Музыка мертвых городов
Пролог. Шаг по струнам
Где-то здесь. И где-то сейчас
В наушниках медленно под музыку говорит Воля. Мудрые слова от паяца-клоуна. Хотя… От кого еще ты мог бы их услышать? Ведь клоуны и шуты всегда говорили в лицо королям правду.
Ненавижу поезда
Если сразу зашёл, уснул, то да
А если не хочется и что-то типа одиночества
И вроде много лавэ, купил себе СВ
Ну сигарета, тамбур и мысли в твоей голове
В твоей голове...
В твоей голове...
И ты… медленно засыпаешь. Твоя голова клонится на бок. Убаюкивающе стучать колеса. Пришла пора отдохнуть. Ведь впереди… Дальняя дорога откуда-то куда-то.
***
Шаг за шагом. Дальше - вечность.
Кто-то правый когда-то сказал, что мы все - лишь отблеск в сознании бога. Чей-то сон. Или, быть может, сны друг друга? Мне больше нравится второй вариант. Ведь так приятно быть кому-то нужным.
Иначе бы зачем мы им снились?
Да какая разница, право слово. Какая кому разница? Да никому и никакой. Просто… тот, кому я снюсь, не просыпайся. Я не хочу развеяться в нигде за десять минут после того, как ты проснешься в тяжелом настроении понедельника, будто три ночи пил, как оголтелый.
А может, ты действительно пил?
Да не важно. Ведь там, за горизонтом сна останется целый мир. Мой. И твой.
Здесь есть солнце, которое ты придумал. Или оно просто отражение твоих воспоминаний? Может, всё здесь - лишь отражение тебя, Спящий? Всё и все. И я - в том числе. Тогда кто ты? Кто мы?
По дороге разочарований…
Снова очарованный пойду!
А не все ли равно? Здесь и сейчас солнце играет в мячик с рельсами, на по которым я делаю шаг за шагом. А дальше - вечность. За спиной - гитара. За спиной - прошлое. Опыт, знания, обиды, страхи, мечты. А впереди - стихи и ноты. Ведь я иду туда, куда ты скажешь, спящий. Туда, куда ведешь…
Или я тебя веду?
***
Ты вздрагиваешь. Осматриваешься. Все вроде так же. Вот только внутри… чувство недосказанности. Что-то незавершено. Что-то непонято. О чем-то ты не додумал. О чем?
И вдруг ты понимаешь, что задремал-то ты всего на несколько десятков секунд. Ведь тихий, чуть хрипловатый голос продолжает говорить обычные вещи, которые так метко бьют по душе. Ведь все через это проходили. Только в разных людях себя узнают.
А бывает иначе, всю жизнь строит дачу
Пытается стать богаче, жена вечерами плачет
Младшенькую Оленьку на заднем сидении
На старой шестёрке укачивает
Сын-студент считает сдачу
Имеет заначку, получает получку
Выпивает с соседом по дачке по случаю
И ты - тоже узнаешь. В том самом студенте. И тебе тошно. Или нет. Ведь здесь, в чехле - гитара. Та самая.
И снова веки тяжелеют. И снова вкрадчивый голос что-то говорит, но мозг уже не улавливает смысла.
***
Потертый кроссовок по рельсам. Я - это ты. Ты - это я. Все просто и понятно. И слишком скомкано, не так ли спящий. За спиной гитара. Впереди - дорога. И этого много. И этого мало.
И так хочется петь. Слышишь, Спящий?! Петь хочется. Не пить, а петь. Запомни это.
Ведь это так просто.
И что-то там внутри зарождается, чтобы…
***
Вдруг ты просыпаешься. В голове - слова-слова-слова, которые составом вагоном зацепились за локомотив мыслей. Ты тянешься за блокнотом. Ручка падает из дрогнувших пальцев, но ты тут же поднимаешь ее, чтобы посмотреть на аккуратно разбитый на квадраты чистый лист и…
Ровные строчки одна за другой разбивают чистоту. Ведь там, внутри, горит огонь. И ты - творишь. Ты встретился с тем, кто внутри. Он, видимо, дошел наконец.
И вы снова стали едины.
Душа музыканта - твое вдохновение, твоя сила - снова с тобой.
А Пашка Воля заканчивает свою песню.
Ненавижу поезда
Если сразу зашёл, уснул, то да
А если не хочется и что-то типа одиночества
И вроде много лавэ, купил себе СВ
Ну сигарета, тамбур и мысли в твоей голове
В твоей голове...
В твоей голове...
Но твоя - только начинается.
Эпитафия. Точка печали
За окном разгорается рассвет. Лениво ползут в неизвестность в бесконечной тишине далекие облака, подкрашенные алой кровью солнечных лучей. Город молчит, будто сотканный из безмолвных теней и мрака. Он прячет надежды и чаяния в темных подворотнях. Не хочет знать, что происходит в полупустых квартирах и заброшенных парках.
Город просто устал.
Уже нет сил цепляться за жизнь, когда по твоим улицам гуляет лишь ветер. Пропало желание подмигивать светофорами, коль в школах не звучит детский смех. Растворилось в бессильной злобе умение творить радость и счастье.
Давно уехали последние беглецы и те, кто их спасал. Давно разбежались даже кошки и собаки. Ржой обросли детские парки и опоры линий электропередач. Ветер играет с дверьми, открывая и закрывая их со скрипом давно не смазанных петель.
Город молчит.
В пустой квартире, где лишь пыль служит саваном для когда-то полных жизнью комнат, все еще горят цифры. Зеленые цифры на электронных часах, стоящих на старой, рассохшейся от времени чешской стенки в коричневых узорах под дерево. Это было невозможно. Непонятно и невероятно. Но это было.
01.23
День за днем. Год за годом. Десятилетие за десятилетием. Одно и то же время неясным образом продолжает гореть зеленым светом в полумраке гостиной сквозь серую пыль. А над ним выцветший от времени, согнутый влагой и солнцем отрывной календарь, на котором умерло время.
Ведь именно в этот день город разучился верить в чудеса. Забыл о жизни. Забыл о себе. Он не умер, нет. Он до сих пор умирает вместе со всеми своими жителями, кто остался жив, но уходит в другой мир от последствий человеческого безразличия.
Но город стоит, хоть болезненная агония все длится. Стоит как напоминание. Памятник. Точка отсчета.
И на календаре как и много лет назад видна дата.
26 апреля 1986 года.
По струнам в никуда
Два часа до рассвета. Мертвая тишина. Печально тикают бесполезные часы, отсчитывая секунды до падения.
Мужчина смотрит на свою руку. По ней ползут черные линии вен. Грязная кровь, отравленная чуждым всему живому вирусом, медленно расходится по телу, следуя требованиям настойчивого сердца. Цепляясь за еще живые клетки и заставляя одну за другой переходить на следующий уровень бытия, вирус переделывает тело и сознание мужчины. Настойчиво и требовательно.
Но мужчина не собирается так просто отдавать свое «я».
Удар сердца. Удар часов. Тишина. Мужчина устало улыбается, мрачно смотря по сторонам.
— Слушай, Гена, ну вот как же так? — с легкой грустью говорит мужчина.
В тишину вмешивается новый звук. Непонятные хрипение и щелканье. С усмешкой мужчина поднимает взгляд, чтобы насладиться оскаленной изуродованной мордой и скрюченными пальцами, которыми тварь пытается дотянуться до него. Когда-то эта тварь была другом.
Но это, казалось, было давно. Настолько давно, что мужчина уже и не мог бы с точностью сказать, сколько столетий прошло. Хоть в действительности и прошла всего пара дней.
Пара дней, за которые небольшой городок прерватился в филиал ада на земле.
Мужчина ерошит мокрые от пота волосы еще не начавшей чернеть рукой. Прикрывает глаза, прислонив затылок к холодной стене.
Морщит лицо от боли. Смотрит на жаждущего его плоти друга. Качает головой.
— Я не хочу становится таким же, как ты, Гена... но есть ли у меня шанс? Да бог его знает, — в проскользнувшей хрипотце припарковался целый автопоезд с усталостью. — Но даже и умереть мне не удастся толком... и что делать?
Тут его взгляд падает на потрепанный бас в поношенном чехле. Усмехается.
— Такие дела, брат, — еще шире улыбается он. Пальцы пробегают по струнам, в то время, как сам музыкант закрывает глаза от усталости. — Любовь. Такие дела, брат...
Звучит музыка. Музыка разбивает тишину, разламывает гнетущую атмосферу, дробит мгновения, перемалывая их в муку бесконечности.
