Море, горы и киты

Предисловие

Один. Два. Три. Четыре…

Это не урок математики в первом классе.

…Шесть. Семь. Восемь. Девять…

И даже не игра в прятки.

…Одиннадцать. Двенадцать. Тринадцать. Четырнадцать…

И даже не эксперимент по задержанию дыхания под водой.

…Шестнадцать. Семнадцать. Восемнадцать. Девятнадцать...

Это я с утра стою перед зеркалом в ванной.

…Двадцать один. Двадцать два. Двадцать три. Двадцать четыре…

И вожу указательным пальцем правой руки по своему лицу.

…Двадцать шесть…

Это не шутка.

…Двадцать семь…

Это всё абсолютно серьёзно.

…Двадцать восемь.

Вытянутый палец зависает в воздухе. Я глубоко вдыхаю и повторяю шёпотом: двадцать восемь. Ванная комната становится ещё теснее.

«Двадцать восемь». Не зная контекста, можно и позавидовать. Но я погружён в контекст с головой. Мы с контекстом неразлучны, как сиамские близнецы, как рыба-прилипала и брюхо акулы, как берёза и подберёзовики, как палач и чувство вины.

Мы здесь одни: я, голая лампочка и двадцать восемь прыщей на моём лице. Сегодня у нас годовщина: пять лет вместе. Пять лет бесплодной битвы в меньшинстве. Битвы с противником, который всегда на шаг впереди. Битвы, больше похожей на бег по кругу. Срубишь одну голову – на её месте вырастает две новых. Миф, ставший реальностью.

Крем за полторы тысячи рублей ехидно улыбается мне со своей полки. Утренний гель для умывания за две тысячи рублей показывает мне язык. Вечерний гель для умывания за тысячу семьсот крутит пальцем у виска.

От них никакой пользы. Как и от огуречной маски. Как и от хвалёной салициловой кислоты. Как и от зубной пасты. Как и от сока алоэ. Как и от перекиси водорода. Как и от спирта. Как и от бабушкиных молитв. Всё одно.

– Сглазили тебя, сынок, – сказала мне однажды бабушка и украдкой нарисовала в воздухе крест. – Врачи тут уже не помогут – не их спе-ци-ли-за-цья. Знахарка тебе нужна умелая. Знахарка. – снова машинальное движение рукой сверху вниз, справа налево.

Сейчас её слова звучат у меня в голове отчётливо, как будто бабушка стоит прямо за моей спиной. Как будто бабушка ещё жива. Как будто из кухни доносится запах свежеиспечённых пирогов с капустой. И с луком. И с яйцом.

Я даже готов поверить, что Благодатный огонь в канун Пасхи сходит сам по себе, лишь бы это оказалось правдой. Готов поверить, что святая вода действительно обладает магическими свойствами, лишь бы это оказалось правдой. Готов поверить, что диплом о высшем образовании ещё имеет значение, лишь бы это оказалось правдой.

Резко оборачиваюсь: никого там нет. И из кухни доносятся только стоны повесившейся в холодильнике мыши.

Глаза начинают намокать, а это сейчас ни к чему. Прогоняю ненужные мысли и вглядываюсь в своё отражение, прищурившись. Отражение прищуривается в ответ, его зрачки изучающе крутятся в глазных яблоках. Это будет продолжаться, пока кто-то из нас не отвернётся. Все знают правила – никто не хочет проигрывать. На кону – честь. На кону – достоинство.

А что, если бабушка была права?

Глаза слезятся, но я не сдамся.

Что, если выход остался только один?

Я сильнее.

Разве это так уж невероятно?

Я уступаю и отвожу взгляд.

Утопающий, как известно, хватается даже за соломинку, и я только что нашёл свою. Это и не соломинка вовсе – это лишь игра света, мираж, обман зрения. Но я всё равно крепко сжимаю её тонкими пальцами.

Так начинается моя история. В одних трусах. И перед зеркалом в ванной.

Глава 1. Анна Викторовна Галицкая

Какое-то время продолжаю смотреть в мутное зеркало в ожидании чудесного исцеления, спустя пару минут – в ожидании хотя бы крохотного улучшения, а ещё через минуту просто сплёвываю в раковину сгусток плотной слюны: если не время, то гроб это дело точно исправит. А если и у него не получится, то меня это волновать уже не будет.

Снова хочется разбить зеркало кулаком, поселиться в счастливом неведении и остаться там навсегда, но здравый смысл одерживает верх. Всё равно я бы и трещины на стекле не оставил. Да и ни в чём оно не виновато, это зеркало. Виноват кто угодно, но только не оно. Потусторонний я выдыхает спокойно, заметив, как моя ладонь снова превращается в ладонь.

Значит, двадцать восемь сегодня. Всего на четыре процента больше, чем вчера, – не так уж и плохо. Не так уж и плохо, но я готов рвать на голове волосы. Не так уж и плохо – это тот уровень жизни, к которому нас приучают с детства. Могло быть хуже – не это ли повод для счастья? Кому-то хуже, чем мне. Так чего жаловаться? Кто-то, вон, вообще умирает в страшной агонии прямо в эту секунду. Что мои проблемы по сравнению с этим?

Я прекрасно понимаю, что чудес на свете не бывает. И с этим прекрасным пониманием упорно продолжаю в них верить. Сколько бы раз мир за пределами моих фантазий ни доказывал мне обратное, меня не переубедить. Без веры в чудо человеку остаётся только смотреть в потолок и ждать смерти. Без веры в чудо мы бы так и сидели в пещерах с палками.

Вера в чудо ведёт планету по орбите. Вера в чудо разливает по небу северное сияние. Вера в чудо превращает гусеницу в бабочку.

Выдавив остатки зубной пасты на щётку, отворачиваюсь, но перед глазами по-прежнему – красное на белом. Знаете ещё хоть одного человека, который чистит зубы, стоя спиной к зеркалу? И я не знаю.

Пять лет… Подумать только. А началось всё с одного маленького прыщика, которому я не придал должного значения. И месть его оказалась страшна.

Не давите прыщи. Сходите к врачу. Не ищите спасения в интернете. Сходите к врачу. Не надейтесь на время. Сходите к врачу. Спойлер: врач вам не поможет, но, по крайней мере, благодаря вам кто-то сможет прокормить семью.

Если у вас никогда не было проблем с кожей, вам будет сложно понять меня. Пустяк, через месяц пройдёт, просто нужно умываться чаще. Нет, это так не работает. И сколько бы я ни пытался найти виноватых, докопаться до истоков, всегда приходил к одному и тому же выводу. Генетика – мастерица издеваться над людьми. Генетика питается людской злобой, когда те смотрят в зеркало по утрам, случайно включают фронтальную камеру на телефоне или роняют взгляд на затонированные стёкла припаркованных во дворе машин, и запивает их отчаяние их же слезами.

А иногда – в редкие периоды просветления – злодейка улучшает ситуацию на короткий промежуток времени, чтобы человек не наложил на себя руки от безысходности, и таким образом растягивает удовольствие на долгие-долгие годы.

Тот, кто каждый день запивает гамбургеры диетической Колой и не толстеет, встанет на её сторону, разумеется. Он всегда будет смотреть на меня косо. Кто-то должен каждый день ходить в спортзал, чтобы не растолстеть от высококалорийного городского воздуха, а кто-то съедает перед сном половину медовика, запивая всё это дело чаем с сахаром, и просыпается после этого худее, чем засыпал накануне.

Но вообще я не жалуюсь, хотя не похоже, конечно. Просто некому жаловаться. Против сил природы я пойти не могу, и остаётся лишь молча смотреть на людей с чистой кожей и тихонько завидовать себе под нос.

А ведь я даже не курил никогда… И почти не пью. Ну, по современным меркам… Разве этого мало? Разве это не повод для гордости в двадцать один год? Страдай всё равно. Ты заслужил. Страдай за грехи давно почивших предков. Страдай, просто потому что так надо. Просто потому что тебе выпал несчастливый билет.

Кто-то сейчас умирает в страшной агонии… Кто-то сейчас умирает в страшной агонии… Кто-то сейчас умирает в страшной агонии…

Вы верите народным пословицам? И я не верю. Не судить книгу по обложке? Ну здрасьте. Обесценивание труда художников и дизайнеров, во-первых. Полная чушь, во-вторых. Все только и делают, что судят книги по обложкам. Поверьте мне. У меня было ровно пять лет, чтобы убедиться в этом. С такой-то обложкой. С такой обложкой книгу никто читать не станет. Я бы и сам не стал, что греха таить.

С зубной щёткой во рту я подхожу к окну и распахиваю его настежь. Холодный ветер заглядывает в комнату и, не найдя там ничего интересного, продолжает свой бесцельный путь. Непроглядный туман отвесной стеной закрывает от меня весь мир, и на душе почему-то становится спокойнее. Стоя полуголым на границе двух климатических зон, я покрываюсь мурашками, но закрывать окно не хочется. В этом тумане в моменте скрываются ответы на все мои вопросы, стоит только протянуть руку, стоит только сделать шаг…

Но самоубийство – не выход. Не хочется лишний раз расстраивать маму.

Понимаю, что вода до сих пор льётся из крана вхолостую. На пороге ванной останавливаюсь и смотрю на шумный поток, считая про себя утекающие в никуда литры, рубли, минуты. Моим внукам будет, за что винить деда. Моим внукам? Для внуков сначала нужны дети, а дети, как я слышал, всё-таки появляются не из капусты. Бросаю беглый взгляд, который затягивается на несколько минут, на зеркало, и проблемы моих внуков как-то сразу перестают меня волновать. Двухнедельная небритость и бока на ранней стадии свисания совсем не играют моей внешности на руку.

Лучше бы детей находили в капусте.

Обрывки тумана всё ещё висят в воздухе, когда я подхожу к окну во второй раз уже без зубной щётки, – только мелкая дымка ползёт по мокрому после ночного дождя асфальту, хватая спешащих на работу за ноги.

Вдалеке, в тонкой щели между двумя серыми панельками, одинокий луч света борется с остатками сил тьмы, а через секунду к нему на помощь приходит целое солнце, против которого у ночи нет и шанса.

Ни для кого не секрет, что мысли до и после рассвета – это совсем разные мысли.

Из коридорного зеркала на меня смотрит уже другой человек. Я даже готов признать, что всё-таки довольно хорош собою, если опустить некоторые детали. Даже знаю, сколько именно деталей надо опустить. И дело тут не в раздвоении личности, а в люстре, которая сохранила только одну лампочку из шести. Вот бы везде было такое освещение – и для окружающей среды полезно, и людям с некоторыми деталями не так некомфортно пребывать в социуме.

Не самооценка – американские горки. То возносится вместе со мной до небес, то опускается на самое дно, где меня встречают рыбы-капли, с умным видом говорящие мне что-то, только я не могу разобрать ни слова: не знаю рыбьего языка.

Экран ноутбука загорается и спугивает из комнаты остатки ночи. Мои намерения ясны и весьма серьёзны: недолго думая, я начинаю вбивать в строку поиска что-то вроде «знахарки поблизости». Браузер сам подсказывает мне окончание запроса – в своём желании я не одинок.

Никогда бы не подумал, что поблизости проживает столько целительниц и колдуний, готовых излечить меня от любой болезни, не потребовав номера страхового полиса, а спросив лишь номер банковской карты. Анонимные доброжелатели создали целый сервис, где по щелчку мыши мне открылись все тайны доселе скрытого от глаз колдовского мира. Удобно.

Кто-то даже оставляет отзывы определённым знахаркам, а некоторые даже оставляют положительные отзывы. Некая Ольга К. благодарит знахарку Алевтину за излечение от астмы, Оксана П. восхваляет целительницу Прасковью, которая на фотографии – в серёжках в форме эмбрионов, за избавление от «дурного» запаха изо рта, Михаил У. боготворит таинственную Гертруду за спасение сына от проказы (будь это письмо, я уверен, весь лист был бы покрыт солёными разводами), Глеба З. излечили от зуда в подмышках, Людмилу К. вытащили из депрессии, Николая В. отогрели от хронического озноба. Там есть всё: чахотка, чесотка, лишай, инсульт, инфаркт, грибок, диарея, ожирение, анорексия, шизофрения, непереносимость лактозы, аллергия на запах собственного пота… И там есть все: Иоанн, Иоанна, Иоаннина, доктор Штульц, его брат-близнец, совсем на него не похожий, вдова покойного барона Вяземского, обретшая после смерти мужа редкий дар, Василина, Афродита, Серафима, Мелисса, Клавдия, две Клеопатры, Люсия, Урсула, Евангелина… На этом я заканчиваю только с первой страницей.

Выбрать кого-то одного из этого многообразия невозможно. С каждой фотографии на меня смотрит человек, окутанный бледно-оранжевым дымом, обвешанный амулетами и оберегами всевозможных форм и размеров, с кривыми жёлтыми зубами, бледной кожей, сальными волосами и хитро прищуренными глазами. Мне кажется, я могу чувствовать запах благовоний и табака, исходящий от них, даже сквозь экран.

Вторая страница, четвёртая, шестая, двадцать вторая… Я уже жалею, что вообще взялся за это, но убеждаю себя, что хоть что-то за свою жизнь мне нужно довести до конца, даже если этим чем-то окажется выбор знахарки.

Двадцать восьмая страница. Анна Викторовна Галицкая. Я натыкаюсь на её профиль, когда на улице уже совсем посветлело. Женщина на фотографии одета в строгий чёрно-белый костюм, и серёжки в её ушах даже не достают до плеч. Область вокруг ясных глаз не замазана чёрной тушью, а зубы за полуоткрытыми в лёгкой улыбке губами ровные и белые, но не искусственно-белые, как у голливудских звёзд, а природно-белые, как у тех, кого не любят стоматологи.

Отзывов у Анны Викторовны нет, как и оценок вообще. Это подкупает. Анна Викторовна – чистый лист.

Я всегда принимаю важные жизненные решения за долю секунды и через мгновение уже наслаждаюсь звучанием размеренных гудков, раздающихся из динамика телефона.

– Слушаю, – незнакомый голос удивительно мягкий. Такой мягкий, что невольно начинаешь скучать, когда он замолкает. – Алло?

Я забываю, что во время диалога говорить надо обоим.

– Алло! – получается громче, чем я планировал, и мне представляется, как человек на том конце провода рефлекторно отдёргивает трубку от уха. – Доброе утро!

– Доброе, – она вздыхает. – Вы по делу или так?

Только сейчас понимаю, что ей, наверное, каждый второй звонит ради шутки.

– Я, – прочищаю связки от скопившейся там за время молчания слизи, – я бы хотел записаться на приём.

– Это не больница, чтобы записываться на приём, – из динамика раздаётся щелчок зажигалки, а затем тихий шорох медленно выдыхаемого дыма.

– Ну, как это у вас называется? Сеанс?

– И не сеанс, – её голос убаюкивает.

– Занятие?

Она смеётся, и я невольно смеюсь в ответ. Так мы и сидим, смеясь, целую минуту, а может и все пять, – два крошечных человечка, разделённые километрами научного прогресса.

– Ладно, назовите Ваше имя и удобное время – запишу Вас на приём… – она снова затягивается.

– Никита, – почему-то мне хочется, чтобы меня звали как угодно, но только не Никитой.

– Никита? – возможно, её голову посещает та же мысль. Общаешься вот так с человеком, ничего не предвещает беды, а потом выясняется, что его зовут Никита. – А время?

– Могу хоть сейчас, – смотрю в окно и вижу сидящего на подоконнике голубя: одним глазом он изучает содержимое моей комнаты. Круглый зрачок крутится в глазном яблоке и не останавливается ни на секунду. – Ну, вернее, через двадцать минут.

– Хорошо, тогда жду Вас через двадцать минут, Никита, – знахарка бросает трубку.

«Никита…» – почему-то сижу со счастливой улыбкой на лице. Некоторые люди могут просто говорить – этого будет достаточно. Её голос звучит у меня в голове. Мягкий, в меру низкий, тягучий, живой. Меня накрывает приятной тяжестью: я бы остался в этом положении навсегда.

«…жду Вас через двадцать минут, Никита», – хорошо.

В голове молнией проносится осознание: она ждёт меня через двадцать минут. Она ждёт меня! Резко вскакиваю со стула, на секунду перед глазами – мозаика. Чуть кружится голова, но это мелочи жизни. Главное – не опоздать. Ни в коем случае нельзя опоздать.

По-моему, я никогда так быстро не одевался. Анна Викторовна Галицкая очаровывает и притягивает, как всё новое и неизвестное. Но Анна Викторовна не прощает ошибок. Анна Викторовна не даёт вторых шансов.

Через минуту я уже стою перед входной дверью с глупой улыбкой на лице, как первоклассник первого сентября, который пока не догадывается, что ждёт его впереди.

Остаётся только случайно не спугнуть это нечто, что захватило меня с головой. Очень пьянящее чувство, когда кажется, что ты наконец-то делаешь правильный выбор. Можно ли вообще судить о правильности выбора? Вопрос философский.

Выхожу на улицу в приподнятом настроении, потому что в подъезде совсем не осталось зеркал, а вместе с ними и возможности встретиться с тем, кто виноват во всех моих бедах. Все зеркала, которые когда-то висели на каждом этаже, сняли умелые дельцы, чтобы было что поставить у себя в прихожей. Думаю, их квартиры теперь напоминают зеркальные комнаты из парков развлечений. Должно быть весело: теперь они никогда не забудут вид собственных лиц после восьмичасового рабочего дня. Эти же люди, кстати говоря, создали в подъезде романтический полумрак.

Прямо перед дверью подъезда вдруг назревает вопрос, взявшийся из ниоткуда. Просто назревает, и всё. Без предупреждения. Примерно как вопрос, закрыл ли я входную дверь на ключ или выключил ли я утюг. Они появляются, чтобы не дать мозгу расслабиться. Расслабление для мозга – смерть.

Что чувствуют слепые люди, которые не знают, как они выглядят? Да, что? Их, наверное, мало беспокоит наличие прыщей у них на лице. Их вообще мало беспокоит их внешний вид. Они никогда не видели моря, птиц, неба… Никогда не видели света заходящего солнца, прорывающегося сквозь верхушки деревьев, или улыбающегося золотистого ретривера… Никогда не видели полную луну, окружённую миллиардами звёзд в безоблачную ночь, или цветущую вишню…

А я видел. И в этой мысли я нахожу успокоение. И мне не стыдно. Стыдно должно быть тому, кто убил Джона Леннона. А мне не стыдно.

Выходя из дома, я натыкаюсь на пожилую соседку, которая живёт на пятом этаже и всегда неодобрительно качает головой после встречи со мной, думая, что я этого не вижу. А ведь я непременно здороваюсь с ней и придерживаю для неё дверь… Каждый раз её недовольство вызывает у меня только улыбку, раздражающую её ещё больше. Поверьте мне: нет надёжнее защиты от влияния озлобленного мира, чем искренняя улыбка. Никогда не подводит.

Насколько проще могла бы стать моя жизнь, если бы я находил в себе силы отвечать улыбкой на все мелкие неприятности? Этого я никогда не узнаю.

Погода ровно такая, какая и должна быть погода в конце ноября. Пограничное время между золотой и белой темами окружающего мира, когда планета из последних сил пытается прожевать опавшие листья и замести любые следы давно ушедшего лета, полностью наплевав на свой внешний вид. Моё нелюбимое время года, когда в осенней куртке уже холодно, а в зимней – ещё жарко, когда неуютно становится от одного взгляда из окна и безграничная власть оказывается в руках серого цвета.

Ноябрь – для грустных.

Навигатор очень скоро приводит меня к цели: улица Благодатная, дом 28. На стенах здания нет свободного от рекламы и граффити места, пахнет там сырым картоном, свежей мочой и несвежим перегаром, а признаки жизни выказывают только старые жирные крысы, которые не стесняются бегать прямо под моими ногами. Неоновая вывеска над входом гласит: «Галицкая: маникюр, педикюр, гадание на таро». У буквы «ю» в слове «педикюр» горит только правая часть, отчего вывеска обретает и иные смыслы. Деревянная дверь приоткрыта: вряд ли кто-то попытается зайти туда просто так, не говоря уже о том, чтобы проникнуть в это место силой.

Вокруг нет ни одного человека, по крайней мере живого. Я сверяюсь с адресом, указанном на сайте: улица Благодатная, дом 28. Я пришёл туда. Правда, благодатное у этой улицы только название. Но не буду судить книгу по обложке.

Другой мир, тот, из которого я явился, зовёт меня обратно, но я твёрдо решил, что сделаю это сегодня или не сделаю уже никогда, и поэтому, перепрыгнув три ступеньки разом и задержав дыхание, шагаю внутрь. Дверь за мной с грохотом захлопывается.

В салоне маникюра и педикюра оказывается даже холоднее, чем на улице, и темно, как во время сумерек в лесу. В дальнем конце коридора находится единственное окно, также исписанное деятелями древнейшего из искусств, из-за чего по стенам прыгают игривые узоры и глаза очень скоро устают.

В воздухе витает едва уловимый запах ладана и табака. Как будто пожилой проповедник только что вернулся с перекура и наклонился поближе, чтобы услышать обо всех моих грехах.

– Вам нужно особое приглашение?

От неожиданности я подпрыгиваю: единственная комната, в которую этот коридор ведёт, оказывается открытой, из дверного проёма торчит голова молодой женщины, окутанная апельсиновым дымом.

Я ничего не отвечаю и подхожу поближе: Анна Викторовна Галицкая в жизни ничем не отличается от своей фотографии с ведьминского маркетплейса. Чёрные волосы собраны в тугой пучок на затылке, на ногах блестят красные туфли на огромном каблуке, верхние пуговицы белого халата расстегнуты и показывают примостившийся на груди кулон: залитое эпоксидной смолой тело крохотной жабы на фоне рубашки изумрудного цвета.

– Можно? – я киваю в сторону комнаты, откуда исходит соблазнительное тепло.

– Никита? – звучание моего имени в этот раз не вызывает у неё никакой реакции.

Вопрос, на самом деле, не из категории умных. Кто ещё мог зайти в это место, если не я?

– Он самый – я Вам зво…

– Тогда проходите, Никита, – она шагает в оранжевое.

По телефону её голос казался мне гораздо приятнее. Стоит признать, и вся эта идея тогда казалась мне гораздо адекватнее. Но мир изменчив.

Я резко выдыхаю и следую за ней. На пороге мне будто приходится преодолеть невидимую стену: или чёрная магия не хочет пускать меня к себе, или серый реальный мир не хочет меня отпускать – воздух в этом месте словно заменили на более плотное вещество. На секунду уши закладывает, глаза теряют фокус, нос перестаёт выполнять свою основную функцию – тогда же я жалею о своём решении перед этим выдохнуть весь остававшийся в лёгких кислород. Но секунда проходит.

Я оказываюсь на её территории.

Первым в глаза бросается стеклянный кофейный столик, вместо ножек у которого –человеческие руки, сделанные (я хотел бы в это верить) из красного мрамора. Неживые руки словно поддерживают хрупкое стекло. Его окружают два белых кожаных кресла и такой же диван, столь ослепительно белый, что при взгляде на него начинают болеть глаза.

В одном из кресел восседает, закинув ногу на ногу, сама Анна Викторовна Галицкая. Она внимательно следит за мной одними зрачками, сомкнув губы в полуулыбке. Всю комнату заполняет дым, со времени моего прихода из оранжевого ставший бледно-розовым. Пол укрыт шкурой тигра. Скорее всего, уже мёртвого.

– Присаживайтесь, – её голос – неотъемлемая часть этого места. Без него всё в этой комнате тут же развалится.

Я не успеваю как следует рассмотреть убранство кабинета, хотя и не сомневаюсь, что тут есть, что рассматривать, – только краем глаза замечаю висящую на стене голову зебры и стоящий в дальнем углу баллон с газом. Окон там нет, как и кондиционера или вентилятора, но воздух остаётся свежим, несмотря на тепло. Источниками света служат расставленные тут и там свечи, с которых совсем не стекает воск, из-за чего они кажутся искусственными, но я уверен, что они куда реальнее меня самого.

Сажусь в кресло напротив знахарки, и какое-то время мы молча смотрим друг другу в глаза. Наверное, так и должны проходить спиритические сеансы: люди долго смотрят друг другу в глаза, вдыхая запах ладана, а потом один из них платит другому деньги.

На ней нет макияжа: мне видны тонкие морщинки, разбегающиеся из уголков глаз, из уголков рта, вокруг ямочек у неё на щеках, видны трещинки у неё на губах, потемнения над ярко выраженными скулами…

Анна Викторовна меняет ноги местами: теперь сверху левая. Цепь, связывающая наши взгляды, беззвучно лопается.

Я смотрю на столик: на нём в беспорядке навалено всё подряд, как будто Анна Галицкая специально выставила всё это на обозрение, чтобы предстать передо мной во всей красе. Карты с изображениями скелетов, змеев, цветов, клинков, ампулы с разноцветными жидкостями, золотые песочные часы, карта звёздного неба, карта дорог Ленинградской области 1998 года, моток шерсти для вязания с тремя торчащими спицами, три толстые пыльные книги с латинскими буквами на корешках, пепельница в виде человеческой челюсти, моя фотография… Не трудно догадаться, что заинтересовало меня больше всего. Что-то внутри меня ёкает, и я покрепче вцепляюсь в зыбучие подлокотники. На фотографии я – идеальная версия самого себя: с густыми волнистыми волосами до плеч, горящим взглядом, белоснежными зубами и идеально чистой кожей, такой, какая бывает только у людей в рекламе зубной пасты. Я тянусь за фотографией, чтобы разглядеть её получше, но Анна Викторовна добирается до неё раньше.

– Откуда?.. – я не слышу свой голос, хотя и уверен, что говорю. – Откуда?

Анна Викторовна вновь меняет положение ног.

– Неужели Вас удивляет только это, Никита? – она закуривает очередную сигарету. – Из всего этого великолепия Вы обратили внимание лишь на эту несчастную фотографию? Я в Вас разочарована.

– Я не…

– Это очень самовлюблённо, Никита, – она медленно разрывает фотографию напополам и подносит верхнюю часть к ближайшей свече. Пламя быстро принимается сначала за мои шикарные волосы, а потом – за мой идеальный высокий лоб…

Я хочу рвануться и остановить её, но кресло не даёт мне пошевелиться. Утягивает всё глубже в трясину, и даже собственный голос предаёт меня.

– Но я не могу Вас винить: себя любить можно и нужно, – нижнюю часть фотографии постигает та же участь. Мы вдвоём наблюдаем, как горит мой подбородок, щёки, кончик носа без единой чёрной точки… Вскоре от идеального меня остаётся только кучка пепла. – Любить себя – это необходимость.

Я чувствую, как кресло наконец отпускает меня, и тут же встаю, собравшись уходить. Эта женщина теперь пугает меня. От прежней слепой покорности не остаётся и следа. Она следила за мной, обманом затянула меня к себе в логово, собиралась, наверное, продать меня на органы или в рабство… Она пугает меня до дрожи, но в то же время, как и всё неизвестное, неотвратимо манит к себе.

Неуверенно шагая в сторону выхода сквозь облака розового дыма, я стараюсь не смотреть на колдунью, чтобы не попасть под её чары снова, – я смотрю себе под ноги, которые из-за игры света кажутся слишком длинными и незнакомыми.

– Я знаю, зачем Вы здесь, – моя рука в тот момент уже опустилась на ручку двери, – И я могу Вам помочь.

Рука самовольно соскальзывает с ручки и ударяется о мою ногу. Я ощущаю телефон, лежащий в кармане – никогда он не казался мне более ненужным, чем в эту минуту, но я всё же достаю его и смотрю на время: я провёл в салоне маникюра уже два часа.

– Я даже хочу Вам помочь, Никита, – машинально поворачиваюсь на её голос. Телефон беззвучно падает на каменный пол. – Вам нечего бояться.

В её глазах нет лжи или притворства. Она хочет мне помочь. Мне нечего бояться.

Мне нечего бояться.

Не помню, как снова оказываюсь в кресле. Этот момент словно вырвали из моей памяти клещами. Помню только приятную дрожь в коленках и лёгкое головокружение. Может быть, уже тогда я потерял рассудок и всё это мне померещилось, только у Анны Викторовны Галицкой на лбу откуда-то появился третий глаз и это меня ничуть не удивляет.

