Мой талисман

Глава 1

– Цилиндра только я не нашел, – уточнил Александр, и зачем-то добавил: – Увы.

– Ничего, – безмятежно откликнулся из-за стола молодой человек, с видимым наслаждением доставая и выкладывая перед собою в ряд несколько листков.

Он подровнял их, подправил пальцами уголки. Надо ж, до чего стараются аутентичность соблюдать, подумал Александр, ловя себя одновременно на уважении и раздражении. Заявочки вот на бумажках пишут. Чуть ли не от руки.

– Зато вон у вас какая выползина, – в голосе молодого человека засквозили подбадривающие нотки. – Знатная, да. Сразу плюс балл.

– Что-что? – на автомате переспросил Александр, и тут же мысленно обругал себя: зря, глупо вышло. Некомпетентно.

– Сюртук, говорю, у вас отменный, – откликнулся администратор. – Да и с именем вам, гляжу, повезло! – Парень вскинул лицо и уставился сквозь тонкие очки прямо на Александра. – В нашей среде – знаете ведь, да? – совпадение имён считается за отдельный добрый знак. Всегда ведь, знаете, ощущаешь себя уверенней, когда к тебе обращаются, ну… – Голос его сделался мечтательным. – Не только как к герою!..

– Ага, – Александр неопределенно кивнул и, чуть подумав, развел руками. Мол, согласен, да.

Справа коротко скрежетнуло, и он невольно дёрнул головой. Большая ажурная стрелка за толстым стеклом жила своей жизнью. Перескочив очередное деление, она трепетала, силясь удержать бегущую минуту.

Часы были огромные, выше человеческого роста. Гулкий дубовый ящик многократно усиливал любой шорох, порождаемый копошащимся внутри механизмом. Но главное, – часы эти совершенно точно были современниками эпохи, куда Александру, если всё, конечно, пойдёт по плану, разрешат ступить ровно через две минуты.

Разница лишь в том, что часы – настоящие.

Не подделка.

Он вдруг понял, что робеет, сжимается внутренне под их взглядом.

– Знаю, что вы читали регламент, и всё же обязан предупредить, – молодой человек вытянул палец. – Никаких современных гаджетов и попыток ими воспользоваться. Никаких подсказок. Любое нарушение тут же засекается, и за ним следует дисквалификация. Вы навсегда теряете право участвовать в наших проектах.

Александр развёл руками, молчаливо заверяя: никакой запрещёнки.

Он не врал. Он действительно решил в этот раз играть по правилам.

– Что ж, – администратор поднялся и с воодушевлением прошествовал к двери. –Минутная готовность. Давайте так: я – открываю, вы – заходите. Дальше всё – исключительно на ваше усмотрение. Обратно сами. Когда поймёте, что всё, вы закончили. Ну, если вдруг что, – он блеснул очками, – можете и бежать. Удерживать никто не имеет права. И да: в принципе, вы не обязаны ничего объяснять. Ни вашему оппоненту, никому. Даже и нам. Вы поняли? Всё поняли?

Александр покивал.

Щелчок дверной ручки совпал с хриплым выдохом часовой стрелки.

У окна, положив ладони на широкий подоконник, спиной к двери стоял человек. Мужчина.

Уже хорошо, с облегчением подумал Александр. Минус слюни-сопли, весь этот адюльтеровый романтИк! – то есть, это всё, конечно, потом тоже будет, но уж, заполучив контракт, с этим мы справимся. Нормально всё будет, это не самое сложное!

В следующий миг человек обернулся. Точно в старом кино: порывисто, картинно. Он впился взглядом в Александра, приподнял брови, потрясенно выдохнул:

– Брат Пушкин!..

И ринулся навстречу.

Неловко схватив Александра за руки, он на секунду притянул его к себе, крепко сжал в объятиях – и тут же отстранил, явно желая избегнуть неловкости. Держа его за плечи, он вглядывался изумлённо в его лицо, бормоча:

– Ты ли это?! Как же это… Надо же...

– Благословенный день, – изрек Александр, стараясь говорить с максимальной теплотой. Он не знал, как обращаться к собеседнику, и оттого действовал, как заранее договорился с собой: – Здравствуй, друг мой, – сказал он. – Друг бесценный...

– Да будет тебе!.. – собеседник смущённо рассмеялся – и опять вперил в него восторженный взгляд. – Но как же счастлив я!..

