействие – но Томми пил его неохотно. Вкус вина, прозрачный, печальный, не пьянил, только всё вокруг делал прозрачнее и печальнее. Томми тосковал по счастливому забытью, чистому ликованию, цветным искрам с неба. И по вкусу другого вина – дикого, впитавшего шум горьких волн и вечные тени гор. Но остаться один Томми ни за что бы не согласился, потому пил вместе со всеми. Неспособный ни с кем толком поговорить, он с трудом различал их отдельные судьбы, но ярко видел их общность – силу, непохожую ни на что в городе, общее знание, общую тайну.

Томми приняли в банду не только в благодарность за помощь с побегом. Ещё из-за скрипки. Все решили, что чёрный строй наверняка пригодится. Не убивает, оглушает почти как Инф. Джош морщился, как от недозрелого винограда, но соглашался. Чтобы собрать больше людей, приходилось уходить из знакомого квартала всё дальше к центральным проспектам, рисовать тайные знаки, сбегать от полиции. Почти у всех в банде было и настоящее оружие, но участие в перестрелке с полицией сделало бы их слишком заметными, даже если бы Джош не осуждал стрельбу. Чёрный строй помогал скрыться быстрее – никто ни разу не преследовал их долго. В этой музыке – Томми чувствовал, но объяснить не мог – горело прежнее время, другое, то, которое он забыл. Освобождённое, оно перемалывало секунды, заставляло всё замереть.

Кроме того, Томми мог играть и обычную музыку, а бар с музыкантом, даже подпольный, казался почти безопасным местом. Люди приходили охотнее, меньше боялись облав и меньше тосковали по Инфу. Постепенно Томми привык к вечерним нехитрым мелодиям, дрожащему свету, к тому, как плыл в полумраке голос Джоша – грохот железной дороги над баром заглушал музыку, но не его рассказы. Томми уже догадался, что рассказы эти вместе с вином действуют может и не как Инф, но всё равно – действуют. Иначе, с чего бы все эти усталые люди стали бы слушать рассказы о смене эпох, о том, что вечный город лишь кажется вечным?..

Томми привык, и новая жизнь ему нравилась, он всё реже пытался копаться в потерянном прошлом. Даже немота мучила меньше – вино смывало раскалённые слова, уносило боль. Но чем заметнее становилась их банда, чем больше в городе появлялось знаков, тем ближе к убежищу подходила полиция, тем сильнее бар раздражал другие группировки.

И вот теперь их обстреляли, и Саймон решил поделиться своими мыслями.

– Тех, кто приходит к нам, слишком мало. Мы должны проникнуть в Башню забрать Инф.

Джош усмехнулся:

– Его нельзя забрать.

– Тогда сделаем бесполезным или другим. Ты ведь можешь его изменить? Как вино.

Джош покачал в руке стакан, пригубил, сказал задумчиво:

– Это будет непросто.

Но не отказался.

***

Через несколько дней, за час до того, как город снова осыпало солнцем и разноцветным снегом, Джош объявил, что собираться в баре после обстрела и правда опасно и глупо.

– Не для нас, – объяснил он, – для них.

Он махнул рукой куда-то в сторону улиц, где люди тянулись к открытым пространствам в ожидании нового чуда. Даже те, кто приходил сюда чуть ли не каждый вечер, любили Инф сильнее всего на свете, не могли от него отказаться.

– В ближайшие часы они ничего не будут видеть. А те, кто вдруг увидит, не вспомнят. Не заметят нас. Мы уйдём и обоснуемся ближе к центру. Ближе к сердцу города.

Ближе к Башне.

Так все поняли, что налёт состоится – и скоро. В центре Джош не появлялся очень давно. Он не говорил об этом, и никто не говорил, но Томми сам догадался – там Джоша искали. Потому полиция в центре была опасна, потому, спасаясь от погони на центральных улицах, ребята почти всегда просили использовать чёрный строй. С тех пор, как Эндрю угнал машину – круглые фары грозно сверкали, чёрный корпус отливал зелёным, как жучиный панцирь – они стали гораздо отчаянней. Погони случались всё чаще, Томми даже их полюбил. Дело было не только в скорости, но и в том, как дрожал мир, надрезанный чёрной музыкой. В трещинах звука зияло прошлое – древнее, дикое и глубокое, глубже чёрной воды Стикса. В эти мгновения Томми знал – Джош прав, город ужасно хрупок, город не выстоит, если случится то, о чём Джош молчит.