– Двадцать восемь лет назад я обнаружила свой дар, – колдунья встаёт и подходит к газовой плите, стоящей рядом с головой зебры. Щёлкает зажигалка, и синее пламя обхватывает маленький чугунный чайник. – Двадцать восемь лет… – она вздыхает и медленно возвращается на своё место, снова закуривает и закидывает ногу на ногу. В этот раз сверху правая. – Мне тогда было всего десять… – Анна Викторовна, кажется, забыла о моём присутствии и говорит сама с собой, а я только смотрю в её третий глаз, не отрываясь, и вижу там бесконечно чёрное звёздное небо. – Это было утро второго февраля. Холодное тёмное зимнее утро… – она выпускает дым в мою сторону, и мои глаза слезятся. – Родители уже ушли на работу, и мы с Лизой остались дома вдвоём. Мы говорили о чём-то нелепом, о чём обычно говорят девочки в этом возрасте, смеялись, дурачились… Это было холодное тёмное зимнее утро, – зачем-то повторяет она. – Тем утром я случайно пролила кипяток на руку моей младшей сестры, – знахарка начинает говорить быстро, и половина слов вылетают со свистом, – и мне было так стыдно тогда, я хотела провалиться под землю, не могла вынести вида её слёз, хотела помочь хоть как-то… А потом… – она шмыгает. – Потом я вылила остававшийся в чайнике кипяток на свою руку, чтобы показать ей, что и мне тяжело, что и мне не менее больно… – женщина задирает рукав халата, и я вижу чуть ниже локтя красное пятно от древнего ожога, напоминающее очертаниями Евразию.

Где-то очень далеко свистит маленький чугунный чайник, охваченный синим пламенем.

– Мне было невыносимо больно, однако я прикусила язык и терпела. Терпела, наблюдая, как плавится и краснеет моя кожа, как расширяются от страха и удивления глаза моей младшей сестры… – чайник надрывается, но Анна Викторовна продолжает. – В тот момент на кухне пахло варёным мясом.

Она закрывает все три глаза и начинает беззвучно шевелить губами, иногда вздрагивая всем телом. Визг чайника и сгущающийся дым делают эту картину ещё неуютнее, и я кашляю, чтобы вернуть её в реальность. Это не помогает.

– Вы получили свой дар, облившись кипятком?

Знахарка резко открывает глаза, налитые кровью, и подскакивает ко мне, так близко, что кончики наших носов почти соприкасаются. Сигаретный дух из её рта заменяет мне воздух.

– В тот день я принесла в жертву частицу себя взамен на непрошеный дар, – она говорит шёпотом, но мои барабанные перепонки готовы лопнуть. – В тот день я потеряла сестру, – крохотная слеза прокатывается по её щеке и падает на мою ладонь: горячо. – Разве десятилетняя девочка заслужила, чтобы у неё на руках умерла собственная сестра? Разве хоть что-то способно окупить эту жертву?!

– Но как?..

– Я не знаю, – сознание постепенно возвращается к ней, – и никто не знает, никто так и не выявил причину смерти, – Анна Викторовна наконец отходит от меня и убирает чайник с плиты, в комнате становится спокойнее. – Я до сих пор чувствую, как её сердце бьётся по моим венам. Чувствую её холодную кожу кончиками пальцев, слышу её плач. Мне стоило умереть в тот день вместо неё.

Я нервно сглатываю. Минуту мы оба молчим. А может, проходит час.

– А во время похорон я случайно увидела, как довольно улыбался соседский мальчишка. Улыбался на похоронах моей сестры… Толстый рыжий мальчик с отвратительными толстыми пальцами – я захотела, чтобы он споткнулся и сломал себе что-нибудь, и он споткнулся. В тот день он сломал правую руку и больше никогда не мог пользоваться ей нормально. Я стёрла мерзкую улыбку с его лица, а потом неделю не могла избавиться от ночных кошмаров. Но я никому не позволю смеяться над моей сестрой, чего бы мне это ни стоило.

Я представляю себе толстого мальчика в чёрном траурном костюме, как он неуклюже падает во время похоронной процессии, как с неприятным треском ломается его правая рука, как визжит от страха его мама, как текут по его толстым щекам блестящие солёные капли…

– Любое заклинание имеет свою цену, Никита, – ещё одна сигарета оказывается зажата между её зубов. – Какую цену готовы заплатить Вы?

Она так резко сменила тему, что я не сразу понимаю, о чём идёт речь. Наверное, это заметно по выражению моего лица. Знахарка не дожидается ответа:

– На что Вы готовы пойти, Никита, чтобы решить свою проблему? Какую цену готовы заплатить?

Анна Викторовна стучит сигаретой о край пепельницы и в очередной раз меняет положение ног. Она делает это нарочно, я уверен. Это маленькая, но очень важная часть её игры.

Перебираю в голове варианты ответа, но все они кажутся глупыми и неподходящими. Может, просто задрать рукав и облиться кипятком, как она когда-то? Абсурд? Безумие? Отчаяние? Лучше этого мне всё равно ничего не придумать: всё гениальное уже давно придумано за нас.

Я кончиками пальцев берусь за манжету на правом рукаве, убеждая себя, как педиатр – маленького ребёнка, что укол – это не больно. Главное – сделать это быстро. Главное – не думать.

– Повторять за мной нельзя, – к Анне Викторовне возвращается прежний игривый тон. Рука отскакивает от манжеты, будто обжёгшись. – Нужно придумать что-то своё, оригинальное.

Она и мысли читать умеет? Или я сказал это вслух? Дрожащей рукой поправляю непослушную чёлку и опускаю взгляд на свои колени. Почему нельзя просто заплатить ей денег? Зачем нужны эти головоломки? Это ведь не сказка. Это всё реально.

– Я не…

– Ладно, Никита, я помогу Вам с выбором. Но в виде исключения, потому что Вы мне нравитесь, – скольким до меня она говорила подобное? Анна Викторовна достаёт чистый лист бумаги и чернильницу с пером из-под завалов на столе. – Вы сможете избавиться от всех своих проблем, сможете поделиться ими с окружающим миром, если пожелаете, а взамен… – она улыбается, скрепя пером по свежей бумаге, и подмигивает мне третьим глазом. – Взамен я заберу у Вас всего лишь одного человека.

Мои брови формируют недовольную дугу сами по себе, и я медленно качаю головой.

– На такую цену я не согласен.

– Но ведь Вы даже не спросили, что это будет за человек, – она продолжает старательно выводить на листе какие-то каракули.

– Это и не важно: оно того в любом случае не стоит, – кажется, я пытаюсь убедить в этом самого себя.

– Ну же, спросите меня, – веки тяжелеют, и держать их открытыми всё сложнее. – Я же вижу, как Вам любопытно.

Ведьма.

– Что это будет за человек? – я марионетка в её руках. Я раб. Я слуга.

– Этого человека Вы даже не знаете, – на этих словах она заканчивает с писательством и возвращает чернильницу назад.

– Как же тогда Вы можете забрать его из моей жизни? – чувствую облегчение. Думается мне, что незнакомого человека и потерять не жаль.

– Я много чего могу, Никита. Так Вы согласны?

Согласен ли я избавиться от своего проклятья взамен на жизнь незнакомца? Пожертвовать случайным человеком с улицы ради собственного благополучия? Согласен, конечно. Люди и так ежедневно умирают миллионами.

Я киваю. Я знаю, что второго шанса она мне не даст. И мне не стыдно. Стыдно должно быть тому, кто придумал атомную бомбу.

Анна Викторовна ничего не отвечает, откладывает исписанный лист, встаёт и берёт с плиты чайник. Почему-то у меня нет и тени сомнений в том, что должно произойти дальше.

– А теперь задирайте рукав, Никита.

Глава 2. Незнакомец

Первый кричит от боли, а второй его успокаивает тихим хриплым голосом. Лиц обоих нельзя различить из-за густого едкого дыма, нельзя разглядеть вообще ничего, кроме их размытых силуэтов.

Потом исчезают и они. Их сменяет темнота, сквозь занавес которой пытаются пробиться глухие крики и красные, оранжевые, жёлтые блики. Тёплые, как отголоски далёкого лета, и мягкие, как свежевыпавший снег.

Ещё один крик, и всплеск боли где-то снизу. Красной нитью проносится по всему организму и замирает недалеко от сердца. Лицо и вся правая часть тела будто горят. Откуда столько красного?

И откуда вдруг тут звуки скрипки?

Правая рука рефлекторно опускается на телефон и проводит большим пальцем снизу вверх по экрану, отключая будильник. Мутные образы медленно растворяются в чёрном и исчезают, как кубик сахара в успевшем остыть чае.

Я открываю замыленные глаза и тут же снова жмурюсь: дом напротив полыхает адским пламенем, отражая своими окнами весь свет последнего ноябрьского солнца. Красные круги за моими веками кружатся в нелепом хороводе.

В комнате – невыносимая духота: окно всю ночь простояло плотно закрытым. Кровь насыщена углекислым газом. Голова тяжёлая, мысли неповоротливые.

На часах – семь утра.

Я поворачиваюсь на живот и прислоняюсь лицом к влажной от пота подушке. Почему-то хочется плакать. То ли от обиды на солнце, то ли от жгучей боли на предплечье левой руки, как после свежего ожога. Как после свежего ожога… Осознание отрезвляет меня и мгновенно прогоняет сон, разлившись мурашками по спине.

С трудом преодолевая силу притяжения и пошатываясь, я добираюсь до зеркала в ванной. Лампочка пять раз моргает, прежде чем даровать миру свет. Плитка на полу непривычно холодная и далёкая. На своё лицо я не смотрю: сейчас меня интересует только красное пятно на моей левой руке, чуть ниже локтя. Пятно, напоминающее очертаниями Евразию.

Дежавю.

Я закрываю глаза. События прошлого дня проносятся в мыслях смазанным слайд-шоу: запахи, цвета, звуки, мысли… Всё это мне не приснилось. И Анна Викторовна Галицкая мне не приснилась, и её маникюрный салон, и голова зебры, и свист чайника…

Я бы многое отдал, чтобы ошибаться. Но ожог болит по-настоящему. И на сон это совсем не похоже.

Остаётся проверить только одно. То, ради чего всё это и затевалось. Медленно – наверное, даже слишком – открываю глаза и поднимаю взгляд. Следующая секунда в событиях: сначала я до боли прикусываю нижнюю губу, а потом с размаху ударяю кулаком по зеркалу, наполняя пустую квартиру гулким звоном ссыпающегося в раковину стекла и собственным тихим воем. Ничего. Абсолютно ничего. Ноль.

И без подсчёта ясно: моё лицо нисколько не изменилось. На болезненно бледной коже это особенно заметно. Весь красный цвет ушёл на глаза, покрытые паутиной красных нитей.

Сажусь – сползаю – на ставший ещё более холодным пол и прислоняюсь спиной к стиральной машине, как заворожённый наблюдая за капающей с костяшек кровью. Кап. Кап. Кап. Одна за другой. Вторая за первой, третья за второй. Кап. Кап. Кап. Для костяшек пальцев крови удивительно много. Ей уже пропахло всё вокруг, ей уже пропитался весь мир.

Я подношу руку к губам и принимаюсь облизывать свежие раны: снова боль. В этот раз – от впивающихся в язык микроскопических осколков. Боль оказывается не такой уж и страшной, если подумать.

Плакать не хочется – я смеюсь. Не истерично, а вполне здорово, как мне кажется. Ведь я могу остановиться в любой момент, ведь я контролирую себя. Контролирую ведь? Я смеюсь над собственной глупостью, над собственной наивностью, над всей этой ситуацией в целом. Подышать ладаном и облиться кипятком, чтобы избавиться от прыщей? Серьёзно? И этот человек дразнил свою маму, когда та запрещала ему свистеть в доме, когда та заставляла сидеть на дорожку…

В комнате звонит телефон. Я уверен, что это мама. Или она, или из банка – третьего не дано. Брать я в любом случае не собираюсь. Мама всё поймёт по голосу: от неё ничего не скроешь. А расстраивать её в лишний раз не хочется. Да и сообщения пока ещё не запретили.

Со смехом из меня выходит обида и злость. Смех перезагружает систему, сбрасывает настройки до заводских – мои мысли очищаются. Ведь я мог не вернуться оттуда живым, мог попасть в рабство, могло произойти что угодно… Стоило пойти туда хотя бы ради этого – ради того, чтобы начать ценить свою жизнь чуть больше. Какой бы эта жизнь ни была. Это жизнь – и этого достаточно.

Двадцать восемь, двадцать девять, тридцать – какая, в общем-то, разница? Хоть сто. Знаю уже сейчас, что порыв оптимизма пройдёт очень быстро, и поэтому хочу насладиться им сполна. Хоть пять минут, но любить эту жизнь. Да хотя бы и тридцать секунд. Лишь бы любить.

Спустя полчаса я стою в коридоре полностью одетый и с рюкзаком на спине и разглядываю покрасневшие костяшки на правой руке, из которых уже не сочится кровь. Выглядит брутально. Подрался с зеркалом или проиграл в битве с собственной глупостью? Пытаюсь придумать ответ на вопрос, который мне никто никогда не задаст. Останавливаюсь на втором варианте и улыбаюсь этой мысли. Отражение улыбается мне в ответ.

Ощущаю удивительную лёгкость. Может, потому что рюкзак почти пустой, а может, потому что что-то во мне надломилось вчера. Хочется, чтобы это чувство никогда не проходило. Как будто наконец вырвался из клетки и смог расправить крылья. Как будто летней ночью вышел на пустую дачную улицу и вдохнул полной грудью. Как будто снял зимние сапоги, вернувшись поздним вечером домой. Из меня словно выкачали всю злобу – я уверен, что при желании смог бы и полететь. Полететь высоко, прямо к звёздам, этим маленьким пробрешинам в чёрном полотне, называемом небом.

Но чем выше взлетаешь, тем больнее потом падать. Мудрость – в банальности.

Люблю рассматривать проходящих мимо меня людей, когда иду по улице. Изучать, во что они одеты, чем заняты их руки, какие у них причёски или сколько печали сокрыто в глубине их глаз. А печали в их глазах сокрыто достаточно. Хватит на два поколения вперёд.

Кажется, я пропустил тот момент, когда улыбки попали под запрет: смотрю по сторонам и не могу понять, почему люди такие хмурые. Неужели у них когда-нибудь будет повод улыбнуться весомее, чем прямо в эту секунду? Неужели они когда-нибудь станут моложе? Почему откладывают счастье на потом? Чего они боятся?

Вы знаете ответ? И я не знаю.

Приходится отдуваться за них всех. И стонущий северный ветер – не помеха. И низкое серое небо – не помеха. И осознание собственного бессилия – не помеха. Настроение на удивление отличное. Каким-то чудом я продержался так долго. Спасибо Анне Викторовне и кипятку. Я всё ещё люблю жизнь.

Девушка в жёлтой куртке проносится мимо меня: опаздывает. Мужчина в коричневом пальто надрывается в трубку телефона: пытается перекричать ветер. Мальчик с раскрытым портфелем, похожим на рот рыбы, лениво перебирает ногами: ему ко второму уроку. Старушка с авоськой сидит на лавочке у подъезда и почти не моргает: может, она так спит. А может, у неё слетели заводские настройки. Кто знает, что происходит с людьми после семидесяти. Может, программное обеспечение за это время устаревает, может, эту версию производителю поддерживать уже не выгодно. Вот они и не моргают, сидя на лавочках у подъезда. Ждут своего часа.

На горизонте появляется метро. Страшное место в это время суток. Уже на подходе начинаю вести себя так, как будто у меня в рюкзаке нет бомбы. Спойлер: её там и правда нет – только книга и пара тетрадок. Но охранники на входе каждый раз считают иначе: они чувствуют страх. Наверное, я очень подозрительно выгляжу. Нет, не так. Я точно выгляжу подозрительно. Не забываем про книги и их обложки.

В такие моменты я актёр. В такие моменты мы все – актёры. Вход в метро – наша сцена. Охрана – наши зрители. Все, кто здесь собрался, – актёры неизвестной и никому не интересной пьесы. Каждый день нам приходится отыгрывать роли тех, кем мы не являемся. Для каждого человека, для каждой ситуации у нас подготовлена специальная роль, и никто, кроме четырёх стен, никогда не узнает, кто мы есть на самом деле.

В этот раз мне везёт: на досмотр уже отправили какого-то бедолагу в шапке-ушанке и на меня никто не обращает внимания. Золотое правило работников метрополитена: в одно время – не больше одного террориста.

Надел бы террорист шапку-ушанку? Кто бы знал. Я думаю, что нет. Многое можно сказать о человеке по головному убору или его отсутствию. Многое, но, к сожалению, не всё.

Я рад, что кому-то другому не повезло вместо меня. Это придаёт мне сил. И мне не стыдно. Стыдно должно быть тому, кто не различает Натали Портман и Киру Найтли.

Снова бегу по эскалатору вниз. Никуда не спешу – просто чувствую в этом потребность. Надо бежать. Нельзя стоять на месте. Надо сейчас сэкономить две минуты жизни, чтобы потом получить лишние двенадцать часов для бессмысленного существования в год. А эта цифра уже внушительная.

Раньше я всегда провожал недовольным взглядом вечно спешащих, а теперь сам примкнул к их отряду. Жизнь в большом городе может сильно изменить людей. А может и не изменить. Зависит от людей. И от города. И от жизни.

На середине эскалатора я резко останавливаюсь и сдаю вправо. Кружится голова, кажется, что вот-вот упаду. Вот-вот ноги подведут меня, и я полечу в самый низ кубарем, снося всех на своём пути. Посмертно стану заголовком в локальной газете. Оставлю след. И в прямом, и в переносном смысле.

Стены и потолок медленно покачиваются, пока я прихожу в себя. Раньше со мной такого не случалось. А что есть раньше? Раньше я и говорить не мог, и под себя ходил. Не повод для удивления. Всё течёт. Мы стареем. Голова больше не кружится.

Ещё есть время, чтобы поразглядывать поднимающихся или спускающихся мимо меня людей, посчитывать их эмоции и делать абсолютно необоснованные и в большинстве своём неверные выводы об их жизнях. Все уткнулись в свои телефоны: наши жизни теперь там, а не здесь. Закупорены в микросхемах и выброшены в моря нулей и единиц.

Думаю, что вместе с эскалатором мимо людей порой проходит вся их жизнь. Но мудрого в этой мысли – как в анекдоте про Колобка.

Возможно, я уделяю слишком много внимания такой мелочи, как эскалатор в метро, но разве не в мелочах счастье? Спросите у любого бездомного. Они многое могут рассказать вам о мелочи и счастье.

В этот удивительно обычный ноябрьский день удача улыбается мне: я вижу свободное место рядом со старушкой в крохотной розовой шляпке. Это добрый знак. Это аномалия. Сажусь медленно, всё ещё не веря в своё счастье. Старушка даже не поднимает на меня взгляд: у неё на коленях – клетка с чёрным, как ночь, котом, и он занимает всё её внимание. Кому-то достаточно просто спать, свернувшись клубком, – этого будет достаточно.

С открытой книгой в руках я исподлобья поглядываю на других пассажиров сверху вниз, хотя и снизу вверх. Читаю книгу, видите? Видите ведь? Это книга – не телефон! У меня есть подозрение, что всем плевать. Ладно.

Девушка с короткими зелёными волосами и в очень толстых очках напротив меня – тоже с книгой. На обложке написано «1984»: наверное, что-то из современной истории. Я не очень силён в литературе или очень силён в иронии – решать вам.

Сейчас мы с этой девушкой одни в вагоне и связаны неразрывной нитью. Больше тут никого нет. Только я и она. И да, она хороша собой. И да, я, кажется, влюбляюсь. Несмотря на то, что в своих очках она немного смахивает на муху. Несмотря на то, что о девушках с зелёными волосами ходят разные слухи. Несмотря на то, что я вижу её впервые. Эти веснушки… Эти ямочки на щеках…

Я знаю, она чувствует то же самое – только не подаёт вида. Мы с ней – навсегда. Я уверен в этом. Разве может быть по-другому? Разве может быть иначе? Это точно навсегда.

Навсегда длится до первой остановки: здесь девушка поднимается со своего места, закрыв книгу без закладки, а на её место садится парень в белом пуховике. Она не смотрит на меня: не хочет причинять мне боль. Я её понимаю. Один взгляд может испортить всё.

Её зелёная макушка в последний раз мелькает посреди толпы. Двери вагона захлопываются.

Неразрывные нити рвутся не хуже разрывных.

Мне теперь ничего не остается, кроме как разглядывать парня в белом пуховике. Я не сразу понимаю, что именно так поразило меня в его внешнем виде. Что-то в нём не от мира сего. Потом до меня доходит.

Первое: он в пуховике, хотя на дворе ноябрь и мы, вообще-то, в метро. Но это ладно. Это я могу понять. Но! Второе: кожа его лица ослепительно чистая, как у младенца. Словно он сошёл с полотна великого мастера, словно его сгенерировала нейросеть или слепил Микеланджело…

Словно он продал душу кому-то очень влиятельному, связался с нечистыми силами, у которых есть управа даже на самые страшные недуги. Ну, навроде акне.

Совет: называйте прыщи акне. Звучит солиднее.

Если подумать, я тоже связался с нечистыми силами, но заработал в результате этой связи лишь ожог на руке. Мы разные.

Не могу оторвать от лица напротив взгляд. Думаю, со стороны это выглядит странно, но до меня, к счастью, никому нет дела. Даже этому парню: он сидит в наушниках, уткнувшись в телефон.

Это ведь невозможно. Такого ведь не бывает в реальном мире… Я загипнотизирован. Я околдован. Заворожён, очарован, что там дальше по списку? Это всё про меня. Для полноты картины не хватает только стекающей из моего рта слюны.

Улыбка на моём лице находится в угасающей стадии и выглядит глупо, наверное, но до меня, к счастью, по-прежнему никому нет дела.

Ценит ли этот человек то сокровище, что имеет? Дрожит над ним денно и нощно? Думаю, он вообще этого не замечает. Тут дело обстоит так же, как с насморком: мы начинаем ценить возможность беспрепятственно дышать только тогда, когда нос заложен. Так же дело порой обстоит и с людьми.

«Без расставаний не бывает встреч», – так сказал мне фантик от одной конфеты. И я склонен ему верить.

Этот парень не заслуживает такого. Он даже сидит, широко раздвинув ноги. Он даже не уступает место стоящей в сантиметре от него женщине. А ведь она, вероятно, на ранней стадии беременности. Кем он себя возомнил?

Сжимаю книгу в руках, и страница с хрустом надрывается. Только сейчас старушка отрывается от своего кота и смотрит на меня как будто бы понимающе. Но ей не понять. И никому из них не понять.

Меня переполняют злость и зависть. Чернейшая из завистей. Почему он, а не я?

Хочу, чтобы этот парень споткнулся где-нибудь поздней ночью и остался там навсегда. Это он заслужил. И мне не стыдно. Стыдно должно быть тому, кто убивает амурских тигров.

Моя станция. Наконец-то. Никогда я не был так рад услышать эти два слова.

Перед выходом в последний раз смотрю на парня, который так и сидит на своём месте, довольный собой и своей мужчинностью. Ну и ладно. Не мне его судить. Не мне расплачиваться за его грехи. Не мне смотреть по утрам на эту восхитительно чистую кожу…

Но что это? На его правой щеке, прямо рядом с ухом? Красная надутая точка, гордая в своём одиночестве и оттого ещё более заметная на бледной коже.

Как я мог не заметить её сразу? Это бы сильно облегчило мои страдания.

Хотя какое, в общем-то, это имеет значение сейчас? Поезд трогается, а я стою на краю платформы, обтекаемый толпой, и улыбаюсь по-дурацки. Я же говорил, что это невозможно, помните? Я говорил. Идеально чистой кожи не бывает.

Почему-то чешется рядом с правым ухом, но я не имею права трогать это место. Любое прикосновение будет стоит мне в будущем около трёх тысяч нервных клеток. Но чешется прилично. Как свежий комариный укус.

Зуд не проходит и на пути к выходу, и на эскалаторе. Он занимает все мои мысли. И на что у меня может быть аллергия?

Терпеть больше нет сил. Аккуратно касаюсь этой точки тыльной стороной ладони – я уверен, что бактерии там не обитают, – и, начав медленно и всё ускоряясь, вожу вверх-вниз по области возле уха. Приятно, каюсь. Зуд наконец проходит. Выдыхаю спокойнее. По-моему, я уже говорил, но для счастья порой нужно очень мало.

В этот момент в моей жизни всё хорошо.

Очень приятно знать, что у любой кожи есть недостатки. Это успокаивает. Тот факт, что все страдают точно так же, как и я, хотя и в разных масштабах, он успокаивает. На душе легко и тепло. И даже пять университетских пар, маячащие на горизонте, не в силах спугнуть это чувство.

По дороге от метро до вуза я разглядываю всё вокруг: вывески, людей, собак, небо – только тротуар не удостоен моего внимания. Ещё насмотрюсь на него на пенсии. Все эти витрины я вижу уже в сотый раз, но каждый раз они открывают мне что-то новое, как и все эти люди, собаки, небо… Оно каждый день выглядит по-разному, это ли не чудо? А ведь это то же самое небо, на которое в своё время смотрели динозавры, – только озоновых дыр тогда было поменьше. Тираннозавры, птеродактили и диплодоки и не думали, наверное, что нынешнее население планеты Земля променяет небо на экраны телефонов. Знай они это, может, и не вымерли бы.

В здании университета пахнет свежей штукатуркой. Наша маленькая Москва с вечным ремонтом. Моему приятному расположению духа здесь вторят подозрительный взгляд охранника и равнодушные лица студентов, которые просто хотят поскорее вернуться домой. Я их понимаю.

У меня вдруг появляется жгучее желание начать танцевать прямо посреди холла, чтобы хоть чуть-чуть поднять всем настроение. Смелости на это мне, конечно же, не хватит, но задумка сама по себе интересная. Ещё бы научиться танцевать. Ещё бы перестать зависеть от чужого мнения. Ещё бы перестать постоянно думать о том, что мне нужно перестать зависеть от чужого мнения.

Я опять опаздываю на первую пару. Не беда. Уже которую неделю опаздываю именно в пятницу и именно на первое занятие – я не прихожу не вовремя больше ни на один предмет, а тут как будто само время против меня. Ну и ладно. Не то чтобы я сделал хоть что-то, чтобы прийти вовремя сегодня. Даже не ускорил шаг. Если мне суждено опоздать, к чему тратить драгоценную энергию? А если мне суждено умереть в авиакатастрофе, то зачем дожидаться зелёного сигнала светофора? Иногда верить в судьбу очень удобно. Но только иногда.

К счастью или к сожалению, математичку мало волнует, во сколько приходят студенты: пара идёт уже пятнадцать минут, но в аудитории – полтора человека, не считая её саму и меня. Она бы начала занятие даже перед пустой аудиторией, наверное. Советская школа. Порой люди приходят на работу только благодаря мышечной памяти.

Я люблю математику, кстати. Но не всегда. И не все её многочисленные ответвления. Зависит от настроения, в общем. Сегодня настроение явно не математическое. Сегодня мы решаем дифференциальные уравнения. Ну, как мы… Те два с половиной человека решают, сменяя друг друга по кругу, пока аудитория наполняется новыми сонными лицами. А я слушаю в пол-уха, зачарованно смотрю в окно и мечтаю о том моменте, когда наконец применю эти знания в повседневной жизни.

Ветер, завывающий сквозь форточку, кажется, с издевкой замечает: «Никогда, никогда». А ведь я считал его хорошим парнем.

Рядом со мной садится мой товарищ. Его зовут Платон. Я на секунду отрываюсь от окна, чтобы пожать ему руку, и снова возвращаюсь к любимому занятию. Говорить нам сейчас, кроме учёбы, не о чем. Стало быть, говорить мы не будем совсем.

Завидую ветру и птицам. Ветер, такой вездесущий, всемогущий, вольный. И птицы, которые улетают на юг, когда им становится некомфортно дома. Неперелётные птицы – прямо как люди, которые откладывают деньги на похороны вместо того, чтобы путешествовать. Как человеку может хватать четырех стен вокруг? Почему эволюция выбрала для приматов такой скучный путь? Ни крыльев, ни жабр у нас нет. Есть только букет психологических расстройств и переживаний по пустякам. Наверное, это очередной проигрыш в какой-то лотерее, только в этот раз в гораздо более крупных масштабах.

– Антипов? – доносится откуда-то издалека.

Нет, это совсем не тот ответ, который я хотел услышать. Причем тут какой-то Антипов? Скажите лучше, почему людям не досталось крыльев?

– Антипов? – опять не то.

Платон нетерпеливо толкает меня в бок локтем. Просыпаюсь. Ну да, Антипов – это, кажется, моя фамилия.

Поднимаю руку. Секунда – и всем вновь плевать на меня. Дальше по списку идут Виноградова, Горняков, Епифанцев и другие. Всё это – мои одногруппники. Желтков, Игнатьева, Ласковый. Я их не знаю даже в лицо.

Важные мысли покидают мою голову. Обидно. Теперь там пусто и неуютно.

Не замечаю, как оказываюсь в кабинете английского. По университету я всегда перемещаюсь машинально, как сомнамбула, чтобы случайно не завернуть к выходу.

Английский я люблю. Не помню, в какой именно момент это началось, но он давно стал неотъемлемой частью моей жизни. Ещё в седьмом классе не любил его, а сейчас вот люблю. Люди меняются.

Этот язык с каждым днём всё глубже проникает в моё подсознание, а возможность показать миру то единственное, в чём я, по-моему, хорош, представляется редко, поэтому пары по английскому – как глоток свежего воздуха в мире нулей и единиц, объектов и классов, функций и процедур.