Тёмные, чуть вьющиеся волосы. Ясные серые глаза… Кто же это? – лихорадочно гадал Александр. Пущин? Не похож. Дельвиг? Точно нет. Данзас! Кто их там ещё был-то? Кюхля. Рылеев. Вяземский. Жуковский… Он едва удерживался, чтобы не вырвать из рук собеседника ладони – и не схватиться ими за щёки: ему казалось, что так быстрее и надёжнее думается.

– Помилуй Бог, друже, ты ведь с дороги! – спохватился собеседник. – А ну, велю-ка я своим с трапезой поторопиться. Сейчас, – и он решительно шагнул к двери.

– Нет, нет, постой! – забормотал Александр, пытаясь удержать «друга» и наскоро втискиваясь между ним и выходом. То-то будет дело, завалить собеседование в первую же минуту. – Успеется. Не шибко-то я голоден. Давай-ка лучше… вот! – Спасительный взгляд его упал на столик у дивана, над которым, точно припасённый для него неведомой силой, возвышался убедительный восклицательный знак тёмной бутылки, наполненной ещё более тёмной жидкостью. – Это же…

Друг обернулся, просиял и ринулся к столу.

– И впрямь! – воскликнул он. – Лучшее бордо за счастливую встречу!

Разливая вино, он слегка суетился. Но не как человек, который таков всегда. Напротив: было ясно, что обычно такая порывистость ему несвойственна. Движения его были быстрыми, и при этом чёткими, выверенными. Словно…

Словно у военного хирурга.

Развернувшись, он протянул Александру бокал. Левой рукой, сжимая свой в правой. И восторженно, нараспев – проговорил:

– Ведь ты, Бордо, подобен другу,

который в горе и беде!..

У Александра перебило дух от радости: он понял, что знает продолжение! И подхватил:

– Товарищ завсегда, везде,

готов вам оказать услугу

иль тихий разделить досуг!

Да здравствует Бордо,

Наш друг!

Они договорили вместе, в унисон, и, хохоча, обнялись.

– Как же я… тосковал!.. – сказал человек уже позже, когда они сидели друг против друга на атласном диване (Как гладок и прохладен этот сизый матерьял, очаровательны подлокотники с завитками! А эти тяжёлые шкафы вдоль стен, нагруженные настоящими бумажными книгами! Оттоманка, нарочито кривоногая, торшер с прихотливым абажуром!.. Что и говорить: молодцы они, эти авторы проекта. Дело знают. Не халтурщики, навроде Александра). – Да что там я. Вся Россия тосковала.

Александр изобразил скромную улыбку. Он понимал, что слова друга вроде и не обращены напрямую к нему. И тем не менее, не мог не ощущать неловкости.

– Я вижу, ты без трости, – обратил внимание товарищ. – Как уже, не досаждает проклятый «рюматизм»?

– Да, бог миловал, – подтвердил Александр. – Гораздо лучше, знаешь, в последнее время.

– И железом калёным прижигать не пришлось? – засмеялся тот.

– Не пришлось!..

Что реальный Пушкин страдал ревматизмом, и оттого часто ходил с тростью, а на диване сиживал, поджав здоровую ногу, а больную правую – наоборот, осторожно вытягивал, Александр, к счастью, знал. Но, готовясь ко всем этим пробам, он решил на этом не играть. На мелочах легко забыться, и в самый важный момент – начать делать что-нибудь не то. Чем больше частностей, тем легче проколоться. Глупо усложнять себе работу. Сейчас главное – заполучить место. А уж потом – скажут сделать, сделаем. Начальству виднее.

Давыдов, – тем временем не переставал он перебирать в голове. – Корсаков. Малиновский. Горчаков. Грибоедов...

– А помнишь, друг мой, Оренбург?

Так, насторожился Александр. Оренбург. Это уже наводка!

– Бердская слобода... Славные места, пугачёвские. Степные, лихие. Сказочные! – Собеседник вдохновенно уплывал в воспоминания. – С утра наскоро перехватишься в трактире, и на весь день – жить! Разговаривать. Слушать. Сколько вокруг былей, сказаний, слов! Сколько дивных самоцветов!..

Пушкин был в Оренбурге. С кем, чёрт возьми?! Слова. Слова…

– Сколько волшебных находок разведано. Записано. Именно там ведь ты мне впервые и сказал – то, что потом судьбою стало!