А потом они возвращались – к тесному бару, дрожащему свету, грохоту поездов, и всё забывалось. Томми жаль было покидать это место, жаль спокойствия, пусть и мнимого – но хотелось узнать, что произойдёт. Это уже не был страх одиночества. С той же жаждой Томми пришёл в этот город, затмивший всё, что случалось с ним прежде.

***

Новое убежище оказалось гораздо чудней и просторней.

Внушительный каменный особняк с барельефом чудовища над входом скрывался в обманчиво-тихом проулке, на подступах к одному из центральных проспектов. С виду он был такой старомодный, словно течение Стикса притащило этот длинный дом из пригорода, обтесало, разгрызло лепнину, оставило тёмный след на окнах, и бросило здесь.

Зал первого этажа заливал медовый, ласкающий свет – впервые войдя сюда, Томми не понял, где оказался. В глубине света играла припорошенная царапинами джазовая пластинка, тут и там всплескивал смех. Кто-то присвистнул, Питер проворчал:

– Ну неужели не нашлось ничего лучше?

А Джош рассмеялся:

– Не такой большой у нас выбор.

Навстречу им вышла смуглая женщина в золотых украшениях – звенья тяжёлого ожерелья и полумесяцы-серьги искрились. Платье струилось по телу, как тушь, рыжие локоны свернулись тяжёлым узлом на затылке. В пальцах парила длинная сигарета, а глаза очертила такая густая чернота, что в ней таяли тени бессонницы.

– Снова здесь?.. – она кивнула Мэгги – та нервно пригладила волосы, запахнула шаль и скользнула за плечо Джоша. Хозяйка усмехнулась сыто и тонко:

– Привет, Джош, – с её губ вместе именем потёк дым, Томми представил, что по вкусу и дым, и сигарета – как черничная водка, – решил вернуться в центр? Сложно тебе здесь придётся.

– Ничего, – он улыбнулся в ответ, – зато мы сумеем тебе пригодиться.

И они сумели.

Разместились в пустующем, до сих пор заколоченном крыле заведения. В качестве платы за аренду пригодилось вино – его вкус здесь стал как будто светлее и веселей.

А когда в заведение ворвались люди предыдущего поставщика, пригодилось оружие и чёрный строй. Томми играл с галереи второго этажа, и в замедленном музыкой времени перестрелка казалась чем-то иным. Летел хрусталь с люстр, в золотом свете кровь горела, как алые ягоды, как другое вино, то, что он позабыл.

Шуму было много, но чёрный строй и шквал пуль быстро смыл врагов прочь.

После Томми пришёл к Джошу и написал: "Мы ведь помогаем людям, – мел стучал о доску, руки от усталости дрожали, – не убиваем".

Джош развёл руками:

– И мы помогли. Ты разве видел, чтобы кто-нибудь умер?

Томми задумался. Он не видел. Покачал головой. Потом стёр рукавом первую фразу и написал:

"Я видел кровь".

Видел её и сейчас. Бурые следы в меловой крошке.

Джош нахмурился. Его глаза затенила печаль, и Томми сделалось стыдно. Всё-таки, они были преступники. Зачем спрашивать о таком? Глупо. Главное, что теперь у них есть своё место в центре. Они ближе к цели, город ближе к свободе. Лучше уйти.

Но Томми не уходил. В нём росло то же чувство, что заставило когда-то остаться на перекрёстке. Немота не смогла его уничтожить.

И Джош наконец ответил:

– Мне жаль, если кто-то сейчас пострадал. Но они были плохие люди. А главное, после...кровь не будет важна. Важно будет лишь то, что мы совершим. Так ведь всегда и случается.

Джош смотрел спокойно и чуждо, и Томми вдруг понял: он уже видел всё это прежде. Он уже покидал Башню. Он, наверное, и про свой возраст говорит правду. И знает что-то, чего Томми не может вспомнить. Обратный путь. Мир до города.

Томми беспомощно посмотрел на дрожащий в руке мелок. Он не мог придумать нужный вопрос. Попытался вытряхнуть мысли на доску, под стук мела и пристальный взгляд Джоша – но вместо слов на чёрной поверхности появились странные знаки – чёрточки, клинья. Как птичьи следы. Вдруг застыдившись себя и неузнанности этих знаков, Томми поспешил прочь. Ещё долго он чувствовал, как Джош смотрит ему вслед. Так долго, что стало казаться: этот взгляд тянулся за Томми с того момента, как он очнулся у северных ворот.

Или дольше.