Сегодня мы опять изучаем будущие времена. Все пятьдесят шесть будущих времён, придуманных людьми из прошлого для того, чтобы облегчить нам жизнь. Будущее – это будущее, а сделаю ли я что-то в определённый момент, будет ли это запланировано, будет ли это длительный процесс, абсолютно не имеет значения. Ну, мне так кажется. Может, две тысячи лет назад у людей были другие взгляды на этот счёт. Английский я, кстати, люблю.

После английского – немецкий. А учусь я на программиста, к слову. Просто иностранные языки мне нравятся больше, чем языки программирования. У них есть душа. Или я туповат. Одно из двух.

Я даже не знаю, почему выбрал эту специальность три года назад. Нет, знаю. Из-за обычной человеческой лени. Но это ещё ладно. Она порой делает с людьми вещи и похуже.

Немецкий я учу, потому что большого выбора факультативов у нас в университете нет. Помимо немецкого и финского, есть ещё сексология. Но тут всё ясно. С тем же успехом мне можно изучать латинский язык. Сексология отметается.

Со знанием немецкого я хотя бы стану на шаг ближе к любимому Ремарку. Тому самому, у которого каждая книга начинается с кальвадоса и заканчивается смертельной болезнью, а читателю это всё равно нравится. Я не силён в литературе, помните? Нет, даже не так. Я просто не силён. А дальше – нужное подчеркнуть.

Со знанием финского я мог бы при знакомстве говорить людям, что знаю финский. На этом, пожалуй, из преимуществ всё. Знакомлюсь я не слишком часто, так что этот вариант пришлось отбросить.

– Никит, ты сделал домашку? – снова реальный мир костлявыми пальцами вырывает меня из мира фантазий.

Я поднимаю голову: это Алиса. Мы с ней в одной группе по английскому.

– Какую домашку? – спойлер: я не сделал ни одну из домашек, но ей об этом знать не обязательно.

– По немецкому, нам нужно было перевести…

Дальше я уже не слушаю. О том, что нужно было сделать, переживать не стоит. Что было, то прошло.

В этот пятничный вечер в аудитории на удивление много людей. Они пришли сюда познавать новое, раздвигать границы сознания, становиться лучше. Я пришёл сюда, потому что дома нечего делать и потому что у меня нет друзей.

Препод отвлекается от темы, чтобы обсудить с кем-то по телефону планы на этот вечер, после чего игриво подмигивает нам, мол, пятница же. Я его не понимаю. Люди – мастера загонять самих себя в рамки. Никто не мешает напиться в среду. Или в четверг. Но вообще пить плохо, я слышал. От этого умирают.

Этот учебный день похож на скучный сон, который даже не обидно забыть с утра. Не день, а заставка сериала, которую нельзя пропустить. И я в очередной раз жалею о том, что вообще начал смотреть этот сериал.

В наушниках – Моцарт. Музыке совсем не нужно слов, чтоб будоражить сердца.

Сегодня вечером тротуар особенно хорош. И какой дурак будет идти по улице, задрав голову и устремив взгляд на небо? Так ведь и споткнуться можно, и сломать себе что-нибудь, ещё и люди на смех поднимут. Это абсолютно не практично. Всем нам родители говорили смотреть под ноги. Вот мы и смотрим. И никуда больше.

Пенсии я не дождался, к сожалению. Не сдержал своё слово, но это ничего: в следующий раз я дам ещё одно и не сдержу его вновь. Самого себя можно обманывать до бесконечности. Этот самый себь никуда от меня не денется. У нас с самим собой, можно сказать, абьюзивные отношения.

Порой человек бессилен после пяти часов учёбы. Истощён и подавлен. Разбит и перемолот. Примерно так образовательная система делает из нас людей. Слышали когда-нибудь фразу «Хоть на человека стал похож»? Я слышал. Кажется, есть какой-то эталон, какие-то параметры этого самого «человека», о которых говорят не сразу и не всем.

Прокрустово ложе. Миф, ставший реальностью.

В голове почему-то – яблоки. Как вы едите яблоки? Вы вообще обращали на это внимание? Нет? А стоило бы. Многое можно сказать о человеке по тому, как он или она ест яблоки. Срезает кожуру? Серьёзно болен. Разрезает на дольки перед этим? Полон тревоги и сомнений. Оставляет сердцевину нетронутой? Транжира.

Я вот съедаю яблоко целиком, даже с палочкой. А косточки, в которых, по мнению некоторых, содержится яд, я съедаю с особым удовольствием. И надеждой.

Выводы можете сделать сами.

В метро меня встречает бесконечный поток унылых лиц, и по какой-то причине я догадываюсь, что моё лицо – неотъемлемая часть этого потока. Бурного холодного потока горной реки под названием «Уверенность в завтрашнем дне».

Есть ли в жизни этих людей хоть какая-то радость? Хоть что-то, помимо работы и сна? Наши судьбы написаны бездарными писателями.

Вдруг – красное на сером. Островок света в океане безнадёжности. Какая-то девочка бегает с красным воздушным шариком вокруг своего папы, который искренне улыбается, даже не пытаясь её остановить, и одаривает прохожих звонким детским смехом. Тем самым, после которого даже самые верные сторонники чайлдфри начинают сомневаться в своём выборе. Я невольно улыбаюсь.

В какой момент люди прощаются детством? Каждый вправе решить сам.

Многие люди, плывущие мимо папы с дочкой в своём потоке, где им до безобразия комфортно, открыто хмурятся и кривят лица при виде этой картины, и мне хочется кинуть в них чем-нибудь тяжёлым. Но из тяжёлого у меня с собой только груз на сердце, а его я никому не отдам. Банально, но и жизнь не то чтобы шибко оригинальная.

Громкий вздох. Смеха больше не слышно. Оборачиваюсь: красный воздушный шарик плывёт по воздуху всё выше и выше, вырвавшись наконец на свободу. У девочки на глазах – слёзы. У папы в глазах – чувство вины. Им пора домой.

Это пьеса под названием «Взросление».

Плотность людей в вагоне настолько высока, что падать тут просто некуда и можно со спокойной душой положиться на ближнего своего. Селёдки в бочке, наверное, посмеялись бы, не будь они селёдками и в бочке.

Достаю книгу, буквы в которой постоянно прыгают со строчки на строчку, меняются местами, а если и остаются там, где нужно, то эти трюки исполняют уже целые слова, строки, параграфы. Антонио Вивальди в наушниках не в силах преодолеть грохот подземелий, через которые проносится старенький электропоезд. Подземелий, полных храпящих драконов, золотых монет и бурлящих лавовых рек.

Я убираю книгу в рюкзак и увеличиваю громкость до максимума, но это не помогает. Никакое шумоподавление не способно подавить этот шум – это испытание на прочность. Испытание, после которого ты или сходишь с ума, или становишься лучшей версией себя. Или всё сразу.

Наконец свежий воздух. Наконец огни вечернего города.

И удивительно красивое небо. Оранжево-розово-красное, с вкраплениями золотого, лилового, бурого, малинового. Длинные и короткие, узкие и широкие полосы пересекают его насквозь. Всё и все покорились перед величием неба в этот вечер. Даже многоэтажки нервно скомкались и молча стоят в сторонке, и не так часто сигналят уставшие после работы водители. Никто не в состоянии соревноваться с небом в величии. Никто и ничто.

Почти всю дорогу до дома я иду с поднятой головой, из-за чего в подъезде шея начинает осуждающе побаливать. Ну и пусть. Если умру завтра, на том свете я вряд ли буду вспоминать о такой мелочи, как затёкшая шея. Там я буду вспоминать о небе. И о море.

Я не езжу на лифтах почти никогда. Только в крайнем случае. И не из соображений безопасности, а из соображений здорового образа жизни. Прочитал где-то, что отказ от лифтов – первый шаг на пути к хорошей фигуре. Видимо, результат будет заметен ближе к пятидесяти, но я подожду. Мне спешить некуда.

На свой седьмой этаж я поднимаюсь слегка запыхавшийся, но очень довольный. Я ещё на одну десятитысячную ближе к цели.

Ключ входит в замочную скважину с приятным скрежетом. Дверь открывается. Я дома. Здесь темно и нет никого, кроме меня. Стоило быть аккуратнее со своими желаниями.

Щелчок, и коридор заполняется тёплым светом. Куртка и ботинки остаются на том самом месте, где я их снял. У меня есть дела поважнее.

Знакомое зеркало. В нём – знакомое отражение. Оно ждало меня там весь день, даже не пошевелилось. Завидная преданность. Оно такое же, каким я оставил его утром. Всё так же нахально улыбается мне, как будто из нас двоих это я обречён на жизнь за стеклянным куполом. Смотреть тут не на что.

Делаю шаг в сторону и резко останавливаюсь. Краем глаза замечаю на лице то, чего там быть не должно. Отражение уже не улыбается – в его глазах удивление. Медленно опускаю взгляд: на правой щеке, недалеко от уха, как одинокая льдина посреди чёрной воды в конце марта, сияет белое пятнышко. Место, где нет ни прыщей, ни покраснений – ничего. Битый пиксель на экране телевизора.

В ванной комнате сомнений не осталось: там, где ещё сегодняшним утром красовался один из моих вечных спутников, сейчас сияет чистая гладкая кожа. Это видно и через паутину трещин, покрывающую зеркало.

Надо бы купить новое.

Я осторожно касаюсь этого места кончиком указательного пальца и закрываю глаза: даже если это и сон, то очень приятный.

– Один, два, три, четыре, пять, шесть… – начинается контрольная проверка, хотя я и пообещал себя больше не заниматься этой глупостью: нужно убедиться, что я не схожу с ума, – двенадцать, тринадцать, четырнадцать… – да нет, быть того не может, никогда они так быстро не проходили, – двадцать шесть, двадцать семь, – последнее число звучит, как шаги мамы на лестничной площадке, возвращающейся с работы и, возможно, купившей по пути что-нибудь вкусное.

Пересчитываю ещё раз и получаю тот же результат – «двадцать семь». Числа врать не могут. Только бы я не сходил с ума и это всё оказалось правдой. Только бы это был не сон.

В раковине до сих пор лежат осколки зеркала – я собираю их в пакет из-под стирального порошка, каждые тридцать секунд проверяя, не появилось ли возле правого уха того, чего там быть не должно. Нет, не появилось.

Смываю с пола кровяные пятна – следов утреннего помутнения теперь почти не осталось. Только те, которые смыть тряпкой невозможно.

Проглатываю холодный ужин и падаю в кровать, не помывшись. Голова переполнена мыслями и не может держаться на плечах самостоятельно. Соприкосновение с подушкой дарит удивительную лёгкость.

Долго не могу уснуть. Не хочу проснуться завтра с утра и понять, что обманул самого себя. Смотрю в потолок и силюсь вспомнить, что такого я съел или сделал, чтобы настолько ускорить процесс регенерации. На ум приходит только свежий воздух и позитивный настрой. Не зря мудрые люди говорят, что все болезни из-за стресса.

А потом ожог на руке напоминает о себе, и стены начинают ходить ходуном. Пол подо мной дрожит, а кровать покачивается из стороны в сторону, пока я отгоняю от себя эту мысль. Анна Викторовна просила взамен чью-то жизнь. Неужели?..

Чудес не бывает. Чудес не бывает. Чудес не бывает…

– Чудес не бывает, – убеждаю я самого себя, и вроде бы становится легче. Стены медленно возвращаются на свои места.

Чудес не бывает. Но засыпаю я только через час.

Глава 3. С милым рай и в Казахстане

Это не склад – это огромный лабиринт. И из него не выбраться. Выхода нет – я знаю. Остаётся только признать это или продолжить вечно обманывать себя.

Поворот за поворотом, шаг за шагом – движение из ниоткуда в никуда.

Картонные стены, которые прочнее камня. Призраки давно умерших людей. Свечи, которые не задуть. Красивые медали за уродливые достижения. Плачущий ребёнок, которого не успокоить. В этом лабиринте есть всё, кроме выхода.

Вдруг передо мной – открытый балкон. Оттуда видно море. Над ним кружится огромная стая птиц: в основном чайки, но есть и соколы, и орлы, и тысячи других. Кидаю им кусок рыбы, и все они пикируют вниз с невероятной скоростью, как единый организм.

И я лечу вниз вместе с ними. Вода всё ближе, а вместе с ней и конец.

Просыпаюсь посреди ночи. Занавески покачиваются на ветру. Сквозь них пробивается зеленоватый свет. На улице раздаётся звон бьющегося стекла и короткий крик. Снова вторжение инопланетян.

Принимаю позу лотоса и осматриваюсь. Кажется, за моим столом кто-то сидит. Кто-то совсем не страшный. Кто-то, кто не желает мне зла. Я знаю: это куча одежды, скопившаяся там за пару недель. Разве может она причинить мне вред?

Даже обидно как-то. Ни один маньяк на меня не позарится.

Ложусь снова и закрываю глаза. Надо попытаться снова уснуть, но в голове свежи образы из минувших снов. Плохих снов, пропитанных серостью, неизбежностью и безысходностью. От них никуда не деться. От них не скрыться. Не сбежать. Не уйти.

Они будут со мной до самого конца.

Будут со мной.

Они.

До конца.

Это моя школа. Я прихожу за полчаса до первого урока и понимаю, что забыл вторую обувь. Время ещё есть, но идти обратно не хочется. Меня переполняет беспричинная злость.

Прохожу мимо озадаченных завучей, директора и вахтёров и оказываюсь на морозном воздухе. Сонной нитью стекаются к школе дети.

До дома пять минут ходьбы, но я зачем-то заказываю такси. За рулём – женщина, у которой не хватает пары зубов. Рядом со мной на заднем сидении – сумка с грязным бельём.

– Всё никак не постираю, – говорит водитель.

Ничего не отвечаю. Что на это ответить?

Вот и мой дом. Вот и мой подъезд.

– Ещё увидимся, – говорит беззубая женщина на прощание.

Ничего не отвечаю. Надеюсь, нет.

Вот и моя квартира. Вот и мой пакет со второй обувью. Беру его и спускаюсь на первый этаж. По пути встречаю на лестничной площадке спящего бездомного. Ему не надо в школу. Его жизнь уже устроена.

На первом этаже понимаю, что забыл надеть куртку. Времени всё меньше. Кажется, я и дверь не закрыл. И этот бездомный…

Взлетаю наверх: дверь распахнута. Тот самый бездомный выглядывает из лифта и говорит:

– Ты не живёшь здесь.

– Живу, – отвечаю я.

– Не живёшь! – кричит он.

– Да нет, живу.

Кажется, он верит мне, но смотрит всё так же подозрительно.

Захожу в квартиру и захлопываю дверь. Кот смотрит на меня выпученными глазами, как на чужака. Наш кот. Эти обои, эта люстра, этот линолеум – всё это мне незнакомо. Всё это чуждо мне.

А живу ли я здесь на самом деле?

На стене висит фотография: мои родители и брат с сестрой на берегу моря. Эту фотографию я помню. Только на той версии был я.

Кот выгибает спину и злобно шипит. Дверь за моей спиной со скрипом открывается. Не успеваю обернуться.

Глаза мокрые от слёз. В этот сон я возвращаться не хочу.

За окном начинает сереть.

Я давно не был дома. Давно не говорил родителям, что люблю их. Давно не гладил нашего кота. Давно.

Откуда мозг достаёт эти цвета, образы, фигуры? Их сочетание вызывает непроглядную и бесконечную тоску, которая распространяется и на реальный мир. Подсознание наносит удар по самому себе. Я его не понимаю.

Сейчас, окончательно проснувшись, я чувствую себя отвратительно. И это неудивительно.

В голове всё ещё витают образы из снов, а за окном опять висит серый туман, как будто мир пока не успел до конца прогрузиться. Ещё и утренняя прохлада, которую великодушно впустила оставленная открытой форточка, полностью отбивает всякое желание вставать с тёплой кровати.

Вчерашнее солнце, похоже, попрощалось с нами уже до весны. Наступает она. Наступает, не смотря под ноги. Наступает огромными валенками. И все остальные покорно склоняют перед ней головы.

На часах снова семь утра. Проснуться в семь часов утра в субботу… Это в моём стиле. Проснуться рано, чтобы уже через три часа снова хотеть спать. А дневной сон – страшный наркотик. Попробуешь раз – пиши пропало.

Вода из фильтра набирается в стакан беззвучно. Мягкая вода, не такая, как в родительском доме. Один из минусов этого города, к которому со временем привыкаешь. Один из плюсов родительского дома, от которого со временем отвыкаешь.

Прохладным сгустком вода спускается по пищеводу прямо в желудок. Я благодарен самому себе. Единственная невредная привычка, которая у меня осталась. Первой в мой организм с утра всегда попадает вода – иначе я попросту не могу нормально функционировать. Кофе на голодный желудок пьют страшные люди.

Со стаканом в руке я зависаю у кухонного окна на пару минут: вид непроглядного тумана даёт мне то успокоение, которое не может дать вид серых панелек. Туман – друг. Хрущёвка – враг.

Чёрная рябина, окружённая туманом, похожа на сказочного великана. Но совсем не злого и совсем не страшного. Птицы уже успели обобрать её до нитки. Ни одной ягоды не осталось. Он исполнил свою роль и теперь может спать спокойно.

Снова ванная. Снова разбитое зеркало. Снова зубы. Бесконечный бег по кругу.

Достаю зубную щётку и пасту из шкафчика: тюбик изуродован до невозможности, но я знаю, что паста в нём закончится только тогда, когда я так решу.

Смотрю на своё отражение и не сразу понимаю, что не так. Потом до меня доходит: ещё несколько гнойников успели пропасть. Из категории сверхновых. Слева и справа от носа и на лбу. Оставили после себя белые пятна и исчезли, не попрощавшись. Зубная щётка выпадает из раскрытого рта с недовольным стуком.

Наплевав на осторожность, касаюсь чистых мест кончиком указательного пальца: мягко. Именно так я себе это и представлял. И это не обман зрения, не игра света и не мираж. Но почему? Но как?

И не сказать, что меня это сильно радует. Я окончательно сбит с толку. Почему-то не могу быть просто счастливым. Не могу просто принять это обстоятельство как данность. Мне обязательно нужно знать всю причинно-следственную цепочку, приведшую к такому исходу. С самого начала.

А причина может быть только одна. Тут и к гадалке ходить не нужно. Но это я должен был сказать себе два дня назад.

Заставляю себя не думать об этом. Это просто совпадение. Чудес не бывает. Это просто случайность. Но теперь не думать об этом ещё сложнее. Неужели?..

Мне нужно знать наверняка. А вообще, так уж и нужно ли? Что я смогу изменить сейчас?

Смотрю в зеркало, и качели вдруг взмывают вверх. Это ведь то, чего я хотел. Это ведь то, ради чего я прошёл через всё это. Я ждал этого пять лет. О причинах можно подумать потом.

Несправедливо осуждённый узник, который видит свет спустя месяцы, проведённые в темнице. Именно так я себя ощущаю, и никто не может меня за это винить. Я достаточно страдал.

Радость ослепляет меня. Отражение сейчас смотрит на меня не с нахальной ухмылкой на губах, а с едва заметным зловещим блеском в глазах. Но я не обращаю на это внимания.

Зубы я так и не почистил.

На кухню я возвращаюсь другим человеком, как мне кажется.

Хороший день.

Только где-то совсем неглубоко, в подкорке, продолжает гудеть тревожность.

А совсем недалеко, в своём углу, начинает гудеть чайник.

На завтрак – йогурт и яблоко. Но мне хватает. Свой завтрак я отдаю врагу, вопреки народной мудрости. Вот вам другая мудрость: послушай народную мудрость и сделай наоборот.

Чай обжигает язык и нёбо и я откладываю его на потом. Выпью его через пару часов холодным и отвратительным. Как всегда. Это уже традиция.

Пытаюсь языком достать кусочек яблока, предательски застрявший в зубах, но безуспешно. Мелочь, а неприятно. Порой терпишь днями, месяцами, годами нападки судьбы, а потом появляется какая-нибудь мелочь вроде застрявшего в зубах кусочка яблока и ты уже не в состоянии сдержать рвущийся из тебя поток.

Но это не мой случай. От нервного срыва меня спасает зубочистка.

Совет: держите дома зубочистки.

Надо срочно занять чем-нибудь руки, а вместе с ними и голову, пока её окончательно не захватили дурные мысли.

Почти полная чашка чая молча провожает меня взглядом.

В комнате за недели духовного упадка успела образоваться приличная свалка из одежды, книг, посуды и другого барахла, которое и не охарактеризовать существующими терминами, и я понимаю, что её время пришло. Всё равно закрывать долги по учёбе я начну только через месяц.

Из колонки начинает литься музыка, лёгкая и спокойная, – такая, что трясутся стены. Та самая, которую хочется слушать утром из-за стены. Про плачущее небо под ногами и свободу, что рассказала нам так мало, про майский дождь и несущийся мимо ветер…

Перфекционизм во мне с трудом уживается с пофигизмом, но иногда всё же берёт верх. Сортируя одежду по цветам, расставляя книги в алфавитном порядке и выставляя хлам на рабочем столе в ровную линию, я успешно убеждаю себя в том, что занят чем-то полезным. Внешняя оболочка, которая бросается в глаза, когда только заходишь в квартиру, гораздо важнее, чем чистые полы.

Чашки одна за другой отправляются на кухню. Четыре, пять, шесть – откуда их столько? Книги одна за другой отправляются на полку. Булгаков, Дюма, Гоголь, Кинг, Ремарк, Ремарк, Ремарк – откуда их столько?

Из «Ночи в Лиссабоне» в процессе на стол выпадает открытка. Что-то внутри меня вздрагивает. Словно скелет выпал из шкафа. Я и без прочтения знаю, что там написано. Слишком часто читал. На голубом небе над Казанским собором виднеется надпись от руки: «С милым рай и в Казахстане». Её почерк. Наша фраза.

Не застрявший в зубах кусок яблока, так это. Сорвать чеку можно чем угодно.

Давно нужно было выкинуть, но я всё храню. Как билет на Титаник, в надежде, что когда-нибудь я обязательно отправлюсь на нём в далёкое путешествие. Но Титаник, если вдруг кто не знает, затонул. И никто больше не отправится на нём в плавание. Никогда. Вот такая вот незамысловатая метафора.

В горле стоит ком. Из-за такой глупости.

Сдерживаю слёзы. Из-за такой глупости.

Хочется смять эту открытку и сжечь её прямо здесь, но я не сделаю этого: нельзя. Это убьёт меня на месте, вырвет сердце из моей груди и разорвет его на тысячу кусков.

Нельзя. Это разрушит всё, на чем зиждется мой жалкий маленький мирок.

Сжигать мосты – глупо. Жизнь слишком непредсказуема.

Падаю в кресло с открыткой в руках и разглядываю маленькие аккуратные буквы. С, м, и, л, ы и так далее. На обратной стороне тоже есть послание, но его я читать не буду. Я бы его не читал и в первый раз, если бы знал. Но тогда я не знал, а сейчас знаю, что там. И поэтому читать не буду.

Вываленные на стол тетрадки и книги остаются в том же положении. Я не разобрал и половины из них. Вываленная из шкафа одежда остаётся там же, на полу. Мотивации делать что-либо – никакой. Мотивации жить дальше – никакой.

Ещё и лицо чешется. Как будто всё сразу. Как будто крохотные муравьи бегают по нему без остановки. Чешется каждый сантиметр, а почесать нельзя: цена ошибки слишком велика. А хотя, так уж ли она велика? Разве может быть хуже, чем сейчас?

Срываюсь с кресла, как ужаленный, и иду в ванную. Открытка неспешно приземляется на ковёр за моей спиной.

Я уже не удивляюсь тому, что вижу в весьма пострадавшем, но всё ещё исполняющем свои обязанности зеркале. За прошедшие два часа прыщей на моём лице стало ещё меньше. А я как будто стал ещё злее. Разве не должно быть наоборот? Разве не должно быть прямой зависимости? Почему жизнь так запутанна?

Это всё она. Она виновата. Она это всё подстроила. И эту открытку она мне подсунула. И чаем я обжёгся из-за неё. Может, это она меня и сглазила пять лет назад.

Закрываю глаза и тру лицо кулаками, наплевав на здравый смысл. Наплевав на всё. Чувствую, как лопаются особо крупные гнойники, как стекает по моим щекам их содержимое вперемешку с кровью. Как на смену нестерпимому зуду приходит нестерпимая боль. Я сделал свой выбор. И я доволен собой: я сумел переступить черту. Пойти наперекор обстоятельствам, взять судьбу в свои руки.

Открываю глаза и разглядываю кровавое месиво, образовавшееся на моём лице. Беру свои слова обратно. Хуже, чем было тогда, быть может.

Зато я сделал выбор. Идиотия во всей своей красе.

В комнате снова звонит телефон, и я снова не планирую брать трубку. Мне вспоминается ночной сон. Никто уже не ждёт меня дома. Никому я там уже не нужен. Даже коту нет до меня дела.

Хочу отмотать всё назад. Хочу вернуть всё, как было. Сегодня же. Сейчас же.

Благодатная улица, дом 28. Я снова здесь. Спустя двое суток.

По пути сюда я поймал несколько недовольных взглядов на своём лице, но с меня хватит масок. Я так выгляжу, нравится вам этот или нет. Не нравится – не смотрите. Нравится – обратитесь к специалисту.

Салон маникюра и педикюра остался на прежнем месте. Как и гниющие коробки, ковёр из бычков, кукла Барби в изорванном платье, бутылочные осколки, втоптанные в землю, и покосившаяся вывеска. Запахи, цвета, звуки – всё точно такое же, как тогда, но чего-то не хватает. Чего-то неуловимого и тонкого. Чего-то, доступного на недоступном уровне сознания. Это место совсем не такое, каким оно было в прошлый раз. Оно кажется пустым и незнакомым, несмотря на весь этот знакомый хлам.

Я знаю, чего здесь не хватает. Не хватает ощущения присутствия чего-то не от мира сего, чего-то пугающего и манящего. Здесь царит обыденность. Серая и тупая обыденность. Я знаю это и всё равно врываюсь в здание салона, чуть не вырвав старую дверь с корнем.

В коридоре всё так же холодно и сыро и воняет отслужившими своё половыми тряпками. Но этот коридор мёртв: он никуда не ведёт. Это тупик. Я тут один. И только где-то внизу, в темноте, перебирая маленькими серыми лапками, бегают туда-сюда местные жители. Единственные оставшиеся здесь живые существа.

Комната, из которой в прошлый раз валил оранжевый дым, сейчас плотно закрыта. Это место мертво окончательно и бесповоротно. Здесь никого не найти.

Открываю дверь и шагаю внутрь: на входе меня ничто не удерживает. Эта комната стала лишь ещё одной частью нашего мира. В комнате ещё темнее и холоднее. Беспокойные мурашки начинают свой безумный бег по моему туловищу. Предчувствие не из лучших. Не видно ни зги.

Включаю на телефоне фонарик – сердце в тот же момент берёт перерыв, дыхание замирает: из темноты на меня глядят белые глазницы без глаз. Их тут десятки. Из темноты ко мне тянутся мертвенно бледные руки с пальцами без ногтей. Всё ближе, они вот-вот утянут меня в своё логово, а я только смотрю на них огромными глазами, не в состоянии сделать и шага. Телефон выпадает из руки, и фонарик теперь светит снизу вверх, делая картину ещё более жуткой.

Зря вы смеялись над персонажами фильмов ужасов. Именно так это и происходит в реальной жизни. В критической ситуации у человека продолжает работать только выделительная система, и самое разумное, что человек может сделать, – закрыть глаза и звать на помощь.

Но я лишь закрываю глаза: спасение утопающего – дело рук самого утопающего. Так меня учили в детстве. На помощь звать бессмысленно и некого: местных жителей подобными криками уже не удивить.

Мне нельзя было возвращаться сюда. Понятно, что мне уготовили ловушку, в которую я благополучно и попался. Я напрочь забыл, с кем имею дело. Обычное здесь уже не работает.

Зря я с утра не поговорил с мамой. А теперь уже поздно. Надеюсь, мой труп будет не слишком изуродован и она не будет плакать слишком много ещё и поэтому. По непонятным причинам, людей очень заботит, в каком виде их умершие близкие будут кормить червей.

Жизнь не пролетает перед глазами – это очередной миф поп-культуры. Не верьте. Совет: цените мгновения своей жизни прямо здесь и сейчас. Больше вы к ним никогда не вернётесь. Всё в этой жизни случается лишь единожды: а остальное – лишь жалкие попытки воссоздать оригинал.

Ещё один совет: не слушайте советы всех тех, кто просто умеет собирать из слов предложения.

Время идёт. А я всё ещё живой. Наверное. Я отказываюсь верить, что это и есть та самая хваленая преисподняя. Неужели тот самый создатель не уготовил для нас чего-то получше, чем бесконечная непроглядная тьма? Это и не тьма вовсе: свет от фонарика, став красным, пробивается сквозь веки мутными бликами. Я живой.