Александр слушал, затаив дыхание.

– Мы ещё были на «вы»… Вам можно позавидовать, сказал ты. Ибо ведь у вас есть цель. Не простая это затея, не баловство пустое, это ваше собирание слов. Это ведь дело на всю жизнь!..

Собирание слов!!!

Господи, это же Даль! – пронзило Александра внезапное озарение.

– Годами копить по крупицам, приумножать сокровища, – говорил тот вполголоса. – А потом вдруг взять, да и распахнуть все эти сундуки. Перед изумленными современниками, перед потомками!..

Владимир Иванович Даль! Великий ценитель и собиратель слов. Автор «Толкового словаря живого великорусского языка». Бывший чиновник особых поручений при оренбургском военном губернаторе. А впрочем, почему бывший, мысленно поправил себя Александр.

Да-а… Ну и дела.

– Никогда я не забуду, – Даль поднял на него проницательные серые глаза. – Катит кибитка наша меж полями. И мы сидим – вроде и рядом, а вроде и каждый сам, в своей отдельной повести. Я гляжу на тебя, а ты, – Даль складывает руки на груди, хмурит брови, изображая. – Сидишь и смотришь будто в одну точку. Здесь и не здесь. Потом уловил мой взгляд; встряхиваешься так по-птичьи, улыбаешься. И разводишь руками: «Пишу!».

Александр покачал головой.

– Удивительно, Владимир. – Он впервые назвал своего оппонента по имени, и обрадовался, когда тот улыбнулся лучезарней прежнего. – Удивительно, как ты хорошо, ярко всё помнишь. Это значит… – Он вдруг ощутил нежданный прилив вдохновения; он напряг память, залез в самый дальний её уголок, дабы выудить оттуда то, что с реальным основанием можно произнести разве что раз в жизни. – Это значит – non omnis moriar…[*]

– Да, – подтвердил Даль. – Истинно так, друг мой. Истинно так.

Пригубив бордо, Александр увидал, как собеседник привстаёт, выуживая нечто из кармана сюртука.

– Я принёс тебе твой талисман, – сказал Даль.

На ладони его возник миниатюрный ларчик из светлого дерева. Даль нажал крохотную защёлку, откинул крышку и протянул открытую шкатулку Александру.

Внутри, в крохотной бархатной колыбели, дремал массивный перстень с квадратным зелёным камнем.

Изумруд неужто, подумал Александр.

– Видишь, – сказал Даль. – Я сберёг его. Полжизни был он со мною. А кажется, что и всю жизнь. И как же много он принёс мне пользы! Как гляну ведь на этот перстень, так и хочется сразу приняться за что-нибудь порядочное!

История с побрякушками Александру помнилась крайне смутно. Чёрт, ровно экзамен в школе сдаю, подумал он с лёгкой досадой. Кольцо-талисман. У Пушкина их вроде было два: с изумрудом и с сердоликом. Одно он перед смертью передал Жуковскому, а второе Далю. «Возьми на память, друг. Мне уж больше не писать…»

– Я счастлив вернуть его, – проговорил Даль. – Теперь-то уж… Теперь уж можно.

Александр понял, чего ждёт его визави. Медленно, чтобы не выронить, он достал из шкатулки перстень. Повертел в пальцах, разглядывая крохотные царапинки, свидетельства долгой, вдохновенной, подлинно осмысленной и содержательной жизни. И наконец – аккуратно надел на указательный палец левой руки.

Перстень был велик. И, стоило его отпустить – тут же развернулся вниз тяжёлым камнем. А затем и вовсе свалился с пальца. Александр едва успел его подхватить.

Даль озадаченно посмотрел на него.

– Не так ведь, – проговорил он. – Большой.

– Ну да, – досадливо признал Александр. – Велик стал отчего-то.

– Нет, – сказал тот. – Палец большой. Ты ведь на нём его носил.

Александр неловко усмехнулся. Есть такое старинное словечко – «спалился». Ещё шажок-другой, и будет впору, подумал он.

– А выползина эта твоя – краше прежней, – заметил тем временем Даль.

У Александра кольнуло в груди. Опять это слово! Теперь уж ясно, что и тот, очкастый, в приёмной, не зря его ввернул-то! Хотел что-то проверить. А что?!