После этого разговора Томми впервые один спустился в холл заведения, в первый зал. Иногда вечерами он играл здесь на скрипке, но в холодном крыле банды, среди старых масляных ламп и ящиков с вином Томми было спокойнее. А сейчас вдруг захотелось погрузиться в медовый свет, надтреснутый джаз, тихий смех. Джаз и свет по-прежнему плескались вокруг, а вот смех исчез: под присмотром хозяйки девушки убирали осколки люстр и замывали пол от крови. Томми смутился, что слоняется тут без дела, подошёл к хозяйке. Рядом с ней он всегда робел и путал слова, потому написал коротко: "Как помочь?". Она улыбнулась, прищурилась:

– Ты уже очень помог сегодня. Отдохни, возьми виски в баре.

Томми послушался. Вкус виски ему не нравился, но нравилось, как искрит в бокале золотистой свет. Словно солнце. К тому же, виски был невероятно дорог – отказаться от такой награды значило бы обидеть хозяйку.

Он отыскал в баре квадратный стакан и бутыль, сделал первый глоток – резкий и согревающий, да, точно, как солнце из темноты.

Вот тогда-то он её и увидел.

Девочка сидела на диване у стены, зыбкая, будто задумчивый призрак. Волосы текли по плечам, гладкие, чёрные, как вода Стикса; так же черны были раскосые глаза. В остальном неподвижная, она перекатывала что-то в бледных пальцах – подойдя ближе, Томми увидел: это яшмовая подвеска на подстёршемся шнурке. Вытянутая бусина, похожая на запятую. Девочка была не отсюда. Не только не из заведения – это стало понятно ещё издали, сразу – не из этого города и не из тех мест, что Томми забыл. Томми ужасно, до жжения в рёбрах, хотелось заговорить, и хотелось исчезнуть от стыда перед немотой. Девочка смотрела перед собой отстранённо и ровно. Томми вдруг понадеялся, она просто его не заметит – с меловой доской подмышкой и стаканом в другой руке он выглядел, должно быть, на редкость глупо.

Но, конечно, именно в этот момент она посмотрела. Посмотрела внимательно – на стакан, на взвихрённую чёлку, заплатанный пиджак с чужого плеча. На доску, которую Томми поспешно и безуспешно пытался спрятать за спину.

– Забыл, – тщательно выговорила она, ошибаясь как будто бы в каждом звуке, – свой язык? Ами тоже забыла.

"Почему ты здесь?", – написал Томми, опасаясь ответа. Многие девушки желали покровительства хозяйки, и он их не осуждал. Но Ами была для этого слишком юной, слишком...

– Кажется, Ами искала брата, – задумчиво объяснила она, – часто сюда приходил. Но попала под снег – и всё погасло. Забыла, как говорила прежде. Где жила до... того, как стал Арк... будто нигде. Пусто.

"Такая же, как я", – вонзилось в сердце. Усталость от одиночества сдавила горло – сильней беспамятства, боли от немоты. Ами могла спасти и могла исчезнуть.

Не зная о своей власти, она продолжала:

– ...А потом стали стрелять. Столько крови.

Томми сочувственно протянул ей стакан, Ами понюхала виски, чуть заметно поморщилась. "Как солнце", – написал Томми на доске, чтобы хоть как-то её повеселить. Ами в ответ улыбнулась с неожиданной теплотой, непроницаемые глаза ярко сверкнули. Виски не вернуло ей память, но подбодрило. Они передавали друг другу стакан, Томми ловил со стекла тепло её губ, и солнечный вкус вспыхивал ярче.

Вдруг Ами нахмурилась, кивнула в сторону хозяйки и прошептала:

– Смотрит на нас. Следит.

Томми знал, почему хозяйка смотрела. Если Ами останется слишком надолго, забудет не только родной язык, но и путь к тому дому, что нашла в Арке. Забудет мир вне этих стен, опьянённая медовым светом и радостью, станет одной из смешливых девушек, жадных до вина и историй Джоша.

Он не мог этого допустить, даже если хозяйка рассердится.

"Убежим", – написал так поспешно, что мел надломился.

Они выскочили на улицу, под сизый дождь, к реке – и вдруг возле одной из гранитных лестниц, что спускалась к густой черноте, увидели лодку из света. Её охраняли две каменные колонны – росли из воды, как опоры невидимой пристани. Ами схватила Томми за рукав, потянула по ступеням за собой.

"Опасно!", – хотел написать Томми, но ничего не написал. Ами застыла внизу и поманила лодку. Та, качнувшись, медленно поднялась, оставляя в воздухе золотой след.