Но открывать глаза нельзя. Они только этого и ждут. Им мало просто убить меня – им велено, чтобы я настрадался вдоволь. Им велено, чтобы я умирал долго и с открытыми глазами. Чтобы я не пропустил ни одного акта этого спектакля длиною в жизнь. Может, тогда я стану мучеником и моей душе будет выделен особый котёл.

В раю уже давно не было новых посетителей.

Но я не собираюсь стоять здесь весь день. В холоде и вони. Ещё и где-то в подкорке назойливым колокольчиком звенит здравый смысл: «Чудес не бывает, дурашка. Как и чёрной магии, некромантии и всего-всего-всего, что напридумывали твои предки со скуки». Не помню, чтобы мы с ним переходили на «ты», но в его словах есть доля мудрости.

Это ведь так просто: открыть глаза. Будучи в тёмной комнате, наполненной мертвецами, которые только этого и ждут.

И я открываю. Всё равно делать нечего. Какое-то время глазам нужно привыкнуть к полумраку, чтобы начать функционировать в прежнем режиме. Секунды утекают в неизвестность, и мир постепенно прорисовывается: белые лица никуда не делись, белые костлявые руки никуда не делись, ощущение неминуемой гибели никуда не делось, но кое-что изменилось. Я понимаю, что сдвинуться с места они не могут. Не потому, что их время ещё не пришло. Всё гораздо проще. Всё до смешного просто. Такова незавидная судьба манекенов. Да. Вы правильно поняли. Весь сыр-бор из-за сваленных в кучу манекенов. Но не стоит забывать о картине в целом.

Даже сейчас находиться с ними в одной комнате до жути некомфортно. Поднимаю телефон и освещаю дальние углы: ничего, кроме бездвижных манекенов, которым нет счёта.

И откуда их здесь столько? Где голова зебры, где тигровый ковёр, где чугунный чайник? Ещё два дня назад здесь была уютная в своем безумстве комнатушка, а сейчас… Сейчас – склад мертвецов.

А была ли здесь та самая комнатушка? Голова зебры? Тигровый ковёр? Чугунный чайник? Анна Викторовна? Нет, я не схожу с ума. Ожог в виде Евразии не мог взяться из ниоткуда. Это её попытка замести следы. Долго ли собрать свои пожитки и наполнить комнату манекенами? Главное – желание.

Но не все следы можно замести.

Мне в голову вдруг приходит интересная идея и я, недолго думая, воплощаю её в реальность. Хоть что-то же я должен из этого урока вынести, раз уж я не нашёл никаких ответов.

На улицу я выбегаю с неживой манекеньей головой в руках, смеясь. Свежий воздух, как лёгкий наркотик, кружит голову и пьянит. Хочется вдохнуть его весь разом. Это жизнь! Я живой! Живой!

Оглядываюсь на салон маникюра и педикюра в последний раз и нелепо машу ему рукой. Сюда я больше не вернусь. Хотя в этом я не уверен. Жизнь слишком непредсказуема, чтобы использовать слово «никогда».

А теперь – домой. Пока никто не увидел меня с этой пластиковой головой и не вызвал полицию. Люди любят паниковать на ровном месте, особенно в районах вроде этого. А ведь это всего лишь голова манекена, оторванная от тела.

К счастью, в это время с неба начинает моросить и все люди прячутся по своим непромокаемым норкам – я могу вернуться домой, не привлекая лишнего внимания.

На часах – всего 12 дня.

На душе – отвратительно и замечательно одновременно.

Хочется спать, но я заставляю себя кое-как разложить вещи по местам. Наплевав на алфавитный порядок или цвет. Главное – с глаз долой. Главное – создать иллюзию порядка. Сил не осталось совсем.

Голова манекена гордо восседает посреди моего стола. Стоит отметить: что-то в этом есть.

Сознание ещё не отошло от пережитого на Благодатной улице. Сознание всё ещё оспаривает само себя. В голове – каша. Руки и ноги отказываются подчиняться.

Надо поспать. Поспать каких-то полчасика – и всё пройдёт. И всё наладится. И всё будет хорошо. Я не верю ни единому своему слову, но мне плевать. Соблазн слишком велик.

Матрас такой мягкий. Подушка такая приятная. Одеяло такое тёплое и нежное. Желания сопротивляться сладкому дурману нет.

Дыхание становится размеренным.

Тело становится ватным.

Мысли путаются.

На ветках дерева развешаны человеческие внутренности. Розово-красное огромное дерево. Я его раньше не видел. Я не знаю, что это за место. Я не знаю, что я здесь делаю.

Там чьи-то кишки.

За окном стреляют. Там убивают кого-то. Но это за окном – не здесь. Здесь никого не убивают. Здесь всё по-старому. Кажется, там кто-то рыдает. Но это там. Не здесь.

Там чьи-то руки отдельно от остального тела.

Сестра тонет в реке, но её никто не спасает. Спасать приходится мне. С берега указывают, куда плыть. Это её белые кроссовки. Один, второй – в паре метров друг от друга. Вот и она сама. Лицом вниз. Неужели не успел?

Там чьё-то лицо.

Мы прячемся в бункере. За стенами бункера – война, а в бункере – мир. Время здесь словно остановилось. Снаружи уже отмечают день победы, а здесь по-прежнему – первый день войны. Там, снаружи, слышны радостные крики палачей. А мы прячемся здесь, в бункере. А кто это – мы?

Там брошенный плюшевый жираф.

Всем уже не спастись. Я должен бежать один. Должен бросить остальных и скрыться в лесу. Сзади слышатся крики преследователей. Они уже близко. Они уже совсем рядом. Кажется, и мне уже не спастись. Но я не могу сдаться – многие отдали свои жизни ради меня. А я просил их об этом?

Подушка мокрая от слюней. Голова болит. На часах – шесть вечера.

Шесть вечера? На языке наркоманов это называется «бэд-трип». На моём языке это называется «сладко покемарить полчасика».

Так сладко, что хочется умереть прямо здесь и сейчас. Снова попался в этот капкан.

У дневного сна от сна только название.

Я раздавлен и помят. Во рту стоит тягучая сухость.

Пошатываясь, иду на кухню и выпиваю остывший чай. С утра инвестировал в будущее, а сейчас зафиксировал прибыль. Отвратительное пойло.

Запиваю чай водой из-под крана. Ледяной водой со вкусом ржавчины. Утро начинается не с кофе. Утро начинается в шесть часов вечера.

В холодильнике пусто. Не осталось даже ни одного яблока. На полках тоже ничего нет. Желудок недовольно ворчит, но я, к счастью, не знаю желудочьего языка.

Хочется лечь и проспать уже до следующего утра, но я понимаю, что уснуть во второй раз не получится. К сожалению, надо продолжать жить эту жизнь.

За окном уже темно, как ночью. Солнечный свет отказывается задерживаться в этом месте на лишнюю минуту. Делать нечего.

Одеваюсь и иду в магазин в дальнем углу квартала. Специально выбрал его, чтобы пройтись подольше.

Морозный воздух отрезвляет, но головная боль никак не хочет отпустить.

Людей на улице постапокалиптично мало.

Ноябрь – для грустных.

Магазин горит всеми красками радуги – его видно издалека. Последний работающий аттракцион в заброшенном парке развлечений. Это центр притяжения. Контрольный пункт на пути людей с работы до дома.

Среди этих людей я – лишний. Я за сегодня не проработал ни минуты.

Люблю этот магазин. В нём есть особый шарм. Раньше здесь было здание районной библиотеки, и на стенах снаружи до сих пор видны выцветшие сцены из детских сказок. Колобок на носу у Лисы, Иван Царевич на Сером Волке, Кощей Бессмертный, Курочка Ряба, Три Богатыря – здесь все. Рядом с ними чувствуешь себя в безопасности. Как будто тебе снова шесть лет и нет надёжнее защиты от зла, чем огромное пуховое одеяло и мамин голос.

Больше этот магазин, к сожалению, ничем не отличается от других. Бутылки кефира, которым недолго осталось на этом свете, скрывают за широкими спинами более свежих товарищей, за наклейками со словом «Скидка» прячется старая цена, толстый охранник, похожий на кота, подозрительно поглядывает на всех посетителей, в молочном отделе холодно и неуютно.

Прямо перед мной стоит мужчина в белом пуховике и очень долго крутит в руках пачку творога, словно вот-вот доберётся до тайны, которую эта пачка успешно хранила долгие годы. Десять секунд, двадцать, тридцать… Моё терпение на исходе: из-за его спины мне никак не подобраться к полке с йогуртами. Что можно делать с пачкой творога так долго? Спустя полторы минуты он наконец принимает волевое решение и поворачивается ко мне лицом, а я в этот момент – не в силах пошевелиться. Сердце ускоряет свой ход. Руки дрожат. Это он. Но совсем не похожий на себя.

У меня слишком хорошая память на лица – сомнений быть не может.

Это тот парень из метро. С идеально чистой кожей. В своём нелепом белом пуховике. Он тоже как будто бы вспоминает меня и останавливается.

Мы изучаем друг друга взглядами: один полон ненависти и глубокой тоски, другой – любопытства и замешательства.

На его лице красуются гнойники. Штук десять, не меньше. Всех оттенков красного и размеров. Как капли крови на снегу. Не помню, чтобы у меня они когда-то появлялись с такой скоростью. Кажется, для него это тоже впервой.

Идеальной кожи всё-таки не существует. И на душе как-то спокойнее.

И чего он так смотрит на меня? Злобно, хищно – чуть ли не плачет. Как будто это я виноват в его несчастье. Как будто это первые прыщи в его жизни.

По лицу снова пробегает зуд, и я бесцеремонно чешу нос костяшкой указательного пальца правой руки. Он делает то же самое. Издевается, что ли? Он теперь ещё и передразнивать меня будет?

Наши руки опускаются одновременно. Как будто я стою перед зеркалом. Его лицо – в метре от моего. Я не отвернусь. Он начал этот цирк. Он – не я. Пусть он его и заканчивает.

А потом что-то в моей голове надрывается с жутким звоном и я резко поворачиваюсь к выходу. Грудная клетка колотится. Всё тело неприятно гудит.

Я бегу. С пустой корзиной. Мимо касс. Мимо толстого охранника. Мимо озадаченных покупателей. Бегу без оглядки. Мимо редких прохожих. Мимо серых девятиэтажек. Мимо моргающих фонарей. Машин. Светофоров. Закрытых овощных лавок. Парикмахерских. Всё бегу с этой пустой корзиной, как городской сумасшедший, укравший из магазина воздух.

Останавливаюсь только у своего подъезда. Сажусь на скамейку и запрокидываю голову. Смотрю туда, где город прячет от нас звёзды. Что-то мягкое приземляется на моё лицо. Мягкое и влажное. Потом ещё. И ещё. И ещё.

Идёт снег. Первый снег в этом году. Но волшебство первого снега не действует на меня. Я не могу думать ни о чём другом.

Сижу в слабом свете горбатого фонаря, а снег продолжает укрывать меня белым одеялом. Всё толще и толще.

Десять минут назад на моих глазах на носу того парня вырос прыщ – за мгновение, за долю секунды. Точно такой, какой был на носу у меня с утра.

Кажется, я начинаю что-то понимать.

Глава 4. Незнакомка

Этим утром я уже не узнаю себя в зеркале: на лице – только пара едва заметных красных точек и губам теперь как будто не так тяжело принимать форму улыбки.

Проходя мимо зеркала в коридоре, я снова останавливаюсь и разглядываю своё отражение. Не могу оторваться. Это и не я вовсе – это совершенно другой человек. Ощущение непередаваемое. Как будто отец спустя долгое время сбрил густую бороду и предстал в таком виде перед годовалым ребёнком.

Я заново рождён. Я свободен от тяжёлых оков. Я способен сделать что угодно.

Затонированные окна автомобилей – больше не враги мне. Свежие лужи на асфальте – больше не враги мне. Заблокированный экран телефона – больше не враг мне. Фронтальная камера – ну, вы поняли.

Для вопросов друзей я придумал ответ: это заслуга импортных гормональных таблеток, которые только недавно появились на рынке. Для вопросов мамы: это заслуга спорта и правильного питания. Бабушке я бы ответил, что это заслуга Божья. Она была бы рада.

А сам себе я вопросы стараюсь не задавать. С тем парнем из метро я больше не встречался. Где он сейчас? Может быть, смирился и продолжает жить, как раньше. А может, спился и умер в какой-нибудь канаве. Мне хочется верить, что он выбрал первый путь. Я бы поставил за его здоровье свечку в храме, если бы это могло помочь. Но я не хожу в храмы.

Да и почему меня вообще должна волновать его судьба? Я к ней не причастен.

Сам придумал какую-то глупость – сам в неё поверил – сам обвинил себя во всех смертных грехах. Не может этого быть. Не-мо-жет. Это просто совпадение. Не больше и не меньше.

Я сомневаюсь, что Анна Викторовна Галицкая вообще существует.

Может, я ходил во сне в ту ночь. Отсюда и ожог. А всё остальное додумать не так уж и сложно. В моих снах происходят вещи и постраннее. В моих снах я порой бываю счастлив.

Прошла всего неделя, а от того первого снега остались лишь редкие грязно-чёрные воспоминания. Нелепые скомкавшиеся кучки, которые безуспешно пытаются противостоять городским вибрациям, дрожа на ветру, до которых никому нет дела. Первый снег – это традиционная жертва, это лётчик-камикадзе, отправленный на смерть, чтобы разведать обстановку. Только его подвиг будет забыт очень скоро.

Осень не хочет сдаваться так просто.

После завтрака первым делом сажусь за стол и открываю ноутбук. Последние несколько дней я только и делал, что пытался найти хоть мало-мальски научное объяснение случившемуся, но так ни к чему и не пришёл. Никакие даже самые эффективные препараты не могут привести к такому результату за такой короткий срок. Обычно на это уходят месяцы. А в худшем случае – годы. Мне ли не знать.

Сейчас я снова вбиваю в строку поиска заветный вопрос. В ответ все дерматологи города снова предлагают мне свои услуги. Скидка на первый приём? Замечательно. Анализ крови в подарок? Прекрасно.

Маркетологи в этих клиниках получают больше, чем врачи.

Они торгуют нашим здоровьем, улыбаясь с фотографий в своих белых халатах. Они зарабатывают на нашем несчастье. Ну и пусть.

Возможно, мне стоит признать, что ни одна медицинская книга не сможет ответить на мой вопрос. Искать нужно в других разделах. Спрашивать нужно в других местах.

Но я продолжаю крутить колёсико мыши, опускаться всё ниже и ниже в глубины мировой паутины. Когда-нибудь я докопаюсь до истины. Она объявится неожиданно, как всегда, но обязательно объявится. Не сегодня, так завтра. Не завтра, так через год.

Смысла биться над неразрешимой загадкой нет. Вообще, смысла нет во многих вещах, но от этого мы не перестаём их делать.

Записываюсь на приём в первой попавшейся клинике. На ближайшее время. Кто-то должен открыть мне глаза. Снова на принятие решения уходит мгновение.

Ничего сверхъестественного. Обычная частная клиника. И голос в трубке абсолютно обычный. И словом «приём» никого не удивить. Это точно не сон.

Клиника находится далеко, на другом конце города. Ехать полтора часа, но оно и к лучшему. За это время я могу передумать, и тогда можно будет избежать незапланированных денежных трат и нелепых разговоров.

Я должен знать, что со мной произошло. Может, из моей ДНК сделают универсальное средство против акне, и я спасу миллионы жизней. Моё имя войдёт в учебники по истории. Я внесу неизмеримый вклад в современную медицину. А тысячи людей лишатся работы. Ну и пусть.

Ради этого не жалко потратиться и на лучшего дерматолога в городе. Всем известная мудрость: больше тратишь – больше получаешь. Незыблемая истина.

Я впервые в частной клинике. Здесь бесплатные бахилы и женщина за стойкой регистрации приветливо улыбается. А ещё можно взять из большой стеклянной банки сосательные конфеты. Столько, сколько захочешь. Чтобы прийти сюда ещё раз уже с другой проблемой.

Диван мягкий. Стены светло-зелёные, цвета цветущей в августе реки. Негромко играет приятная музыка, одна и та же мелодия вот уже в седьмой раз. Пахнет чистотой. Но не дешёвой чистотой, как в общественном туалете до прихода первого посетителя, а чистотой премиум-класса, как в элитном роддоме. Сидел бы тут всю жизнь. И смотрел бы, и слушал, и вдыхал.

Прямо передо мной – кабинет, в который меня направили. Двадцать восьмой. Как хищник – на добычу, я смотрю на эти медные цифры и выжидаю. Зачем – не знаю. Это всё не имеет смысла. От моих проблем мне поможет избавиться кто угодно, но не дерматолог в частной клинике.

Кроме меня в коридоре – никого, но я всё равно жду своей очереди. Традиция такая – сидеть в очередях. Без этого в нашей стране никак. Это часть лечебного процесса. Тренировка для нервной системы.

На светло-зелёной стене висят тёмно-зелёные часы. Я слежу за зелёной секундной стрелкой, за тем, как в никуда утекает отведённое мне время. Тик. Тик. Тик. Я этого не слышу, но в голове всё равно: тик, тик, тик.

Как на даче у бабушки. Когда вокруг так тихо, что слышно только тиканье часов. Я только вернулся из бани на руках у деда и сижу на старинном диване, замотанный в пуховое одеяло, хотя на дворе – середина июля. И мне ничуть не жарко. Бабушка с дедом ушли куда-то и оставили меня наедине со временем. Тик. Тик. Тик. Я знаю, они обязательно вернутся. Я в этом уверен. Я обязательно увижу их вновь.

Тик. Тик. Тик.

Наконец дверь открывается и звучит моя фамилия. Голос доктора удивительно глубокий и эхом отдаётся в моей голове. По затылку растекаются волны приятной вибрации. Я уже испытывал нечто подобное. На секунду мне хочется вскочить и убежать отсюда как можно скорее. Но только на секунду.

Медленно поднимаюсь с насиженного места и захожу вслед за белой спиной.

В кабинете прохладно и пахнет йодом. Стены здесь искусственно-белые, как зубы очень богатых людей, а жалюзи на окнах – нежно-розовые, как только что родившийся поросёнок.

Доктор сидит за деревянным столом и неторопливо набирает что-то на клавиатуре. Она полностью погружена в процесс. Как будто не замечает меня.

Нарочно закрываю дверь громче, чем нужно, и только после этого она поднимает на меня взгляд. Взгляд, который я уже видел совсем недавно. Тот самый взгляд. Её взгляд. Ноги подкашиваются, и я, не в силах выдавить ни слова, падаю на стул.

Она в маске, но и взгляда достаточно, чтобы понять, кто передо мной.

Она.

– Добрый день! – доктор приветлива и непринуждённа. – На что жалуетесь?

Добрый день?! На что жалуюсь?! Она издевается надо мной, хочет вывести меня из себя.

Дыхание учащается с каждой секундой. Руки трясутся. Колени дрожат. И слышно, как бьются на висках вены.

– С Вами всё хорошо? – доктор подходит ко мне и прикладывает ледяную ладонь к моему лбу. Всю голову пронзает секундная боль, как будто это раскалённая кочерга.

Я слышу чей-то крик. Дикий, безумный крик. Это мой крик. Но он звучит у меня в голове и нигде больше.

– Что… Что Вы здесь делаете?! – я не понимаю, шёпот это или оглушительный вопль.

– Где – здесь? – в бархатном голосе – знакомые игривые нотки.

– Здесь – в этом кабинете? В этой клинике?

Она смеётся заливистым, ребяческим смехом. А каждая клетка моего тела дрожит.

– Я работаю здесь… – она подходит к столу и читает с талона моё имя, – Никита Андреевич. А Вы ожидали увидеть здесь кого-то другого?

Я не понимаю правил этой игры. Сижу, вжавшись в спинку стула, и чувствую, как выступает на лбу холодный пот. Я не могу ошибаться. Это невозможно.

– Язык Вы, что ли, проглотили, Никита? – она садится за стол и закидывает ногу на ногу. Сверху оказывается правая. В прошлый раз всё начиналось точно так же.

Она приветливо улыбается, а я пытаюсь вспомнить, как дышать.

Вдох. Выдох. За ним – снова вдох. А потом – снова выдох.

Надо мной – тонны воды. И дышать больше нечем. Мне никак не вынырнуть. Я погиб. И слышно только далёкое пение китов. Огромных и синих, как сам океан.

Вдох. Выдох. А за ним? А потом?

Я опускаюсь всё глубже.

– Может, Вам вызвать скорую, Никита? – всё её внимание опять занимает экран компьютера. Она и не ожидает, что я отвечу на её вопрос. Для неё меня не существует.

Я наблюдаю за движением её зрачков. За тем, как они прыгают со строчки на строчку. Наблюдаю за движением её пальцев. Как они прыгают с клавиши на клавишу. Быстро. Уверенно. Точно в цель.

Это мой шанс найти ответы. Это мой последний шанс узнать, что происходит. Сейчас или никогда. Мне нужно лишь начать: это самое сложное.

– Это Вы… – я не узнаю свой голос. – Вы сделали это со мной…

Клик. Клик. Клик – меня нет На её лице – ни тени удивления.

– Из-за Вас всё это… – она не оборачивается.

Клик. Клик. Клик.

– Из-за Вас я…

– Вы – что?

Я вздрагиваю. Её неестественно-зелёные глаза, как у куклы, смотрят прямо промеж моих.

– Что именно тревожит Вас, Никита? – левая нога сменяет правую. – Что именно не так?

Что именно не так? Это хороший вопрос.

– Не об этом я Вас просил! – из меня вылетает едва слышный шёпот.

– А о чём же Вы меня просили, Никита? – она сверкает глазами.

– Я…

А действительно: о чём я её просил?

– Насколько мне помнится, Вы меня ни о чём конкретном не просили, Никита. А я не ясновидящая, – во время этих слов по её лбу пробегает глубокая морщина, – и мысли читать не умею. Надо быть осторожнее со своими желаниями.

Я в спешке прокручиваю в голове хронику нашей последней встречи, пытаюсь найти там доказательства её неправоты, но тщетно. Дым, ноги, чайник, перо, чернила – там есть всё, кроме того, что мне нужно. И вывод из этого можно сделать только один: неделю назад я подписал договор с дьяволом, даже не взглянув на условия. И все мои претензии сейчас – пустой звук.

Анна Викторовна смотрит на меня с материнской улыбкой. Я не могу её за это винить – такая у неё работа. Я не могу её ненавидеть. Не могу её любить. Не могу желать ей смерти. Я в её власти. Я у неё на поводке.

Здесь может она – не я.

– На что жалуетесь… – она снова смотрит в талон, как будто успела забыть моё имя, – Никита Андреевич? Что беспокоит?

Я не понимаю, что происходит.

– Вы прекрасно знаете, зачем я здесь! – я даже представить не могу, насколько абсурдной эта ситуация может показаться со стороны. Разговор двух глухонемых и тот наполнен большим смыслом. – Вы привели меня сюда!

– Я? Насколько я помню, я уже была здесь, когда Вы вошли.

В её глазах – ни тени сомнения.

Меня переполняет злость. Разговаривать с ней бесполезно.

– А что теперь? – на глазах выступают слёзы. Я не в силах их сдержать.

– Что – теперь?

– Теперь вы хотя бы оставите меня в покое? Когда я заплатил назначенную цену?

Всё понятно по её глазам – ей можно и не отвечать. Ничего я не заплатил.

– Вы получили дар, о котором все остальные могут только мечтать, Никита, – она подъезжает на своём стуле почти вплотную ко мне. Чувствую знакомый запах табака вперемешку с незнакомыми нотками чего-то пряного. Это снова она. – Вы обрели сокровище, которого нет больше ни у кого в этом мире. Так чего же Вы страдаете? Почему разыгрываете этот спектакль? Вам нет дела до других людей, и никогда не было. И это нормально.

– Но…

Она прикладывает указательный палец к моим губам, и я замолкаю.

– Это только Ваша жизнь, Никита, и путь к вершине пролегает по головам других и нигде больше. Вы должны понять, что эмпатия была придумана богатыми для бедных, чтобы тем было, чем занять голову. Эмпатия – вирус, убивающий прогресс.

В её словах нет ни капли смысла, но я верю каждому из них. Не могу иначе.

Анна Викторовна задирает рукав и показывает ожог. Я делаю то же самое.

– Что это, по-Вашему, такое, Никита?

Ответ «ожог» не подойдёт, я уверен.

– Это ознаменование свободы, – она проводит кончиком пальца по моей «Евразии», и я вновь покрываюсь мурашками с ног до головы. – Это ключ от оков.

В этом по-прежнему нет смысла, но мне слишком хорошо, чтобы придавать этому значение.

– Посмотрите на себя, Никита. На то, кем Вы стали, – я смотрю на своё отражение в её зрачках. – Разве не этого Вы хотели?

Мне не нужно отвечать на этот вопрос. Мне вообще не нужно открывать рот.

Минуту она пристально смотрит в мою душу. Жалюзи с неприятным стуком бьются о подоконник под порывами беспокойного ветра.

– Но это лишь первая часть пути к свободе, – её лицо ещё ближе. Я опять вздрагиваю. – И сейчас пришло время преодолеть вторую.

Она отъезжает от меня на своём стуле и принимается печатать, как ни в чём не бывало.

Я ожидаю нового всплеска, но его всё нет. Проходят минуты, а она всё клацает своими тонкими пальцами по клавиатуре.

Между нами – незримая стена.

– Ах, Вы всё ещё здесь? – в третий раз она подглядывает моё имя в талоне, и моё терпение заканчивается.

«Никита Андреевич?» я слышу уже в коридоре. Отвратительно зелёном, с его отвратительно спокойной музыкой. Я бегу. От этого места, от неё или от самого себя.

Пролетаю мимо женщины за стойкой регистратуры, не смотря хватаю куртку, повалив всю вешалку, и выпрыгиваю на улицу в одной футболке.

Но останавливаться здесь рано: надо бежать дальше. Бежать, пока не откажут ноги. Пока не остановит свой бесконечный бег по кругу Земля. Пока не взорвётся Солнце.

Ничего из этого, конечно, не происходит. Просто в один момент кто-то когтистой лапой скручивает мои лёгкие в морской узел и пытается вырвать сердце из грудной клетки. Но это пустяки. В этом и состоит суть бега.

Только сейчас я могу отдышаться. И только сейчас я замечаю, что мир вокруг уже совсем не такой, каким я его помню. Он чист и непорочен: всё вокруг покрыто снегом.

Настоящим зимним снегом, который идёт, и сглаживает все углы, и прячет всё безобразное, и в одной футболке под таким не постоишь.

Прямо передо мной – кладбище. За мной – тоже. Кресты смотрят на меня то ли смущённо, то ли с опаской. Выглядывают из-за спин товарищей и тихо перешёптываются надгробные плиты в белых шапках. Я здесь чужак. Но на душе становится спокойнее.

Мёртвых бояться не стоит. Все беды в этом мире – из-за живых.

Снег, скопившийся на футболке, под курткой начинает таять и стекать по моему телу вниз, из-за чего шея периодически самовольно принимает неестественные положения.

Здесь слишком тихо даже для кладбища. И здравый смысл внутри меня надрывается: пытается перекричать того, второго, который говорит мне остаться здесь, по зову которого я здесь и оказался. Пытается сказать мне, что пора идти домой.

Но домой я не хочу. Никто меня там не ждёт.

А здесь?

Я оборачиваюсь на звук приближающихся шагов: на меня, похрустывая свежим снегом, идёт старик с букетом ромашек. В сером пальто и валенках. Идёт на встречу с любимой. Идёт поговорить с единственным человеком, которому есть до него дело. Идёт неспешно: знает, что там его ждут и дождутся.

При виде меня он улыбается самой тёплой улыбкой. Такой, которая должна бы по-хорошему в мгновение растопить весь этот снег. А я в спешке отворачиваюсь, чтобы смахнуть слёзы. Затылок гудит.

Этот человек улыбается. Он находит в себе силы просыпаться каждый день, чтобы поговорить с буквами на камне. Просыпаться, чтобы увидеть рядом с собой лишь белую простыню.

А я? Кто я такой, чтобы плакать? Кто я такой, чтобы страдать?

Не оборачиваясь, ухожу в противоположном направлении.

Оборачиваться нельзя. Как и медлить.

Я не могу оставаться здесь ни секунды больше.

Нужно только сначала найти выход отсюда. Но это не кладбище – это лабиринт. Куда бы я ни повернул, до самого горизонта виднеются только кресты и каменные плиты. Десятки, сотни, тысячи мёртвых, погребённых здесь, не хотят меня отпускать.

Ещё один перекрёсток. И снова ни одного указателя. Там-то похоронен тот-то. Там-то лежат кости того-то. А там-то – мир живых. Но никому здесь не нужны указатели: все здесь уже доехали до конечной.

Поворачиваю направо, просто потому что так чувствую. Снег всё ещё валит с прежней силой, и в летних кедах с каждым шагом всё менее удобно. Но это ничего. Это не так уж страшно, если подумать.