В приливе странной решимости он крепко сжал кольцо в правой руке, вытянул вверх большой палец левой. И насадил сверху тяжёлую болванку.

Перстень сел как влитой. Буквально вмиг – он слился с кожей и перестал ощущаться на руке. Даже породистая тяжесть его куда-то делась. Непривычный к украшеньям Александр поразился: он не помнил ни одной другой вещицы, которая бы на его памяти так умела.

– И ноготь свой мизинный ты отчего-то перестал беречь, – продолжал дотошный Даль, не дожидаясь, пока «приятель» завершит общение с талисманом. – Не длинен он больше. Сточился совсем. Отчего так, друже? – И, не дожидаясь ответа, продолжил: – А когда-то, ведь помню, ты самым большим несчастьем мнил его сломать. Охранял всячески. А в дорогу, дабы сохранность обеспечить, брал с собой золотой напёрсток!

Чем дольше он говорил, тем сильнее на Александра наваливалась усталость. Усталость и раскаяние. Он понял, что рядом с искренностью Даля ощущает себя деревянным болванчиком. Зря он всё это затеял. Не его это место, и не его право – здесь сидеть. Можно, конечно, было с самого начала закуситься с собой; подготовиться как следует! – прочесть, выяснить, прознать, впитать всё до самых крохотных мелочей. Что этот Пушкин любил, каким был он, чем жил и дышал. С кем дружил, куда смотрел, что ценил. Во что верил, в чём и перед кем был виноват. Но для этого – надо было иметь другой характер. Или хотя бы просто другую привычку.

А Александр привык халтурить. И, на самом деле, знал это всегда. Яркая внешность досталась ему от природы; о том, что он похож на знаменитого поэта, ему твердили с детства. Но в остальном – он всю жизнь скакал по верхам да верил в авось. Да, Пушкин тоже был русским и верил в авось! – в этом Александр не сомневался: зачем бы иначе его великий тёзка порою так поступал, такие выбирал для себя событья? Однако ведь вот – и авось бывает разный. Вот какое дело, брат Пушкин. Да.

– А потерявши голову, по волосам не плачут, – сказал Александр.

И это был ответ и на Далев вопрос – «отчего», и на его собственные мысли.

– Скажи, брат Пушкин, – промолвил Даль, и взгляд его посмурнел. – А не встретил ли ты потом Николеньку? Потом. Понимаешь ведь. Когда…

– Кого? – осторожно переспросил Александр.

– Ну, братца же своего. Николеньку.

– Лёвушку! – улыбнулся Александр. Ну, уж на такой очевидности его не поймать. Любой, читавший биографию Пушкина, хоть и справа налево по диагонали, осведомлён, что у того был брат Лев. И сестрица Ольга. Старшенькая.

– Нет, – настойчиво поправил Даль. – Николеньку. Который тебе показывал язык, когда лежал больной,.. лежал при смерти. Ты рассказывал, давным-давно. Мне и, кажется, Нащокину...

Александр растерялся. Даль, однако, не обратил на это внимания. Он был занят своими мыслями.

– Ты, видно, полагал, что я забыл. – А я нет. Не забыл. У меня, видишь ли, есть на то причина собственная…

Даль уже не смотрел на Александра. Просто сидел и говорил куда-то в пространство.

– Николенька, младший братец и товарищ по играм. Тебе было восемь, а ему шесть, когда он занемог. Накануне ещё вы ссорились, играли. А тут – он лежит в постели. И что-то тёмное нависло над душой твоей и над домом. Тебе стало жаль братца. Ты подошёл к его кроватке – с участием. А Николенька не хотел показать, что ему плохо. Что он слабее и проиграл. И он скривился и показал тебе язык. Чтоб поддразнить. А уж на следующий день вы не свиделись больше. Он умер…

Александр слушал – и не верил ушам. Никогда в жизни никто не рассказывал ему, что у Пушкина был другой брат. Они много читали Пушкина, «проходили» его в школе; в институте – декламировали его стихи на занятиях по актёрскому мастерству. Но ни тогда, ни позже – никто ему не поведал, не упомянул о том, что он был. Николенька. Маленький дружочек, навсегда потерянный в детстве. Как же ему было, бедному тёзке? – с горечью, почти с ужасом подумал вдруг Александр. Говорил ли он себе: не привязывайся больше ни к кому! Ведь завтра его может уже и не быть на свете! А твоя боль, твоя потеря – останутся с тобой на веки вечные?..

