Морриган

Глава 1

«Господи, какая жара! Какая ужасная, невыносимая, адская жара» − лениво кружилась мысль в голове у официанта Васечки, который рано утром вдумчиво и неторопливо полировал условно чистой салфеткой условно чистый стол около окна.

Васечке хотелось умереть и быть закопанным в прохладную землю.

Васечке хотелось нырнуть в бассейн с ледяной водой.

Но в виду невозможности исполнения этих простых желаний, ему оставалось только молча страдать, разбавляя молчание тяжкими длинными вздохами.

Он горестно думал о том, что небывалое пекло в сорок градусов, не спадавшее уже неделю, извело весь город. Днем людей на улицах почти не было, все предпочитали сидеть дома под уютно шумящим кондиционером и выходить только через пару часов после захода солнца. Население города стремительно проникалось искренним сочувствием и пониманием к вампирам, ведь стоило только высунуть нос из прохлады квартиры, как возникало и с каждой секундой крепло ощущение, что идешь не по асфальту и плитке, а по гигантской сковороде, на которой вот-вот и зажаришься до хрустящей корочки.

Единственные, кто был даже рад такой аномальной жаре, были, конечно же, разного рода торговцы. В гору взлетели продажи мороженого и прохладительных напитков, солнцезащитных кремов, солнечных очков и кепок.

Васечка зло подумал, что продажи их кафе-мороженого возросли втрое, а поставить кондиционер хозяин так и не соизволил. Правильно, ему-то что – сидит себе где-нибудь и наслаждается жизнью, пока бедный студент медленно испаряется на работе! Парень представил себе большую морозильную камеру в подсобке, в которой в окружении снега и льда хранилось мороженое, и ощутил страшную зависть, которой ранее к продуктам не испытывал.

От размышлений о нелегкой доле его отвлек негромкий мелодичный перезвон ветряных колокольчиков над входной дверью, сигнализировавший о том, что кто-то зашел. Васечка быстро свернул салфетку и обернулся.

За столик в самом уголке небольшого зала стремительно прошествовала, даже не взглянув на него, молодая невысокая девушка в дерзких джинсовых шортиках и коротенькой джинсовой безрукавочке, открывавших спортивную, стройную фигурку. Парень успел заметить на ее правом плече татуировку в виде угольно-черного ворона, сделанную, очевидно, руками настоящего мастера. Птица была словно живая: переливались оттенками, как настоящие, перья, лукаво поблескивал глаз-бусинка. Казалось, что она вот-вот сорвется с кожи в полёт.

Парень суетливо метнулся к стойке, вытащил из-под нее кожаную папочку с меню, а девушка тем временем изящно опустилась на небольшой резной стул, отбросила за спину две толстенные чёрные косы, которые при этом лишь немного не достали до пола, и наконец-то обратила взгляд на него.

Дежурные слова приветствия замерли на губах у спешившего к посетительнице официанта. Его сознание отказывалось адекватно воспринимать увиденное, в мозгу отрывисто, как кадры пленки, стали вспыхивать детали.

Щелк! Резкие хищные скулы, ни следа румянца или загара на бледной коже.

Щелк! Угольные брови вразлет, словно у царевны из сказки.

Щёлк! Глаза… Штормовое море и грозовое небо, слитые воедино бурей – неистовые, глубокие, переменчивые, темные. Бездна, разверзшаяся под ногами.

Неукротимая, дикая сила этого взгляда придавила, оглушила бедного Васечку, который начисто забыл, что хотел сделать, и еле мог дышать, судорожно схватившись за воротник форменной рубашки.

Щелк… Последний кадр. Не один − два ворона с ней, на правом и левом плече по насмешливой птице.

Наваждение длилось пару секунд, и, хотя Васечка понимал это, ему казалось, что прошла вечность до того момента, как загнутые ресницы девушки сомкнулись, и, вновь распахиваясь, явили ему самые обычные глаза тёмно-синего цвета.

На негнущихся ногах он все-таки подошел к девице, которая смотрела на него со спокойным ожиданием, протянул меню и, заикаясь, выдавил: «Ч-что Вам… угодно?»

– Кофе, – незамедлительно отозвалась ранняя посетительница, даже не прикоснувшись к папке, словно заранее знала все ее содержание, чуть откинулась на спинку стула и сложила тонкие руки на коленях. – Зерновой, без сахара и любых других добавок, будьте так любезны.

«Кофе?! В такую жару?! У нее явно не все в порядке с головой» – ужаснулся мысленно паренек, потихоньку отходя от потрясения и спешно направляясь к подсобке, чтобы позвать бариста, который бессовестно дрых, пользуясь отсутствием посетителей и начальства. Вася не видел, как взгляд девушки ненадолго стал острым, как скальпель профессионального хирурга, и буквально вонзился ему в спину.

Потом, когда бариста был разбужен и нехотя исполнил свои обязанности, а маленькая красная чашечка с кофе была отнесена заказчице, которая сидела все в той же позе и словно бы отрешившись от мира, официанту стало казаться, что все связанные с ней странности ему просто привиделись от жары. В самом деле, что за глупости? Просто красивая девушка с красивыми татуировками, хотя, конечно, не понятно – зачем ей две одинаковых?...

Окрыленный сознанием того, что жизнь снова проста и прекрасна и нет в ней никакой мистики, тем более в восемь утра, Васечка хотел было вернуться к барной стойке и немного поболтать с «кофе-мастером» Димой, как вдруг фэн-шуй колокольчики снова зазвенели, задетые открываемой дверью.

И стало холодно.

Волна ледяного воздуха прокатилась по залу, вопреки всякому здравому смыслу – сорок градусов, в самом-то деле! – создавая ощущение, которое возникает, когда на пляже в жару резко окунаешься в речку. Дима и Васечка уставились на вход, замерев каждый на своем месте и всей кожей ощущая пробежавшие мурашки.

В кафе зашел парень. Высокий, худощавый и огненно-рыжий. Не осматриваясь, непринужденно направился к столику, занятому девушкой, несмотря на то, что все остальные были свободны.

Как только он сел напротив нее и вынул руки из карманов мешковатых джинсов – бедра обвешаны тонкими серебряными цепочками – температура вокруг стала прежней, словно невидимый кондиционер моментально отключился, вернув прежний, сухой и горячий воздух.

Васечке стало нехорошо. Нужно было подойти, подать меню, принять заказ, но привычные действия в отношении рыжего парня отчего-то казались просто невозможными, немыслимыми. Сердце, внезапно заходясь от иррационального, нечеловеческого ужаса, панически выстукивало одно: «БЕГИ».

Повернувшись неловко, как деревянный, ничего не соображая, он подошел к двери. Открыл ее трясущимися руками и вышел, не думая ни о чем – ни о форме, в которую был по-прежнему одет, ни о работе, которую наверняка потеряет, внезапно сбежав в свою смену. Как только он оказался на тротуаре, то рванул домой со скоростью спринтера – мальчику очень-очень хотелось жить, а мудрое сердце подсказывало глупой голове, что чем дальше он уберется отсюда, тем легче будет это осуществить.

Он не слышал, как следом за ним выскочил и бариста, которого тоже подтолкнул в спину неведомый, но самый сильный в его жизни страх.

Дверь закрылась, табличка качнулась и продемонстрировала улице «Закрыто».

Двое за столиком остались одни.

В молчании они смотрели друг на друга, спокойно, чуть задумчиво, давным-давно знакомые и уже сказавшие друг другу почти все, что только может сказать одно разумное существо другому.

Столько веков связывают их, столько городов, жизней, что трудно и вспомнить, но теперь призраки этого отражаются в их глазах – словно сиюминутные облака неторопливо плывут по вечному небу.

Они молчат, не чувствуя времени – ни мгновений, ни часов, их мерки много, много больше.

Она думает о том, что видела это лицо и тело тысячи тысяч раз, но так и не привыкла к этой ранящей, острой хрупкости, что он излучает. Всё в нем кричит о мимолетности, смертности, звенящей, черт возьми, хрупкости всего живого и какая же это ирония, что его облик именно таков. Но странно, даже ей, даже сейчас странно видеть эти выступающие косточки запястий, тонкую матовую кожу, порывистость движений, утонченные черты лица аристократа и особенно – над всей этой невозможностью – тёмные, умные, страшные глаза человека видевшего АБСОЛЮТНО ВСЕ.

Только он не человек, он, приходящий однажды за каждым из живущих и однажды, бесконечно давно, пришедший и за ней.

«Давно не виделись, Смерть моя…»

– Давно, – губы цвета бледной розы трогает легчайшая тень улыбки. – Ты скучала, Морриган?

Лицо его снова серьезно, но она-то знает, она давно играет в эту игру, как еще могут подколоть друг друга враги, ставшие друзьями от невозможности избавиться друг от друга?...

– Безумно,– её лицо сама безулыбчивость, идеальная маска, но он тоже знает, еще бы ему не знать, что за этим кроется эхо усмешки, невидимой, но ощутимой. Она неторопливо пьет темный, такой крепкий, что почти густой кофе, не морщась от горечи, глубоко вдыхая терпкий аромат, прикрывая глаза.

– Мы знакомы тысячи тысяч лет, а ты все так же любишь жизнь, – снова звучит его голос, ясный и прозрачный, как морозное утро, как свет звезды. – Скажи мне, та, что была смертью, и яростью, и болью, и войной, скажи – как это вышло?

Морриган наконец улыбается, неожиданно мягко и светло, и свет этой улыбки отражается в ее грозовых глазах окном в пелене облаков, сквозь которое выглядывает солнце, солнечным зайчиком на стальном клинке.

– Ты забываешь, Морт. Что я была еще и птицей.

– Разве я могу забыть, неприкосновенная? Твои вороны… – забавляясь, он тянется через столик к ней.

Хриплое, сердитое карканье вспарывает воздух.

Хлопают крылья, яростно блестят умные птичьи глаза.

Между их руками – живой ворон. А на ее левом плече больше нет рисунка.

– …всегда с тобой, – заканчивает фразу рыжий, и без сожаления откидывается назад. – И никогда не позволят мне коснуться тебя и забрать.

– Ну вот, всполошил Хугина. – Тонкие пальчики Морриган оглаживают глянцевые перья на спине защитника. От ее ласки тот успокаивается, но не перестает настороженно коситься на угрозу.

– Они всегда помнят, что нужно бояться меня. В отличие от тебя, – с легким упреком говорит Морт.

– Все имеет свой конец. Страх тоже не вечен. – Богиня проводит рукой над головой птицы и та исчезает, снова становясь рисунком на коже. Девушка делает последний глоток кофе, а затем резко переворачивает чашечку над блюдцем.

– Гадание на кофейной гуще? Ты это всерьез? – Негромкий смех его звенит, как мириады ледяных искр, осыпающихся на стекло, но тьма его глаз не улыбается.

Богиня войны молчит, рассматривая узоры из кофейных крупинок на стенках чашки.

Молчит, не поднимая глаз, когда внезапно молниеносным движением, с нечеловеческой силой отшвыривает хрупкую посудинку в дальнюю стену.

Хруст и звон.

Керамические осколки кусками гранаты разлетаются по кафе.

Смерть не ведет даже бровью.

– Ты ничего не хочешь мне сказать? – Голос Морриган стал глух, как из недр склепа, слова падают, как медленные крупные капли дождя.

– Что случилось, воительница? Что ты увидела там такое, что вокруг тебя даже воздух почернел от гнева? – Вроде бы с любопытством спрашивает Морт, но он слишком спокоен. Он, разумеется, догадывается.

– Избавление от угрозы.

– И что же в этом ужасного? – Он так нарочито, картинно вежлив…

– Единственная угроза мне – это ты! Ты!– Не выдержав, вскакивает, шипит, на скулах проступает темный яростный румянец.

– Морриган… – Морт выдерживает ее взгляд, как принимают на свой меч внезапно обрушившийся сверху клинок врага в битве. Ему чудится призрак доспехов, тех, что были на ней, когда онивстретились в первый раз, на поле боя.

Несколько секунд она стоит, подавшись вперед, опираясь ладонями на столик: напряженная до звона, натянутая – как струна.

– Только не говори, что не желала моего исчезновения. – Смотрит снизу вверх, обманчиво-уязвимый, но космический холод взгляда выдает его.

Несколько тысяч лет «до»

Морриган кричит, срывая голос, от бессильной ярости, запрокинув голову и – небывалое! – слезы подступают к ее глазам.

Мертвы. Они все мертвы.

Ее друзья, ее соратники, ее неприятели… Ее возлюбленный!

Афина, Зевс, Локи, Хеймдалль, Цернунн, Таранис…

…Арес…

И все, все остальные, до единого, древние боги – убиты. Немыслимо. Невозможно. Несправедливо!

Они жили так славно в своем За-мирье, призрачном, отделенном от мира людей тонкой гранью. Да, их силы были не те, что раньше, ибо вера питала их, а люди так непостоянны… Но и жажда власти спустя века ослабевала, надоедали интриги и постоянная борьба, и когда постепенно каждый понял, что уже не может прорвать невидимый заслон, не в силах воплотиться, то лишь немногие восприняли это как тяжелую утрату.

Как-то постепенно оказалось, что простые, но сильные стихи Одина хорошо ложатся на музыку Аполлона, что богиням войны есть о чем поболтать, а совы и вороны одинаково мудры, что трикстер Локи, который и один-то беда, на пару с Гермесом равняется одному Рагнарёку, но за их проделками ужасно смешно наблюдать (пока ты сам не станешь жертвой шутки)… а люди прекрасно справляются с любовью, битвами и работой и без небесных покровителей.

Мелкие стычки все еще имели место быть – да и как иначе, если сила эмоций бога превосходит человеческие в сотни раз? – но будучи такими разными, они во многом были похожи и не могли не заметить этого. И из причины вражды, дележа сфер влияния, это со временем стало поводом объединения и даже дружбы.

Морриган с кристальной ясностью помнила тот день, когда сошлась в очередной потасовке с Аресом,вспыльчивым братом Афины, но что-то пошло не так.

… Мимо ее уха просвистела дубовая лавка, пущенная в полет рукой мускулистого брюнета с вьющими волосами, от которой она легко уклонилась, швыряя в ответ десятилитровый кувшин с вином под горестный вой Диониса, уползавшего от греха подальше из своего кабака, где схватились полоумные боги войны.

– Иггдрасиль вам обоим в…душу!!!

В этот раз, для разнообразия, она налетела на Ареса без оружия, поставив свою гибкость, проворство и ярость против его безумной силы и злого восторга схватки. Хрупкая внешне, богиня ударила с силой, которой хватило бы, чтобы проломить кирпичную стену, но этого противника удалось лишь свалить и они покатились среди глиняных осколков и алых винных луж в нешуточной партерной борьбе.

Птичья сущность не мешала ей шипеть как безумной кобре, но кровавая пелена разом спала с глаз, когда словив пару тумаков и от души врезав в челюсть в обратную, Морриган вдруг услышала… смех. И замерла в недоумении.

Арес хохотал от души, прижимая ее коленом к полу и мешая вырвать ему глотку.

– Я тут подумал, – доверительно сообщил он, наклоняясь до опасной близости с лицом богини. – Мы были бы отличной парой…

Его искрящиеся глаза она видела как наяву сейчас перед собой. Глаза цвета чистой стали, что закрылись навеки, а она не смогла этому помешать.

– Пришло и твое время, Морриган. – Услышала она насмешливый голос за спиной, и концентрированная, дистиллированная ненависть вскипела в ее венах.

– ТЫ! – О, как она мечтала уничтожить эту тварь, что пришла к ним в облике рыжего парня и погубила всех доныне бессмертных! Ничего и никогда не хотела богиня с такой страстью.

Но ее оружие, как и оружие всех остальных богов, могло лишь задержать посланника нового единого Бога, что пришел по воле Его стереть их во имя нового мира. В то время как одно касание новой Смерти означало гибель.

Он шел к ней, такой уверенный, спокойный, торжествующий и вся ее сила, вся прочность ее доспехов, выкованных Гефестом, были теперь ничем. Морриган сжала зубы и сняла крылатый шлем, позволив смоляным косам упасть на спину. Отбросила его в сторону, ненужный.

И рванула вперед, стрелой чистого гнева, стремительная, прекрасная в этот момент холодной красотой остро заточенного лезвия.

Ее клинок вошел с хирургической точностью туда, где должно было быть сердце твари. Он выдохнул, и черные глаза расширились, но белые пальцы уже тянулись к плечам богини. Еще миг – и все будет кончено.

Но откуда ни возьмись вспорхнули два черных встопорщенных ворона, вцепились когтями и клювами и его руки коснулись лишь их. Птиц, что служили проводниками в мир мертвых. Птиц, неподвластных Смерти.

Морриган отпрянула – она узнала их.

– Хугин… Мунир… Это Один послал вас?... – Она не узнала свой хриплый голос. Горло сжал спазм. Только ее, наполовину птицу, со второй вороньей ипостасью, могли они защитить.

Только ее они и спасли.

А дальше все было просто. Патовая ситуация. Смерть не мог дотронуться и не мог забрать. Она не могла убить, но Один вместе с защитниками передал ей остатки своих сил и это позволило войти в мир людей и обрести живое тело. Началась игра «выследи и навреди», которая длилась годы. Длилась века. С переменным успехом, пока однажды они не перегорели.

Она была его единственной неудачей, а он был единственным, знающим кто она на самом деле. Извращенной памятью о тех, кого Морриган потеряла.

Вечность любит странные шутки. Эти двое были врагами так долго, что почти подружились в итоге.

– Я мечтала, чтобы ты исчез, так неистово, что странно, что ты не возгорался самопроизвольно. – Сухо сообщает и так ему известное девушка, отворачиваясь и садясь обратно на стул. – Но… только с тобой я могу поговорить. Только ты равен мне в этом мире и можешь понять. Провести остатки вечности в невыразимой скуке это страшнее, чем лишиться жизни, знаешь ли.

Их взгляды встречаются, и она впервые видит на лице Морта что-то, похожее на грусть. Отчего-то становится труднее дышать.

– Грядет новая эпоха, я это чувствую, – шелестит опавшей листвой его голос. – Как я однажды пришел за древними богами, так скоро кто-то еще придет за мной. Новое время всегда означает новую власть… Но тебе ничего не грозит.

Морриган задумчиво кивает, погруженная в свои мысли.

Резко встает, обходит стол, заходя за спину сидящего неподвижно Морта. Медленно опускает ладони на спинку его стула.

– Как ты любишь играть с огнем, – восхищенно мурлычет Смерть, откидываясь назад.

Она наклоняется все ниже и ниже, одна из кос совсем рядом с мужским плечом, и ее шепот опаляет его щеку.

– За минуту до того, как за тобой придут… Я прогоню своих птиц.

Смерть улыбается.