Ещё пять минут проходят в бесцельном хождении туда-сюда. Ещё пять минут я отказываюсь открывать онлайн-карту. Это идиотское изобретение, из-за которого люди даже потеряться не могут по-человечески. Как и все изобретения последних двух лет, оно призвано лишить человека тех немногих радостей, что у нас ещё остались.

Близится вечер. А это значит, что надежды найти выход всё меньше. В это время года темнеет рано.

Вдруг вдалеке появляется силуэт человека: это моё спасение. Кто бы он ни был. Не видно ни чёрного капюшона, ни косы – он здесь не по делу, как и я.

Спустя где-то тридцать четыре шага я понимаю, что это девушка. Совсем молодая, не старше меня уж точно. В свете заходящего солнца и с такого расстояния наверняка сказать сложно, но она, кажется, ещё и весьма недурна собой.

«Весьма недурна собой» – это тот комплимент, который хочет услышать каждая девушка. Пользуйтесь.

Это всё усложняет: с кем угодно другим я могу заговорить без каких-либо проблем, но с этой категорией людей нужно быть предельно бдительным. Никогда не знаешь заранее, где встретишь свою будущую жену.

Мы уже совсем рядом. Десять метров, девять, восемь. Наши глаза встречаются. У неё – карие. Ясные и полные особого света глаза с ноткой печали в самой глубине зрачков. Той ноткой, которую можно разглядеть и в полной темноте.

Из-под красной шерстяной шапки выглядывают каштановые кудри. На щеках горит морозный румянец. На её лице нет ни капли страха.

Она весьма недурна собой.

Мы останавливаемся прямо под одиноким фонарём, всеми забытым, но по-прежнему исполняющим свой долг. Останавливаемся и ждём чего-то, изучаем друг друга.

Кто-то должен заговорить первым, но можно и не говорить вовсе. Сказать что-то важное можно и молча. Небо уже совсем чёрное.

– Вы не знаете, случайно, где здесь выход? – это я. Разрушаю тишину, потому что продрог до мозга костей. Потому что стоять на месте уже невозможно.

Начинаю разговор с отвратительно бытового. Это пошло и неприятно. Я знаю. Но романтика реальной жизни совсем не такая, как в кино. Люди здесь от переохлаждения заболевают и умирают. Здесь это не подвиг – это глупость.

Перешагиваю с ноги на ногу, чтобы не замёрзнуть окончательно.

– Как бы я хотела сама знать ответ на этот вопрос! – она улыбается. Белые зубы, идеально неровные, придают её улыбке особый шарм. – Телефон сел, а ориентироваться по мху я так и не научилась.

Я смотрю по сторонам в поисках мха. Где он, когда так нужен? Хотя взяться здесь ему неоткуда.

Неужели придётся делать ещё один шаг назад? Неужели придётся доставать телефон?

– У меня есть, – говорю.

– Мох? – смеётся.

– Только телефон, к сожалению.

– А что же Вы раньше?.. – она запинается, как будто поняв меня. Как будто осознав, что телефон я не доставал специально. Но я не верю, что кто-то в состоянии понять меня сейчас.

Она подходит совсем близко ко мне. Так близко, что я слышу её прерывистое дыхание. Мы вместе изучаем карту. Но никто не произносит ни слова. Изредка я поглядываю на её озадаченное лицо и каждый раз боюсь, что она заметит, но не могу сдержаться. Наблюдаю, как она прикусывает губы, как собираются у неё на лбу тонкие задумчивые морщинки, как сужаются её глаза.

А два моих больших пальца машинально тыкают в экран, чтобы не выдать меня. Чтобы создать иллюзию активной мозговой деятельности.

До ближайшего метро – всего восемь минут пешком.

Всего восемь или целых восемь? Зависит от обстоятельств.

В любом случае ответ найден слишком быстро.

– Нам, кажется, туда, – её палец указывает в том направлении, откуда я только что пришёл.

Я киваю. Если нам, то куда угодно.

И мы идём. Медленно, стараясь не дышать, чтобы не разозлить мёртвых.

Идём туда, куда нам не нужно. Потому что там – конец пути.

Идём молча. А в голове роится тысяча вопросов. Идём на приличном расстоянии. А хочется взять её за руку и никогда не отпускать.

– А… – голос срывается. – А что Вы здесь делаете в такое время? – говорю это быстро, пока не успел передумать.

– Гуляю, – она смотрит на меня с любопытством, – здесь спокойно. И тихо. И совсем не бывает голубей.

– Голубей?

Вдали виднеется калитка.

– Их здесь некому кормить, – говорим это одновременно.

Кладбище остаётся за нашими спинами. Впереди – зудящий город. Огромный муравейник, построенный нашими отцами для нас, нашими дедами – для наших отцов. Чтобы нам было, где провести время между приходом с работы и уходом на неё. Чтобы нам было, где повеситься в случае нужды.

Чтобы у всех был выбор. С какой многоэтажки прыгнуть. Под какой поезд броситься.

Мы снова идём молча. А я представляю нашу свадьбу. Как улыбаются мои родители, как подшучивает надо мной двоюродный брат, как мы вдвоём, оставив гостей допивать шампанское, бежим босиком по песку и смеёмся.

Мы уже в метро. А наш с ней маленький сын делает первые шаги. Из моих рук – в её. А потом снова – в мои. Всего пара шагов. Но мы не можем сдержать слёз радости: наши организмы не готовы к такой дозе. Это пик. Это вершина. Лучше не может быть.

Наш сын идёт в первый класс.

Мы все вместе едем на море.

Мы в Париже. Мы в Венеции. Мы дома. Мы.

Мы стареем, но всё такие же красивые.

– Вам на юг?

Бум! Мыльный пузырь лопается. Всё исчезает. Растворяется в пучине реального.

Мне – на юг. А ей – на север. И её поезд уже здесь.

Она кивает напоследок. А я киваю в ответ.

Секунда замешательства. Секунда сомнения. Секунда нерешимости.

Секунда, и копна её каштановых волос исчезает в толпе пассажиров. Навсегда.

Я не побегу за ней. Не брошусь в погоню. Не хватит сил.

Это пройдёт.

Уже и мой поезд здесь. Наполненный маленькими человечками – главными героями своих историй. В моей истории – у них эпизодическая роль. Это задумка режиссёра. Это метафора. Показать одиночество через толпу. Показать лицо главного героя сквозь десятки других.

У него получается. Зритель всё понимает.

Поезд трогается и увозит меня всё дальше. Туда, куда я не хочу. Туда, где никого нет.

Это пройдёт. Как проходит всё на этом свете.

По дороге от метро до дома я иду медленнее обычного. Я не хочу домой. Хочу куда угодно, но не домой.

Нет. Я хочу домой. Дома можно лечь спать. Сократить осмысленную жизнь на несколько дополнительных часов.

Навстречу мне идут люди. Куда идут? Зачем идут? Знают ли они сами ответ? Но всё равно идут.

И он идёт. Мой старый знакомый. Я узнаю его не сразу. Но это отрезвляет. Он совсем не похож на себя: его лицо покрыто уродством, страданием и безысходностью. Мне это знакомо. Его лицо – это моё лицо чуть больше недели назад.

Теперь я знаю это наверняка. Это случилось с ним по моей вине. Это я подарил ему эти оковы. Свои оковы. И мне не стыдно. Стыдно должно быть тому, кто курит рядом со своим годовалым ребёнком.

Теперь он смотрит на меня с завистью. Это мой взгляд.

Теперь всё на своих местах.

Проходит мимо. Не оборачиваюсь на него. Я увидел достаточно. Счастливого пути.

В голове нет места мыслям о нём. Он – это предыдущая глава. Она закончена. Я к ней не вернусь. Хватит.

На часах, когда я наконец захожу в квартиру, – девять вечера. В зеркале – призрак когда-то жившего человека, который теперь лишь существует. В мыслях – она.

Раздеваюсь – она.

Мою руки – она.

Чищу зубы – она.

Ложусь спать – она.

Закрываю глаза – она.

И там тоже – она.

А ведь я даже не знаю её имени.

Глава 5. Платон

Просыпаюсь с головной болью. Конечно. Это нужно для баланса. Где-то в мире точно есть очень счастливый человек, который каждый день просыпается посвежевшим и бодрым.

А я нужен для баланса. Для того, чтобы средние показатели оставались в норме.

В зеркале – очень молодо выглядящий старец. Пожёванный долгой жизнью и выплюнутый на белый свет. Прилепленный к спинке стула и оставленный там на многие годы, если не навсегда. Пока кто-то не соскребёт его оттуда тупым ножом, решив, что ему там не место, и даже не подумав, что, возможно, там ему самое и место.

Вчерашний день – чёрно-белое немое кино. Не хочется о нём вспоминать. Было и было. Сколько ещё таких дней будет в моей жизни? Страдать по каждому просто нет времени.

Сегодня – уже совсем другой день. Сегодня я снова обычный студент обычного университета со своими обычными заботами и проблемами. Сегодня у нас итоговый тест по физике, о котором я вспоминаю только благодаря сообщениям одногруппников.

Это беспроигрышная тактика – застать итоговый тест врасплох. Отнимает минимум времени и нервных клеток, но цена провала может быть слишком высокой: может расстроиться мама.

Зубы я чищу под шум уносящейся в забытье воды. Всего лишь двадцать литров воды в минуту. Мелочь, о которой не стоит и переживать. Африканским детям эта вода всё равно никогда не досталась бы. Это нужно опять же для вселенского баланса. Нельзя отклоняться от нуля.

За окном идёт вчерашний снег. Валит белый сверх нормы. Навёрстывает за пропущенную неделю. Укрывает от людских глаз грязь.

Машины, припаркованные во дворе, спят на своих местах плотно укрытые. Редкий водитель пытается спасти своё движимое имущество из холодного плена – остальные просто смиряются и вспоминают о том, что в этом городе есть метро.

Не без тяжести на сердце откладываю в долгий ящик свои любимые кеды. Наступает пора уродливых зимних ботинок, в которых я хожу уже четвёртую зиму, просто потому что не мы выбираем зимние ботинки, а они – нас.

Зимние ботинки, как водится, либо тёплые, либо красивые. Производители обуви не в состоянии совместить эти два качества, а нам, простым обывателям, приходится выбирать между стилем и сохранением всех пальцев на ногах в целости.

Я свой выбор сделал уже давно и жалею об этом крайне редко. Приятно иметь пальцы на ногах – без них я не был бы собой. Без них я потерял бы частицу себя. Хотя, возможно, это было бы и не так плохо. Но пока не проверю – не узнаю. Так что, скорее всего, это так и останется тайной.

Маленькие люди в метро стали больше: во все стороны расширились их огромные надутые куртки. Токсично-жёлтые, химически-розовые, кроваво-красные – всякие, но в основном, конечно, чёрные. Может быть, это проекция внутреннего мира владельцев этих курток, такого же чёрного, сурового и до нелепости громоздкого. А может, это просто чёрные куртки. Может, иногда нужно посвящать меньше мыслей чепухе.

В вагоне я по традиции стою и потею каждым сантиметром своей спины. Это тоже неотъемлемая часть пути. Стоит одеться чуть легче – окоченею по дороге до метро. Стоит одеться чуть теплее – взмокну во время поездки до нужной станции. Никогда не получается найти золотую середину: всё время происходит перекос в какую-то сторону. Всё время покидаю зону комфорта, сам того не желая.

На улице бушует вьюга, когда я выхожу из метро. Настоящая вьюга, как полагается: всё вокруг кружится в белом танце. Так, что в пяти метрах от меня уже ничего не видно. Так, что идти приходится наощупь и чуть наклонившись вперёд. Со стихией не совладать.

Это зима извещает мир о своём прибытии. И все должны знать об этом торжестве. Никто не смеет пропустить этот праздник.

В такие моменты я радуюсь своему лишнему весу и телосложению вида кирпич: ветру меня не одолеть. Он обходит меня стороной и нападает на детей и тощих девушек, последний завтрак которых состоял из половинки авокадо, да и тот был неделю назад.

Их можно понять.

Но я авокадо на завтрак не приемлю.

Завтрак во многом определяет, как пройдёт весь день. И если день начинается с авокадо, то закончиться он может очень плачевно, поверьте мне.

В университете бурлит жизнь. Точнее не жизнь, конечно, а её нереалистичная симуляция. Эти люди вообще представляют себе, что такое послеобеденный сон? Сомневаюсь. А знают ли они о таком явлении, как изучение потолка лёжа на кровати посреди дня? Вряд ли.

Они не знают жизни. Но знают, как взять интеграл от корня из икс.

Аудитория сегодня забита до отказа: за пропуск итогового теста можно дорого поплатиться. Нам так сказали, но все знают, что его можно будет переписать. Так университет готовит нас ко взрослой жизни. Даёт нам вторые шансы. Ведь у хирурга всегда есть второй шанс провести операцию на сердце. У учителя всегда есть второй шанс не разрушить ребёнку психику. У архитектора – второй шанс спроектировать упавшее раз здание. У пилота – второй шанс посадить самолёт, полный людей. Второй шанс есть у всех.

Учёба в университете готовит нас к жизни в розовом вакууме, которого не существует.

Головная боль порождает всякие мысли.

Нахожу в третьем ряду Платона и пробираюсь к нему сквозь недовольных однокурсников. Он занял мне место своим рюкзаком, и за это я ему благодарен. Без него мне пришлось бы тяжко.

Друзья нужны, чтобы занимать вам место своим рюкзаком. Заводите друзей.

Платон улыбается при виде меня и тянет мне руку. Рукопожатие недолго и крепкое – это я в людях ценю. До занятия ещё есть время, но лучше бы оно началось прямо сейчас. Нет сил терпеть.

Как нет и обезболивающего. Начало дня отвратительней некуда.

Платон начинает рассказывать о чём-то незначительном, но я почти не слушаю его – только периодически киваю для приличия. Мысли не могут сконцентрироваться на чём-то одном. Мигрень метает их из стороны в сторону, стягивая голову стальным жгутом.

Мигрень – как средство от склероза. Напоминает мне о том, что жизнь без мигрени не так уж плоха.

Платон хлопает меня по плечу:

– Всё в порядке? – возможно, я не ответил на его вопрос или не посмеялся над его глупой шуткой, – Выглядишь так себе.

– Да, всё хорошо, – всё отвратительно.

И всё. Ему этого достаточно. Секунда помешательства проходит. Он продолжает рассказывать о своих пустяках, а мою голову кладут под гидравлический пресс.

Он смеётся, а рядом с ним человек в шаге от агонии.

Он показывает мне экран телефона, а я хочу выйти в окно.

Ещё чуть-чуть, и я не выдержу. Ещё чуть-чуть, и я закричу. Это невозможно. Всё плотнее обхватывает голову кольцо боли. Всё громче звучат в голове слова Платона и гомон аудитории. Смешиваются и создают жуткую какофонию.

Я смотрю на соседа: белки его глаз отдают жёлтым. Наверное, проблемы с печенью. Я заметил это уже давно. Почему обращаю внимание сейчас?

Холодный свет люстр плетью ударяет по глазам. Я жмурюсь. Это невыносимо.

Преподавательница включает свет. Снова выключает. Приценивается. Мгновение затишья, а затем свет снова включён. И резкая жгучая боль опять проникает в самую глубь моей черепной коробки.

А Платон снова смеётся. Неужели совсем ничего не понимает? Я прикладываю указательные пальцы к вискам и давлю со всей силы, чтобы вышибить клин клином.

Платон всё смеётся. Его смех слегка напоминает лай гиены. Его смех слегка напоминает скрип высохшего фломастера по бумаге.

Тук. Тук. Тук. Маленькие молоточки выбивают свой ритм внутри моей головы. Тук. Тук. Тук. Всё сильнее и сильнее, быстрее и быстрее.

Я закрываю уши ладонями, но стук никуда не пропадает. Он внутри меня, и нигде больше. Это не помогает. Теперь к стуку добавляется шум бегущей по венам крови.

Мой сосед открывает рот беззвучно, как рыба.

– Ты можешь заткнуться хоть на секунду?! – я не слышу этих слов, но знаю, что они вырываются из моих голосовых связок.

Платон смотрит на меня, смеясь, а потом резко замолкает. Но не из-за моей просьбы.

Вдруг – тишина. Я снова могу дышать. В мгновение боль прекращается. Я снова могу видеть белый свет.

Мигрень уходит.

А на лицо Платона ложится бледная тень. Он тяжело дышит через рот и смотрит в пустоту позади меня выпученными глазами. Он прижимает пальцы к вискам. Закрывает уши ладонями. Щурится. Вздрагивает. Сдерживает стон. Он не притворяется – всё это происходит на самом деле. Я знаю.

Я понимаю, что это всё не просто так. Понимаю, кто в этом виноват.

Платон вдавливает кулаки в глазницы, чтобы спрятать глаза от света.

Мне нисколько не жаль его. По-другому не может быть. За смехом всегда идут слёзы. Так нужно для вселенского баланса. За обретением следует утрата. За счастьем – траур. За любовью – ненависть.

Он встаёт. С трудом координируя движения, собирает со стола свои вещи, и уходит, пробубнив что-то на прощание.

Слабый поступок. Я в своё время вытерпел гораздо дольше.

Платон будет страдать до конца дня по моей вине, но чувства меня переполняют весьма возвышенные. Не переполняют, конечно, – так, слегка показываются из своего болота.

Я хочу винить себя, хочу чувствовать стыд и злобу на самого себя, но ничего этого нет. Эмоциональное дно пробито. Внутри меня – пустота.

Не так уж и страшно.

Зато теперь не так тесно сидеть за столом. Но и ответы взять не у кого. Баланс в очередной раз соблюден.

Мне передают лист с вопросами. Буквы на нём вроде как знакомые, но слова, предложения и, самое главное, смысл, который они в себе несут, абсолютно мне неведомы.

Первый, второй, третий – выбираю ответы наугад. Удача сегодня на моей стороне. А, Б, В, Г – разницы никакой. Это всего лишь буквы – они ни на что не влияют. Ничего не значат. Ничего не в силах изменить.

Мыслями я далеко отсюда. Там, где ещё осталось хоть что-то, ради чего стоит двигаться дальше. Мыслями я не рядом с этими людьми.

Через пятнадцать минут я кладу лист с ответами на стол перед пожилой преподавательницей и ухожу, не дожидаясь, пока она поднимет на меня свои жабьи глазки. Ухожу с видом полного превосходства. Ухожу, ловя на себе завистливые взгляды однокурсников, которые приговорили самих себя к вечной каторге.

Скорее всего, результаты теста меня не обрадуют, но разве это имеет значение? За последние пятнадцать минут я сумел найти среди всего барахла, что нас окружает, то единственное, ради чего действительно стоит жить, и сейчас иду к этому единственному в надежде, что когда-нибудь смогу его найти.

Вот что действительно имеет значение.

Станции метро пролетают мимо меня одна за одной. Ехать мне почти до конечной. Всё дальше на север, всё выше я поднимаюсь по карте, теряя попутчиков.

На нужной мне станции я выхожу из вагона, в котором остаётся всего один спящий мужчина. А может, он и не спит вовсе, а умер. Кто знает? Поезд уже уносится вдаль. В любом случае тому мужчине до конечной. Как и всем нам.

Спустя восемь минут я стою на том самом перекрёстке посреди того самого кладбища и смотрю по сторонам, как потерявшийся в супермаркете ребёнок. Вот-вот по громкой связи объявят о моей пропаже и я наконец найдусь. После стольких лет.

Но я не в супермаркете и уже не ребёнок, к сожалению. Я прекрасно знаю, где моя мама, но от этого мне нисколько не легче. Я прекрасно знаю, где здесь выход и как дойти до дома, но меня это уже нисколько не беспокоит.

Я здесь ради неё. Таинственной незнакомки, чьи глаза я вижу каждый раз, когда закрываю свои. Чей голос слышу, когда все остальные звуки покидают мир. Чью руку представляю в своей, когда засыпаю. Банально? Глупо? Старо?

Описать влюблённость невозможно – её можно только прочувствовать. Трепет, жар, дрожь, апатия и чувство неполноценности. Не влюбляйтесь.

Или влюбляйтесь. Вашего разрешения всё равно никто не спросит, когда придёт время.

Конечно, здесь её нет. Другого я и не ожидал. Откуда ей здесь взяться в такое время?

Полдень, вторник, кладбище и я. Ищу свою любовь. Здравый смысл бессилен. Я просто чувствую, что найду её здесь. Обязательно найду – нужно только искать. Она обязательно вернётся сюда вновь, я знаю. Не может не вернуться: это видно по её глазам – она часто бывает здесь. Это её место силы. Место, где тихо, спокойно и не бывает голубей.

Девушка без имени.

Сейчас я – детектив. И у меня всего одна зацепка. Всего одна улика, с которой я могу начать поиски. Но одна – это ведь больше, чем ничего. Надежда есть. Никто не приходит на кладбище лишь однажды.

Я иду в ту сторону, откуда она пришла вчера. Иду по узкой тропинке, окружённый самыми внимательными и чуткими зрителями. Михаилами, Елизаветами, Петрами, Иванами, Мариями, Дарьями, Светланами – здесь все. Многие из них стали любящими мужьями или жёнами лишь после смерти. Потому что так принято: о мёртвых либо хорошо, либо ничего. И почему-то второй вариант никого не устраивает.

Кто-то каждое утро поправляет одеяло на сопящем во сне ребёнке и каждый раз берёт с кухни два яблока вместо одного, а кому-то нужно просто умереть, чтобы стать любящим мужем и отцом.

Её по-прежнему нет здесь.

Поворачиваю направо. На покосившемся кресте висят алые бусы. Забытые здесь и никому не нужные. Удивительно, но от них никакого толку, когда твои кости гниют под землёй.

Если вам останется жить неделю, что вы сделаете сначала? Позвоните маме? Признаетесь в любви к тому самому человеку? Достанете с полки тот самый сервиз? Откроете ту самую бутылку вина? А может, не станете ждать так долго?

Наполняет ли смерть нашу жизнь смыслом или напрочь лишает его? Спросить, к сожалению, не у кого.

Я снова на том же перекрёстке после целого круга по кладбищу. А её здесь снова нет.

Но это ничего. Легко в этом мире достаются только мешки под глазами и заусенцы. А ради любви надо попотеть.

Час проходит за часом. Ничего. Я делаю один и тот же круг уже в двадцать первый раз. Ничего не меняется. Только редкие посетители, каждый раз – разные, бредут мимо меня с цветами или без них. Некоторые смотрят на меня секунду, задумываются о чём-то своём и бредут дальше. А некоторые замедляют шаг и хмурятся, провожая меня взглядом и чувствуя присутствие кого-то лишнего.

Но я не лишний здесь. Я тоже потерял.

На двадцать седьмом круге мне приходит сообщение от мамы: «Какие новости, сын?» Её излюбленный вопрос. Вопрос-проверка, что я живой. Новостей никаких, как и планов. Всё хорошо. Всё по-старому. Только в этот раз я хожу по кладбищу вот уже третий час кряду и пытаюсь найти девушку, которую видел один раз в жизни и в которую бесповоротно влюбился с первого взгляда. Но маме об этом знать не обязательно. Моя семья убеждена, что я психически здоров.

На тридцать первом круге я спрашиваю себя, кто же сдастся первым: ноги или мозг. Это ведь ни к чему не приведёт. Она не придёт сюда сегодня. И завтра не придёт, и послезавтра. Это всё бессмысленно. Но ноги упорно продолжают идти вперёд. Они неподвластны здравому смыслу.

Чудес не бывает.

Сейчас эта отговорка уже не работает. Я вспоминаю лицо Платона, с которого за секунду ушла вся радость и краска. На котором за секунду отразилась боль, которую лично я вынашивал с самого утра. Вспоминаю лицо того парня, которому не посчастливилось сесть со мной в один вагон. Нет, чудеса бывают. Только они совсем не такие, как в тех сказках, что рассказывали нам в детстве.

Чудеса в нашем мире под стать нашему миру.

Небо темнеет, и я наконец поворачиваю в сторону выхода. После четырёх часов бесплодных поисков. Есть, конечно, шанс, что та, ради кого я здесь, придёт сюда ночью, но этот шанс я планирую упустить. Не впервой.

У калитки оборачиваюсь и едва заметно киваю своим неговорливым знакомым. Говорю «до свидания» – не прощаюсь. Я вернусь сюда завтра. И послезавтра. И через неделю, если понадобится.

Я добьюсь своего. Если та девушка вообще существует, конечно. Если вчерашний день не был сном.

Ещё свежи в памяти слова Анны Викторовны о второй половине пути к моей свободе, на который я ступил. Той свободе, которой не существует за пределами психбольниц. Думаю, по-настоящему свободными чувствуют себя только люди в палатах с мягкими белыми стенами. Те люди, которые мыслят на не доступном другим уровне.

А других людей это пугает. Другие люди, которых принято называть нормальными, не могут выдержать такого. Они чувствуют свою уязвимость и оттого не могут придумать ничего лучше, чем запирать не похожих на самих себя в не столь отдалённых местах.

Другие люди не понимают, что нет ничего опаснее, чем нормальный человек.

В метро я решаю проверить свою догадку: окончательно убедиться в том, что я не схожу с ума, что Анна Викторовна не лгала мне про тот «дар», что я обрёл. Но как?

Я не могу контролировать это. Это всегда происходило само по себе, без моего участия. Абсолютно случайно. Или всё-таки нет? В тот раз в метро, сегодня с утра… Что-то должно объединять эти два случая. Что-то высокое, тонкое, неощутимое… У всего есть цена, так? Что-то происходило внутри меня. Что-то вырывалось из меня. Да. Я был зол, как сторожевая собака. Все мои мысли занимало только одно: моя боль. Меня переполняла зависть, обида, гнев – те негативные эмоции, которые я отдавал другим, не в силах справиться с ними в одиночку. Отдавал безвозмездно и без остатка. Отдавал, не спросив разрешения.

Это всё усложняет. Эмоции всё усложняют. Почему я не родился совой? Крутил бы головой, как пожелаю, и нагонял жути на весь лес своим уханьем.

Разве можно разозлиться по щелчку пальцев? Сейчас я не чувствую злобы. Совсем. Только усталость. В полупустом вагоне попросту не на кого злиться: в дальнем конце сидят и хихикают между собой три девушки моего возраста, напротив меня сидит и читает газету усатый мужчина в кожаной кепке, девочка рядом с ним беззаботно болтает ногами, женщина со спортивной сумкой стоит рядом с дверью, кудрявый парень в круглых очках жуёт зубочистку, две бабушки шушукаются на старушечьем языке, курьер в жёлтой куртке разглядывает экран телефона – даже при желании нельзя найти здесь повода для злости.

Если только отсутствие повода для злости не является поводом для злости само по себе. Эта мысль кажется мне очень мудрой. Разозлиться на то, что злиться не на что, и испортить кому-то из этих людей вечер. Что может быть лучше?

На следующей станции вагон покидает женщина со спортивной сумкой и пара старушек. А новых пассажиров не прибавляется. Времени всё меньше. Нужно срочно действовать.

Замечаю, как девочка напротив суёт большой палец левой руки в рот и начинает рассасывать его, как леденец. В метро. Сосёт палец. Я не могу на это смотреть. Не могу вытерпеть этого зрелища, но всё равно смотрю. Так же, как люди смотрят на выступление тореадора, зная, что никогда в жизни не смогут это повторить.

Её отец не обращает на это внимания: он поглощён газетой. Ему плевать, что прямо в эту секунду в организм его дочери пробираются миллионы микробов. Он не видит, как эти микроскопические твари пробираются вверх по её языку всё глубже в кровеносную, пищеварительную и все остальные системы. Он занят чтением газеты.

Я развиваю в себе эту идею. Специально вывожу самого себя из себя. Ради эксперимента. Я должен убедиться.

Через минуту я уже ненавижу этого человека. Только бы они не вышли на следующей станции. Только бы всё получилось. А что должно получиться?

Лишь сейчас понимаю, что у меня ничего не болит. Как назло. Ни одна мышца, ни один сустав, ни один позвонок – ничего не болит. Что я ему передам? Да, нормальный человек бы обрадовался такому, но не я. Я злюсь ещё больше и теперь уже абсолютно естественно, но всё вхолостую. Мужчине напротив я могу передать только свой недовольный взгляд.

Или нет? Не могу ведь я сдаться так просто. Нужно довести дело до конца.

Между появлением идеи в моей голове и её воплощением в реальность проходить секунда: я зажимаю большой палец правой руки четырьмя другими и выгибаю руку до тихого хруста – всё предплечье пронзает острая боль, а затем боль точечно поражает только большой палец, который теперь висит, как игрушечный. Я тихонько взвываю, и девочка напротив наконец отрывается от своего самодельного леденца, чтобы посмотреть на меня.

Да, я только что сломал себе сустав большого пальца по методике из интернета. Да, всё это ради науки.

Я смотрю её в глаза и чувствую, как наворачиваются слёзы. Глупые слёзы от физической боли, от которых ни капли толка. Мне вспоминается школьная пара. Тот день, когда я прищемил все четыре пальца тяжёлой железной дверью и чудом сохранил каждый из них по сей день, чтобы сегодня использовать их по назначению.