– Хотел бы я услыхать, что ты потом его встретил, – тихо сказал Даль. – Потому что это значит, что и у меня есть надежда. Увидать своего Лёвушку. Младшего, любимого из трёх братьев моих. Грешен я перед ним, Саша. И ведь так не хотел, понимаешь?! Не хотел вовсе. А так его подвёл…

– Чем же? – выдавил Александр.

Не то чтобы ему хотелось спрашивать. Разговор этот становился для него всё тяжелее, как всякая нерассчитанная, ухваченная с нахрапу на авось ноша. Но и не спросить он не мог.

– Помнишь, в Русско-польскую, – ответил Даль. – В тридцать первом. Нужно было обеспечить переправу войск, и я построил через Вислу мост. Разборный, из плотов. Их связывали, а потом, когда пехота, обозы, артиллерия переходили на другой берег – разбирали обратно, и спускали по течению уже в другом месте.

– Да, – соврал Александр. – Помню.

– И вроде всё я продумал. Всё предусмотрел. Одного учесть не смог: кто и зачем пойдёт по мосту моему к Варшаве…

Он сглотнул комок и договорил:

– Лёвушка, брат мой. Дюжину дней спустя шёл со своим полком по этому мосту. Я в это время был уже далеко. А он – перешёл Вислу, и встретил смерть свою. Погиб под Варшавой.

Александр прикрыл глаза.

В солёной, набухшей слезами рыжей темноте – донеслись до него слова:

– Кабы мне знать тогда!.. Кабы не торопиться…

Коротко скрежетнула стрелка – над самым его ухом. Александр невольно дёрнул головой, и уже в следующее мгновение обнаружил себя на улице.

Сырой мартовский ветер облепил лицо. Швырнул в глаза горсть не пойми откуда взявшихся капель. Точно позапрошловековый скандалист – дуэльную перчатку.

Подняв плечи, Александр сунул лицо в воротник и медленно сошёл с крыльца. И, не взглянув в сторону огоньков такси – ни наземных, ни воздушных, – побрёл по тротуару.

Он обманул Даля. Не выдержал. Сказал, что тоже припас для него подарок, но по забывчивости оставил в прихожей. Попросился выйти, принести. Вышел, и уж более не возвращался обратно. Да и мог ли вернуться? Даже если бы через секунду уже он ринулся назад, – увидал бы он в комнате всё, что там было? Отчего-то он понял, что нет. Ни дивана, ни палевых обоев, ни вычурного столика, ни бордо. Ни Даля. «Обратно сами. Когда поймёте, что закончили. И да: вы не обязаны ничего объяснять»...

На душе у него было скверно. Обманул, думал он. Сбежал. Ему было совестно, противно за себя – и вместе с тем мучительно горько за Даля, который остался где-то там, в параллельной вселенной, ждать непонятно чего. До конца времён.

Да ведь нет никакого Даля! – мысленно закричал на себя Александр, пытаясь избавиться от давящего душу чувства. – Это же не настоящий человек! Это даже не машина! – так, сгенерированный нейросетками образ! Собранный по исходным данным. Умный пазл! Для проверки других людей. Кандидатов в проект. Вот таких, как Александр. Тоже мне, Даль!.. Воображаемый друг! Или враг! – как хочешь, называй. Может, он вообще одноразовый!.. А что, это было бы как раз логично. Под каждого кандидата сетки создают свой, уникальный контекст – и такого же персонального оппонента. Как на экзаменах в старину. Если кто-то вытянул из большой стопки билет с определённым номером, то он уже не достанется никому другому…

У заморского писателя Клиффорда Саймака была такая повесть – «Мастодония». Александр читал её, будучи школьником, и оценил идею. Там учёные создали машину времени и придумали на ней возить экскурсии в доисторическое прошлое. Устраивать для богачей сафари на динозавров, всяческую экзотику, чтобы на этом зарабатывать.

Ну, а наши, стало быть, придумали обустроить «заповедник Золотого века». Для всех, кому осточертел и внезапно оказался мал в плечах родной двадцать второй. Слишком бездуховно, видите ли, в нём. Слишком попсово. Недостаёт салонов, канделябров, двуколок тряских, вееров. Балов, атласа, кринолинов, камзолов, тростей, сюртуков. Цилиндров, будь они неладны; лорнетов, фраков, вензелей; и счастья баловень безродный, полудержавный властелин... брррр!... Александр затряс головой, изгоняя невесть откуда взявшуюся ритмику. В голове в ответ словно загудел испорченный метроном. Перенервничал он явно с этими собеседованиями. Надо бы зайти куда-нибудь, заказать шато-лафит… дьявол, да какой лафит?! Чаю бы. Чаю с ромашкой!..