Музыка меняет все вокруг. Музыкант же просто отдает всего себя четырем струнам и минорной боли.
Он играет, ведь это последний концерт. И пусть нет слушателей, пусть, никто больше не почувствует пробирающие до самой души ноты... он играет, просто потому что так и должен делать настоящий музыкант.
Он не надеется остаться собой до рассвета. Не ждет возможности играть дальше. Его игра в жизни заканчивается, но пусть последние броски кубика невидимого мастера окажутся если не критовыми, то хотя бы близкими к этому.
Музыка звучит.
Но у нее, оказывается, есть еще один слушатель. Тот, чье персонифицированное существование так любят отрицать многие.
И эта слушательница покоряется музыке и ее создателю.
— Тебе ещё слишком рано уходить, — беззвучно шепчет она, поправляя белые одеяния. — Ты еще не сыграл лучшую партию.
За окном разгорается рассвет. Игра... продолжается.
Музыка замолчала. Рассвет же медленно перетек в пасмурное утро. Двое замерли, закрыв глаза. На лицах — умиротворение и спокойствие. Но помимо этих двоих есть еще кое-кто, кто не может просто сидеть в тишине.
— Вставай, музыкант, — тихий шепот раскрывает красоту мгновения переходом из безмолвия в музыку. — Ты еще не все мелодии сыграл.
Тонкая, почти прозрачная белая ладонь ложится на лоб тому, рядом с которым лежит гитара. Он нервно вздрагивает, с хрипом набирает в легкие воздух и открывает глаза в попытке понять, что происходит.
— Я... я умер? — только и смог сказать он.
— Нет, Юр. Ты еще жив.
— Но...
Медленно поднимает руку, где отлично видны почерневшие следы от зубов и переводит взгляд на девушку перед собой. Та в ответ лишь печально улыбается, а в бездонных глазах плещется вся мудрость бесконечности.
— К-кто ты?
— Я? Та, что должна прийти за тобой.
— В смысле?! — в возгласе так много непонимания, а рука горе-барда сама тянется к чему-то, чем можно защититься. Но единственным предметом оказалась гитара, которую не особо-то и используешь в качестве оружия. — Что здесь происходит?!
Его взгляд уперся в безмолвное тело за решеткой. Геннадий Трохин, лучший друг и товарищ, с которым пришли в этот ДК вместе.
— То, что ты и так понял, — отвечает незнакомка, присаживаясь на невесть откуда взявшееся кресло. — Маленький апокалипсис.
Белые волосы, белая кожа, бесконечно черные глаза, которые вроде бы слепы ибо пусты, а вроде — видят все, ведь в них — вся вселенная. Мужчина дергается, пытается отползти, но в этой каморке нет места, чтобы куда-то сдвинуться.
Девушка же печально улыбается.
— Кто ты?
— Это не важно. Сейчас не важно. Скоро ты все поймешь, — он указывает пальчиком в сторону собеседника. — Следующий вопрос.
— Почему я?!
— Потому что ты — музыкант изнутри. Музыка живет в тебе, а ты — живешь в ней. Ведь именно музыка призвала тебя в это место, где все началось.
Снова улыбка. Легкое движение плечом, будто девушке вдруг стало зябко. Снова взгляд возвращается к мужчине, и девушка недовольно сдувает белую прядь, назойливо лезущую в лицо.
Мужчина в ответ хмурится. Все это похоже на бред умирающего сознания. Но бред, который не собирается заканчиваться, ведь особа с белыми волосами продолжает разглагольствовать. И хоть говорит она тихо, голос ее заполняет все помещение отзвуками.
— Вот подумай, почему люди начали есть мед? Как они могли понять, что он съедобен? — девица явно хочет поговорить, а не отвечать на вопросы. — Наблюдая за другими. Все ваши достижения — результат наблюдений за окружающим миром. Наука, познание... Все это — лишь результат понимания мира вокруг вас. Все, кроме одного. И это... это мне непонятно. За все время, что я нахожусь здесь, я так и не поняла. Но это не умаляет ваших достижений на этом поприще.
Мужчина не мог не обратить внимания на это дистанцирование девушкой себя от рода человеческого. Впрочем, вся ее внешность говорила об этой чудовищной разнице между тем, на кого она походила и кем являлась.
— И что же это за поприще?
— Желание творить. То самое желание, что привело тебя и его, — она показывает черным коготком на тело Гены, — в это место. И то, что дало тебе возможность пережить этот день, Юра.
Она смеется.
— Кто ты?!
Действо закручивается в тугой узел. Мужчина с уставшими и ничего не понимающими глазами. Девушка с бесконечной чернотой в глазницах, лишенной малейшего признака человечности.
Чехол с гитарой на плече. Шаркающая походка. Мелкие раны и отвратительный укус на предплечье, от которого расползались черные узорами порченной крови по венам.
И это все о бредущем позади девушки музыканте.
У него нет ни ответов, ни вопросов, ни понимания, что за дерьмо происходит вокруг. Он просто идет за той, кто величаво вышагивает впереди.
— Иногда мне кажется, что вы, люди, созданы не эволюционным путем, а так, как говорят ваши религиозные фанатики... — Задумчиво говорит она, перешагивая очередной труп с наполовину оторванной нижней половиной тела и обглоданными руками. — Но, к сожалению, я знаю правду... И всех этих самых богов.
Мужчина дергается и морщится, будто лимон кислый пытается прожевать. Девушка лишь улыбается.
— И ведь знаешь что, Юр? — повернув голову, говорит девушка, бросая взгляд бесконечно черных глаз на бредущего следом музыканта.
— Что? -бурчит в ответ тот
— Ты часто смотришь на солнце? — вместо ответа спрашивает она.
Юрий лишь снова морщится, не понимая, куда клонит эта непонятная особа. На его лице явно читается, как все запутывает бедного человека все больше.
— Вот ты пробираешься сквозь непонимание, как ваша планетка сквозь бездну космоса, — очередное отчуждение себя от всего окружающего из уст проводницы сквозь город мертвых. — Думаешь, почему я до сих пор жив и кто это со мной. Куда мы идем? Эй, красавчик, не ходи сюда, — девушка погрозила пальчиком выползшему на свет немертвому, тянущему свои крючковатые пальцы в сторону живых. — И как эта планетка, овеваемая солнечным ветром, от которого не спрятаться и не скрыться, ты бежишь сквозь время, чей неумолимый ход не прекратить...
Она задумчиво крутит белый локон, рассматривая кончики эфемерных волос и явно не собираясь заканчивать мысль.
— И? — прерывает ее мысли мужчина, поправляя чехол с гитарой.
— Что? — будто забыв про все вокруг, говорит безымянная дева. — А. Точно. Теперь тебе ход времени не страшен. Ты выиграл.
— Что?!! — сдавленный то ли вскрик, то ли всхлип вырывается из груди парня.
— По-здрав-ля-ю! — со смехом отвечает девушка, обнажая сдвоенные клыки.
Парень зажмуривает глаза, трясет головой, открывает их вновь и... Не находит свою спутницу. Нигде. Лишь тихий смех звучит откуда-то и ниоткуда.
— Вот же дерьмо... — устало вздыхает музыкант.
В городе тихо.
Рука непроизвольно тянется за пазуху в поисках пачки сигарет, да вот беда — бросил несколько лет назад. Мертвецы, почуявшие плоть, выползают на свет божий. И уже не так тихо.
Что делать? Бежать? Куда? В городе не нашлось бы места, куда не добралась эта зараза, сделавшая из живых мертвецов. Правда двух видов — ходячих или просто конвульсивно дергающихся и совсем мертвых.
Юра стоит один, задумчиво оглядывая пространство вокруг. Тонкий слух музыканта улавливает множество звуков один дурнее другого. Но бежать... бежать он не хочет. Смысла нет.
И тут начинает работать громкоговоритель. Тот самый, который тестируют раз в год, объявляя учебную тревогу. Но в этот раз он вещает совсем другие вещи.
— Уважаемые жители города П. — разносятся звуки по замершим улицам. — Все, кто остался. Ваш город находится в карантинной зоне. Выезд запрещен. Выходить из территории карантина запрещено. Любые попытки связаться с кем извне — запрещены.
Юра слышит, как еле заметно дрожит голос говорившего сквозь систему оповещений. Тому, за пультом управления, жалко жителей городка, который уничтожен, и страшно их выпускать.
Музыкант отлично его понимал.
Не понимал, правда, почему до сих пор по ним не вдарили какой-нибудь всевыжигающей боеголовкой, чтоб уничтожить заразу на корню и не дать ей выползти в необъятные просторы страны вокруг.