Безрассудство. Безумие. Глупость. Есть много слов, которыми можно описать этот поступок. Но я выбираю одно: эксперимент. Всё это ради науки.

Сужаю глаза и сверлю взглядом того, кто сегодня с утра и представить себе не мог, что станет частью столь глобального исследования в области медицины. Того несчастного, кто просто хотел спокойно почитать газету.

Сверлю, но ничего не происходит. Ни тупая боль в моём большом пальце, ни тупая ухмылка на его лице не проходят. Я никогда не делал этого нарочно. Не знаю, что для этого нужно. Как слепой котёнок, пытаюсь найти миску с молоком.

Очень может быть, что я просто так сломал себе сустав. Мир не без идиотов.

Перевожу взгляд на дочку, которая снова сосёт палец, снова на него, снова на дочку, снова на него… Бессмысленно. Большой палец распухает и краснеет, и терпеть боль всё сложнее, но в этот раз она не уйдёт от меня так просто.

В этот раз всё иначе. Я проиграл. Результат эксперимента не оправдал ожиданий экспертов. Следующий этап – поход к травматологу. Вот так и скучно и пошло.

Оно и к лучшему. Эти люди не заслужили такого отношения. Вся эта идея изначально была отвратительной и бесчеловечной.

И я рад, что ничего не вышло. Может быть, и не выйдет уже никогда. Может, я наконец заплатил назначенную цену.

А боль будет служить напоминанием об этом уроке. О несовершённой ошибке.

Откуда во мне вообще взялась тяга к насилию? Почему из-за меня должны страдать невинные?

Всё это к лучшему.

Сую большой палец в рот, чтобы унять боль, и девочка удивлённо округляет глаза. Смотрит на себя со стороны, и это зрелище ей не нравится. А мне терять нечего. Я снова – я.

На следующей станции отец с дочерью поднимаются со своих мест. Неспешно, лениво подходят к автоматическим дверям. Те открываются так же неспешно и лениво. А я всё ещё сжимаю зубами ноющий палец, провожая их взглядом.

Теперь точно – конец. И совесть моя чиста.

Девочка оборачивается на меня прямо перед выходом и показывает язык, чувствуя себя в безопасности. Там я её не достану и не смогу проучить, но я и не пытаюсь. Она очень довольна собой, тем, что сумела провернуть эту выходку, хотя мне и не понятно, за что она так со мной. Наверное, я это заслужил.

Мы смотрим друг на друга сквозь портал, ведущий из подземного мира, а машинист поезда всё никак не закроет двери. Всё ждёт чего-то.

Проходит ещё доля секунды, и горящие глаза вдруг угасают. Мне не нужно время, чтобы понять. Не туда! Вдруг я снова вижу его. Не тому! То самое выражение лица, что я уже видел сегодня. Нет!

Выражение, когда нестерпимая боль, нахлынувшая внезапно, заставляет все мышцы лица скорчиться в судороге.

Верните всё назад!

Выражение на лице маленькой девочки.

Я не хочу!

А затем по вагону разносится её плач: высокий, резкий, полный страха и боли. Плач, который заглушают весьма кстати закрывшиеся двери. Я только успеваю высунуть язык в ответ и заметить, как спокойное равнодушие медленно покидает лицо её отца.

Несколько пассажиров на секунду отрываются от экранов своих телефонов в ожидании драмы, но драма остаётся на платформе. Поезд уносится от неё всё дальше, и люди разочарованно возвращаются в свои тесные мирки.

Эксперимент всё же удался. Та часть меня, в которой не осталось ничего человеческого, побеждает.

Я снова могу шевелить пальцем.

Я снова ненавижу себя.

Или нет. Я не чувствую вообще ничего.

Только дышать чуть тяжелее и слегка дрожат руки, но это бывает. Это отголоски прошлого. Это меня покидают последние частички несвободы, оставшиеся во мне.

Маленькая девочка, мой друг, какой-то парень – какая разница? Все они получили то, что заслужили, и ценный урок в подарок. Не принимать даже мимолетную радость как должное. Не ставить себя выше других. Не обесценивать чувства окружающих.

Никогда ещё не обманывал себя так умело. Я протагонист в этой истории. Я, а не они. Я не совершал ничего плохого. Я лишь жертва обстоятельств, если на то пошло. Я. Я. Я.

Эти убеждения не помогают. Никакая я не жертва. Всё это я сделал бы ещё раз, если понадобилось бы. Я просто теряю человеческое лицо. Становлюсь тем, кого презирал. Падаю на самое дно.

Если так выглядит свобода, то она мне не сдалась.

Открываю канал местных новостей и читаю: какой-то парень сегодня утром бросился под поезд прямо на моей станции. На фотографии – то, что от него осталось. Белый пуховик в тёмных пятнах крови, а вместо лица – красный квадрат со знаком «18+».

Дрожь пробирает меня с ног до головы. По загривку бегут стаи мурашек.

Белый пуховик. Самоубийство.

У каждого заклинания есть своя цена.

Фактов слишком мало, но сомнений нет. Это он. Не выдержал и двух недель. Отчаялся. Сдался. Я знаю. Кто ещё это может быть? В совпадения я уже не верю.

Бездумный поступок. Машинист ничем не заслужил такого зрелища.

Слабый поступок. Я терпел гораздо дольше.

«Двадцатилетний молодой человек прыгнул под поезд на глазах десятков прохожих. По словам очевидцев, ничего в его поведении не говорило о его намерениях. Выражаем соболезнования родным и близким.»

Почему я вообще это читаю? Мало, что ли, в этом мире людей в белых пуховиках?

На выходе из метро зла во мне хватает на всех вокруг. Только отдать мне им нечего. Я уверен, что душевная боль по этому каналу не передаётся. Душевная боль – то ноша, которую не разделить ни с кем. Её можно только прикрыть маскировочной сетью или спрятать куда-нибудь далеко и надолго, чтобы потом наткнуться на неё в самый неподходящий момент.

Из-за меня погиб человек. Ну, предположительно. Но это ещё не всё. Из-за меня случилась вещь и похуже: человек не написал итоговый тест по физике.

Заснуть в этот вечер получается быстрее обычного.

Глава 6. Помехи

За окном – белая стена.

На экране телефона – пропущенный от бабушки. В семь утра. Ресурса на разговор с ней сейчас нет. Перезвоню вечером. Наверное.

Может, и не перезвоню. Не впервой. Напишу сообщение, что занят. Занят, значит жив. Значит, всё в порядке. Значит, пока рано выставлять на продажу квартиру, в которой я живу.

За окном – снежный занавес. Скрывает от меня сцену, перед которой рукоплещет восторженная публика. Ждёт моего выхода. Когда-нибудь мне придётся предстать перед ней – вот только свой текст я совсем не помню.

В подкорке сначала совсем тихо, а затем всё громче гудит оно. Запоздалое чувство вины вкупе с тревогой. Гудит так, что все остальные звуки покидают мир.

Ведь я не убийца. Это я говорю самому себе. Самого себя пытаюсь убедить.

А вы можете сделать вывод и без моей указки.

Перед глазами – лицо той девочки из метро. Её глаза, полные слёз.

В ушах – её плач.

Ведь это шальная пуля. Рикошет. Случайность. Я не виноват. Она оказалась не в том месте не в то время.

Не то место не в то время – сколько ужасных преступлений пытались скрыть за этими словами? Одно уж точно.

Обмануть себя так просто и в то же время почти невозможно. Слушать ложь, прекрасно зная правду, и верить каждому слову. Для этого нужен дар.

Это моих рук дело. Это я.

Перед глазами – белый пуховик в тёмно-красный горошек, распластанный по рельсам.

В ушах – крики зевак. И вой скорой помощи, которая несётся на красный и будоражит весь город, чтобы как можно скорее отвезти безжизненное тело в морг.

Всё это я лишь представляю. Буквы из новостной статьи собираются в моей голове в чёткие картины. Слова с экрана телефона в моей голове звучат ослепительно громко.

В этом городе полно людей в белых пуховиках. Белые пуховики – никакая не редкость.

Женщина в комментариях просит удалить фото: родственникам погибшего и так нелегко. Ей отвечают: а кому сейчас легко? Это хороший вопрос. На все случаи жизни.

Это аморально. А кому сейчас морально?

Это неэтично. А кому сейчас этично?

Никто не удалит это фото. Ни это, ни миллионы других. Интернет запомнит всё. Безлимитное цифровое кладбище, в котором есть место для каждого из нас. Мы сами создали его. Взяли лопату в руки и уже стоим по колено в рыхлой почве. Осталось совсем чуть-чуть.

Люди слишком кровожадны, чтобы думать о чувствах других людей. Люди влюблены в чужие страдания: так их жизнь не кажется настолько никчёмной.

Кажется, я уже говорил это. Самому себе – уж точно. И не раз.

Мои мысли бросаются из крайности в крайность так быстро, что я сам едва поспеваю за ними. Кто я? Что я? Зачем я?

Да, из-за меня человек прыгнул под поезд. И ни один суд мира не докажет мою виновность, но мне от этого нисколько не легче.

Нет, прыгнув под поезд вслед за ним, я не исправлю ситуацию. Но очень хочу попробовать. Ещё успею. Ещё есть время догнать его в очереди в рай и спросить: почему? В раю как раз – затянувшийся обеденный перерыв.

Снова смотрю на его последнюю фотографию. Её сделали в спешке, пока полиция не перекрыла место преступления бело-красными лентами. Её сделали, чтобы разослать всем вокруг, чтобы почувствовать себя чуть более значимыми, чем ноль.

На перроне много людей. Человек пятьдесят – не меньше. Спустя пять минут они уже не думают о случившемся. Они возвращаются домой. И ни один из них не знает, что это я толкнул того парня под поезд. Я. Взял и толкнул. Незаметно для всех.

А потом наблюдал, как за какую-то секунду угасает в его глазах последняя надежда. Все проблемы позади, кроме одной, так?

Незаметно для всех я вытираю кровь со своих рук. Свежую, тёплую. А потом понимаю, что в крови не только руки: я весь покрыт ею, с ног до головы.

Телефон в руках дрожит. Пульсация сердца доносится из каждой точки тела. Это паническая атака, я знаю. Я видел подобное в фильмах. И, кажется, сейчас мне нужно дышать. Только дышать. Я делал это всю свою жизнь – смогу и сейчас.

Но сейчас дышать не получается. Воздух замирает прямо перед входом в лёгкие и не двигается дальше. Никак. Я не могу вспомнить, как это делается. Какие струны нужно дёрнуть, чтобы вдохнуть, на какие рычаги надавить.

На минуту становится совсем темно. Как в поезде, который проносится по туннелю.

Я уже на полу. Не помню, как я здесь оказался. Знаю только, что не по своей воле. Так уж сложилось, что пускать слюни в ковёр, будучи не в силах пошевелиться, – не в моём вкусе.

Из-за перенасыщения углекислым газом в глазах снова темнеет. Неужели? Вот так? Вот так нелепо и несуразно? Вот так бесталанно и серо?

С другой стороны, какой ещё концовки можно ожидать от такой истории? Только бесталанной и серой, нелепой и несуразной. После которой хочется закрыть книгу и промыть глаза святой водой. Воспользоваться той вспышкой из «Людей в чёрном», которой порой так не хватает.

Лёжа на боку, смотрю на свою ладонь и медленно сжимаю её в кулак. Ещё медленнее разжимаю и чувствую, как текут по щекам горячие слёзы.

Текут, просто потому что больно. Просто потому что терпеть больше нет сил. Просто потому что им больше не хватает места.

Холодное солнце преломляется в солёных каплях, заполнивших мои глаза, и окрашивает размытый мир во все цвета радуги.

Из последних новостей: выглядит это красиво и необычно.

Из последних новостей: я снова дышу. Неумело, захлёбываясь, но дышу.

Снова слышу что-то, кроме звона в ушах. И сердце снова бьётся только там, где ему положено биться.

Умереть вот так – непозволительная роскошь.

Вся левая рука – от запястья до плеча – болит после незапланированного падения. В левом виске стреляют. Левое бедро ноет.

Сейчас вся моя жизненная энергия сконцентрирована в правой половине, которая из последних сил вытягивает меня из пропасти.

С зеркала на меня смотрит нечто. Это и не человек вовсе – только помехи. Гудят, шуршат, слегка подёргиваются время от времени. Нарушают целостность мироздания.

Первый час дня прошёл как нельзя лучше.

Мне хочется выйти на улицу и побежать. Бежать так долго, чтобы в один момент наконец почувствовать себя человеком.

Но выходить из дома сейчас нельзя. Нельзя покидать квартиру в такое время: люди идут на работу плотным потоком. Люди, которые, по большей части, виноваты только перед собой. Виноваты только в том, что они сделали со своими жизнями.

Сейчас мне есть, что отдать миру. Каждый встречный в опасности: злобы и боли хватит с лихвой.

И на кладбище мне сегодня нельзя. Что я скажу ей, даже если встречу? А что скажет она, увидев это? Я должен остаться здесь, наедине с собой. Переждать бурю.

Спасти тех невинных, что могут по случайности попасть мне под руку. Могут по случайности оказаться не в том месте не в то время.

Вместо музыки – белый шум. Вместо букв – иероглифы. Я больше не в состоянии воспринимать окружающий мир.

Слова из фильма звучат откуда-то издалека, хотя экран ноутбука прямо передо мной. Актёры там двигаются неестественно, резко, не по-настоящему. Все они – на одно лицо. Бежевое пятно – собирательный образ всех эмоций, которые только можно себе представить. Их переключают так быстро, что не уследить.

Губы шевелятся, но слова мне не знакомы. Такого языка не существует. Всего этого не существует.

Герой фильма прыгает с крыши и разбивается в лепешку – этот момент я вижу удивительно ясно. Герою фильма выносят обвинительный приговор – этот эпизод я вижу ещё отчётливее.

Мне нужно спрятаться куда-нибудь, сжаться до размеров молекулы и исчезнуть навсегда.

Таблетки не помогают. Снотворное не помогает. Крепкий сладкий чай не помогает. Холодный душ не помогает. Ничего не помогает.

Боль становится только сильнее, желание биться головой о стену становится всё нестерпимее, и выход из этого положения я вижу только один. Аморальный и совсем неэтичный. Но им я не воспользуюсь. Не сегодня и никогда. Эта дорога перекрыта.

Мне не нужна такая свобода. Я хочу вернуть всё, как было. Я хочу домой. Хочу к маме.

Проходит всего час. На белом потолке уже нечего разглядывать. Так и с ума можно сойти.

Обезболивающее прикрывает боль плотным одеялом, и та мычит из своего плена ещё агрессивнее прежнего.

Залезть на стену не получается: цепляться там не за что. И это обидно.

Проходит ещё час. Все узоры на обоях исследованы вдоль и поперёк. Никакого паттерна не наблюдается: на стенах – абсолютный хаос. Для людей с утончённым вкусом. Или для конченных маразматиков.

Боль выглядывает из-под своего одеяла и неприятно скрипит клыками. Пытается достать меня когтистой лапой. Готовится к прыжку. Выжидает. Пока рано.

Ещё нет.

Не сейчас.

Ещё чуть-чуть.

Через два часа она налетает с прежней свирепостью и терзает, терзает, терзает. Разрывает мою плоть и впивается прямо в скелет, минуя жир и мышцы.

Надо меньше падать на пол просто так. Надо меньше думать о вечном.

Я справлюсь. Сделаю всё, чтобы не идти скользкой дорогой.

Тот, второй, из зеркала, кажется, придерживается другого мнения. Он жаждет крови. Ему не знакомы понятия «аморально» и «неэтично». Их для него не существует.

Это видно по его ухмылке. Это видно по его глазам. По маленьким красным точкам в самой их глубине, горящим злобой на весь мир, который, если подумать, не так уж и ужасен, чтобы заслужить подобное отношение к себе.

Это он надевает на меня куртку. Это он всовывает мои ноги в кеды. Это он – не я. Я – лишь марионетка в его руках. Кусок пластика, висящий на нитках.

Я против насилия. Я против решения любых вопросов силой. Я добрый и сочувствующий человек.

Но моё мнение не учитывается, когда приходит боль. Боль толкает людей на всякое. И сопротивляться её прихотям может далеко не каждый.

Да и зачем сопротивляться? В конце концов, я не собираюсь никого убивать. И не факт, что вообще смогу сделать задуманное.

Но если смогу, то выберу того, кто это действительно заслужил.

Может, это и есть «свобода»? Кто бы знал.

Мало ли в мире плохих людей? Этот вопрос появляется в моей голове, когда я прохожу мимо зеркала. Но это просто совпадение.

Где плохие люди, а где я? Я добрый и сочувствующий человек.

Запах старого подъезда, несколько десятков ступеней, звон домофона, и всё.

Хищник на охоте. И ни один зритель этого документального фильма не на его стороне. Он убивает не ради пищи.

Дети, бабушки, дедушки, простые работяги – всё не то. Всё мимо. Это абсолютно нормальные, ничем не примечательные люди. Серые, как сама серость. Сравнение, конечно, могло бы быть более поэтичным, если бы в природе было хоть что-то натурально серое. Но всё серое в этом мире придумано людьми. И это неспроста.

Хотя, если подумать, в природе есть вполне себе натурально серые овцы, волки и мыши. Но кто только ни сравнивал людей с мышами, овцами и волками до меня? Этим никого не удивишь.

Мама ведёт улыбающуюся дочку из детского сада. Мужчина держит дверь перед несущим коробку соседом. Тонкий, как гладильная доска, дедушка катит свою поклажу по рыхлому снегу.

Люди очень хорошие в этот вечер. Как назло.

Полчаса проходит в бесплодном кружении по кварталу. Подходящего кандидата просто нет. Ни алкашей, ни наркоманов, ни насильников – мужчины вообще встречаются редко.

Ни одна мать не кричит на своего сына, ни один отец не курит в лицо своей дочери, ни один террорист не закладывает бомбу под лавочкой в парке.

Прохожие вызывают скорее не злость, а жалость. Со своими печальными лицами, сгорбленными спинами, тяжёлыми мыслями. Как тут разозлиться?

Конечно, разозлиться можно легко: к счастью, мир всегда даёт повод. Но я не могу. И не хочу, наверное. Я в состоянии контролировать свои эмоции. Свежий воздух и холод раннего вечера дают моей совести новые силы. Силы дать отпор боли и всем безобразном мыслям, что она пускает в мою голову.

Идёт снег. Кажется, уже давно, но замечаю я это только сейчас. Запрокидываю голову и ловлю лицом крохотные снежинки. Им нет числа, но они всё равно умудряются сохранять свою уникальность, пока летят до земли, пока законы физики не успели сделать из них один сплошной ком.

Левая часть тела всё ещё болит. Всё ещё ноют ушибленные места. Всё ещё горят возбуждённые кровяные тельца.

Это моя реальность.

Я зол на самого себя, а не на всех этих людей, которые сговорились быть сегодня образцовыми родителями, детьми и гражданами. Никто из них даже не перебегает дорогу на красный свет. Никто из них.

Это провал.

Ещё полчаса проходит мимо. Я на пустой тропинке во всеми забытом парке, оставленном во власти кошек и бомжей. Тут нет даже фонарей – только бледная луна освещает мой путь.

Сажусь на покосившуюся лавку и расстёгиваю куртку: в груди становится легче. В мыслях, как будто, тоже. Пока я здесь, все остальные могут быть в безопасности. Пока я вдали от людей, никто не пострадает. Отсюда я не смогу кому-то навредить.

Только себе, но это не страшно. Страшно жалеть о том, что проснулся с утра.

Оборачиваюсь на скрип снега и вижу сгорбленный силуэт. Это старушка размером с небольшой чемодан. Согнулась под тяжестью своей поклажи настолько, что чуть не задевает лбом грязно-белую дорогу. Несёт на спине сумку в два раза больше самой себя. Опирается на потрескавшуюся клюку.

Интересно, о чём она думает. Но узнать это – вне моих возможностей. К сожалению или счастью. Зато я точно знаю, о чём она не думает. Догадаться не так уж сложно. Эти люди выкованы из другого материала. Эти люди пережили кое-что пострашнее ОКР и СДВГ.

Старушка равняется с моей лавкой, и очередная идея посещает мою голову. На этот раз вполне себе моральная и этичная.

Ведь это он. Мой шанс получить разовую индульгенцию. Мой шанс искупить свои грехи и сделать один день одного человека чуточку лучше. Это совсем не тяжело, но придаёт уйму жизненной энергии.

Встаю – скорее, даже вскакиваю – с лавки и подхожу – скорее, даже подпрыгиваю – к ней.

– Вам помочь? – говорю – скорее, даже вскрикиваю – я.

Это, по-моему, нормальный вопрос. Это даже хороший вопрос, полезный. И посему реакции я ожидал совсем не такой.

Старушке хватило секунды, чтобы принять мои намерения за ровно противоположные действительности, и по истечении этой секунды она отскочила от меня то ли с едва слышным криком, то ли со слишком громким выдохом и встала в боевую позу, готовая драться за свою жизнь. За то, что от неё осталось.

Какое-то время смотрим друг на друга, как кошка с собакой.

– Я всего лишь хотел помочь, – поднимаю руки ладонями к ней, показывая искренность своих намерений.

– Шёл бы ты к чёрту, наркоша! – она поднимает клюку и выставляет её шестипалой лапой вперёд, целясь в самое моё сердце.

Даже не догадывается, что уже попала в него ровно пять секунд назад.

Я отступаю к лавочке. Слышу её тяжёлое дыхание и своё сердцебиение в левом виске. Её глаза налиты красным.

– Чего уставился?! – я действительно смотрю на неё чрезмерно внимательно, но разве это повод? Разве это причина?

Я подавлен. Я разбит.

– Я в-всего лишь хотел…

– Знаю я вас, торчков, и чего вы хотите! Ещё шаг, и я вызову полицию! – смертельное оружие в её руках трясётся в такт словам.

Ей никак не вызвать полицию, но главное – верить.

– Посмотри на себя, чудище, посмотри, в кого ты превратился! – я смотрю на себя и не понимаю, в кого я превратился. – Тварь такая, а! – я смотрю на неё и вижу, как брызжет из её рта бесцветная слюна.

Всё это время старушка медленно отдаляется от меня спиной вперёд, не отводя взгляда.

– Гадёныш!

Она боится, что я наброшусь на неё.

– Паскуда!

Боится, что я отберу у неё последнее.

– Тварь!

Самое дорогое, что у неё осталось.

Страшно то, что я её понимаю. Её страх вполне обоснован: перед ней стоит убийца и маньяк. Перед ней стоит насильник и вампир.

Мне жаль её.

– Понарожают уродов под стать себе! – доносится до меня сквозь звон в ушах. Я не сразу понимаю смысл этих слов. Кажется, это уже чересчур. Боль в последний раз яркой вспышкой проносится перед глазами. А потом… Потом старуха замолкает, как будто ей в рот затолкали кляп. Резко и неестественно.

Как все, кто был до нее.

Хватается за голову, слегка стонет и корчится от боли. В левом локте, левом бедре и левом виске – я знаю.

Она изнывает, а я никогда не чувствовал себя лучше.

Она не может пошевелиться, а я хочу прыгать от радости.

И мне не стыдно. Стыдно должно быть тому, кто не понимает, когда нужно писать «тся», а когда – «ться».

Я ухожу по той дороге, которая когда-то привела меня сюда. Ухожу без оглядки, оставив скорченное тельце наедине с кошками и бомжами. Ухожу, потому что достиг своей цели.

Нашёл того, кто это заслужил.

На пути до дома мне встречаются самые отвратительные люди, которых только можно представить, но я люблю их всех. Грязных, вонючих, больных. Они по крайней мере не притворяются кем-то, кем они не являются.

Они – это они.

На левой руке – ни одного синяка. В глазах – ни капли человеческого. В мыслях – неразборчивый свист.

Ложусь спать в надежде, что никогда больше не проснусь.

Глава 7. Варя

Огромный старинный замок, стены в котором покрыты паутиной и спящими портретами. Я бегу по лестнице на самый верх так быстро, как только могу, но чувствую, что этого недостаточно. Никак не успеть.

Меня повсюду окружают двери, коричневые и удивительно обыкновенные. Их так много и стоят они так плотно, что невозможно представить, как расположены комнаты за ними.

Я на ходу пробую открыть каждую из них, но все они наглухо заперты.

Я даже не догадываюсь, куда и зачем бегу, – ноги просто несут меня всё выше и выше по бесконечным запутанным лестницам. Ступень за ступенью, шаг за шагом, этаж за этажом.

Сил бежать почти не осталось. Мне нужно остановиться, отдышаться, подумать. Я долго не протяну.

Но сзади настигает неведомое нечто. Да, его не видно и не слышно. Да, оно ещё слишком далеко. Можно даже позволить себе поверить, что его и нет вовсе. Спрятаться от страха за страхом перед самим страхом, обмануть себя – не в этот раз. В этот раз я чувствую те самые вибрации в воздухе, которые каждый из нас чувствует хотя бы раз в своей жизни. Вибрации, которые говорят тебе: «Беги, беги, беги». Ангел-хранитель это или шестое чувство, я не знаю. Но факт остаётся фактом: помимо вкусов, запахов, температур и взглядов, человек может чувствовать и опасность.

Это путь в один конец. Его появление неотвратимо – я лишь хочу выиграть немного времени.

Если подумать, то вся наша жизнь – лишь попытка выиграть ещё немного времени.

Если подумать ещё раз, то, может, и нет.

На сто каком-то этаже – я окончательно сбился со счёта на шестьдесят первом – свет, до этого едва освещавший лишь узкую полосу длиной в пару метров передо мной, начинает набирать силу, а пространство вокруг меня начинает сжиматься, как будто я оказался внутри воздушного шарика перед самой его кончиной.

Стены сдвигаются навстречу друг другу, потолок нависает всё ниже над моей головой, а ступени моргают и исчезают прямо под моими ногами.

Страшный сон клаустрофоба. То есть человека, страдающего клаустрофобией, если верить Википедии. Надеюсь, так понятнее.

Я в ловушке, из которой не видно выхода, и с каждым шагом я всё ближе к тому, чтобы навечно застрять среди четырёх стен, но это только придаёт мне сил.

Любые перемены к лучшему. Напоминают нам, что жизнь продолжается и мы продолжаемся вместе с ней.

И страх перед тем, что было позади, остаётся там же, позади. В этом плюс страха перед тем, что ждёт впереди.

Мне уже не поднять головы.

Мне уже не расправить плеч.

Передо мной – коридор, который ведёт к тяжёлой деревянной двери. Она кажется удивительно знакомой. Только я совсем не помню, где именно видел её.

Мне необходимо узнать, что за ней. Я должен преодолеть последний рубеж.

Неизвестное вновь манит. Неизведанное снова взывает к себе.

Как только я делаю шаг к двери, стены вздрагивают и сжимают мой скелет до хруста.

Делаю ещё один и чувствую, как рёбра зубами впиваются в лёгкие.

Тот самый момент, когда сдаться уже не является чем-то постыдным. Когда между «сдаться» и «продолжить путь» нет такой огромной пропасти.

Ты и без того достиг многого. Ты заслужил отдых. Ты дошёл до этой точки. Ты уже молодец.

Но финиш, вот он, прямо перед тобой. И за ним тебя ждёт долгожданная награда. А значит «сдаться» – не вариант.

Только вперёд.

Не без усилий поворачиваюсь боком и крохотными шажками двигаюсь к цели.

По всё сужающемуся коридору. Окончательно отрезая себе путь к отступлению.

Но в этом нет ничего плохого.

Только грудная клетка трещит под тяжестью стен и нещадно слепит яркий жёлтый свет.

До двери уже можно дотянуться рукой, и я делаю последний рывок.

Со свистом выдыхаю оставшийся в лёгких воздух и высвобождаюсь из каменного плена.

Моя цель – прямо передо мной. И главное в такие моменты – не медлить.

Но всё, на что меня хватает в такие моменты, – медлить.

Я берусь за блестящую ручку – она тёплая – и тяну тяжёлую дверь на себя. Она открывается медленно и беззвучно, как и положено дверям, которые дорожат своим авторитетом.

За дверью – огромный зал. Огромный и пустой. А чем огромнее комната, тем больше бросается в глаза её опустошённость.

В ней действительно нет ничего – только шоколадные шторы от потолка и до самого пола, кажется, скрывают от меня что-то, притаившееся вдоль каждой из стен.

Если крикнуть здесь, не услышишь ничего. Звуки растворяются на кончике языка.

Дверь за моей спиной закрывается.

Подхожу к стене слева от входа и касаюсь шторы рукой: ничего необычного. Штора, каких миллионы.

Разве это всё?

Иду вдоль стены и пытаюсь найти зазор. Только тогда понимаю, насколько этот зал в действительности большой: минута убегает за минутой, а я даже не приблизился к дальнему углу.

За шторой – силуэт человека. Я замечаю его, когда подхожу вплотную, и одёргиваю руку, как будто коснулся чего-то раскалённого. Мы совсем рядом, но я не ощущаю его присутствия. Он стоит беззвучно, бездвижно и, кажется, совсем не дышит.