– Слушается, – заворожено сказала Ами. Томми вспомнил свой первый день в городе, траур, золотое перо над водой.

Но тут колонну прошила строка пуль, в лицо полетела гранитная крошка, и Томми прыгнул вслед за девочкой.

И лодка не растворилась, не отдала их пустоте. Она и правда слушалась Ами.

Взмыла к дождливому небу.

С берега в них стреляли – в сумерках не разобрать, но, наверно, то были люди из банды бывшего поставщика хозяйки. Томми потянулся к скрипке, и табличка, до сих пор зажатая подмышкой, полетела вниз, плеснула в волнах. Он скрипнул зубами, собрался открыть футляр – но Ами остановила:

– Музыка чёрная, разрушит лодку. Мы уже слишком высоко, они ничего не сделают. Улетим.

И они полетели – выше и выше.

На них таращились окна Арка – пустые, словно залитые тёмным мазутом, и освещённые, тёплые. Лодки из света редко поднимались в теченьях ветров высоко, но эта – почти летела.

На них таращились крыши Арка – жестяные и черепичные, сгорбленные и заострённые. Антенны, огромные часы, фонари и пристройки.

А когда окна и крыши остались внизу, на них посмотрело небо. Кипящее грозными облаками. Рассечённое медленными лучами смотровых вышек. Пустое, ничейное.

И только Башня Пророка пронзала облака. Уходила в ту высь, которой на маленькой лодке никак не достичь.

– Всё перемешалось, – Ами коснулась борта, свет омывал её пальцы, – всё как будто...

Томми укрыл её руку ладонью. Пальцы Ами были тёплые, прохладная морось дождя таяла на её коже. Лодка задрожала и стала медленно терять высоту. Света хватило на совсем недолгий полёт. Когда они причалили к одному из домов, лодка растаяла и осыпала улицу золотой пылью.

Дождь ударил сильней, они переждали его под козырьком трансформаторной будки, а потом долго бродили по крышам – то ли в поисках хода вниз, то ли чтобы продлить эту встречу. Ами молчала, и Томми почти забыл, что больше не может теперь говорить – совсем. Общая тишина текла над шумом города, как новая река.

Открытую лестницу они отыскали уже под утро. Ами прищурилась, махнула рукой в сторону рассвета:

– Кажется, прежде Ами жила где-то там.

Томми понял вдруг, что не знает никого, кто родился бы в Арке. Никого, кроме Джоша.

Он проводил Ами к её кварталу – в узких проулках пестрели цветные навесы и огромные круглые фонари. Как же спросить её о новой встрече? Томми замялся, пытаясь придумать знак, который она поймёт.

Поняла и без знаков.

– Ами запомнит тебя. Увидит и найдёт, – сказала она серьёзно, – если...

"Если снова не пойдёт снег", – мысленно договорил за неё Томми. Впервые ему захотелось уничтожить Инф. Уничтожить, украсть, изменить – что угодно, лишь бы она не забыла.

Возле заведения он встретил Джуда – тот курил, барельеф грозно скалился над его головой.

– Долго тебя не было. Впрочем, тебе ни к чему подробности плана, у тебя ведь простая задача, так? – он бросил окурок, наступил и растёр, но красная искра почему-то не гасла. Томми не стал дожидаться Джуда, не стал слушать дальше.

Вошёл в зал, и оказалось, Джош уже всё решил.

В воздухе стоял чад долгого, выгоревшего спора. Все собрались за громоздким столом – Томми не сразу понял, что для собрания приспособили стол для бильярда. Вино мерцало, казалось, в бокалах разлит лодочный свет.

План никому не нравился, все требовали деталей, но разговор увядал, Томми всё пропустил. Хозяйка коснулась его плеча, знакомо прищурилась.

– Не ходи с ними, – она выдохнула в лицо Томми дым, и правда пьянящий, действительно сладкий. Говорила быстро и страстно, зрачки стали огромны, бездонны, – всё это не для тебя. Уйдёшь и окажешься под землёй. Уйдёшь – не вернёшься, ведь здесь не бывает весны. Джош говорит: "Важно лишь то, что мы совершим". Он прав. После будет важно лишь это. Они останутся, а ты исчезнешь. Так ведь уже бывало. Знаешь, что будет? Башня поглотит его, он станет новым Пророком.