Замолкают последние отзвуки работы громкоговорителей.
И новый звук прорывается сквозь пелену. Нарастающий вой. Будто...
Кто-то или что-то летит.
Юра поднимает взгляд к небу. Видит маленькую, но растущую с каждым мгновением точку. Усмехается.
— Вот и ангелы запели. Слышите, мертвяки? — хмыкает он, присаживаясь на камень. — А вы бы их никогда не услышали в диком шуме городишки и своих бесполезных мыслей, хех.
От одной точки, принявшей очертания самолета, отделяются несколько точек поменьше.
— А ребята решили не рисковать... — с усмешкой думает музыкант, смотря, как с неба падает последняя точка в интервале дат на могильном камне. — Слава богу, что я не сошел с ума, и девка мне только привиделась...
Пара мгновений тишины. И вдруг снова говорит система оповещения.
— Простите, товарищи... — слышится сдавленный голос ответственного. — Простите нас...
На окраине городка расцветает первое брошенное семечко. Правда, ярко-алый гриб не очень похож на цветок, но от этого менее красивым не становится. Медленно, будто в замедленной съемке, он набирает рост, становится больше и мощнее.
Юра улыбается и закрывает глаза в ожидании. На календаре на стене навсегда замирает дата.
26 апреля.
Развеялся дым от взрыва. Замерли руины. Затихли звуки. Исчезла жизнь. Вся, до последней крохи.
Или нет?
Девушка в белом идёт по руинам города, рассматривая обломки и выданные на стенах тени когда-то живых. На лице играет красками милая улыбка, чья красота полностью отрицает бездной в глазницах. Ее взгляд непроницаемо прекрасен.
— Ну что ж... приступим, — со вздохом говорит она.
****
— Ах твою ж мать! — вырывается из груди проснувшегося крик. — Приснится же такое, едрен батон...
Стерев с лица пот, мужчина медленно открывает глаза, борясь с настойчиво лезущим в зрачки лучиком солнца. Медленно перед замутненным взором проступают подробности окружения. Обои, гэдээровская стенка, ковер напротив, телевизор на четырех ногах. Проигрыватель, книги, пластинки.
Все привычно и понятно.
— Юра! Ты проснулся, дорогой? — звучит с кухни знакомый голосок. Множество нюансов, спрятанных подтекстов и эфемерных эмоций кружат танцы на кончике языка у говорившей. Но сам мужчина передергивается от пробежавшего холодка, нежно коснувшегося загривка. — Будешь сырники? Я как раз приготовила.
Медленно, будто продираясь сквозь плотную паутину, Юра встает с дивана, в попытках стряхнуть с себя наваждение трясет головой и нервно усмехается своему отражению в лакированной дверце шифоньера. Все было правильно, понятно, привычно. Он знает каждую укромную дырочку в этих двух комнатах, санузле и кухне. И так же медленно, будто на ощупь, двигается мимо стола со старинной лампой с бумажным абажуром. Мимо видавшего виды трюмо, на котором замерла в вечности печатная машинка с недописанным текстом песни. Мимо косяка с оголенными петлями, ведь дверь давно снята и уехала на дачу.
Поворот. Кухня. Ароматы выпечки настойчиво лезут в нос, не давая даже задуматься о том, что же здесь неправильно. Навязывая определенные правила, погружая в уютные пучины простого домашнего быта. Хозяйка, стоящая спиной, ловко орудует лопаточкой и ложкой, снимая с масляной сковороды готовые сырники и накладывая на их место те, которым еще только предстоит подрумянить бока.
— Сгущенка в холодильнике. Достань пожалуйста, — с улыбкой говорит женщина с белыми волосами, собранными в аккуратный узел. — И чаю завари. С травами. Хорошо?
— Э... Да, дорогая, — немного смутившись, отвечает Юрий. — Конечно.
Старенький пузатый холодильник со стальной ручкой с легким негодованием показывает свое нутро. Жестяная банка с белой сладостью, прикрытой прозрачным блюдечком, чтоб не заветрилось, находится быстро. В это же самое блюдечко сгущеное молоко и наливается тягучим потоком. Слизнуть с края — это святой долг.
— А где заварка? — окончательно потерявшись, спрашивает Юра. — Я не помню, куда ее положил...
— Вон там, наверху, — продолжая улыбаться, говорит женщина.
Юра видит только профиль. Идеальный четкий профиль. Пухлые губы. Тонкая и нежная, хоть и слегка бледная кожа. Длинные ресницы. Уложенная волосок к волоску прическа. Чистейшая поверхность стола, где даже мучные кучки лежат будто бы в заранее выверенных местах, создавая некую картину рафинированного домашнего быта.
Слишком идеально. Слишком правильно. Слишком... хорошо.
— Подожди, — нахмурившись, говорит мужчина. В голове его звучит набат. Остаться в неведении и неге. Или все же решиться. Решиться... и посмотреть ей в глаза. Рывком он разворачивает женщину к себе лицом.
— Ну что ты, Юр?! — недовольно восклицает она.
А Юра не может оторвать взгляд от бесконечно глубоких отражений бездны в обрамлении длинных ресниц. Улыбка на прекрасном лице становится шире, обнажая сдвоенные клыки.
— Ну что ж... Твое время пришло, Юрий, — уже совсем другим голосом говорит она. — Ты готов?
И вместе с ее словами рафинированная картинка идеального быта осыпается пеплом. Лишь полуразрушенные стены, выбитые окна и тень исчезнувшей во взрыве женщины напротив. И эхо «ты готов», «ты готов», «ты готов»...
***
Два часа до заката. Город замер. Город умер.
Тишина режет уши, вызывая приступы паники от безмолвия покинутых стен. Одиночество бьет по нервам, рассказывая небылицы о людской психике в экстренных ситуациях.
Облачка пепла взлетают вверх от каждого шага. Что конкретно стало пеплом, осевшим на мостовую — мебель, машины, животные, люди? Идущий не ответит. То ли все. То ли ничего. Ведь все это может быть конвульсиями умирающего в свете ядерного огня сознания, растянувшего миг в вечность.
Все это должно быть таковым.
Ведь иначе... Иначе все это становится еще страшнее. Если взрыв не оказался точкой, а был лишь троеточием, то... И все остальное было правдой.
Шаг. Другой. До счастья далеко.
Слишком далеко, чтобы верить в его существование. Ведь вокруг лишь безмолвие склепа и пепел. Склизкое ощущение причастности к чему отвратительному скребётся кошкой по сердцу. Надо выйти из города. Покинуть братскую могилу тех, кто уже умер единожды. Выйти прочь, оставляя за собой воспоминания и навеки открытые двери.
Здесь уже нет ничего. Но есть ли что-то там? Вне границ прохождения ударной волны. Вне кордона оцепления. Вне зоны отчуждения.
Есть ли мир за горизонтом?
Выдох. Вдох. Шумный просто, чтобы слышать хоть что-нибудь. Просто чтобы верить, что это не замерший калейдоскоп образов.
Просто, чтобы быть.
А где-то там, за горизонтом орут датчики. Бегают люди. Испуганный полковник смотрит на не менее испуганного генерала, отдавшего приказ об атаке.
Ведь этого не могло быть. Никто не мог выжить в чудовищном геноциде, что случайно устроили военные и пытались подтереть ядерным взрывом. Никто и ничего.
Но безразличные экраны и бесчувственные окуляры устройств слежения упорно показывают бредущего сквозь пепел человека.
И лишь один лейтенант узнает его. Ведь он сам из этих мест. И в последнее увольнение орал с ним песни во дворе под звонкий перебор старенькой чешской гитары. Они ходили в одну музыкальную школу, которую все по привычке называли облаком за стершуюся табличку обл. ком. имени кого-то там.
И вот сейчас он смотрит на своего товарища и видит лишь бледную, припорошенную пеплом фигуру. То ли реальный человек, то ли набросок на белом листе, то ли слепленный из снега идол, который вдруг начал жить.
Слишком разная вышла у них жизнь. Поэтому и узор этой самой жизни разный. Как у снежинок, вылетевших из одного облака.
Вот только одна снежинка не собирается таять.
— Генерал... я знаю этого человека, — сглотнув, говорит лейтенант, чувствуя подкатывающий к горлу ком, как в тот раз, когда он говорил через репродукторы с родным и неродным одновременно городом.
— Это неважно, лейтенант. Никто и ничто не должно покинуть зону. Открыть огонь на поражение, — потирая виски, устало роняет командующий научной базой.