Из-под штор выглядывают носки его ботинок, которые, наверное, стоило заметить раньше.

Делать нечего. Я всё равно уже здесь.

Считаю про себя до трёх и тяну штору в сторону. Слишком резко: она срывается с петель и с лёгким шорохом ложится на паркет.

За ней – никого. Если точнее, никого целиком. Только чьи-то ноги, начинающиеся в коленях. Не кровавые обрубки, а аккуратно отрезанные от остального тела ноги, будто ампутированные. Напоминают нижнюю половину манекена в обувном магазине.

Это странно. И почему-то совсем не страшно. И это совсем не то, чего я ожидал.

Эта комната продолжает меня разочаровывать.

Оборачиваюсь и наконец вижу то, ради чего я проделал весь этот путь. Сначала понимает сознательная часть меня, а потом – все остальные. По телу пробегает крупная дрожь. Колени подкашиваются. Я вот-вот упаду, но заставляю себя подойти ближе.

В центре зала в луже крови лежит человек. Его тело изуродовано, но в этих обрезках ещё узнаётся человек. Руки торчат в разные стороны, образуя ломаные линии. От ног осталось только воспоминания. Никаким хирургически точным надрезом тут и не пахнет.

Думаю, он мёртв.

Подхожу поближе и наклоняюсь к его лицу. Раз, два, три, четыре… Да, их двадцать восемь. Наклоняюсь ещё и всматриваюсь в выступившие на щеках вены.

Липкая от крови рука хватает меня за запястье, и я вижу, как открываются красные глаза. Со свистом вылетает режущий связки выдох.

– Готов? – хрипят иссохшие синие губы.

Его рука ещё крепче сжимает мою, и я чувствую, как уходит из-под ног земля. Мы поднимаемся в воздух и начинаем кружиться под самым потолком. Всё быстрее и быстрее.

Я и он. Неразделимые. Навсегда.

Зимнее солнце бьёт по глазам, и я закрываю лицо рукой. Подушка мокрая насквозь.

На часах – десять утра.

Пытаюсь схватить подробности сна, но они утекают слишком быстро, выскальзывают прямо из-под моих рук.

Остаются только едва живые обрывки, ленивые и никому не нужные. Из них не собрать полной картины. Они абсолютно бесполезны.

Ощущение после сна не самое приятное.

Ощущение после сна скорее отвратительное.

Но это всего лишь сон. Набор упавших с пыльных полок памяти образов. Очистка мозга от мусора. Менделеев попытался убедить нас в обратном, и где он сейчас? У него ничего не вышло.

Готов?

Нет, конечно.

Декабрьским утром на кладбище всё так же безлюдно. Всё так же беззвучно. Всё так же бесконечно.

Я здесь и пытаюсь добавить в свою жизнь смысл. Как делают герои фильмов. Тех самых, которые рассказывают нам о настоящей любви. Той самой, которой достаточно и взгляда.

Я здесь и пытаюсь убедить самого себя, что это возможно. Найти человека в многомиллионном городе по образу из памяти.

В жизни возможны вещи и гораздо невозможнее.

Брожу по тропинкам. Разглядываю лица умерших. Они серьёзны и холодны. Они никак не привыкнут, что я теперь член этого закрытого клуба.

Их родственники решили когда-то, что хотят увековечить их в таком виде. Хотят приходить раз в год и плакать. Как бы заразительно ты ни смеялся при жизни, на могильном камне ты будешь мрачнее тучи. Чтобы твои родственники могли лишний раз поплакать. Выпустить пар.

Станислав Дмитриевич Клёпко. За всю жизнь он ни разу не улыбнулся. Ни разу не посмеялся. Уголки его рта ни разу даже не вздрогнули. Об этом говорит его надгробная плита. О чём ещё ей говорить? Это кусок камня.

Мария Сергеевна Трушина. Самый мрачный человек из тех, что когда-то ступали по этому миру.

Константин Иванович Раков. Участник движения «смех без причины – признак дурачины». Или даже его основатель. Некая неопределённость всё же присутствует.

Валерий Глебович Прищепа. Разница между числами на его плите – всего семь. Кажется, он не успел. Кажется, он не застал. Кажется, ему ещё есть, что сказать миру.

На портрете Валерий слишком серьёзен. Но как художник ни старался, у него не получилось убить задор в глазах Валерия. Валерий по-прежнему смотрит на мир с интересом.

Под слоями одежды рождаются мурашки. Глаза намокают, и я не собираюсь сопротивляться.

Люди приходят на кладбище, потому что им нужна драма. Они влюблены в драму. Они живут драмой.

Валерий Глебович Прищепа. Покинул этот мир, ещё не успев его возненавидеть. Может быть, это даже хорошо. Для него.

Я иду дальше и вглядываюсь в серые глаза на серых лицах.

Людмила Семёновна Сенчина. Первый человек, который улыбается мне с надгробной плиты. Улыбается по-живому, как будто и не умирала вовсе. Она тоже лишняя тут: соседи смотрят на Людмилу косо.

Рядом с её могилой – свободное место. Зияет среди плотных каменных рядов и привлекает к себе внимание. Это место забронировано.

– Знакомы с Людой?

Я даже не вздрагиваю. Если какой-то голос и не должен пугать, будучи услышанным на пустом кладбище, то именно такой.

Передо мной – знакомое лицо. Полные света глаза, выглядывающие из зарослей морщин, и букет ромашек.

Он всё ещё ждёт ответа, и я качаю головой. Не хочу врать в эти глаза.

– Я уже ухожу, – я и правда уже ухожу, стыдливо опустив взгляд. – Извините.

Старик нежно улыбается, показывая недостающие зубы, и отступает, освобождая мне путь.

– Вы не подумайте, что я прогоняю Вас, – его голос живой и текучий.

– Я и не думаю, что Вы прогоняете меня, – именно так я и думаю.

– Вы можете остаться и послушать.

Нет. Я не могу остаться и послушать. Эти слова может услышать кто угодно, но не я. Это не моё место. Я чужой здесь. Я здесь лишний.

И Людмила Семёновна Сенчина понимает это. И её муж понимает это. Все вокруг понимают это. А я понял слишком поздно.

Ухожу быстрее, чем нужно, и не оборачиваюсь. Калитка со скрипом закрывается за моей спиной.

Поворачиваю направо, к перекрёстку. Больше на каменные лица я не смотрю. Мне бы к выходу. Мне бы домой.

Дорогу я помню. Только не медлить.

Оглядываюсь по сторонам и начинаю бежать. Никого, кто мог бы заметить. Никого, кто мог бы поднять шум.

Налево. Направо. Направо. Прямо. Снова налево.

Выход – в полукилометре от меня. В ста метрах от выхода – силуэт. Мне требуется секунда, чтобы понять. И в груди начинается град. В груди начинается шквальный ветер.

Она. С её карими глазами и каштановыми кудрями.

Врезаюсь в невидимую стену, выросшую прямо передо мной, и дышу тяжело, как после марафона. Она?

Мгновение стоим напротив друг друга и просто смотрим. Как младенец перед зеркалом.

Она начинает идти первая. Я начинаю идти в ответ. Медленно, черепашьими шагами. Двигаюсь на автопилоте. Прорываюсь сквозь вязкий воздух.

Незнакомка смотрит на меня с любопытством и ноткой подозрения. Узнала?

Нет, этого не может быть.

Сердце колотится без умолку.

Интересно, о чём она думает?

Мы уже совсем рядом. Я могу разглядеть родинку у неё на щеке, которую не разглядел в прошлый раз. Могу разглядеть квадратный узор на её шарфе.

Мы уже поравнялись. Я смотрю перед собой – не на неё.

Она уже у меня за спиной.

Это всё? Вот так?

Время вокруг нас медлит, даёт мне ещё один шанс. Не заслуженный – просто по доброте душевной.

Самое страшное, что может случиться, – она скажет «нет». Это, конечно, неправда. Она также может закричать, позвать на помощь, достать газовый баллончик и ещё много чего. Но слова из трёх букв я боюсь больше.

Сейчас или никогда? Нужно нырнуть в холодную воду с головой, иначе никогда не заставишь себя войти глубже, чем по лодыжки. Да?

Оборачиваюсь. Она оборачивается в тот же момент.

– А это не Вы?..

Это я. Но слова тонут где-то в глубине связок.

Надо бы сделать вид, что я ничего не понимаю, но у меня не получается.

– Пару недель назад?

Сглатываю ком и киваю.

– Я.

– А я Вас почему-то сразу узнала, – она поправляет непослушный локон, выбившийся из-под шапки. Удивительно элегантно выбившийся из-под шапки непослушный локон.

Что на это ответить? И почему во время диалога по-прежнему должны говорить двое? Кто придумал это глупое правило?

Пробую улыбнуться, но уголки губ как будто онемели за это время. Они едва шевелятся.

– А Вы? Не узнали меня? – с уголками её губ всё в порядке.

– Узнал.

– Правда?

Киваю. Речевой аппарат вне зоны доступа.

Хочу выразить благодарность всем своим детским травмам за то, что сейчас не могу связать двух слов.

Она улыбается. Вполне естественно. Её лицо сияет всего секунду, а потом в мгновение скрывается за тенью.

– У Вас родственники здесь?

Где – здесь? А, здесь.

Осматриваюсь с таким видом, словно оказался в этом месте случайно.

– Нет.

– Друзья?

– Нет.

Когда-нибудь её идеи закончатся, и мне придётся сказать правду, но пока на её лице – ни капли смущения.

– Устали от шума?

Я слегка приподнимаю левую бровь. Слегка приспускаю правую. С третьей попытки она достигает самой сути. Это достойно.

– Наверное, – надо сказать что-то ещё. Она не должна подумать, что я умственно неполноценный. Об этом ей знать пока не обязательно. – Вообще я и сам не знаю, зачем прихожу сюда. Никогда не задавался этим вопросом, если честно. Просто прихожу.

Мы уже идём куда-то. Это получается само собой.

– А я почему-то чувствую себя здесь живее, чем где-либо, – она идёт, слегка подпрыгивая на каждом шаге. Хочет быть поближе к небу или подальше от земли.

– На контрасте, наверное.

– Да! И никто Вам… – она вдруг резко прерывается. – Может, перейдём на «ты»?

– Давайте.

В обращении на «Вы» есть свой шарм, но мы не герои чёрно-белого фильма. И даже не персонажи второсортной повести.

Она протягивает мне ладонь в розовой перчатке:

– Варя.

Снова имена. Снова условности. Снова признаваться людям в том, что я Никита. Но я не виноват. Имена не выбирают, как не выбирают родителей, цвет глаз и уникальный набор психических расстройств, дарованный нам при рождении, чтобы добавить в наши жизни красок.

– Никита.

– Приятно познакомиться, Никита.

Мне тоже приятно познакомиться, но сказать об этом выше моих возможностей. Кому надо, те прочитают мои мысли.

Мы выходим в город. Сталкиваемся с бегущим потоком. Идём ему наперерез. Сбиваем темп. Рушим порядок.

Говорим о чём-то важном. Слова прорываются спустя годы заточения за дамбой. Говорим о чём-то незначительном – о чём-то, что имеет значение только для нас двоих. Слова не остановить.

Говорим о лягушках. Говорим о заварном креме. Говорим о словах с удвоенной буквой «ж». Говорим о марсоходах.

Доходит даже до того, что я рассказываю ей о своём сне, а она слушает, не перебивая. Рассказываю о лестницах, дверях, шторах – обо всём, кроме самого последнего акта.

Потому что сны начинают иметь смысл только тогда, когда о них рассказывают.

– Двери – это возможности, которые тебе окружают. А лестницы… – мы спускаемся в метро. Всему рано или поздно приходит конец. – Лестницы символизируют трудности на жизненном пути, наверное. Но за трудностями – всегда возможности.

А что символизирует говорящий труп?

Мы стоим на платформе. Ей – снова на север, мне – снова на юг. Чей поезд придёт первым? Ненавижу того человека, который придумал метро.

Всему рано или поздно приходит конец.

Варя даёт мне свой номер и исчезает в вагоне. Слишком быстро, наверное. Телефон ещё помнит её прикосновения. Горячие и осторожные.

Я стою на самом краю платформы и смотрю на стену перед собой невидящим взглядом. Мне хорошо. Мне тепло.

Мне хочется проснуться завтра утром.

Глава 8. Счастье

– Думаю, сны всё же не имеют смысла.

Варя смотрит на меня, как на сумасшедшего. Но в её глазах – игра.

– Это ведь всего лишь комбинация образов из прошлого...

Она закатывает глаза.

– Всего лишь случайный набор кадров…

– Может, и звёзды падают просто так? И Деда Мороза не существует? Не говори глупостей, – она смеётся, а я пытаюсь убедить себя, что всё это мне не снится.

Не могу поверить, что я сейчас здесь, рядом с ней.

– Это абсурд.

– Это жизнь.

Спорить бессмысленно. Этот спор бесплоден: истине никак не родиться.

Да и вариант с возможностями, которые окружают меня повсюду, вполне меня устраивает.

Мне удивительно комфортно. Кажется, что я могу не стесняться ничего, рассказать о своих самых сокровенных тайнах, поделиться любыми своими переживаниями и не встречу ничего, кроме поддержки и понимания. Только рассказывать о своих самых сокровенных тайнах я не собираюсь.

Мы идём вдоль замерзшей реки, напоминающей бесконечную белую дорогу, которая ведёт туда, где всё у всех хорошо. Если лёд пока недостаточно крепок, это сравнение даже имеет смысл. Там действительно всё у всех хорошо.

– А я когда-то хотела стать шахтёром, – снова случайная мысль, взявшаяся из ниоткуда. – Я не могла поверить, что женщинам нельзя добывать уголь, а мужчинам – можно. Я даже создала петицию в седьмом классе, но её подписали только мои родители и двоюродная сестра, – Варя говорит быстро. Ей действительно важно знать, почему женщинам нельзя быть шахтёрами.

– Я бы тоже подписал.

– То есть тебя не волнует здоровье женщин? – она улыбается.

Она улыбается, наблюдая за тем, как волнуются морщины у меня на лбу. За тем, как я безуспешно пытаюсь выбраться из её ловушки.

Это всего третья наша встреча, но мне кажется, что я знаю человека напротив себя всю свою жизнь. Белые пятна заполняются красками. Над иссохшей пустыней проливается тропический ливень.

Наши с Варей мизинцы вдруг соприкасаются, будто бы случайно. А потом случайно соприкасаются все остальные наши пальцы, порождая крохотные электрические заряды, приятно пронизывающие всю руку сразу.

Я боюсь выдохнуть. Я всё жду, когда Варя заметит, испугается, разорвёт связь. Но этого не происходит.

Мы идём, держась за руки, и ни один из нас никак это не комментирует. На наших глазах творится магия. Самая настоящая.

В первый раз в жизни я держу за руку кого-то, кроме мамы. Ощущение, должен признать, непередаваемое. Обязательно попробуйте как-нибудь. Но это должно произойти само собой – иначе ничего не выйдет. Вся магия – в искренности.

Кажется, ради этого момента я и прошёл через все трудности. Ради этого момента даже стоило пройти через всё это.

Мы не отпускаем рук друг друга до самого расставания. И улыбаемся, улыбаемся, улыбаемся…

Говоря о подоконниках. Говоря о кукурузных хлопьях. Говоря о синих китах. Говоря о недостатках сидячего образа жизни.

Улыбаемся, смотря друг на друга через окна вагона метро.

Я опять возвращаюсь домой счастливый. И не чувствую себя уставшим после встречи с человеком.

Смотрю по сторонам и замечаю только тёплые тона. Смотрю в лица прохожих и замечаю в них только хорошее. Спускаюсь в подземный переход и вижу только свет.

Совет: если вы не видите свет в окружающем мире, попробуйте поискать его внутри себя. Если его нет и там, то самое время открыть глаза.

Конечно, лучше бы я не размышлял о высоком, а смотрел под ноги. Лучше бы я помнил про вселенную и её любовь к равновесию.

Вторая ступенька, покрытая льдом, уходит из-под ног слишком быстро – я не успеваю среагировать. Не успеваю даже понять, что произошло. Копчик пронзает тупая боль. Затем тупая боль пронзает затылок. Правое плечо. Левое бедро. Раз. Два. Три. Четыре. Я качусь вниз. Я не пропускаю ни одной ступени.

Всего миг, и я уже лежу в грязной луже на полу в подземном переходе. Чувствую, как разливается по затылку что-то тёплое и липкое. Чувствую, как что-то тёплое и липкое с хрипом вырывается из лёгких.

Никто не бежит ко мне на помощь. Никто не звонит в скорую.

Со мной остаётся только невыносимая боль и звон в ушах. И время замедляется, чтобы я успел прочувствовать весь спектр.

Пробую приподняться, но безрезультатно. Руки не слушаются меня. Только зрачки бегают туда-сюда в поисках надежды. Только глаза остались верны мне.

За что? Ведь всего час назад всё было так хорошо.

Глаза намокают. Не от боли – от обиды.

Хотя боли достаточно. Хватит на всех.

Я знаю, за что. Ответ лежит прямо на поверхности. Вселенная снова выравнивает уровни. В этот раз – уже навсегда. Эти скачки туда-сюда ей, похоже, надоели.

Только умираю я слишком долго. Мне это не нравится. Эту часть своей биографии я представлял немного иначе.

Боль свободно перемещается по моему организму. Свет в правом глазу начинает меркнуть. Наконец-то.

Через пару столетий до меня сквозь вакуум долетает кашель. Или хрип. Или смешок.

Поворачиваю голову на звук и пытаюсь сфокусировать взгляд, но получается с трудом: один глаз уже не видит совсем, а второй медленно покрывается тонкой непрозрачной плёнкой.

Я могу разглядеть его. В паре метров от меня – блестящие глаза, картонка с надписью, которую не разобрать, лохматая борода и беззубая улыбка. Он смотрит прямо мне в глаза. Он очень доволен. Он почти что счастлив.

Теперь не он один здесь, в грязи. Теперь он тоже смотрит на кого-то свысока.

Я не могу крикнуть. Не могу попросить его о помощи. Только трясусь всем телом и смотрю в его глаза. Смотрю в бесцветные горящие точки и понимаю, что он не поможет. Он не пошевелит и пальцем ради меня. Как я не пошевелил бы пальцем ради него. Баланс.

Кажется, что с переломом копчика не живут: такая сильная боль. Кровь из рассечённой брови заливает глаза.

Надо мной с диким рёвом проносятся машины.

В голове с лёгким шелестом проносятся совсем свежие воспоминания. Тёплые и осторожные.

Боль ослепляет. Я не чувствую ног. Вот сейчас точно. Это точно оно.

А не этого ли я хотел? Не об этом ли просил? Хотел. Просил. Но сейчас – нет. Сейчас я хочу жить больше, чем когда-либо.

Пробую подняться на руках ещё раз и слышу смешок. Ничего не получается. Я бессилен. Мне никогда не встать на ноги.

Только в последний раз поднимаю взгляд на бородатое лицо. Неужели я заслужил такое отношение? Неужели хоть кто-то заслуживает такого отношения?

Он сплёвывает в мою сторону и выжидает. С помощью меня мстит всему миру: «Смотрите! От меня тоже что-то зависит. Я тоже чего-то стою».

Пусть и ценой чьей-то жизни.

Мы встречаемся глазами. Я улыбаюсь в ответ на его оскал. Улыбаюсь через боль, потому что могу его понять. Улыбаюсь, потому что и от меня кое-что зависит. И я чего-то стою.

Секунду мы смотрим друг на друга. Интересно, может ли он представить, что ждёт его дальше? Думаю, нет.

Потом боль проходит. И не потому, что я умер. Потому что в животном мире выживает сильнейший.

Я опять могу стоять. Опять могу слышать мир вокруг, видеть его краски.

Поворачиваю голову на стоны и вижу скорчившегося на своём одеяле бездомного. В его глазах – боль. И он уже не улыбается.

Бумажный стаканчик выпадает из его рук, рассыпав мелочь. Картонка лежит надписью вниз.

Он кряхтит и продолжает смотреть пустым взглядом вдаль, мимо меня.

Я подхожу к нему, аккуратно поднимаю стаканчик и кидаю в него десять рублей. На водку.

Отряхиваюсь и иду домой. По лестнице уже спускаются люди.

Время вновь начинает свой счёт.

Из последних новостей: мне нужна новая куртка.

Из последних новостей: я убил человека. Возможно.

Улица – минное поле. Я пробираюсь по нему вслепую. Натыкаюсь на прохожих. Задеваю бордюры. Перехожу на красный свет.

Я смотрю в тротуар. Смотрю так пристально, как будто он в состоянии дать ответы на все мои вопросы.

Но он лишь кусок камня.

Мир вокруг, в общем-то, не так плох в этот вечер. Если опустить все лишние переменные. Люди возвращаются домой. С неба сыпется мокрый снег.

Баланс соблюдён, и вселенная может спать спокойно.

Я и не думал, что узор на обоях в моей комнате такой многогранный. Смотрю на него уже час и всё никак не могу разгадать. Он занимает все мои мысли.

Я полностью одет, даже не снял ботинки. Всё моё внимание приковано к узору на обоях. Переплетение ветвей и листьев, лабиринты линий, клубки мыслей, которые никак не хотят распутываться. Параболы, гиперболы, асимптоты – всё. На стене в моей комнате – весь мир. Только загляни.

По щеке ползёт слеза. Гореть мне в аду.

Счастье надо заслужить. Счастье – это награда. Счастье – это плата за труды, за страдания. Счастье не попадает к нам в руки просто так – это обман. Это уловка. Это ловушка.

Счастье – это не лот в лотерее. Это результат упорной работы. Над собой. Над окружающими. Снова над собой.

В этом состоит основной недочёт идеи подарить человеку разум и чувства. Мы не готовы к такому. Нам проще убить, чем простить.

Все эти люди оказались не в том месте не в то время. Так ведь?

Этого не может быть. В любой истории должна быть мораль.

Я получил этот «дар» не просто так. Моими руками творят правосудие. Через них творят справедливость. Все эти люди заслуживали наказания.

Парень в белом пуховике, наверное, не ценил, что имел, и не отвечал на звонки матери.

Старуха из парка, скорее всего, говорила о людях гадости за их спиной и не умела любить.

А с бездомным и так всё понятно. Мне уж точно.

О девочке в метро и всех остальных, кто стал жертвой забавы ради, я не думаю. Стараюсь не думать. Вот они оказались не в том месте не в то время.

Самообман на самообмане. Оказывается, плохим человеком, заслуживающим наказания, всё это время был я один.

Снимаю куртку и ботинки. В зеркале – призрак. Сквозь дыру в груди бьёт бледный свет. Через неё видно шкаф и фотографию не стене. Маленький мальчик на ней улыбается миру беззубым ртом. Маленький мальчик, который теперь существует только на фотографии.

В душе шумит вода. То горячая, то холодная – никак не отрегулировать. Пытается испытать меня на прочность. Но мне безразлична температура: мне бы почувствовать хоть что-то.

Полотенце – наждачная бумага. Пол – ледяной.

Ложусь на кровать. Думаю. Обо всём. Ни о чём. О родителях. О себе. О Варе. Мысли утягивают меня. Всё глубже. Всё темнее. Снова ищу виноватых.

Я сам делаю это с собой. Только я. Я и есть виноватый.

Этот процесс не остановить.

Всё глубже. Всё темнее.

Этот процесс не остановить.

На следующее утро я первым делом иду в подземный переход. Зачем? Начать день с порции тревожности, конечно. Мне нужно убедиться, что всё это произошло взаправду. Что я не схожу с ума.

В подземном переходе в такое время полно людей. Все спешат на нелюбимую работу. Бегут, обгоняют друг друга, толкаются – мне нет до них дела.

Я здесь ради того, кого здесь уже нет.

Вижу пустующий пост и не чувствую ничего. Как будто по-другому и не могло быть. Как будто теперь всё на своих местах.

Подземный переход лишился своего постоянного посетителя – только картонка и старое изорванное одеяло напоминают миру о том, что он тоже жил, любил и смеялся.

И мир не забудет.

Глава 9. Отвратительная часть

Неделя проходит в раздумьях. В спорах с самим собой. В бесконечных, повторяющихся вновь и вновь вопросах.

Мне не справиться в одиночку. Я не могу скрывать это вечно.

Не могу. Не хочу. Должен.

Это эгоистично. Но другого пути нет.

Кто дал мне право сваливать на другого человека свои проблемы? Мы едва знакомы. Ещё месяц назад мы не знали друг друга, но я уверен: она поймёт. Она единственная в состоянии понять. Кто, если не она? Больше некому.

Я должен рассказать Варе обо всём. Она должна знать об этой стороне меня, должна понимать, с кем имеет дело.

Или я снова пытаюсь обмануть себя? Это нужно только мне.

Варя при виде меня улыбается и ускоряет темп. Между нами всё меньше метров. Десять, девять, восемь, семь… Кажется, уже поздно отменять встречу.

Она врезается в меня на полной скорости и чуть не сносит с ног. Смеётся. А я вдыхаю запах её волос: запах весны и шарлотки. Пьянит.

Наконец мы отпускаем друг друга. Отступаем на полшага и улыбаемся, как лягушки, сумевшие в середине апреля найти нагретый солнцем камень.

Варя прекрасна: красные щёки и не менее красный нос, нелепая шапка с помпоном и не менее нелепый шарф. Она действительно очень красива. Просто поверьте.

Улицы уже украшены к новому году. Но волшебства в воздухе совсем не чувствуется. Всё как-то искусственно и притворно. Интересно, это я или мир вокруг?

Утратив веру в Деда Мороза, люди утрачивают очень многое.

Над нами горят огни. Над нами сверкают звёзды. Варя говорит о чём-то, но мои мысли заняты другим, слова вылетают из моего рта на автопилоте. Всё жду момента, когда можно будет всё испортить.

Ни о чём другом сказать у меня всё равно не получится. Я сам убедил себя в этом. Я сам прочертил эти границы.

Варя, наверное, замечает это. Крепче сжимает мою руку и затихает.

Какое-то время мы продолжаем идти в тишине, а потом она резко останавливается и разворачивает меня лицом к себе. Вот он, этот момент, который я так ждал. Совсем не такой, каким я его представлял.

– Ты в порядке?

– Мне кажется, да.

Недовольные прохожие обтекают нас. Мы стоим в самом центре Вселенной.

– Тебе кажется?

Не думать и просто дать словам вырваться на свободу. Что может быть проще?

– Мне нужно признаться тебе…

– Нет, подожди, – Варя отпускает мою руку только сейчас. – Ты уверен?

– Ни в чём я не уверен, – улыбаюсь нелепо. – Но если сейчас не признаюсь, уже никогда не признаюсь.

Эта дурацкая привычка улыбаться, несмотря ни на что.

– А так ли оно нужно?

– Да, наверное.

– Тогда давай.

Вокруг удивительно тихо. Весь мир замолк, чтобы послушать нас. Мы и есть весь мир сейчас.

– Только постарайся поверить. Я не сумасшедший.

Варя кивает и смотрит на меня без страха. Пока. У неё тоже есть, в чём признаться.

– Я супергерой, – говорю это так, как будто это шутка, только совсем не смешная, и потому никто не смеётся. – Я могу делать то, чего нормальные люди делать не могут и не должны.

Она слушает слишком внимательно и даже не думает сомневаться в моих словах.

– Я могу передавать другим людям свою боль.

– Разве это суперсила? Мы все передаём другим людям свою боль, так уж мы устроены.

– Нет, ты не понимаешь, – хотя в её словах есть немалая доля правды, – я могу передавать им физическую боль: переломы, ушибы, сыпь – что угодно.

Я рассказываю ей обо всём.

Её глаза слегка расширяются, но только слегка. Как будто она могла предположить что-то подобное. Как будто она была готова услышать что-то подобное.

А потом я рассказываю ей обо всём. Действительно обо всём. С самого начала. И без утайки. Временами даже рассказываю о том, чего никогда не было.

– Я мог бы доказать тебе, но не хочу делать это снова.

– Нет, ты уж докажи мне, – Варя подходит ближе и продолжает шёпотом. – Пока это звучит, как бредни сумасшедшего, Никита. Это ведь невозможно. Всё это – в твоей голове.

Я понимаю её. Это действительно звучит так. Это действительно невозможно. Но ровно до тех пор, пока не увидишь это своими глазами.

В мире, в котором есть жирафы, утконосы и синие киты, нет места слову «невозможно».

Я беру её за руку и отвожу в сторону. Я уже делал нечто подобное – нужно лишь повторить. Нужно лишь выбрать подходящую цель.

Мы заходим в ближайшую кофейню. Делаем вид, что разглядываем пирожные за витриной. Перешёптываемся. Оглядываемся. Вздрагиваем от каждого шороха. Ведём себя неподозрительно – так, как будто хотим ограбить эту кофейню, но всем плевать. Грабить тут нечего.

На глазах у Вари обхватываю большой палец правой руки четырьмя оставшимися и выгибаю руку. Раздаётся знакомый хруст. Я уже делал так раньше, но стерпеть боль тяжело. Кусаю нижнюю губу, чтобы не застонать.

Варя не сразу понимает, что произошло. А потом видит неестественно выгнутый большой палец и прижимает ладонь ко рту. Всё это беззвучно. Мы всё ещё стараемся не привлекать к себе лишнего внимания.

Я киваю в сторону мужчины в сером пальто, который ждёт свой заказ. Он, конечно, не сделал ничего плохого. Просто пришёл после работы за капучино. Или латте. Или американо. Или что там пьют сейчас кофеманы? Это не важно.

Важно то, что он оказался не в том месте и не в то время.

Мы с Варей смотрим на него, не отрываясь: она – с любопытством, я – с непритворной злобой. Если не сдерживать себя, разозлиться не так уж сложно. Особенно когда у меня разорвано сухожилие.

Злоба сидит в нас безвылазно.

Секунды утекают, а мы всё ждем. Мужчине уже протягивают его стаканчик. Стаканчик уже у него в руках. Он уже делает глоток и собирается уходить. Неужели не получится? Неужели именно сейчас всё пойдёт наперекосяк? Второго шанса у меня не будет.

Представляю лицо того бездомного, перекошенное от счастья. Представляю лицо той старушки, искривленное от радости. Представляю лицо того парня, усыпанное удовольствием.

А потом слышу крик. И всплеск. И суетливый шорох.

Варя сжимает мою руку до боли. Растекается по полу свежий кофе. Стоит, ничего не понимая, и смотрит на свою правую ладонь мужчина в сером пальто. Он тоже прикусил нижнюю губу, чтобы не завыть от боли.

Получилось.

Я смотрю на Варю и вижу в её глазах неподдельный страх. Там есть что-то ещё. То, что раньше было едва заметной точкой, теперь заполняет всё глазное яблоко. По спине пробегает холод

Ей хватает сил только кивнуть в сторону двери.

Мы выходим из кофейни в ту же секунду. Наша миссия там завершена.

Варя почти бежит – я едва за ней поспеваю – от того самого нечто, которое всегда позади. От которого нельзя избавиться окончательно. Можно лишь увеличить разрыв.

Мы пролетаем улицу за улицей, не обращая внимания на светофоры, вывески, прохожих. Варя как в беспамятстве несётся всё дальше от этой кофейни без какой-либо конкретной цели.

Возможно, у нас коллективное помешательство. Мы оба сходим с ума. Мы оба сейчас прикованы к койке в психбольнице, и всё это нам только мерещится. В этом, наверное, есть особая романтика.

Снова пытаюсь согнать с лица глупую улыбку.

Варя резко останавливается, когда город окончательно сменяет свой образ. Мы оказываемся там, где рождается и умирает славянская словесность. Где живёт настоящее искусство. Где обитают люди иного качества. И где совсем нет фонарей.

Она садится на лавочку. Пытается отдышаться, но очень скоро бросает это дело и начинает плакать. Очень красиво, как плачут в фильмах. Без соплей, стекающих по подбородку.

Я сажусь рядом, но не вплотную – держусь на расстоянии, чтобы не напугать ещё больше.

Так и сидим. Под звуки города, который дышит где-то вдали. Под редкие всхлипывания. Минуту. Две. Три.

Может, стоит обнять её и сказать нужные слова?

А какие слова – нужные?

Иногда лучше просто промолчать. Иногда людям просто нужно поплакать. Очистить мысли от токсинов. Перезагрузить систему. Выпустить пар.

– Мне тоже нужно признаться тебе, Никита.

Сегодня полнолуние. И луна отливает красным.

– Раз мы начали открывать друг другу секреты.

На небе – ни одного облачка.

– Я думаю, ты тоже должен знать кое-что обо мне.

Небо – бесконечное чёрное полотно. Огромный купол, который скрывает от нас что-то невероятно важное. Вот бы узнать, что там, за ним, вдалеке.

– Ты меня слушаешь?

Её руки всё время меняют своё положение. Не уследить.

– Я тебя слушаю.

Где-то в глубине меня всего сотрясает от предчувствия непоправимого, но я пытаюсь держать себя в руках. Пытаюсь сохранить хладнокровие.

Такие разговоры вытягивают из меня всю жизненную энергию.

– Не знаю, с чего начать.

Начинать лучше всего с начала. Мне кажется. Ведь это не заумное кино.

– Не знаю, как сказать об этом.

– Можешь просто сказать, как есть.

Это прозвучало грубо, наверное. Это прозвучало совсем не так, как я планировал. Но это уже прозвучало.

Хочу, чтобы это закончилось побыстрее. Такое начало разговора не сулит ничего хорошего.

– Я… – одна мысль в её глазах стремительно сменяет другую. – Мы… Мы не можем быть вместе.

Впредь надо быть осторожнее со своими желаниями.

– И дело не в тебе! – в её голосе снова слёзы.

Конечно, дело не во мне. Разве может быть по-другому?

Варя смотрит на меня полными росы глазами:

– Так будет лучше для нас обоих.

Конечно, так будет лучше для нас обоих. Разве может быть иначе?

– Я не могу сказать больше, прости.

– Тебе не за что извиняться.

Моё сердце всего лишь разрывают на тысячи кусков в эту секунду – это пустяки.

– Просто поверь мне: так будет лучше.

– Я верю.

Она протягивает руку, но я отстраняю свою. Это происходит само по себе. Кажется, так будет лучше для нас обоих.

Мы далеко друг от друга в этот момент. Нас разделяют тысячи километров.

И я не спрошу у неё, почему. Не стану допытываться. Не стану бороться. Не стану устраивать сцен. Решение принято. Приговор озвучен. И обжалованию не подлежит.

Амёба.

До метро мы идём рядом, но не вместе. Смотрим по сторонам. Останавливаемся на красный. Делаем вид, что всё в порядке.

В кармане руке непривычно и неуютно.

А всё-таки почему? Всё же было так хорошо. Ещё час назад.

Варя протягивает мне невесомую руку на прощание. Поезд на север уже здесь и дожидается только её одну.

Я пожимаю холодную руку. В тот же момент она отворачивается и исчезает. Вот так просто.

Да, объятие было бы неуместным.

Какое-то время я ещё смотрю на стену перед собой. Туда, где только что была она.

Нужно сделать всего шаг. Всего один. И всё. Но я слишком слаб.

Поезд уносит меня всё ниже по карте. Туда, куда мне совсем не нужно. Туда, где никто меня не ждёт.

Я сам виноват в этом. Есть вещи, которые должны остаться с нами навсегда. Есть вещи, узнать о которых другие люди не готовы. Насколько сильно бы нам ни хотелось. Они только наши.

Если подумать, я открыл человеку самую отвратительную часть себя и ожидал, что всё будет хорошо. Но хорошо не будет. А всё хорошо не будет точно.

Оставьте свои отвратительные части себе. Живите с ними и умрите с ними. Окружающим хватает отвратительного и без вас.

Но теперь всё хотя бы встало на свои места. Я не сломаю жизнь ещё одному человеку. Я сделал правильный выбор.

Я дома. Смотрю на себя сквозь трещины на зеркале.

Секунду, две, три, четыре… Ведь я усвоил урок. Научился ценить то, что имею. Я осознал.

Можно вернуть её назад? Мою абсолютно нормальную жизнь. Такую, как у всех вокруг. Стереть мне память и отмотать время на полтора месяца назад. Можно? Пожалуйста?

Я понял, что был неправ. Понял, что не готов заплатить назначенную цену.

Кажется, уже поздно. Товар возврату не подлежит.

В голове звучат слова Анны Викторовны Галицкой. Её глубокий потусторонний голос, рождённый моей разгорячённой фантазией.

Забрать у меня человека, с которым я даже не знаком. Хитро. Изощрённо. Ново.

Я её ненавижу. И я не могу и не хочу понять её. Не могу и не хочу простить.

Ведь она разрушила мою жизнь. И сделала это намеренно. Если, конечно, она вообще существует. Если я существую. Если Варя существует. Если всё это реально.

Злоба вскипает во мне. Всё горячее и горячее. Кулаки сжаты так сильно, что на руках взбухают вены. От напряжения краснеет лицо. Я чувствую, что не сдержусь.

А в следующую секунду я не сдерживаюсь.

Из последних новостей: зеркала на стене в ванной больше нет.

Я нашёл виноватого. Ещё секунду назад он был там, в зеркале. А теперь его нет. Теперь я здесь один.

По локтям стекает тёплая кровь.

Боль отрезвляет.

Боль – друг.

Смотрю на свои трясущиеся окровавленные руки и даю себе слово.

Больше я не ступлю на эту дорогу.

Глава 10. Жизнь имитирует искусство

Дней без инцидента: 14.

Красные костяшки. Зудящая боль. Я уже забыл, каково это.

Чувствовать себя человеком. Чувствовать себя живым. Радоваться мелочам. Наблюдая за тем, как заживают раны. Как они затягиваются сами по себе. Как и должно быть. Как и задумано природой.

Для этого нужно всего лишь провести две недели в пустой квартире. Развить выдержку и самообладание. Стать лучшей версией самого себя.

Разговоров с кассирами в магазине вполне достаточно, чтобы не сойти с ума. Чтобы не забыть, как звучит мой голос.

Пакет не нужен. Да. Нет. Спасибо. До свидания. Главное – не отклоняться от алгоритма слишком сильно. Никаких лишних слов. Никаких поводов для беспокойства или злости.

Я дал себе слово и я его сдержу. Мне можно злиться только на самого себя – ещё больнее я себе всё равно не сделаю.

Моя жизнь постепенно возвращается к норме. Кривая выравнивается. Точки сходятся. Я снова не вижу смысла в открывании глаз по утрам. Снова поглядываю на окно с особым интересом.

Варя исчезла из моей жизни, забрав с собой тот крохотный луч света, который в одиночку указывал мне путь из тьмы. Наверное, так действительно будет лучше нам обоим. Наверное, мне стоит почаще исчезать из жизней других людей, чтобы сделать их хоть немного лучше.

Мы так и не поговорили с нашей последней встречи. Всё нет подходящего повода – только большой палец иногда замирает над кнопкой «Отправить», но каждый раз находится сотня причин этого не делать. Так будет правильно. Так будет лучше для нас обоих.

Новый год уже совсем скоро, и я планирую встретить его в одиночестве.

Дней без инцидента: 17.

Голова манекена смотрит на меня понимающе. Я держу её на прикроватной тумбочке, чтобы было не так одиноко. Я нацепил на неё красный колпак, чтобы было не так тоскливо. Это помогает.

Раны на руках уже затянулись, и поэтому я могу позволить себе выйти на прогулку в эту ночь. Попросту не могу усидеть дома. Не могу, смотря в серую стену, слышать радостные крики и смех, доносящиеся с улицы.

Там, снаружи, – новый год. Там в воздухе витает праздник. И на самых хмурых лицах сияют улыбки.

Я тоже могу быть там, с ними. Я заслужил небольшую передышку.

На площадке перед домом кружатся хороводы, лепятся снеговики, трещат бенгальские огни, взрываются петарды, лают пугливые собаки и хохочут дети, которым всего раз в году разрешают не спать так долго.

Я позволяю общему настроению забрать меня с собой. Позволяю потоку делать со мной всё, что ему заблагорассудится. Переключаюсь на автопилот.

Сотни лиц мелькают передо мной, сменяют одно другое – не успеваю уследить. В этом нелепом танце тонут все несчастья, забываются все обиды, пропадают все печали. Здесь я на короткое мгновение становлюсь тем маленьким мальчиком, который пока не разучился смеяться.

Здесь я могу на секунду скинуть тяжёлый панцирь, который с каждым годом всё больше и больше вдавливает меня в землю.

Здесь, среди незнакомых людей, смеха и гомона.

Какая-то девушка хватает меня под руку, и мы несёмся вместе с многоликим потоком всё быстрее и быстрее. Руки взлетают ввысь, снова опускаются, снова взлетают. Пары расходятся и сходятся. Партнёры сменяют друг друга. Летят снежки. Взрываются фейерверки. Кто-то начинает петь всем известную песню, и толпа подхватывает вслед за ним…

Я пою громче всех. Я смеюсь громче всех. Моя жизнь в эту секунду вполне стоит того, чтобы прожить её до конца.

Неужели для счастья человеку требуется так мало?

Кто-то кричит: «Один!». И все вдруг замолкают. Наступает тот самый момент, ради которого мы все здесь и собрались.

Два!

Человек передо мной разворачивается лишь на мгновение, но мне хватает. Кто-то брызжет мне в лицо ледяной водой. Кто-то ворует из лёгких весь воздух.

Три!

Он смотрит на кого-то за моей спиной. Не обращает на меня внимания. А я перестаю слышать. Вижу, как синхронно открываются рты людей вокруг, но звуку никак не проникнуть сквозь пелену.

Четыре!

Кажется, кто-то выкручивает громкость моего сердца на максимум. Оно бьётся прямо в барабанных перепонках. Волосы на руках встают дыбом.

Пять!

Это он. И он совсем не такой мёртвый, каким я его представлял.

Шесть!

Это он. И обе его ноги на месте.

Семь!

Это он. И лицо его украшают всё те же двадцать восемь прыщей. Только со стороны они совсем не такие уродливые, какими казались в зеркале.

Восемь!

Это он. И глаза его полны простой человеческой радости. Несмотря ни на что.

Девять!

Он смеётся. По-настоящему. Он почти что хохочет. Совсем как ребёнок.

Десять!

Его не волнует, что он у всех на виду. И никого здесь это, похоже, не волнует.

Одиннадцать!

Его жизнь продолжается. Он продолжается. Он бросает на меня секундный взгляд и улыбается: не узнаёт.

Двенадцать!

Мир вокруг взрывается тысячей звуков, но я могу только догадываться об этом: в ушах стоит звон. Небо горит тысячей разноцветных огней, но я вижу только далёкие размытые блики. Все вокруг как будто двигаются в замедленной съёмке.

Только что наступил новый год. И воздух насквозь пропитан запахом пороха.

Телефон в кармане вибрирует. Или меня трясёт?

Трясёт от беспомощности перед собственными эмоциями. Инородными эмоциями, которые за мгновение захлестнули меня с головой и смешались в сумасшедший коктейль. Которые добавили в нерешаемое уравнение новые параметры и сделали его только сложнее.

Я уговариваю ватные ноги двигаться. Мне нужно покинуть это место. Я заново учусь ходить. Мне нельзя здесь оставаться.

Мне нужно к Варе. Сказать ей, что я не убийца. Сказать, что я больше не причиню никому вреда.

Сказать и более важные вещи.

Праздник остаётся где-то вдали. До меня долетают только редкие пьяные крики.

С третьего раза у меня получается набрать номер. Я уже выучил его наизусть. Это совсем не сложно, когда смотришь на что-то каждую ночь.

Варя берёт почти сразу. Как будто ждала звонка. Но это лишь совпадение.

Я чувствую её сердцебиение у себя в ладони. Сквозь все километры мира.

Ощущаю её прерывистое дыхание у себя на щеке.

– Я не могу так, – говорю.

– Как? – говорит.

– Без тебя, – говорю.

Жизнь имитирует искусство, а не наоборот.

Дорога пустая, но такси едет слишком медленно. Всё дальше на северо-восток. Из прошлого в будущее.

Таксисту некуда спешить: дома его никто не ждёт. Его можно понять.

Каждый встречный светофор горит красным. Если бы я верил в знаки, давно бы развернулся и поехал обратно.

Но порой красный на светофоре – всего лишь красный на светофоре.

Я даже не успел подумать как следует. Варя назвала адрес – я вызвал такси. И вот я уже еду в другой конец города. В моей голове это могло произойти только так и никак иначе.

Дверь подъезда открывается сама по себе. Если бы я верил в знаки, я бы назвал этот добрым.

Нет сил ждать лифт – бегу по лестнице на девятый этаж. Лестницы – это трудности на жизненном пути. Но за ними всегда – возможности. Я помню.

Перед дверью пытаюсь отдышаться, но терпения не хватает. С той стороны стены щебечет звонок.

Секунда. Две. Три.

Затем – скрежет ключа в замочной скважине. И именно в этот момент меня одолевает страх. Страх всё испортить. Неверным словом, жестом, взглядом. Страх перед самим собой.

Ручка опускается. Ещё можно успеть сбежать.

Дверь открывается. Кажется, сейчас момент уже упущен. Слишком поздно понимаю, что пришёл с пустыми руками.

На пороге стоит незнакомая девушка. На шее у неё – розовая мишура, а на голове – ободок с оленьими рогами. Вокруг глаз – разноцветные блёстки. В руках – наполовину пустой бокал.

Из глубины квартиры доносится музыка. Там гудят голоса и звенят о тарелки вилки.

Я оглядываюсь на лестничную площадку: перепутал номер квартиры? Перепутал этаж? Дом? Улицу?

– Никита? – незнакомка улыбается ярко-красными губами.

Как будто становится легче. Вряд ли она могла угадать с первого раза. Хотя иногда смотришь на человека и понимаешь: этот – точно Никита.

Я киваю. Бормочу что-то невнятное и пытаюсь улыбнуться в ответ. Это действительно важно при первой встрече – улыбаться. Это действительно важно и при всех последующих встречах тоже.

Но эту улыбку я берёг не для неё.

– Маша, – протягивает мне руку.

Я едва касаюсь краешков её пальцев и потрясываю лёгкую ладонь. Вверх-вниз. Всего раз. Это выглядит глупо, наверное.

Маша смеётся и отступает, пропуская меня внутрь.

Возле пуфика толпятся ботинки. Не одна пара и даже не две – штук десять. Непозволительно много для одного человека. Иметь столько друзей или столько пар обуви.

Я прохожу внутрь. Туда, откуда звучат голоса. Маша идёт следом.

После коридора – направо. Ковёр усыпан конфетти. Посреди комнаты – изрядно опустевший стол. Вокруг него сидят люди. Их ровно девять, если быть точным. И все они молодые и красивые.

Небольшая комната совсем не кажется тесной.

Варя тоже здесь, среди них. В своём свитере с оленями. Ещё кудрявее, чем обычно. Сидит в центре дивана и смотрит на меня блестящими глазами. От алкоголя или слёз – не знаю. Это сейчас не имеет значения. Главное, что она здесь.

Потом меня замечают все остальные. Смотрят на меня сначала оценивающе, затем – почти что с любовью. Это и называется тёплым приёмом. Его можно отличить только по взгляду.

Потом один парень вскакивает со стула и протягивает мне руку. Я не успеваю пожать её, а ко мне уже тянется ещё одна. И ещё. И ещё. Владельцы всех этих рук, называя свои имена, светятся от счастья, как будто всё это время ждали только меня.

А потом мне освобождают место на диване, рядом с Варей, и все в мгновение забывают о моём существовании. Возвращаются к прежним собеседникам, к прежним разговорам.

Я благодарен им за это. Лишнее внимание мне ни к чему.

Чувствую рядом с собой её тепло. Чувствую запах её шампуня. Он повсюду. Он дурманит.

Чувствую себя в безопасности. Чувствую себя на своём месте.

Варя кладёт голову мне на плечо и берёт мою руку в свои. Сейчас нам не нужны слова. Сейчас мы всё равно не найдём нужных.

В последнее время молчание недооценено.

За окном продолжают взрываться салюты.

Бокал передо мной наполняется шампанским. Я выпиваю до дна, не чокаясь. Мне хочется напиться.

Кто-то смеётся. Кто-то подливает ещё. Кто-то хлопает меня по плечу. Кто-то надевает на меня дурацкую шляпу – самую лучшую шляпу на свете.

Это и называется тёплым приёмом. Его можно отличить и не по взгляду.

Через полчаса все уже танцуют. И я танцую вместе со всеми. Нелепо. Неуклюже. Неловко. Никому нет дела: все здесь танцуют так. В танце главное – искренность. Танец – это в первую очередь про чувства.

Варя танцует рядом. Лепо. Уклюже. Ловко. Как в последний раз. Как будто готовилась к этому моменту всю свою жизнь.

А потом музыка сменяется. Звучит что-то медленное. Что-то из тех времён, когда меня не существовало. Когда людей можно было удивить говорящими с экрана актёрами.

Её руки – на моих плечах. Её щека прижата к моей груди. Наши сердца разделяют сантиметры. Наши сердца почти соприкасаются.

Только бы эта песня не кончалась. Только бы эта ночь не кончалась.

Мы здесь вдвоём. Здесь – в этом мире. Двигаемся так медленно, как только возможно, чтобы не спугнуть это.

А потом я чувствую на груди что-то тёплое. Варя шмыгает. Вздрагивает. Поднимает на меня глаза, полные слёз, и качает головой. Зрачки больше не в силах скрыть её бездонную печаль.

– Я не могу так, – говорит.

– Как? – говорю.

Она уводит меня в другую комнату у всех на глазах. Она не хочет, чтобы кто-то ещё услышал.

Кажется, я и сам не хочу слышать это.

Мы садимся на край кровати чуть поодаль друг от друга. Это не случайность – так и задумано. Нас разделяет гораздо больше, чем метр покрывала.

– Я…

Подожди, подумай ещё раз.

– Я должна признаться тебе…

Ещё не поздно остановиться.

– Я должна была сделать это в самом начале…

Я вижу, как падают на её ладони маленькие солёные капли.

– Мы не сможем быть счастливыми вместе, Никит. Не сможем состариться вместе. Растить детей.

Она уже не сдерживает слёзы. Плачет в полный голос.

Музыка в соседней комнате становится громче.

– Не сможем умереть в один день. Не сможем…

Я сажусь к ней вплотную и прижимаю её к себе.

– Сможем.

Жизнь имитирует искусство, а не наоборот.

– И будем счастливыми ровно столько, сколько захотим.

– Ты не понимаешь!

– Я понимаю.

– Нет, не понимаешь. Просто не можешь понять: тебе ещё жить и жить.

В этой комнате становится очень душно. Я поправляю воротник рубашки.

– Каждый из нас умрёт рано или поздно – это не повод отказываться от счастья. По крайней мере это не повод не попробовать.

В какой-то момент я начинаю убеждать самого себя.

– Это бессмысленно.

– Каждый сам волен решать, что имеет смысл.

В какой-то момент я сам начинаю верить в то, что говорю.

– Я не могу просить тебя об этом.

– Тебе и не нужно ни о чём просить.

Она поглубже закутывается в мои объятия. Из всех звуков в мире остаются только биения двух сердец. Горячие и осторожные.

Любовь – это про боль.

Глава 11. Жизнь взахлёб

Что бы вы сделали, если бы узнали, что жить вам осталось чуть меньше года? Ответьте себе на этот вопрос, а затем задайте ещё один.

Что вам мешает сделать это прямо сейчас?

Почему между вами и вашими мечтами обязательно должна встать смерть?

Дней без инцидента: 77.

Море в марте холодное, но от этого не перестаёт быть морем.

Мы босиком шагаем по песку. Ступнями рисуем на влажном холсте незамысловатые узоры. Вдыхаем солёный воздух.

Пытаемся не думать о том, что маячит вдалеке.

Но маячить оно от этого не перестаёт. Дожидается позднего вечера и закрадывается в мысли. Пожирает изнутри. Не даёт уснуть. Зудит. Как бы мы ни пытались.

Кажется, что впереди целый год. Но время никогда не идёт с нужной скоростью. Всегда действует наперекор.

Ещё вчера было начало января, а сейчас – конец марта. Год – это удивительно малый период времени.

Ещё вчера мы были в паре тысяч километров к северу отсюда, а сейчас наши ноги омывает море. Жизнь непредсказуема.

Когда каждый день может стать последним, начинаешь по-другому смотреть на вещи. Начинаешь по-другому относиться к окружающим. Сбрасываешь этот дурацкий панцирь, который не даёт нам улыбаться прохожим без причины. Который не даёт нам просить прощения и прощать. Признаваться в любви и любить.

А ведь любой день в жизни любого человека может стать последним. Дожить до вечера – счастливое стечение обстоятельств. Проснуться с утра и заснуть ночью – привилегия.

Ведь правда?

Горы поражают воображение. Любые горы. Без исключения. Вид с вершины захватывает дух. Кружится голова. В ушах – вата. Ощущение от осознания собственного ничтожества – непередаваемое. Эти горы стояли здесь миллион лет и простоят ещё столько же, а ты? Ты будешь с кислой миной смотреть с бездыханного камня на прохожих и думать, что же и в какой момент пошло не так.

Осознание собственного ничтожества – важный шаг на пути к пониманию себя.

Чувствовать себя пусть и крохотной частью вот этого – стоит того. Варя не может надышаться. Она хочет забрать с этой вершины весь воздух. Спустить его вниз, дать и другим людям возможность испытать это.

Здесь с нами – только весна. И мимолётное чувство свободы.

Варя смеётся. Смеётся сквозь слёзы. А ветер развевает её волосы. И правильный клин птиц над её головой возвращается домой.

Она провожает его взглядом до тех самых пор, пока он не исчезает за горизонтом. А потом ещё долго смотрит вдаль, туда, где медленно тает солнце. Где рождается ночь.

Кажется, нам пора.

Последние месяцы мы только и делали, что бежали от неизбежного. Но не отдалились от него ни на шаг. Неизбежное никуда не делось. Оно всегда рядом.

Оно появляется, как только мы спускаемся вниз. Как только мы оказываемся в городе. В этот раз – хуже, чем обычно.

Варя хватается за грудь и падает на ближайшую скамейку, резко вдыхая. Кровь уходит с её лица слишком быстро. Слишком быстро падает пульс.

Мы много раз обсуждали, что делать в таком случае. Я прокручивал этот сценарий у себя в голове ежедневно. Но всё равно стою сейчас не в силах пошевелиться. Пока на моих глазах растворяются в воздухе драгоценные секунды.

Варя хватает губами воздух, а я трясущимися пальцами пытаюсь набрать номер скорой.

– Не надо, – шепчет, – дай мне умереть здесь.

– Нет, ты ещё не успела увидеть китов.

Глупость, конечно. Но именно это приходит мне в голову. Хотя напоминать человеку о том, чего он не успел, когда смерть стоит на пороге, – не лучшее решение.

Море, горы и киты. Море, горы и киты. Мы пока не успели. Пока рано. Не сейчас.

Море, горы и киты. Это ведь так просто.

Визг скорой. Размытые блики за окном, редкие точные крики и треск.

Туда мне нельзя. Мне нужно остаться здесь.

На стене – неудачная попытка добавить в это место красок. Не могу сконцентрироваться ни на чём другом. Не могу отвлечься.

Я заламываю руки и подскакиваю при виде любого человека в белом халате. Наконец – тот.

Говорит, что её жизни ничего не угрожает. Сейчас.

Но врачи много чего говорят.

По глазам Вари я понимаю, что кое-что её жизни всё-таки угрожает. Прямо в эту секунду.

Мы остаёмся в палате одни.

Она улыбается, держа мою руку. Она белее самого снега. Она холоднее самого снега.

Она улыбается, а я не могу.

Должен заставить себя, найти силы, но не могу. Улыбка просто не налезает на лицо.

Она сильнее меня.

Я не могу смотреть на неё без слёз. Не могу поверить, что всё закончится так быстро. Не могу простить себе, что она так и не успела увидеть китов.

Её жизни ничего не угрожает. Но линия на экране едва вздрагивает.

Я вижу, как угасает жизнь в её глазах. Чувствую, как обмякает её ладонь в моей руке.

Её жизни ничего не угрожает. Она продолжает улыбаться. Горячо и осторожно.

Нет. Это всё неправда. Так не должно быть. Так не может быть.

Я готов рвать на голове волосы, чтобы выиграть ещё хотя бы минуту.

– Спасибо тебе, – говорит.

Нет. Нет. Нет.

Злоба вскипает во мне. Злоба переполняет меня с головой. На врачей, на Бога, на самого себя. На того, кто придумал любовь.

– Спасибо тебе за всё.

Хватит! Я не могу смотреть в её глаза. Просто не выдержу.

Только крепче сжимаю её руку и прошу небо дать нам ещё секунду. Дать нам хотя бы мгновение.

В больничных палатах нет атеистов.

– Посмотри на меня, – серые губы не шевелятся, но я слышу слова.

Поднимаю взгляд, смотрю в самую глубь её зрачков и понимаю, что умру сразу вслед за ней, что не смогу прожить без неё и дня. Понимаю, что люблю её. Понимаю, что нет ничего более жестокого, чем любовь. Что нет ничего более прекрасного, чем любовь. Что жизнь слишком несправедлива. Что жизнь слишком скоротечна. Что творцы наших судеб слишком кровожадны. Что человек не может быть свободен, пока он смертен.

А потом грудную клетку пронзает нестерпимая боль. Всего на секунду. Обжигает, сдавливает, выворачивает наизнанку.

В глазах темнеет, но я успеваю заметить, как к её щекам снова начинает приливать краска. Успеваю почувствовать, как в её венах снова начинает биться жизнь. Слышу, как выравнивается её дыхание.

Любовь – это про жертвы.

Теперь она увидит китов.