Другое дело, что в родном двадцать втором – до машины времени человечеству ещё, как до Кассиопеи. А путешествовать-то в разные времена охота! Как же быть? Ну ничего, – будет наш заповедник малость… рукотворным. Хотя нет: неправильно так говорить! Сотворён-то он не руками. А чем? Да, – нейронными сетками. Умными машинами. (И отчего их всё время хочется называть «машинками»? – походя посетовал Александр).

И разумеется: всё, что касается материальной базы, машинки исполнили по высшему разряду. Любая мелочь, любая петелька, вензель, росчерк, булавка, перо, бокал – не придерёшься.

А вот когда пришла пора населять эпоху!..

О-о-о…

Какой Золотой век без Пушкина? Без Дельвига, Боратынского, Вяземского, Жуковского, Языкова? Да вон, хотя бы и Фаддея Булгарина? – даром что тот был графоман и охранота. Без прекрасной Натали, без её сестриц и подруг? Без Идалии Полетики, главной сплетницы и светской львицы, пред которой любая современная фифа – аки наскоро напечатанная на принтере набойка для каблука?

Можно, конечно, было – всю эту и ещё другую, многочисленную шатию-братию тоже поручить машинкам. Ходили бы тогда под руку с гостями из двадцать второго века сгенерированные нейросетками персонажи. Пили с ними на брудершафт, отплясывали на балах мазурку. Прятали крамольные стишки за манжетами. Рассуждали с пылающими щеками о судьбах Родины. Да только кто бы стал за такое платить? Раскошеливаться, ехать куда-то – ради того, чтоб поболтать с машинами?! Глупость какая. Это и дома каждый может.

Истинная роскошь – это общение человека с человеком. Живое. Странное. Непредсказуемое.

На робота-врача, на механическую нянечку, маникюршу, учителя, автоматического портного, да даже на парикмахера и официанта не из плоти и крови – соглашается нынче лишь тот, у кого нет возможности оплатить работу человека! Купить для себя подлинное, живое участие. Двести лет назад ещё – мудрый польский философ сказал: человеку нужен человек. Никого не ищем мы, кроме человека. Нам и других миров не надо; нам нужно зеркало…

И ничего с тех пор не поменялось. И не поменяется никогда.

Вот так и появилась она, – «работа мечты». «Вы играете в театре? Снимаетесь в кино? Мечтаете о яркой, уникальной роли, которая прославит вас на многие годы? Тогда поскорее приходите на наши кастинги! Творческий конкурс: собеседование с воображаемым знакомцем из прошлой жизни! Угадайте, с кем вас свела судьба? Интервью, от которого зависит… (шёпотом) прошлое? Нет! Будущее! Потрясающе выгодные контракты! Полный соцпакет; зарплаты – самые высокие по отрасли!..»

Выйдя на широкую набережную, Александр подошёл к перилам, слегка наклонился – и посмотрел вниз. На своё отражение в мутной, медленной, касторовой воде.

не стыдясь ни пасмурных небес ни

серых лиц вливать льняное зло в

гнусные рождественские песни

пазлы геморроидных узлов

вырезана даль [**] понять когда же

распри даже меркнут в распродаже

с пылу жару стылая вражда ль-

нёт к душе где невидаль не даль

Александр застыл. Что это?! Дьявольщина, что это такое?! Он ухватился обеими руками за щёки, как страстно мечтал полтора часа назад. Тут же в голове, откуда-то справа, неведомый голос забормотал ещё какие-то рифмованные строчки; через секунду к нему присоединился другой, слева, а затем и третий. Александр на всякий случай зажал ладонью рот, опасаясь заорать. Что-то больно царапнуло его по губе; он отнял руку – и уставился на неё в немом ужасе.

Перстень!

Он никуда не делся. По-прежнему сидел на большом пальце, едва заметно поблескивая изумрудным светом.