До заката остается два часа. Но отсветы выстрелов отчётливо видны.
Но человек продолжает идти. Неотвратимо, как ход времени. Мрачно, как вестник неминуемого конца всего. Город будто защищает его. Умерший город подставляет омертвевшие конечности-руины под пули и артиллерийские снаряды.
Человек идёт. Ничто, кажется, не может остановить шаткой походки потерявшегося пилигрима. Но лейтенант сквозь вихор видит смутную тень, слишком белую на фоне пыльной серости, за спиной бредущего человека.
Но человек ли?
Свернув за угол, старый знакомец будто... исчезает. Отовсюду. Нет ни на радарах, ни в одном из объективов, ни один из усиленных оптикой глаз профессиональных наблюдателей не может его найти.
Город снова молчит, будто смеясь над тщетностью попыток армейских чиновников разобраться с непонятной ситуацией.
Город отпускает последних жителей и замирает окончательно.
Их остается двое.
И ещё слишком долго каждому из них будет снится огненный гриб, растущий на западе. И оскалы на лицах когда-то друзей и знакомых, вдруг переставших быть людьми.
Цена свободы
— Да... да... да... — стонала сходящая с ума от похоти девчонка в кольце мужских тел. Уже и не понять, насильно ли ее сделали рабыней собственного порока, или она сама этого желала. Она уже не помнила, как до этого опустилась и не хотела ничего другого...
Или это лишь она так думала? Насилие и секс настолько плотно вошли в ее жизнь с легкой руки родного брата, предавшего сестру, предавшего ближайшего человека. Она сошла с ума. И теперь она стала жертвой своей страсти. И убийца своей же души. Иногда так и происходит с теми, кто проиграл схватку с миром и с собой. Но я смотрел. Мне некуда было спешить.
Я не спаситель...
Я — просто тот, кто когда-то умел играть на струнах гитары, а теперь — на струнах души.
Сигарета обожгла легкие никотином, я отключил телефон. Я знал все, что должен знать. Зарокотал двумя цилиндрами потертый мотоцикл, очки отгородили глаза от жестокого мира. Или мир от холода глаз. Ну что ж, девочка, пришла пора сделать выбор. Стать свободной или навсегда остаться безвольным мясом.
Пришла пора получить воздаяние за свою жизнь.
— Кто ты? — Даша мило улыбнулась симпатичному парню, вдруг проявившему к ней странное, почти забытое внимание... Обычное, человеческое внимание, от которого она уже успела отвыкнуть за годы такой жизни. Девушка была шокирована. Она видела его часто, но почти никогда не думала, что этот парень с легкой проседью и хищной усмешкой, которая почти никогда не сходила с лица, вдруг решит подойти к ней и заговорить. Остальные девчонки сохли по нему, по его уверенности и легкостью, с которой он общался со всеми, кто, казалось, был выше его. Уважали Гошу все. И декан, и преподаватели, и сокурсники, но он обратил внимания на нее.
На ту, которая пала столь низко, что все сокурсники уже не раз бывали ее в спальне... И не только в спальне они сношали ее во всех позах. Но он-то был из другого города. Вот и не знал всей подоплеки косых взглядов и пересудов за своей спиной.
— Я? — он опять закурил сигарету, сидя на своем неизменном мотоцикле. — А как ты думаешь, кто я?
Насмешка в его глазах стала явственнее. Он весел и искренен. И казался гораздо старше, чем выглядел на первый взгляд. Его глаза пронизывали насквозь, до самой души.
И Дарье было стыдно смотреть в них, зная, кем она является. Ее злость на то, кем она стала, пугала ее, сжигала дотла и заставляла ненавидеть саму себя. Ее демоны жрали нутро, скребли сердце и драли сознание. Ей было отвратительно неприятно видеть в его глазах интерес, не смешанный с обычной похотью. И он не требовал от девушки того, что требовали все.
Он относился к ней, как к человеку, а не как к вещи, в которую можно сунуть.
И это было особенно страшно.
— Ты... Человек... — она отвечала на свой же вопрос сбивчиво, пугливо, пытаясь собраться с мыслями и чувствами. И максимально честно для себя самой. Ведь это ее вопрос. И ее ответ. — Парень... Мужчина...
— И все? — он приподнял брови и почесам подбородок.
— Ты... — она сглотнула, боясь закончить свою мысль. Боясь этого ответа.
Но Юра прервал ее взмахом руки. Сделал еще одну затяжку, усмехнулся и хлопнул по сиденью за собой. Очки снова защитили мир от его пронизывающего взгляда. И Даша получила возможность не отвечать на свой же вопрос, скрыв его в глубине собственной души.
Запрещенная сейчас сигарета. Запрещенный мотоцикл без номеров. Запрещенная езда без шлемов. Все такое запрещенное, но рядом с ним не было ауры беззакония, к которой так небезразличны многие девчонки. С ним было ощущение дома и защищенности, несмотря на все внешние атрибуты крутого парня, ходящего по краю бритвы.
Юра был будто бы вне этих канонов. Он бы был отличным героем боевика, но он находился здесь, из плоти и крови, и Даша всем телом прижималась к нему, мечтая, чтобы этот мужчина увез подальше и навсегда. От насилия, от предательства, от боли, от собственного страха. Но она не знала, что будет сейчас. И куда вез ее этот человек.
Мотоцикл урчал, унося их обоих, казалось, от проблем. Но вдруг они останавливаются. Даша оглянулась и... увидела родной дом. То место, где ее в первый раз изнасиловали и поставили это на конвейер. Она задрожала, прижимаясь к его спине. Она испуганным взглядом умоляла его не делать этого, не идти к ней домой. Всеми силами души и тела она пыталась его отговорить от встречи с ее настоящей жизнью, но он был непреклонен. Как и всегда.
Он открыл ее дверь ключом, откуда-то появившимся у него в руках. Будто бы он не раз был в этой квартире, ставшей пристанищем ее боли и страданий. Она чувствовала, как страх поднимается выше и выше. Ее предали! Опять ее душу растоптали и изнасиловали, лишив последней надежды. Она уже начала сползать по стенке в изнеможении от череды предательств, но тут вышел ее брат. Тот, кто сделал ее такой. Кто сделал ее вещью.
— Ты кто? — ее брат повторяет ее же вопрос, обращаясь к Юре. — Ты кого привела, Даша?! Я же тебе запрещал без моего ведома приводить домой мужиков! Только я имею право решать, с кем тебе спать!
Хлесткий, неразличимый взгляду удар отправил его понежиться на полу, выплевывая обломки зубов. Даша вздрогнула, понимая, что ее не предали. Что Юра — не один из тех, кто ее унижал. Здесь происходило что-то еще... гораздо сложнее и страшнее.
И она задрожала еще сильнее. Этот человек пугал ее. Сейчас она видела то, что видели многие остальные — холодная, нечеловеческая расчетливость и безжалостность в безразличных глазах, неприкрытых защитой стекол, скрывающих их от мира. Он умел и мог быть нежным — она знала это, но сейчас... сейчас ее глазам предстал кто-то другой. Не убийца — он не собирался убивать. И не маньяк — она не видела в нем наслаждения от того, что он делает. Он просто делал свою работу. Как мусорщик, который убирает каждое утро баки в их дворе. С долей отвращения и тремя долями усталости.
Юра достал телефон. Старая раскладушка с металлическим корпусом блеснула гранями, отвлекая от валяющегося братца с кровавой дырой вместо рта. Даша испуганно вжалась в стену, когда этот человек, только что с одного удара уложивший ее немалых размеров родственника, присел рядом с ней, протягивая этот атавизм. В серых глазах танцевали снежинки.
— Сейчас у тебя есть выбор. Последний твой выбор перед моим уходом, — он говорил размеренно и бесстрастно. — И ты должна решить.
— Что?.. — сбиваясь на слезы и всхлипы спросила она. — Что я должна решить?..
Она обвела взглядом знакомый коридор, разукрашенный кровью и болью. Впервые за последние годы, это были не ее боль. И не ее унижение. Но от этого было особенно страшно. Ее брат валялся на полу рядом, он уже приходил в себя, но не в силах был даже подняться. В его глазах горела ненависть. Но в глазах парня, сидевшего напротив нее, не было ничего, кроме безразличия.
А Юра привычно достал сигарету и закурил.
— Пришла пора твоего выбора. Ты станешь свободной. Или останешься вещью. Навсегда, — он хмыкнул и затянулся, выпуская клуб дыма в потолок.
— Но... Как ты это сделаешь?! — она всхлипнула еще раз, боясь поднять глаза выше.