Даже если бы Томми не потерял табличку, вряд ли смог бы объяснить про Ами, про то, как хочет спасти её от снега, забирающего жизнь и память. Вряд ли смог бы спросить, о чём говорит хозяйка, почему помнит о нём, где они виделись прежде. Даже коротко возразить – и того бы не смог. Он поправил на плече ремень, который приспособил к футляру, кивнул коротко и благодарно, и направился к шуму спора, как когда-то – навстречу выстрелам.

***

Вблизи Башня оказалась ещё ослепительней, яркая – больно смотреть. Её опоясывала цепь площадей, разделённых притоками Стикса. Река-смерть даже здесь оставалась чёрной, но у самой Башни не было тени. Башня сияла. Томми прикрыл ладонью слезящиеся глаза, постарался рассмотреть хоть клок неба у самой вершины – но шпиль тонул в облаках. Казалось, всё оставшееся миру солнце падает в землю здесь, каменеет, коснувшись тверди, и вот она, Башня.

Но ещё немного, и облака разойдутся. Город осыплет осколками другого солнца, Арк и все его жители замрут, уставившись в небо, ожидая тот миг, когда на землю прольётся беспамятство, чистая любовь. Заберёт отсветы жизней, их память, их голоса.

Откроются бойницы башен, откроется путь, которым сбежал Джош, и они смогут проникнуть внутрь. Тогда что-то изменится.

Но всё сразу пошло не так. Их группа была слишком большой, укрыться среди бьющего во все стороны света оказалось почти невозможно. Они рассредоточились по площади, прячась за машинами и статуями, шаг за шагом приближаясь к величественным ступеням Башни. Томми прижался к постаменту огромной фигуры – та была выше знакомых ему домов, даже тех, что он видел в центре. Ещё приближаясь к ней, он заметил: фигура безлица, как и все здешние статуи.

"Все платят чем-то за Инф. За то, что живут в этом городе".

Эта мысль притушила сияние Башни. Томми зажмурился, смаргивая с обожжённых глаз слёзы, посмотрел на лестницу.

И вскинул скрипку к плечу.

Их ждали.

На вершине лестницы, перед воротами башни, собрались люди, сперва совсем неузнаваемые. Какой-то человек в пегом костюме, вроде бы и знакомый, но уже отдельный, чужой, отсечённый. Томми узнал его по алой искре сигареты. Полицейские в тёмной форме. Пуговицы и бляшки мертвенно блестели. Только пистолеты полиции и винтовка Джуда сохраняли непроницаемую черноту.

– Это безумная идея, – выкрикнул Джуд, – если что и разрушит город...

Его голос рассекла автоматная очередь.

Перестрелка была яростной.

Чтобы прикрыть хоть кого-то черным строем, Томми бросился наперерез пулям, уклоняясь, выкраивая секунды всплесками музыки. Что-то ужалило над лодыжкой, светлую брусчатку осыпали брызги крови.

Горящие, алые, как вино давно забытой земли.

Боли не было, только бег скособочился, сбился, непослушное тело кренилось, норовило полететь кувырком.

А потом стрельба стихла.

Они появились.

Печати воли Пророка, ослепительные осколки Башни. Живые фигуры без лиц. У Томми перехватило дыхание.

– Мы ждем, Иешуа, – их голоса звучали страшно и слитно.

Джош вышел из-за укрытия – старого грузовичка, странного на этойвыбеленной светом площади. Поднял руки и медленно пошёл к Башне.

Томми стоял посреди площади, и ему казалось – вокруг горит вся кровь, что пролилась сегодня. Его и чужая. Эта кровь не исчезнет с белого камня.

Джош подходил всё ближе к лестнице. Его силуэт таял в слепящем сиянии. У первой ступени он стал похож на одну из Печатей. Белый осколок.

– Я сдаюсь, – сказал Джош – спокойно, без страха. Наверное, это и был настоящий план – с самого начала.

"Башня поглотит его, и он станет новым Пророком", – вспомнил вдруг Томми. Слова хозяйки толкнули в спину. Он рванулся к ступеням – слишком медленно, каждый шаг тонул в невидимом ветре. На вершине лестницы лежал Джуд. Свет наполовину стёр его тело, сожрал половину лица – по-настоящему. Только кровь продолжала гореть.

Бойницы Башни открылись. Медленно начали отворяться исполинские ворота.Джош и его провожатые – или тюремщики – были там, у самого входа. Томми не знал, права ли хозяйка, сделает ли Джош то, что должен.

Он думал об Ами. О земле, стёртой из памяти. О голосе, который забрал – может быть, кто-то из этих Печатей.

Он хотел увидеть всё сам.

Хотел знать.

Поднял скрипку и заиграл.

Время остановилось.

И снова потекло дальше, когда за Томми сомкнулись ворота Башни.

Внутри она сияла совсем иначе.

На стенах горели знаки, символы, слова чужих языков, историй – одни над другими, тысячи над тысячами лет. Гриф скрипки вибрировал, впитывал время, заключённое здесь.

Томми больше не видел Джоша – только новые ступени, огромные, спиралью идущие вверх. Остался ли Джош снаружи, в городе? Или преодолел чёрный строй, сгорел в мареве этих пылающих знаков? А может, ушёл к вершине? Если так, изменит ли что-нибудь, или всё обернётся новым витком?

Томми смотрел по сторонам, пытаясь понять, где же Инф. И где же Пророк.

Но Башня была пуста.

Неважно.

Чтобы увидеть, свободен ли город от снега, нужно было добраться до одной из бойниц. Томми приблизился к лестнице – и понял, та движется не только вверх. Вниз тоже.

Из глубины на Томми дыхнул холод глубокой земли, могилы, голодной зимы. Бесцветных подземных чертогов и запечатанных врат. Об этом предупреждала хозяйка. Томми взобрался на ступень, ещё на одну, чтобы оставить внизу и холод, и предупреждения, чтобы выбраться к свету города. И только тогда заметил, что следом по-прежнему тянется красный след. Кровь горела ярче знаков вокруг. И когда кровь коснулась ступеней, они начали рушиться.

Томми бежал, пытаясь обогнать обвал хоть немного, замедлить время музыкой. Он задыхался, понимал, что не успеет. Подземный, бездонный колодец Башни зиял чёрной голодной пастью, проглатывал стены и письмена на стенах, тысячелетия их горения.

"Всё так, как она сказала, исчезну там, не вернусь", – Томми остановился на широком пролёте, окончательно потеряв дыхание. Он играл сквозь пятна в глазах, играл, чтобы заглушить присвист в лёгких. Играл упрямо, как когда-то на перекрёстке. Башня рушилась, рушилась под ногами, музыка омывала грохот и вспышки сгорающих языков, навсегда уходящих под землю. Омывала – но не могла по-настоящему задержать.

И тут в одной из бойниц сверкнул луч. Лёгким пером там парила светлая лодочка.

Ами его не забыла.

Они вырвались из умирающей Башни.

С неба били потоки солнца, а над городом бушевал шторм. Инф вихрился, кипел цветными облаками, накрывал целые кварталы. Ами направляла лодку выше и выше, та ловила свет, всё ускоряясь.

Скрипка обожгла ладонь, раскололась. Струны лопнули, и музыка хлынула вверх.

А осквернённая Башня крошилась, сгорала, разлеталась вокруг волнами Инфа, чистого, слитного с музыкой.

– Мы и правда его изменили, – он с удивлением узнал свой голос. Она обернулась. Солнце било в глаза, но он видел её улыбку, – зря они позабыли нас.

Он знал, что должен бы пожалеть людей. Наверное, Джош пожалел бы их.

Может и нет.

А он забыл их, как они забыли его. Не из мести – просто восторг был сильней.

"Этот город построен на наших костях, нашей крови, других воплощениях. На том, что осталось во времени от нашего прошлого. Когда он исчезнет, прошлого не останется. Только будущее. Даже если..."

– Ты вспомнила?

Она рассмеялась:

– Да, да! Не будь этого города, мы бы не встретились.

Он зажмурился на миг, падая в прошлое. Раскалённая земля, яростная, просторная. Смех хозяйки разбегается искрами по золотистым волнам каналов.

И совсем другое, жестокое солнце.

– Что ты помнишь о своей земле?

Она на миг замерла, а потом сказала:

– Вот что я помню.

Смерть-река изогнулась чёрным драконом, руша оковы набережных и мостов. Мир внизу пошёл крупной дрожью.

Оживали фигуры на площади.

Вдали, за окраиной города, за краем мира, поднимались те, кто вспомнил себя. Все, кто прежде был скован Башней. Их исполинские силуэты сминали горизонт.

Он взял её руку, прислушался.

Он не знал, станет ли новый мир чем-то совсем другим, или он снова очнётся на берегу пустоты, у северных ворот, снова забудет себя, потеряет голос, и всё повторится.

Знал только – пока не растает лодка из света, пока музыка льётся над миром, они останутся вместе.

Город рушился в пустоту – квартал за кварталом, пласт прошлого за пластом, а музыка всё не стихала.