Унёс! – подумал Александр, предчувствуя подступающую волну паники. – Забыл вернуть! Забыл отдать! (Храни меня, мой талисман…) Как же теперь?! Бежать обратно? (Храни меня во дни гоненья…) А вдруг подумают, что это я нарочно забрал? (Во дни раскаянья, волненья…) Хотел украсть?.. (Ты в час печали был мне дан…) Внезапно рифмованный голос перебил разом все остальные мысли. Замри, не бойся. Погоди. Храни меня, храни меня, забормотал Александр, зажмуриваясь, что было силы, до алых искр и слёз в глазах. Он затряс головой, неуклюже дёрнулся, наткнулся на парапетный выступ, поскользнулся – и рухнул, пребольно налетев вывернутым коленом на угол поребрика.

Три дня спустя в антикварный магазин на Преображенской заскочил молодой человек в чёрном пальто.

Он заметно прихрамывал на правую ногу. Волосы его были всклокочены. Впалость щёк и серые мешки под глазами выдавали несколько бессонных ночей. Откинув воротник, посетитель быстро обежал взглядом стеллажи, полки – и протиснулся к большой стеклянной витрине.

– Сколько это стоит? – Он ткнул пальцем в старинный письменный прибор. Большая пачка бумаги, заправленная частью в удобный планшет. Пара породистых металлических ручек, набор сменных стержней, несколько графитных карандашей.

Услыхав в ответ цену, он удовлетворённо кивнул и принялся рыться по карманам. Не найдя нужного в боковых, он расстегнул пальто, дабы докопаться до внутренних. И стоящий за прилавком пожилой антиквар с удивлением разглядел на посетителе древний, старомодный сюртук. Застёгнутый, будто для визита в присутствие, на все пуговицы.

Александр поймал его взгляд.

– Что, – неожиданно азартно ухмыльнулся он. – Хороша выползина?

Теперь-то уж он знал, что это значит. Придя домой в тот день, первым же делом выяснил. Далево словечко. Точнее, Пушкина и Даля. Совместное. Когда-то поэт услышал его от друга. Так в народе называли шкуру, которую змеи, линяя, сбрасывают по весне. В тридцать шестом, за несколько месяцев до гибели, Пушкин заказал себе новый сюртук. Который очень любил и считал удачливым. И так его и прозвал: выползина. В нём же он отправился и на дуэль в феврале тридцать седьмого. Далю, который при первом же известии о беде с Пушкиным примчался к нему, но всё равно не сумел спасти – осталась на память эта выползина. С отверстием от пули, убившей друга.

Сюртук и изумрудное кольцо.

– Ничего, – не дождавшись ответа, сказал Александр, явно обращаясь больше к самому себе. – Я теперь не скоро из неё выползу. Я в ней такое напишу!..

– Вам этого точно хватит? – уважительно вопросил антиквар, бережно пакуя покупку.

– На первое время, – кивнул Александр. – Дальше будет видно.

Направляясь со своим свёртком к двери, он чуть сбавил шаг у большого зеркала. Широкое стекло от времени потускнело; из-за тёмной рамы на Александра смотрел кто-то очень похожий – и вместе с тем непохожий.

Интересно, подумал он. И почём нынче у издателей стихи? Не всякая там машинная дребедень на палочке! Не нейросеточная туфта! А вот, настоящие. Написанные живыми руками. Придуманные маленькими серыми клеточками. Надиктованные, нашёптанные свыше. Существами, имён которых он не знал. Невидимыми повелителями стихий и звуков. Теми, что вечно кричат наперебой, не дают спать ночами. От шёпота которых накатывает порой такое сияющее, беспримесное счастье, что заходится сердце, и пропадает голос, и мутнеет в глазах.

– Священный сладостный обман, – проговорил Александр едва слышно. – Спасибо, – добавил он чуть громче, обращаясь к антиквару – и ещё к кому-то. – Спасибо.

Спасибо.

И зелёный глазок в ответ едва заметно блеснул из-под свёртка.

_____________________________________________

[*] Non omnis moriar (в переводе с латинского – «Я умру не весь»). Цитата из стихотворения древнеримского поэта Горация «К Мельпомене», вольным переводом которого является знаменитый «Памятник» Пушкина («Я памятник себе воздвиг нерукотворный…»).

[**] Слова «геморроидный» в русском языке нет. Есть слово «геморроидальный»; «геморроидный» получается, если из исходного, правильного слова вырезать «даль» (прим. автора)