— Это уже мои проблемы. Сейчас ты должна решить, — он еще раз затянулся. — Если ты выбираешь свободу — звони по тому номеру, что светится на экране. Если же нет — то я ухожу. И больше никогда не вернусь.
— Н-но...
— Никаких «но», Даша. Два варианта. Два выбора. Вы оба должны понести наказание за то, что сделали.
— Я ничего не сделала!!! — заорала вдруг она, падая в истерику, как шанс спасти свой рассудок.
Но ее собеседник был неприклонен.
— Ты сдалась. Ты стала тем, что из тебя лепил этот ублюдок. Ты влюбилась в свою роль. И теперь ты стоишь не перепутье. Или ты начинаешь все заново, или... — он пожал плечами и протянул руку, чтобы забрать телефон.
Но Даша в панике прижала его к груди, будто это была ее последняя спасительная соломинка. Быть может, так и было. Но она должна была узнать последнее... самое важное, как ей казалось.
— А что будет с ним?
— С ним... и с ними? — он хищно усмехнулся. — На зоне очень любят насильников и работорговцев. Нежной любовью. А тех, кто насилует и продает собственных сестер, детей, матерей, любят особенно сильно... Пора ему поближе познакомиться с тем, на что он обрек тебя.
Он пожал плечами. Уголек медленно полз по белой глади сигаретной бумаги. И Даша вдруг поняла, что времени у нее ровно до того момента, пока эта сигарета еще дарил ему никотиновую отраву. После же... Он уйдет, растворившись в вечерних сумерках и оставляя ее одну. Но тут заговорил ее братец.
— Даш, пожалуйста... Не надо! Я обещаю, ничего больше не будет! Только не делай так, как он говорит... — он боялся. В его глазах был страх, животный страх боли и страданий. Он понимал, что человек, курящий сейчас в их прихожей, не шутил. Он действительно сделает то, что сказал. Без малейшего сожаления и печали. И он молил сестру. — Прости за все... Умоляю! Прости!!! Все изменится! Я обещаю...
По его щекам текли слезы. Даша не видела его таким никогда за все годы, что они жили вместе. И теперь она понимала, насколько в действительности он был слаб. Лишь более слабых он мог заставить себе подчиниться. И она оказалась одной из таких.
Юрий же лишь усмехнулся и нацепил на нос очки, будто отрешаясь от разговора. Он больше не давил на Дарью словами. И та вдруг поняла, что сейчас решается ее судьба. Она должна отправить единственного брата туда, откуда он не вернется. Любила ли она его достаточно, чтобы простить и поверит его словам о том, что все изменится.
Но время вышло. Сигарета дотлела до фильтра, и Юра поднялся, намереваясь забрать телефон. Даша увидела в глазах брата надежду. И немного злорадного торжества. И она еще крепче сжала спасительную трубку в руках. Но экран на ней уже погас, стирая номер. Она опоздала...
— Стой!!! — крикнула она человеку с холодными глазами. И он замер. Она протянула ему телефон. В ее глазах была решимость. — Я хочу...
Она приняла решение.
— Ты уверен, что именно в этом твое предназначение? — вдруг спросил меня крылатый, опускаясь рядом.
— Предназначение — это ложь, — сигарета привычно легла в уголок губ, когда я ответил ему. — Я просто делаю то, что считаю правильным.
— И это — правильно? Ты же ее предал! А мог спасти...
— Я — не спаситель. Я — никто. Спасти она должна себя сама. Я же показываю плату за это, — пожал я плечами в ответ. Что еще мне сказать ангелу, который, возможно, существовал только в моем воображении?
— Но ты бы мог спасать и дарить надежду...
— На что? На то, что придет кто-то и решит твои проблемы? Это будет ложь. Самая большая ложь современного мира в том, что тебе кто-то обязан помочь. Если бы я ее спас — через какое-то время она снова стала чьей-то игрушкой. Сейчас она сделала свой выбор и решила сама, кем и чем ей быть. Потому что она увидела цену своего поступка. Это горький и неприятный опыт, но он того стоит.
— И как ты живешь с этим? — он печально смотрел на меня. Будто жалеет. Скорбел о том, что уже не в силах изменить...
Да, ангел, я живу с этим. Я мог бы спасти многих. Но понимаю, что это бесполезно. Люди должны осознавать цену своих решений. Все люди. И я — в том числе. Когда-то я решил встать на этот путь ради своих близких. И теперь... теперь не уверен, что это был правильный выбор. Но должен дойти по этой дороге до конца.
Это цена моей свободы...
Смерти нет...
Самое страшное в жизни – понимать, что она бесконечна. У тебя есть все время мира. Каждое его мгновение. Каждый шанс. У тебя есть все нужные ресурсы, чтобы достичь любых результатов. Но…
– Смерти нет.
Я поднимаю взгляд и смотрю на то, что когда-то было моей любимой женщиной. Она щерит темные зубы в окружении гниющих губ, которые когда-то я так любил целовать. Натали смотрит на меня бельмами сгнивших глаз, в которых не осталось ничего человеческого. Вдруг из ее груди вырывается какой-то гавкающий звук. Она держится за решетку и продолжает то ли гавкать, то ли…
Смеяться. Наверно, именно так смеются живые мертвецы.
А мне остается лишь достать сигарету из мятой пачки. Закуриваю. Смотрю на женщину, которой когда-то отдал свое сердце. А теперь она хочет не его метафизическую копию, а настоящее вырвать из моей груди и сожрать. А ведь я думал, что все это осталось позади вместе с ядерным грибком над умершим городом.
– Здесь смерти нет, – снова говорит она. Звуки вырываются из дырявого горла с легким шипением и хрипом. Я не понимаю физику процесса, но уже ничему не удивляюсь. – Стань частью нас, Юр.
Я тру висок. Чувствую, как пульсирует жилка. Качаю головой и улыбаюсь.
– Жизни тоже нет.
– А зачем тебе жизнь, Юра? – кряхтит в смехе она. – Ради того, чтобы продолжать род? Творить других, таких же как ты? Ненужных и бесполезных?
А я думаю о том, что могло бы быть, будь сейчас другой мир. Не этот больной ужасом огрызок, полный боли и ненависти, а тот, каким он мог бы быть. Обычным. Полным и сложностей, и удач. Веселья от возни пары детишек перед сном. Недовольного ворчания от несделанных уроков. Радости первых шагов.
Или, быть может, болезненных проблем, бьющих по семье, но которые решаются вместе. Через раздражение и злость, но вместе. Когда обида в конце концов забывается, но остается опыт и ощущение цельности.
Посиделки на кухне с гитарой в попытках выучить новый аккорд. Стертые об струны до мозолей пальцы.
Попытки в новые строки. Стройные мысли, что не хотят ложиться на бумагу.
Болезненные расставания с близкими и полные вздорного кутежа встречи с друзьями. Или может, серьезные расшаркивания в пафосных кафе, когда все упорно делают вид, что уже взрослые и достойные люди?
Всякое могло бы случиться. Все то, что и называется жизнью.
Все то, ради чего стоило бы умереть, да вот только смерть ничего не решит.
– Так зачем тебе жизнь? – снова вырываются из сгнившей глотки слова. – Ведь с нами ты будешь частью большего. Бесконечно большего.
– Того, что будет пожирать все на своем пути. А когда не останется ничего, чем станете вы?
Вот на этот вопрос у немертвой женщины ответа не нашлось. И я достаю гитару. Чтобы спеть отходную песню и наконец-то упокоить ее. Успокоить. Себя и мертвеца, на чьих руках была кровь близких и родных.
Однажды утром я проснусь.
На подушке прядь твоих волос…
Побег до душа, вдруг найду,
Но пустая ванна задаст вопрос
Ты не смог сказать "прости",
Она - промолвить: "Отпусти".
Так зачем же ваш союз,
Если вам он будто груз?
Ее лицо разглаживается, теряя всю эту потустороннюю ненависть. Она слушает и вспоминает, кем была до того, как умерла. Опускает взгляд вниз. Смотрит на изувеченные руки, на которых еще сохранились следы чужих смертей. Поднимает взгляд на меня.
Я бегу, пытаясь успеть,
Внутри надежда, что сумею найти,
Я помню, ты любила петь,
Мечтаю еще что-то спасти.
Она пытается заплакать. Но глаза больше не могут выдавить слезы. Но сознание освобождается от хватки черной магии.
Я не смог сказать "Прости"
Ты забыла когда надо уйти.
И теперь средь бездонных крыш
Я мечусь, будто с кошкой мышь.
Но вдруг как ударом плетьми
В памяти образ и пара строк:
И я рядом с тобой... ну почти
Ведь это был твой некролог.
Она закрывает глаза. Опускается на колени. Вздрагивает. Так по-человечески. Так по-живому.
– Прости, что не успел, Ната, – шепчу ей, садясь рядом с решеткой.
– Надежда… жива… – давится словами она перед тем. как ее глаза навсегда закрылись.
Я вздрагиваю в ответ. Вскидываю взгляд в угол, где сидит еще одна участница этой бесконечной драмы, поправляя черный капюшон. Бледные руки с черными ногтями так контрастно выделяются на фоне тьмы одеяния, когда она решает показать свое лицо.
– Я и не могла знать о том, что произошло с твоей дочерью, музыкант, – пожимает плечами Смерть. – Меня лишили власти в этом мире. Именно поэтому я и научила тебя играть им отходные.
Но я уже перестал думать о ней. Лишь об одном: мечта может оказаться реальностью. Пусть и на самый короткий миг. А много ли надо человеку для продолжения борьбы? Правильно, одна лишь надежда.
Он просто играл на похоронах
На улице — стрельба, крики, надсадное чавканье и гнилостный смрад. Здесь — тихо, спокойно, уютно. Этот бар выстоял в те далекие времена, когда свирепствовала чума, когда по улицам городов и весей гуляла война, когда в них было тихо из-за оголодавших без крова детей. Это бар призывно открывал двери всегда, в любой день и в любую ночь, какой бы всадник Апокалипсиса не заглянул на огонек. Сегодня в город заглянула сама Смерть. Точнее, люди так думали.
А что думала сама дама с косой?
Этого уже никто не узнает. Кроме тех двоих, что сидели друг напротив друга, разделенные массивной стойкой из дерева. Бармен и завсегдатай, около которого стоял твердый, но уже сильно потертый кейс с гитарой. Они курили, не спеша продолжить разговор, начатый уже, казалось, целую вечность назад. Они пили, не желая отдавать себя и свое время грустным мыслям о бренности всего в этом чертовом мире.
— Ты не хочешь выйти? — наконец разорвал мутную тишину сигаретного смога негромкий, чуть хрипловатый голос бармена, который облокотился на стойку, чтобы всмотреться в серые глаза своего гостя. — Ты же можешь помочь людям.
— А надо? Вот скажи мне, надо ли помогать? Сколько ты уже видел гибелей цивилизации, наблюдая из окна своего бара? — гость устало усмехнулся, делая очередной глоток из своего стакана. — И скольким ты помог умереть?
Бармен задумчиво потер подбородок, размышляя над словами сидящего напротив. Будто бы они действительно были недалеки от истины. А гость просто печально улыбнулся и вздохнул, качая головой.
— Но все меняется. Даже время. Даже я, Юра, — признал правоту собеседника мужчина за стойкой. — И сейчас мне больно смотреть на то, что творится за дверью.
Гость вскинулся, с лёгким удивлением воззрился на хозяина, будто вопрошая: Ты и изменился? Но вслух ничего такого сказано не было. Лишь еще один глоток крепленого.
— И что хочет предложить хозяин этого досточтимого заведения после такой речи? — с легкой примесью ехидства уточнил Юрий, снова прикладываясь к содержимому стакана. — Неужто отправиться наружу и спасти несчастных от уготованной участи в виде ходячих мертвецов, жаждущих сожрать других людей. По-моему, нормальная концовка этой скучной истории.
Бармен скривился, как от съеденного без текилы лимона. Криво усмехнулся и достал бутылку воды, после чего глянул на часы. От его гостя не скрылось это движение, и он подозрительно нахмурился. Но бармен захлопнул крышку и убрал часы в карман за пару мгновений до того, как его собеседник успел задать вопрос.
— Совсем скоро ты изменишь свое мнение, Юр.
— Думаешь, Велес? В последний раз подобными словами мне говорили о том, что мой удел — играть для мертвецов. И что в конце концов я поверю в нужность этого.
— Вот скоро ты и поймешь, что это действительно важно.
— Велес... Ты такой же, как она.
— Так мы с ней где-то в одной из реальностей были женаты. А муж и жена — сам знаешь, — и он улыбнулся. А в этот момент открылась дверь, впуская звуки ужаса и бесконтрольного голоса в это уютное заведение.
Юрий обернулся посмотреть, что же распахнуло створки в столь неурочный час в городе мертвых, но живых. И, увидев, кто это сделал, он слегка оторопел. Рука со стаканом так и замерла, не донеся свою ношу до цели. Ведь на мужчину из-под черных ресниц смотрели яркие карие глаза.
Те самые, что он видел во снах.
— Не может быть...
— А я говорил, что все изменится, — хмыкнул за спиной человека бармен, довольный, как кот над открытой крынкой со сметаной. — И тебе придется отправиться в путь. Ведь об этом попросит...
— Моя дочь, да? — шепотом задал вопрос Юрий, прерывая собеседника. — Ну и сволочь ты, Велес.
— А ты думал в сказку попал? — усмехнулся в стакан бармен, после чего сделал большой глоток. — Нет, Юр. Все гораздо хуже. Это жизнь. И ты в ней тот, кто играет отходные.
— Она в курсе?
— Она меня об этом и попросила, Юр... Спаси уже этот гребанный мир.
— Ну вот же вы все твари, бессмертные...
— Сам такой же, забыл?
— В-вы... вы мне поможете? — прервал их эмоциональный диалог шепотом девичий голосок от входной двери. — Мне надо найти... Папу.
— Вот дерьмо, — выругался человек, поднимаясь со стула и подхватывая чехол. — Ну пойдем, девочка. Поищем твоего папу. А то как он мог такую красавицу упустить.
Скрипнула дверь, возвещая об уходе.
***
И двое покинули заведение. Бармен остался один. Или почти один. Из подсобки вышла высокая женщина в черном. Села на то самое место, где сидел до этого музыкант. Махнула рукой, подзывая владельца заведения. Тот усмехнулся и подошел, задумчиво смотря в чернильно-черные глаза гостьи... или спутницы.
— Тебе не жалко его? — она говорила шепотом. Но ее голос отражался отовсюду, будто она кричала со всей мощью. Бармен поморщился, щелкнул пальцами, и дребезг бутылок ушел вместе с мириадами отраженных шепотов той, что пришла. — Да, так лучше.
— Мне уже давно неведома жалость, ты же знаешь. Всего лишь сплетаю нити судеб, помогая найти им их цель. Добрый дедушка, которому пишут письма по праздникам.
— Отставь словоблудие, Велес. Слишком давно мы друг друга знаем. Когда-то и ты был на его месте. Забыл?
— Я помню, Фелиция. Все помню.
— Не зови меня так. Это имя уже давно мне не принадлежит.
— Но именно им ты называлась, когда мы были вместе, — недовольно сказал мужчина за стойкой. — И мне оно так нравилось. А как тебя зовет твой новый избранник?
— Ревнуешь? — женщина улыбнулась, откидывая серебро волос с лица. — Великий Велес ревнует?
— В первую очередь, я не Великий Велес. Я — человек. И ничто человеческое мне не чуждо...
— Опять за свое? Уже все решили. Ты сам отказался от того, что я тебе предложила в итоге.
— А он?
— Он? — усмехнулась женщина, поправляя корсаж черного платья. — У него не было выбора. Он играл на похоронах и больше ничего не умеет.
— То есть ты даже не дала ему малейший шанс отказаться?
— Больше я таких ошибок не совершаю.
— Я был ошибкой?
— Да. Я в тебя влюбилась. И до сих пор люблю. А ты любишь этот мир.
Мужчина нахмурился, не поверив ни единому слову. Но с другой стороны, зачем этой особе врать? И кое в чем она была права. Он привязался к этому миру. Впервые за долгие вечности, что его бар открывал двери в самых разных частях миров и весей, он почувствовал что-то родное.
— Но Смерть не может любить... — зашел бармен с последних козырей.
— Все меняется, Велес. Даже я. — женщина улыбнулась, накидывая капюшон. — Так ты сказал Юрию? Вот и я изменилась вслед за тобой. И влюбилась, как последняя школьница в своего учителя.
И следом прозвучал такой яркий перезвон ее смеха, что бармен даже забыл, кто именно перед ним. А она — забыла, что сама его поставила вечность назад за эту стойку, подарив все и сразу и тут же это отобрав. Да, у бессмертных нет шанса что-то изменить в своей судьбе. В отличии от смертных.
Уж Смерть-то понимала это слишком хорошо.
Но любить-то им не запрещено. Других. Себя. Целые миры.
Молча выпили, смотря друг другу в глаза. Бесконечная тьма и там, и там. Только у одного из собеседников лишь две угольные точки зрачков, у собеседницы все пространство между ресницами залито мглой. Но даже это не могло скрыть, что эти двое хотели бы отдаться пылающим чувствам, но...
Бессмертным ничего не изменить в своем предназначении. И они навсегда останутся теми, кто есть.
***
А в это время двое шли по разрушенному городу. Он смотрел на нее, она же смотрела вперед. Этот мир разучился любить. Но она верила, что может ему напомнить, несмотря на боль и ужас болезни, что пожирала его изнутри. Шедший рядом с ней же... просто знал, что будет помогать ей во что бы то ни стало.
Ради глаз той, что приходит во снах. Ради ее улыбки.
Ради надежды, что он наконец-то снова дома. В том мире, где он еще умел любить. И его пальцы еще знали мелодии песен о счастье. Когда он был просто человеком, а не указывал заблудившимся немертвым дорогу к Стиксу и лодочке Харона. Он истоптал десятки миров в поисках этого.
Того самого, который он любил и ненавидел всем сердцем. Ведь он подарил и забрал все то, что было дорого и важно.
Точнее, музыкант так думал до сего дня. А теперь... теперь в глазах снова затеплилась...
— Надежда.
— А, что? — удивился он, сбитый с толку ее голосом. — Что ты говоришь?
— Говорю, меня зовут Надежда. Мама так назвала. Говорила, что потом пойму, когда придет мой черед. И чтобы я нашла папу. А я даже не знаю, где его искать, — девчонка, которой на вид было лет 12-13, печально вздохнула. — Мама только сказала прийти к бару с вывеской «Меж двух миров», когда будет очень трудно.
Она украдкой смахнула слезы с глаз, но он все равно заметил и замер в нерешительности. Что сказать? Что делать? Как быть? На эти вопросы у него не было ответов.
— Мы найдем его. Обязательно, Надя. Только сначала надо разобраться с этим ужасом вокруг. И я знаю, кто нам может помочь.
— Правда? — девочка засияла, как маленькая звездочка.
— Правда. Меня Юрой зовут, кстати.
— Ух ты! А папу так же звали, — она улыбнулась еще ярче, хотя, казалось, куда уж больше. — Мама часто говорила о нем.
Музыкант заметил краем глаза движение, бросил туда быстрый взгляд и удивленно вскинул брови. Мертвецы, жаждавшие полакомиться человечинкой, отступали, едва завидели яркую улыбку девчонки. Будто они боялись той красочной радости, что играла искрами в глубинах карих глаз.
Но говорить он Наде ничего не стал.
— Ладно, идем, Искорка. Путь нам предстоит неблизкий.
— Мама меня тоже искоркой звала, вы знали? Может, вы и маму мою знали? Вот здорово!
Она улыбалась, тараторила, смеялась, а мир за их спинами будто оживал, вдруг вспоминая, что есть другие краски кроме серого, бурого и черного. А эти двое шли вперед, чтобы найти себя, по пути спасая мир. Ведь путь был неблизкий. Надо было научить мир снова любить.
И надеяться.
Отходная для целого мира
Город в огне. Я бреду между разрушенных домов. Город умер на моих руках. И я умер вместе с ним.
А ты умерла, моя знакомая незнакомка? Ты, единственная и ненаглядная девушка в белом, которая заставила меня встать? Заставила перешагнуть через мертвого друга, отречься от ненужного прошлого, увидеть ядерное зарево над родными стенами...
Ты умерла?
Или никогда и не жила? Никогда не ходила босиком по мокрой от росы траве, не слушала пение птиц, не наслаждалась закатными лучами, не ощущала дуновение ветерка на коже.
А может... может, ты — такая же, как и те монстры, что вокруг? Те, что нацепили лица друзей и знакомых. Вселились в их тела, превратив их в ненастных тварей, жаждущих лишь плоти.
Или, может, ты из тех, что чуть выше в иерархии умертвий и немертвых? Сверхсильные, могущественные и бесконечно голодные хищники с памятью величайших героев и злодеев... Может, ты из них? Просто ты стала такой слишком давно, и уже смогла перебороть бесконечную страсть к убийству и теперь лишь издеваешься над еще живыми?
Кто ты, девушка в белом?
И кто я?..
А самое главное — почему я еще жив? Почему?!
Почему в мире мертвых в живых остался музыкант, не знающий, куда идти? В этом мире еще остались другие живые, или всех уже сожрали?
— Что ж... Идем, девочка. Пора в путь, — и мы закрываем с дочкой дверь бара, где остался черноглазый бармен со странной усмешкой.
— Слушай, Юр, а почему ты не боишься их? — сказала девочка, смотря на меня.
Я задумчиво смотрю на замершие на самом краю освещенного пространства изломанные тела с оскаленными ртами и пустыми глазами. И не могу ответить на ее вопрос. Ибо это не я не боюсь.
Это они бояться.
И... не меня. Совсем не меня. В этой истории есть еще одна участница, которая не смогла явиться к нашему огоньку. Надя же просто сидит и смотрит своими огромными глазищами. И что мне ей ответить?
Что я тоже должен был сдохнуть лет двадцать назад в огне ядерного взрыва?
Что она — моя дочь, о которой довелось мне узнать всего несколько часов назад?
Что я своими глазами видел женщину в белом, вестницу вечного покоя?
Что сама Надя — отголосок той вестницы в этом мире, которую не ждал никто?..
И что в мире уже не осталось надежды? И я не о людях, а о чувствах.
— Я их боюсь. Боюсь увидеть среди них родных и близких, Надя. Боюсь окончательно поверить, что этот мир уже умер вместе со всеми нами. И мы лишь отголоски тех, кем должны быть... — веточка отправляется в огонь, чтобы сгинуть в алчущем пламени. — Самое страшное — остаться в мертвом мире одному, Надь... Поверь мне — я успел это прочувствовать очень хорошо.
Я смотрю на девчонку, которая задумчиво смотрит на искры, улетающие вверх. Небо все так же безнадежно далеко и безнадежно безразлично. Этим звездам все равно, что творится здесь, на земле. Устало тянусь к чехлу, что со мной таскается по руинам все эти годы. Тертый твердый кейс в котором лежит единственное воспоминание о былом.
Гитара.
И вот звучит музыка. Старая, забытая песня, написанная уже пятнадцать лет назад. Тогда, когда мир еще знал этой гадости. Но я уже был с ней знаком.
Ты когда-то был одним из героев,
А потом ты стал одним из врагов.
Ты когда-то кричал, что достоин.
А потом доказал, что не смог...
И теперь в твоем мире все просто серо -
Охладел и погас твой уставший очаг.
Ты когда-то считал себя единым-целым,
А теперь проживешь ты и так.
Короткий перебор. Внимательный взгляд Надежды царапает саму душу сквозь загрубевшую от старых ран шкуру. Она ищет во мне то, чего там уже нет. Возможно, и не было никогда.
Все равно и ровно
Уже давно.
В этом мире грешном
Все решено:
Что злодеем проще, а героем больней...
Ты устал от этих дней.
Я писал эти строки не о себе. Но Надя понимает, что это лишь попытка абстрагироваться, отречься от внутреннего ощущения разрушения и умирания. Она видит гораздо больше того, что обычно видит ребенок.
Но она — и не обычный ребенок.
А кривоватые, надрывные строчки продолжают звучать в умирающей тишине.
Средь ненужных и брошенных мнений,
Средь историй, сочиненных впотьмах
Есть один непризнанный гений,
Чье ты имя забыл впопыхах.
И он пишет строку за строкою,
Повествуя о мире и как тот живет:
О том, как злодеем стать герою;
О том, как забыть домой поворот.
Я закрываю глаза. Мне уже все равно. Музыка медленно, но верно захватывает все естесство, прорываясь откуда-то изнутри. Пальцы, закостеневшие и такие грубые, еще помнят, что и где надо делать, чтобы инструмент звучал. Связки тоже с каждым мгновением набирают силы, голос становится чище, и...
Все равно и ровно
Уже давно.
В этом мире грешном
Все решено:
Что злодеем проще, а героем больней...
Ты устал от этих дней.
Музыка рвет тишину вместе с неуверенными аплодисментами.
Музыка умолкает. Затихают аплодисменты. Замирает мгновение. Все ради того, чтобы в ушах почувствовать бесконечную пустоту. Звуков нет. Все замерли следом за музыкой. Нет ни шелеста травы, ни отзвуков ветерка, ни недовольного ворчания потрескивающего пламени.
Даже хрипа пробитых легких и скрежета желающих вонзиться в беззащитную плоть зубов нет.
Тишина.
Потом все возвращается. Неспеша, с опаской, будто непонимая, как это возможно. Трава. Ветер. Пламя. Все эти звуки снова тут. Я открываю глаза. Ведь в картине мира кое-что сломано. Нет такого привычного звука, ощущаемого на самом краю сознания.
Я не слышу, как стонет умирающий мир. Не слышу мертвецов. Не слышу шепота их псевдожизни, который зовет присоединиться, стать частью, подчиниться и отдаться Вечному Голоду.
Есть лишь блаженная тишина в глубине подсознания.
— Юр... А почему они больше не двигаются?
— Что? — вскидываюсь следом за словами. Смотрю вокруг. И... понимаю, что ничего не понимаю.
Мертвецы больше не двигаются. Совсем. Будто они умерли окончательно.
— От них что-то отделилось... Что-то... потянулось наверх... — ребенок рядом пытается подобрать слова, чтобы описать то, что происходит.
Но мне не надо ничего объяснять. Я-то отлично осознаю, что конкретно сейчас творится вокруг нас. Заключенные в гниющих телах хищным вирусом души умерших наконец-то обрели покой. И медленно покидали бренную землю, чтобы найти приют в новых мирах колеса жизни.
— Я вижу, Надя... Но ничего не понимаю.
— Ты... сыграл им прощальную песнь, — недоуменно говорит она. — Я читала про такой обряд. Будто людям обязательно нужно сыграть песнь на прощание...
— Отходную мелодию. Но я не играл отходную. Я просто... играл.
— Значит... значит, именно этого им и не хватало, — смотрит она на замершие тела, насупив высокий лоб. — Они просто не могли уйти. Песня сломала цепи.
— Возможно, Искорка... Возможно.
Женщина в белом сидела у идеально сложенного камина из серого камня. Задумчиво гладила серебристые волосы узкой ладонью с тонкими пальцами. Лицо не выражало ничего. Помещение, укутанное мраком, прятало в перине черноты свои размеры и форму. Лишь свет от огня в окружении камней лишь немного разгонял этой бесконечную мрачность.
Будто задумавшись, она остановила движение руки, чуть дрогнули полные губып. Плавный поворот головы, идеально выверенная поза на грани между сексуальностью и аристократизмом.
— Ты не удивлена, Фел, — зазвучал из мрака мужской голос. Объемный баритон заставлял вибрировать, казалось, сам воздух, а приятная хрипотца разбавляла красоту и добавляла той самой пряности в речь, за которую многие женщины готовы были продать и душу, и тело. — Довольна?
— А с чего мне удивляться, Велес? — улыбка на лице женщины стала шире, ненадолго обнажив совсем нечеловеческие, идеально белые зубы. Особенно внимательный заметил бы по четыре клыка в каждом из рядов жемчужин. — Я знаю, кто он. И кто она. Впрочем, ты — тоже.
— Но почему ничего не сказала ему?
— Наверно... потому что мне так захотелось? Это же добавляет интригу в происходящее, не так ли? — она позволила себе взять со столика бокал с напитком и пригубить. — Не ты ли приучил меня к этим играм, Хозяин всех дверей?
В освещенное пространство вышел и сам обладатель голоса. И он разительно отличался от явной хозяйки этих мест. Если та была слишком идеальной, ненастоящей, лишенной изъянов, то он...
Он просто был обычным. Пыльные ботинки, потертые брюки, слегка мятая белая рубашка с закатанными рукавами, обнажавшими покрытые шрамами и татуировками руки. Лицо видавшего виды человека избороздили морщины и прочие следы активной жизни.
Лишь глаза выделялись на фоне всего этого. Живые, хитрые, умные... они оставались молодыми и внимательными, не смотря на неопределенный возраст носителя с серебром седины в темных волосах.
Но все равно он ощущался каким-то потасканным, что ли.
— Но чего ты хочешь? — спросил он, вставая подле изысканного кресла, в котором возлежала белая женщина.
— Наблюдать, — будто в истоме потянулась она. — Все, что хотела, я уже сделала. И это даже больше того, что я должна была сделать.
— Бросаешь их напроизвол своей сестры?
— Даю им шанс. Этот мир не выдержит двух таких, как мы, Велес, решивших сыграть партию против абсолютного уничтожения, — она пригубила еще раз и отставила бокал обратно на стеклянную столешницу.
Мужчина улыбнулся. Коротко кивнул собеседнице и растворился во мраке, будто его никогда тут и не было.
Женщина же снова посмотрела на бьющиеся о стенки языки пламени. Покачала головой и нахмурила четко очерченные брови.
— В этот раз они должны справиться без нас, Велес, — шепнула она в никуда, печально вздохнув. — Иначе не им, не нам никогда не стать свободными.
Ночь молчит. Уже давно погас костер.
Но я все так же сижу и смотрю в мертвую пустоту вокруг. Сон уже давно от меня далек, как Альфа Центавра от нашего Солнца.
С той самой вспышки над Чернобылем, который разделил мою жизнь и жизнь всего мира на «до» и «после». Ведь именно там началась история, которая закончилась новыми вспышками. Война со смертью, которую уже невозможно было бы выиграть, как только она началась.
Основная проблема таких войн — они уже не заканчиваются.
О чем и говорила женщина в белом, когда показала мне путь через ракетный удар. А ведь я — всего лишь музыкант. Просто человек, который слишком хорошо играл на похоронах и свадьбах. И что в итоге? У меня есть дочь, которая может быть кем-то большим. У меня есть мир, на который я собирался плюнуть. У меня есть жизнь, которую я...
Должен спасти. Должен ради Искорки. Негоже ребенку расти в такой свалке.
Отвратительно менять мнение. Но куда деваться? Я же теперь отец, как бы это отвратительно не звучало.
Медленно встаю. Битое еще в юношестве колено отзывается скрипом, но все же это не мешает мне сделать то, что должно. Ненавижу чувство беспомощности. Сраный бармен. Долбанная тварь в белом.
Играют людьми, как фигурками на доске с клетками черных и белых цветов. И что в итоге?
Ложь. Весь мир — это ложь. Вся жизнь — это ложь. Иллюзия надежды. Иллюзия борьбы игрушек с кукловодами. Но в ней нет смысла. По крайней мере... не было. А теперь — есть. И, боюсь, кукловоды знали, что именно это сподвигнет поменять точку зрения.
Маленькая песчинка, с которой начинается обвал, стоит есть упасть с вершины горы.
И теперь... надо искать пути для того, чтобы солнце осветило утром не смерть, а жизнь.
— Видимо, именно этого ты и ждешь, бармен, — вздохнув, говорю я поднимающемуся на горизонте солнцу. — Ведь я не боюсь мертвецов. А они боятся твоей спутницы...
— Что ты говоришь, Юра? — вдруг слышу голос.
Поворачиваюсь и вижу, что она потягивается, потирая глазки от дремы.
Что ж... теперь можно начинать путь к светлому будущему.
— Когда-то для меня все было по-другому. Другие ценности, другие задачи, другие цели. Когда-то... Я был героем, возможно. В меня верили. Вы и подобные вам верили. Но многое изменилось, как, я думаю, все заметили. Многое, если не все. Мир стал другим. И я стал вместе с ним.
Короткая пауза, и шипящий голос, лишенный интонаций и эмоций, продолжил свой странный монолог.
— Меня держали в узде нормы, догмы, законы. Привычка и мораль указывали путь. Осознание ценности каждой жизни помогало сделать выбор. Я соответствовал всему этому. До самого последнего момента. Пока не случилось небольшая оказия, — снова пауза, будто кто-то пытался изобразить хоть какое-то подобие чувств.
Раздался сдавленный всхлип, чей-то стон, но они тут же стихли под хлесткими ударами.
— Зато сейчас я ощущаю себя свободным. Тем, кем должен был быть всегда. Не жалкой шавкой у ваших ног, а хозяином таких шавок, — безэмоциональный голос прервался ненадолго.
А кто-то другой закричал. Истошный крик отражался от стен, вибрируя нотками боли и страха. Но вскоре он стих.
— Раньше меня сдерживали оковы человечности. И все было сложно, ведь вы были, как я думал, равными. Но теперь... теперь все просто. Ведь вы — всего лишь еда.
И новые крики отразились от стен полуразрушенного небоскреба.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге