Молчание насекомых

Пролог. Лампа фей

Москва, 2012 год

— Бойся Мабона! Бойся Равноденствия, на Равноденствие заснут все добрые феи! Но больше бойся Самайна! На Самайн, ровно в полночь, откроются окна и зажгутся огни темных фей. Фей ноября и поздней осени! Захлопнутся двери, милые создания обратятся в монстров, сотни тварей полезут из всех щелей, из прелых листьев и забытых обещаний. Когда смеются феи, весело только им. Но ты помни, ты помни: достаточно зажечь свет!

Человек выглядел странно, говорил сбивчиво, а на его потертом черном пальто виднелись налипшие комья земли или глины. Немолодой мужчина с крупным носом и бесцветными вытаращенными глазами озирался по сторонам, точно шел не по центру столицы, а по темным улицам окраин. Тая давно не встречала таких странных людей, и обрадовалась, что в этот день шла по делам вместе с родителями. Хотя обычно ее отпускали одну, ведь в четырнадцать лет уже можно решать какие-то вопросы самостоятельно. Но этот воскресный день был особенным.

— Уйдите от моей дочери! Вы кто? — воскликнул папа, и городской сумасшедший отскочил в сторону. Еще бы не испугаться папу, двухметрового чернобородого мужчину с небольшим брюшком, но мощными руками и грозно сдвинутыми лохматыми бровями. Дома он превращался в самого доброго и внимательного человека, но при необходимости вспоминал о байкерском прошлом и тут же включал режим «большой суровый дядька». На сомнительных типов действовало безотказно.

— Никто, ой, никто. Стал совсем никем, — отскочил сумасшедший, запахивая полы длинного пальто. Весь его сутулый образ чем-то напоминал гробовщиков или колдунов из готических романов.

— Развелось ненормальных, — покачала головой мама, когда прохожий проворно скрылся в одном из проулков между особнячками, сохранившимися на старейшей улице Москвы.

— Это же арбатские переулки, здесь всегда хватало непонятных чудаков. Может, он свою роль репетирует? — пожала плечами Тая, отбрасывая назад русую косичку и поправляя легкую куртку. Хотя в такой одежде оказалось даже жарковато.

Теплая осень две тысячи двенадцатого года отражалась в лужах свежим золотом листвы. Тае очень нравилось эта почти летняя погода, а вот встречи с загадочными прохожими не нравились.

С чего бы кому-то рассказывать о феях? Человек не выглядел сумасшедшим, слишком осмысленно и тревожно смотрел, слишком целенаправленно подскочил именно к Тае. Еще он бросал необъяснимые взгляды ей за спину, точно видел там что-то… Что? Уж не крылья ли? Тая улыбнулась.

— Какую роль? И это в самом центре! — ответил папа, все еще недовольно хмурясь.

— Может, и роль. Помню, какой-то парень однажды стихи читал. Просто так, у него не было кепки или корзинки для денег, — кивнула Тая.

На Арбате и впрямь постоянно кипела жизнь, которая словно бы застыла в прошедшей эпохе пестрых девяностых, хотя вокруг уже царствовала эра цифровых носителей и плоских телевизоров. А здесь художники все еще продавали картины, расставленные на лавочках, некоторые предлагали на месте нарисовать портрет за деньги, всюду сновали разноцветные компании неформалов, а какие-то люди показывали свои таланты — танцевали, пели, читали стихи. Кто-то за деньги, а кто-то, очевидно, просто ради внимания.

Возможно, тот прохожий всем рассказывал истории о феях, но Тае в это не очень верилось. Ей делалось все более жутко от мысли, что ждали именно ее, хотели донести некое предупреждение. Но она, разумеется, не верила в магию. Сказки оставались сказками, а у них, занятых людей, хватало неотложных дел.

— Стихи и стихи. Видно, душа просила, как у этого ненормального, — отозвалась мама, поправляя лацканы светлого элегантного пальто. — Может, стоило поискать подарки в оптовом интернет-магазине?

— Не знаю. Здесь самые лучшие цены, заказчику надо в бюджет уложиться. И, конечно, его устроит только эксклюзивное-необычное. Да… Из всех вариантов здесь наиболее низкие цены, — посетовал папа.

Вместе с мамой они управляли небольшой фирмой по организации праздников. Обычно к ним обращались компании, готовящиеся к корпоративам. Иногда поступали заказы от частных лиц для оформления свадеб и юбилеев, поиска ресторанов и составления программы мероприятия. Родители охотно принимали заказы любой сложности, с блеском справляясь с поставленными задачами.

Тая тоже помогала после школы в их небольшом офисе, который удачно притаился в одном из переулков центра столицы. Да и почему бы не помогать, когда работа родителей — это поиск всевозможных интересных безделушек, посещение площадок проведения мероприятий и прочие крайне занятные вещи? Конечно, порой они все выматывались, особенно когда заказчик не понимал собственных предпочтений.

Как в этот раз. В конце сентября к папе обратились с совершенно необычной просьбой: компания намеревалась отметить Хэллоуин, но совместить с юбилеем бренда.

Конечно, в России с начала двадцать первого века веселая молодежь с радостью подхватила западную традицию и с удовольствием наряжалась в вампиров, призраков и зомби, отмечая начало ноября в клубах и на вечеринках. Но большинство уважаемых компаний придерживались «традиционного» календаря, оставшегося с советских времен: Новый год, Двадцать Третье Февраля, Восьмое Марта — три праздника, на которые полагались подарки сотрудникам и клиентам. Вечеринки устраивали обычно на Новый год. Тогда вся семья Таи очень уставала и уже много лет не считала Новый год праздником: к тридцать первому декабря им хватало сил только чокнуться бокалами шампанского и сразу после полуночи лечь спать.

Порой поступали заказы на организацию праздников к особенными для компании датам. Иногда их привлекали для оформления пространства к конференциям, выставкам и неформальным встречам. В общем, работы всегда хватало, и каждый раз требовалось придумать что-то новое и неповторимое.

Именно поэтому порой папа отыскивал совершенно невероятных поставщиков совершенно невероятных вещей. К одному из таких они шли в этот день.

— Странный у него сайт был, весь какой-то запутанный. Я точно галлюцинацию словила, пока там товары смотрела, — все еще сомневалась мама. — Ты уверен, что с документами у него все в порядке?

— Наш юрист все проверил. Паспорт у этого антиквара в порядке, документы на аренду тоже, — заверил папа. — Но вот поэтому мы и идем, чтобы я лично убедился, есть ли в наличии то, что мы видели на сайте. Это не из Китая штамповка. Ручная работа, как написано.

— Ручную работу любят, — выдала свои познания Тая. Ей нравилось, что в четырнадцать лет она уже неплохо знает, как устроен бизнес папы. Еще она умела со вкусом дарить подарки, отлично угадывая вкусы друзей, хотя всегда старалась найти что-то неповторимое.

И теперь всей семьей они направлялись в поисках неповторимого к антикварной лавке, которая скрывалась среди петляющих переулков между Арбатом и Новым Арбатом. Чтобы найти господина антиквара, пришлось обойти несколько особнячков, наткнуться на забор со шлагбаумом, вернуться и обогнуть еще пару особнячков с другой стороны. Лишь тогда на заднем дворе показалась совершенно неприметная маленькая лавка, напоминавшая крошечные магазинчики букинистов.

«Но стоимость аренды здесь, наверное, все равно бешеная. Значит, у антиквара хорошо идут дела», — подумала Тая и вприпрыжку поспешила к запыленной темной витрине. Иногда образ четырнадцатилетней степенной барышни уступал место ребячливому сорванцу, особенно когда Таю что-то увлекало.

Она приникла к стеклу, желая рассмотреть, что находится внутри. К тому же она еще не была уверена насчет правильности адреса: никакой вывески снаружи не оказалось. На первый взгляд, лавка выглядела и вовсе заброшенной, потому что в витрине не маячило ни товаров, ни ценников. Замок массивной деревянной двери покрылся налетом, металлическая ручка — ржавчиной. Но Тая отчетливо улавливало какое-то движение внутри.

Она напрягала зрение, щурясь и вглядываясь в кромешную темноту. Кто-то не то хрюкал, ни то рычал, глухо, утробно, точно отдаленные раскаты грома. Возможно, в доме просто гудели старые трубы, но вряд ли они умели жадно чавкать.

Тая все всматривалась, сетуя на мешающие блики на стекле. Но вот ей удалось что-то рассмотреть. И лучше бы она ничего не видела! Лучше бы лавка укрывала свои секреты кромешной темнотой!

Внутри мелькнула тень, какой-то огромный зверь с квадратной челюстью и гигантской пастью. На голове у него торчали кривые рога, хищно топорщилась алая шерсть, а с клыков капала кровь. Или все лишь показалось? Очень хотелось верить в случайное помутнение, сон наяву, навеянный мороками теплой осени.

— Там! В лавке! В лавке чудовища! — пискнула Тая и отпрянула к подошедшим родителям.

— Какие еще чудовища? — рассмеялся папа.

— Ой, господа покупатели! Уже иду! Иду-иду! Проблемы с проводкой, свет вырубился, — донесся из лавки сконфуженный голос с хрипотцой.

Вскоре внутри включился свет и витрина мгновенно преобразилась: на ней отчетливо нарисовались многочисленные причудливые товары — позолоченные канделябры, статуэтки с ведьмами на метлах, старинный граммофон, картины в витых рамах и другие привычные для таких мест вещи, некоторые из которых оказывались сущей рухлядью.

«И как я раньше могла все это не увидеть?» — поразилась Тая, удивленно встряхивая головой и нервно теребя кончик косы. У нее все еще перекатывался холод в животе, а внезапное появление товаров ничуть не помогало успокоиться.

— Милая, это же просто французские бульдоги. Неужели ты боишься маленьких собачек? — улыбнулась мама, тоже заглядывая внутрь через витрину. Теперь внутри и впрямь бегали две очаровательные собачки с приплюснутыми носами, острыми ушками и удивленными глазами. Одна была пегой с рыжим оттенком, вторая — серо-черной.

— Маленькие-то они маленькие, но куснуть тоже могут, — все еще смеялся папа. — Да-да, чудовищные создания, несомненно.

— Не воспитывай у ребенка необоснованные страхи, — строго глянула на папу улыбающаяся мама.

— Да я уже не ребенок! Там и правда чудовища! — запротестовала Тая, но помотала головой, напоминая себе, что никакой магии не существует.

Наверное, ее слишком впечатлил спонтанный рассказ сумасшедшего. А собачки внутри ничуть не пугали, хотя обычно в лавках не полагалось обитать домашним питомцам. Но, очевидно, антиквар не только снимал помещение под магазин, но и поселился где-то поблизости, возможно, над лавкой.

— Ладно, заходим, поглядим, каких ты там чудовищ увидела, — шуточно скомандовал папа и открыл дверь. Неведомым образом с ручки исчезла ржавчина, что тоже испугало Таю. Лучше бы все оставалось заброшенным и обшарпанным.

Впрочем, внутри тревога иссякла, уступив место восхищению и любопытству: вся лавка светилась от многочисленных старинных ламп. Некоторые стояли в нарядных тканевых и стеклянных абажурах, другие оказывались изящными керосиновыми светильниками, некоторые и вовсе напоминали уличные фонари девятнадцатого века.

И в сиянии этого многообразия стояла мебель с узорными украшениями, искусно выведенными на шпоне разных пород дерева. Витрины, комоды, бюро с ящичками, шкафы — все несло отпечаток старины и роскоши. Но все использовалось по назначению: в шкафах застыли статуэтки с изображением ведьм, черных котов, ужасных пауков, колдовских котлов и тыкв с жуткими рожицами. Из бюро выглядывали вороновы перья, на старинных вешалках покоились остроконечные широкополые шляпы. На стенах висели разнообразные картины и выцветшие фотографии, изображавшие все тот же мрачно-веселый карнавал с ведьмами и тыквами.

«Антиквар Хэллоуина. Как интересно», — подумала Тая, но ее отвлекло движение возле ног. Французские бульдоги кинулись к ней и принялись подпрыгивать, радостно повизгивая, точно встретили знакомую хозяина. Тая растерялась, но уже не от страха. Она не представляла, как ей почудились в этих очаровательных созданиях невероятные монстры с красной шерстью.

— Фанг, Грин! Не приставайте к посетителям. Вы уже достаточно наелись, — донесся голос из-за прилавка. Тая подняла глаза и увидела продавца, самого антиквара.

Им оказался долговязый человек лет за тридцать, может, даже под сорок, с очень живым остроносым лицом, которое покрывалось сетью мимических морщинок от того, как широко ухмылялся антиквар. Карие глаза в свете ламп отливали оранжевым, бежевый костюм с пиджаком и кожаными вставками на локтях подчеркивал это впечатление. Но, в целом, антиквар выглядел обыкновенно, отчасти под стать экспонатам — словно человек из другой эпохи. Разве что растрепанные жесткой шваброй короткие волосы цвета жареного миндаля выбивались из образа аккуратной старины, окутывающей лавку.

— Добрый день! Это вы писали через форму на сайте? — деловито обратился к папе господин антиквар, смахивая с прилавка несуществующие пылинки и подкручивая яркость лампы, стоящей рядом с кассой. Она выглядела как уличный фонарь с ручной сверху. Наверное, работала от батареек, если предполагала, что с ней ходят с места на место. Вроде именно с этой лампой антиквар бродил по лавке, устраняя проблемы с проводкой.

— Да-да. На сайте, — энергично закивал папа.

— Прекра-а-ас-с-сно, — со свистом протянул антиквар и пугающе резко перегнулся через прилавок, широко ухмыляясь: — Так чего желаете?

Его лицо выдвинулось из тени, блеснули обнаженные мелкие зубы, словно бы немного заостренные. Но потом он вновь откинулся на высокий стул с витыми ножками, тоже явный антиквариат.

— Здесь такое дело, хм… Как бы объяснить? Чаще всего у нас не отмечают Хэллоуин. Корпоративы устраивают обычно на Новый год, — замялся папа. — Но сейчас он совпал с юбилеем одной компании. Они хотят вечеринку в стиле… Сами не знают, в каком стиле. Чтобы все оранжевое было, но не слишком навязчивое именно хэллоуинское. Мы ищем эксклюзивные подарки с возможностью брендирования. Возможно, светильники, но не в виде тыкв, это слишком навязчиво.

— Брендирование… Какие словеса мудреные. Словеса без колеса, едут-едут, не доедут, — поморщился и рассмеялся антиквар, точно никогда не занимался подобными вещами.

Тая опасалась, что им просто откажут, потому что далеко не все поставщики эксклюзивных вещей позволяли вносить в них какие-то изменения вроде логотипа. Обычно это решалось брендированием упаковки, в худшем случае — наклейками или надписями на праздничных лентах.

— В смысле, нанесение логотипа, — пояснил папа.

— Да-да, я все понял, — отмахнулся антиквар и отчего-то странно ухмыльнулся: — Понял. Вы по адресу!

— Как к вам можно обращаться? — уточнил папа, доставая распечатанные сканы документов.

— Сойлсу, — представился собеседник. — О, не удивляйтесь. Можете считать, что это мой псевдоним, но, как видите, он официально указан в паспорте.

— Да мы и не удивляемся. Очень приятно, Сойлсу. Покажите светильники, — поторопила деловым тоном мама, пока Тая умилялась на трущихся возле ее ног французских бульдогов. Фанг и Грин шевелили ушами, таращили золотистые с зеленым отливом глаза и всем видом просили наклониться к ним и погладить. Тая позабыла о предупреждениях отца насчет острых зубов маленьких собачек. Эти создания могли по праву считаться самыми дружелюбными псами, которые встречались в ее жизни.

— Фанг! Грин! Ох, никаких манер, — с шуточным осуждением вновь прикрикнул на них антиквар, Сойлсу. И бульдоги тут же скрылись за прилавком, отчего Тая рассмеялась. Определенно ей все больше нравилось в странной лавке.

— Тая, иди лучше посмотри, какие здесь интересные вещицы, — окликнула мама. А на стеллажах и впрямь стояли разноцветные светильники всевозможных форм.

Сперва взгляд падал на крупные лампы и торшеры, но настоящими шедеврами оказались небольшие фонарики из тонкого цветного стекла. Каждый из них обыгрывал хэллоуинские мотивы, но многие подошли бы и в качестве обыкновенного подарка. Изящные, высотой не больше двадцати сантиметров, с крошечными лампочками внутри, они представляли собой настоящие произведения искусства.

— Так, нам потребуется не меньше ста штук. Понимаю, что вещи эксклюзивные и на сайте не было указано точное количество, — начал папа, вертя в крупных руках невесомый светильник.

— О, не переживайте. Каждый светильник будет уникальным, но сто штук похожих точно наберется, — заверил антиквар.

— Мы можем пофотографировать и показать несколько образцов заказчику? — с сомнением спросил папа, на что Сойлсу услужливо закивал:

— Конечно-конечно, берите всё!

— Нет, всё нам пока не надо. Мы не готовы сейчас оплачивать, — на всякий случай сообщил папа, видя радость антиквара перед удачной продажей крупной партии товара. — Сначала согласование с заказчиком.

— Конечно-конечно, никаких проблем. Фотографируйте, берите образцы, присылайте курьера, — продолжал воодушевленно жестикулировать Сойлсу. Он так сильно размахивал руками с длинными цепкими пальцами, что Тая всерьез начала опасаться за сохранность картин на стенах и безделушек на открытых стеллажах. Но Сойлсу маневрировал между завалами антиквариата с небывалой грацией, словно проплывая насквозь через некоторые предметы и мебель.

— Брендировать саму лампу не получится, закажем голографические наклейки на коробки. К ним же прилагаются коробки? — прикидывала мама, обращаясь больше к самой себе. Она не разделяла всеобщего неожиданного веселья и необъяснимо приподнятого настроения.

— Конечно. Образец коробки к образцу светильника для образцовых подарков. Желаете приобрести что-то еще? — улыбнулся Сойлсу, влетая за прилавок, чтобы оформить документы на временную передачу товара. — Может быть, барышне что-то приглянулось?

Тая вздрогнула, поняв, что обращаются к ней. В силу возраста она привыкла следовать за родителями безмолвным спутником, который не влезает в переговоры с продавцами.

— Да сложно сказать… Хэллоуин не наш исконный праздник, по сути, мы и не знаем, как его надо отмечать, — впервые высказала свои мысли Тая, совсем растерявшись.

Она не собиралась ничего покупать, пусть и успела подойти и тайком потрогать множество занятных вещей: музыкальных шкатулок, крошечных бонбоньерок, маленьких зеркал в красивых оправах и рисунков с паспарту. Но ничего из этого она не думала взять себе. Правильно говорила мама, что нельзя трогать товар, дабы не раздражать продавцов напрасными надеждами.

— Нет, сегодня мы ничего не берем. Сначала нам надо показать образцы и фото заказчику. Надеюсь, их устроят такие лампы в качестве корпоративных подарков на юбилей компании, — строго сказала мама. Сроки подготовки к празднику поджимали, поэтому она нервничала, когда кто-то понапрасну тратил ее время.

— Да-да, хэллоуинская тема ненавязчивая, но присутствует. Думаю, их все устроит, — согласился папа.

— Непременно. Если что-то не подойдет, мы поищем другие варианты. Только у меня можно найти уникальный антиквариат, но почти оптом, — хитро ухмыльнулся Сойлсу, подхватывая на руки рыжего бульдога, кажется, Фанга. Серо-черный, как уголек, Грин снова вертелся у ног Таи.

***

— Странный магазинчик, ты не находишь? Ему точно можно верить? — сомневалась мама, когда они покинули антикварную лавку под сладкие убеждения хозяина и пожелания поскорее вернуться.

Если он полагал, что клиентов надо заливать патокой лести, то делал это уж очень навязчиво, точно издевался. Такое предположение заставило Таю гордо вскинуть голову и уйти прочь не оборачиваясь. Но в действительности ей тотчас захотелось вернуться, чтобы снова погладить французских бульдогов и полюбоваться на невероятные вещицы. Она еще никогда не видела антикварных лавок с коллекцией исключительно хэллоуинских товаров.

— Ой, да успокойся. У кого мы только ни заказывали, чтобы угодить клиенту. Даже если он разорится сразу после праздника, у нас будут документы. Главное, чтобы поставил время товар, — отмахнулся папа.

— Да, ты прав.

И с того дня продолжилась подготовка к «не совсем хэллоинскому юбилею компании». Заказчик несколько раз менял техническое задание, просил то украсить арендованный зал черно-оранжевыми шарами, то убрать черные шары, то заменить шары на гирлянды, то в последний момент и вовсе решил сменить площадку.

Папа и мама сбились с ног, а Тая погрузилась в учебу: в школе начали давать контрольные для завершения первой четверти восьмого класса, из-за чего на какое-то время пришлось не вникать в дела родителей и выпасть из подготовки к Хэллоуину. Но, насколько она узнала, заказчик изменял буквально каждый элемент будущей вечеринки, по несколько раз одобряя и отклоняя любую мелочь, будь то цвет чехлов на стульях или список блюд в меню грядущего юбилея. Единственное, что ему сразу же понравилось — это партия похожих, но уникальных подарков, светильников антиквара Сойлсу.

— Он нанес логотип на стеклянные светильники! Непостижимо! И даже не потребовал дополнительной оплаты, — радовалась мама, которая не любила голографические наклейки.

По ее словам, наклейки и вкладыши сразу «дешевили» подарок, намекая, что он из массовой поставки, а не из специального заказа для конкретной организации. Тая не понимала таких сложностей, но внимание к деталям и щедрость антиквара ей определенно нравились. Родители в какой-то мере прониклись к нему доверием и уже подумывали, не обратиться ли к Сойлсу за новогодними подарками для новых клиентов.

— Но у него лавка какая-то вся… для Хэллоуина. Сразу видно, что иностранец, хоть и говорит без акцента, — заметила Тая, пока папа с унылым видом читал очередные правки в договоре со стороны заказчика. Родители вернулись с работы, но немало дел они завершали до поздней ночи уже дома, беспрестанно звоня кому-то и передавая что-то по электронной почте. Зато благодаря трудолюбию родителей Тая жила в красивой квартире с тремя просторными комнатами и видом на Москву-реку.

— Да, ты права, — согласилась мама со своего места на диване, где она свернулась с ноутбуком, сосредоточенно что-то обдумывая и координируя.

— Ох, совсем забыл! Мы же не отправили Сойлсу документы! А он-то и не перезвонил, отдал товар и радуется, — вскинулся папа. — Ой, работы много…

— Пап, давай я завтра верну отвергнутые образцы и передам бумаги? Так быстрее будет, чем курьеров ждать, — предложила Тая. — Заеду после школы.

Они жили почти в центре, за двадцать минут на метро удалось бы легко добраться до Арбата, возможно, еще до темноты. Хотя дни становились все короче, уже минуло Осеннее Равноденствие, но в воздухе все еще витали отголоски сентябрьского тепла. До Хэллоуина оставалось двенадцать дней.

— Тебе понравилась лавка? А как же чудовища? — шутливо улыбнулась обычно строгая мама.

— Да не существует никаких чудовищ, — отмахнулась Тая. Она уже и забыла про тот странный сон наяву. Зато помнила теплых остроухих французских бульдогов, которые радостно терлись у ее ног.

— Смотри не изведи все карманные деньги, — наставляла на следующее утром мама, вручая папку с товарными накладными и экземпляром договора. У Таи в тот день, в среду, в расписании значилось мало уроков, обычно она шла гулять с подружками, но теперь с гордостью отправилась выполнять ответственное задание.

Тая вышла из метро на станции Смоленская и нырнула в переулки на поиски знакомого адреса. Обычно она хорошо запоминала дорогу, поэтому родители без опасений отпустили ее с поручением. Тая шла с гордо поднятой головой, внимательно глядя по сторонам. С каждым шагом она приближалась к антикварной лавке, и все больше чудилось, что за ней неотрывно кто-то следит. Тая поежилась, когда зашла в затянутый осенними сумерками двор. Она оглянулась, но никого не заметила и, пожав плечами, вошла в антикварную лавку.

— О, документы! Мило-мило, — непонятно чему рассмеялся Сойлсу, пропев полную бессмыслицу: — Документы-позументы, ах счастливые моменты…

Он небрежно зашвырнул накладную куда-то под прилавок, похоже, мгновенно напрочь забывая о бумагах. На них к тому же принялись кататься неизменно веселящиеся французские бульдоги.

— Вы… вы поставите печать?

Тая сдвинула брови, недовольная такой беспечностью. В конце концов, этот человек вел бизнес, к тому же предметы из лавки стоили совсем недешево.

— Что? Печать? А! Конечно! Печать-печать! — встрепенулся и расхохотался Сойлсу, ныряя под прилавок и отворачиваясь за печатью, скрытой в недрах ящиком витиеватого лакированного комода. И Тая заметила пару полупрозрачных оранжевых стрекозьих крыльев, проступающих сквозь коричневый пиджак, но они растворились, стоило моргнуть.

— Спасибо, — кивнула Тая, принимая подписанный экземпляр накладной. Она очень гордилась, что отец уже доверяет ей такие важные дела.

— Спасибо? Спасибо, как у вас говорят, на хлеб не намажешь! — неожиданно возмутился Сойлсу и широкой ухмылкой снова показал, что лишь шутит, но все же уточнил: — Ты что-нибудь сладкое не принесла? Обычно я питаюсь нектаром и амброзией. А также цианидом и коррозией… Но лучше амброзией, да.

Тае сделалось смешно и неловко, а потом ей снова почудились полупрозрачные крылья за спиной антиквара. Теперь они напоминали пышный букет из листьев ясеня и боярышника, завораживая желто-оранжевыми переливами.

В лавке все выглядело пленительно уютно и интересно, и французские бульдоги с радостным повизгиванием вертелись у ее ног, точно тоже выманивая вкусности. Захотелось задержаться подольше в этом странном месте, пропитанным атмосферой волшебства, посмотреть, какие еще существуют эксклюзивные вещицы. Возможно, что-то понравилось бы клиентам папы. Он ведь говорил про Новый год! Тая сочла, что в случае расспросов так и объяснит свое длительное отсутствие.

Она решила сбегать в ближайший магазин и вернуться с коробочкой конфет, это показалось ей неплохим предлогом, хотя родители просили не задерживаться. Но она, в конце концов, и не собиралась до потемок болтать с антикваром. Он одновременно пугал и притягивал свой таинственностью и странной веселостью.

— Значит, сладкое? — с вызовом сказала Тая. — Погодите! Скоро вернусь!

— Погожу, уж я погожу. Погожу такую погоду, что на Хэллоуин зажигаются все огни, — рассмеялся ей вослед Сойлсу.

Тая тоже рассмеялась, точно ее заразила эта веселость с пряными нотками безумия. Она направилась в ближайшую сувенирную лавку, где продавались конфеты и выбрала не самые дорогие, но все равно потратила все карманные деньги.

«Что я делаю? Зачем дарю конфеты продавцу антиквариата? Мало ли у папы заказчиков и поставщиков!» — размышляла Тая, подхватывая небольшую коробочку. Но она объяснила себе, что просто хочет поблагодарить Сойлсу за крайне удачную поставку подарков. Но на самом деле он вел с ней какую-то игру, и Тая хотела переиграть его, хотя еще не знала правил.

Она улыбнулась и направилась обратно к лавке, сворачивая в знакомый двор, где уже зажглись фонари. Но только она приблизилась к витрине, как услышала, что внутри кто-то есть. Вручать конфеты при других покупателях она бы не решилась.

— Эй, плешивый, ты уже нашел портал в Измерение Силы? — донесся приглушенный и крайне неприятный голос Сойлсу из лавки, ему вторил другой, скрипучий и дрожащий:

— Нет, господин.

— Как только найдешь, немедленно скажи. Тогда я отдам тебе травы для флейты, — деловито продолжил антиквар, но с явной угрозой добавил: — А не найдешь, так я погашу свет.

— Не надо, господин.

— Так ищи быстрее, Йоль тебя побей! — грозно воскликнул Сойлсу, и Тая стушевалась, уже подумывая о том, чтобы немедленно сбежать прочь, а конфеты съесть самой. Они манили и притягивали еще с момента покупки, а документы она уже отдала.

— Да, господин, — донесся покорный ответ, вскоре дверь лавки отворилась, и показался… сумасшедший в черном пальто.

Тая замерла и испугалась, но тут же догадалась, что этот человек, очевидно, работает у антиквара Сойлсу. Тогда и первая встреча не выглядела слишком необычной. Разве что нормальные сотрудники не рассказывают возможным покупателям странные легенды о феях и хэллоуинских огнях. А на этот раз человек в черном пальто кинулся к ней, заламывая руки:

— Ох, девочка! Бедная девочка, снова ты возле этой лавки!

— Никакая я не бедная, — обиделась Тая. Она с детства ни в чем не нуждалась, у родителей неплохо шли дела, да и душевных мук она не испытывала, с друзьями не ссорилась. Не хотелось, чтобы какой-то несчастный бродяга вдруг жалел ее.

— Нет-нет, послушай меня! Опасайся! — воскликнул он.

— Чего опасаться? Что… что продает этот человек? — вдруг поняла намек Тая.

«Да и человек ли?» — с замиранием сердца подумала она, вспоминая об увиденных полупрозрачных крыльях. И все его странные улыбки, небрежное отношение к документам — он не выглядел как обычный бизнесмен, торгующий антиквариатом. Хотя, возможно, он порой выпивал и встречал посетителей навеселе, но мама говорила, что сладкоежки не очень любят алкоголь.

— Антиквариат и сувениры продает. Да, антиквариат и сувениры, никакой лжи, никакого вранья, — горько рассмеялся человек в черном пальто. Тая больше не боялась странных речей сумасшедшего, ощущая, что они оба проникают в недозволенные тайны этого странного места.

«Нет, здесь что-то не то», — догадывалась она, и человек в грязном пальто вновь погрузился в свой навязчивый бред:

— Только антиквариат… Но опасайся его, если захочешь купить что-то особенное! Феи осени и зимы злые. Феи весны и лета добрые, насколько могут быть феи, конечно. Поэтому в зимнем лесу не выжить. Те, кто приходят к зиме, в Новой год, через разлом межвременья, намного опаснее тех, кто заглядывает на Самайн. Феи… это все феи, феи зимы опасней фей осени. Знаешь, почему человеку не выжить в зимнем лесу? Не из-за холода. Это все феи! И зимние опаснее осенних, да-да. Лучше служить осенним, чем зимним.

— Значит, все феи злые? — внимательно выслушала Тая, все больше интересуясь рассказом незнакомца.

— Не все! Феи лета добрые, они могут даже вывести из леса, если ты их не разозлишь. Лесники их и не боятся, — улыбнувшись, ответил он, но тут же вздрогнул: — А вот феи осени… Феи сентября еще добрые, еще угостят тебя грибами или ягодами, если заплутаешь. Но все заканчивается на Мабон, на Равноденствие. Феи октября уже тронуты злобой стужи. Они молча тебя терпят. А вот в ноябре, на Хэллоуин, появляются первые по-настоящему злые, которые могут навести морок, обещая помощь, и закрутить тебя, завертеть. Да-да, завертеть на тропинках лесов. И на тропинках жизни.

— Но, может, в них осталось еще что-то от октябрьских? Ведь это самое начало ноября, — задумалась Тая, неведомо почему всерьез отвечая сумасшедшему сказочнику.

— Может быть. В зимних точно ничего. Даже в тех, кто в феврале в свои права вступает. С ними мартовские феи сражаются, чтобы отогнать зиму.

— Какие сказки вы рассказываете интересные. Вы писатель? Актер? Вы здесь роль репетируете или реквизит ищете? — предположила Тая. Мама всегда учила не судить о людях по внешности и не считать всех вокруг злыми.

— Это не сказки вовсе! Вовсе не сказки! — задыхаясь, охнул человек. — Феи ноября уже здесь. И они могут попросить тебя об услуге в обмен на нужную тебе вещь.

— Но мне ничего не нужно, — сдержанно отрезала Тая, плотнее прижимая коробку конфет к груди.

— Это пока. Нам всем рано или поздно что-то может потребоваться, — усмехнулся сумасшедший и, взметнув полы черного пальто, кинулся прочь, вновь теряясь в переулках.

Тая некоторое время постояла у двери, нерешительно заглядывая сквозь витрину, но ее заметил Сойлсу и приветливо помахал из-за прилавка. На руках у него сидел серо-черный Грин.

Тая успокоилась и вошла, отчего-то посмотрев на ручку. Но нет, никакой ржавчины не оказалось. Все-таки ее по-прежнему иногда мучил вопрос, что она увидела в тот первый раз, когда в магазине случилась авария с проводкой. Если бы больше не приходила, если бы родители не вели дела с этим престранным человеком с сомнительными подручными, видение с красными монстрами растворилось бы причудливым осенним сном. Но теперь Тая ощущала, что сама переступает порог не просто лавки, а словно бы другого мира. Впрочем, она спокойно положила конфеты на прилавок.

— Принесла? — восторженно вскинул тонкие черные брови Сойлсу.

— Да.

— Надо же! Обычно люди не держат своих обещаний. Хотя не уверен, что ты человек.

— Что, простите? — изумилась Тая, но Сойлсу сделал вид, будто ничего такого и не говорил, сосредоточившись на подарке.

— О, вафельки-конфетки, лучшие таблетки. От тоски таблетки, если злятся предки, — возликовал Сойлсу, жадно и ловко разрывая коробку, точно на его длинных пальцах выросли острые когти. Тая отшатнулась, когда и впрямь увидела когти, да вновь мелькнули огненно-оранжевые полупрозрачные крылья.

Вскоре все исчезло, остался только антиквар, который жадно поглощал самые обыкновенные конфеты. Тая, конечно, тоже очень любила сладкое, за что мама ее постоянно журила, напоминая, как вредно для фигуры есть много углеводов. Подруги Таи тоже любили шоколад, но еще не приходилось видеть, чтобы кто-то так ненасытно кидался на обычные вафельные конфеты. Сойлсу, похоже, никто не рассказывал о вреде углеводов, да по его поджарой фигуре и не казалось, что он способен так быстро и алчно поглощать вредную еду.

— Д-до свидания, — неуверенно сказала Тая, замечая, что антиквар не собирается показывать товар и вообще больше не намерен говорить с ней. Он выглядел раздраженным и злым. Сильнее заострились и без того острые скулы, нос навис над тонкими губами длинным ведьмовским крючком. Но так, наверное, казалось из-за освещения.

В голове крутились слова сумасшедшего в черном пальто, отчего не хотелось больше задерживаться в странной лавке. С родителями она бы еще не боялась, но не одна. К тому же на улице быстрее обычно сгущались сумерки, и Тая поспешила к метро.

***

Следующие пять дней ничего диковинного не происходило, все необъяснимое и нереальное осталось в сумрачном переулке возле Арбата, который Тая не сумела найти на картах в интернете. Она все больше сомневалась в реальности всех этих разговоров. Но ведь карманные деньги исчезли, значит, она заходила в сувенирный магазин. Да и заказчик папы с радостью принял отборную партию брендированных стеклянных светильников.

— Милая, отвезешь новые документы? — через несколько дней вдруг предложила мама. — У того антиквара и правда очень интересные вещи, мы дозаказали несколько ламп…

— Да уж! Заказчик неверно посчитал количество сотрудников! И как так можно? — посетовал папа. Несмотря на байкерское прошлое, полное удивительные и порой опасных историй, ему уже не хватало нервов, чтобы выдерживать все правки и капризы заказчика. Но одно дело разборки с темными личностями, а другое — выматывающая волокита и переделывание документов из-за чужой неорганизованности.

— Пусть подпишет и оставит один экземпляр у себя, а второй отдаст нам. Корпоративные подарки очень понравились заказчику, он подумывает, не поискать ли что-то похожее и на Новый год. Возможно, и для клиентов. Если повезет, будем заказывать у Сойлсу. Так и передай, — улыбнулась мама. Во всей этой выматывающей истории подготовки к празднику необъяснимым образом наиболее надежным элементом оказались именно подарки ненадежного антиквара.

— Хорошо! — обрадовалась Тая, но потом ощутила стылый холод в груди. Она хотела еще раз попасть в лавку, полюбоваться затейливыми вещицами, но при этом испытывала непонятный ужас при мысли, что ей вновь предстоит встреча с Сойлсу. Наверное, все объяснялось странными сказками сумасшедшего прохожего в грязном пальто. Что-то его связывало с этой лавкой. И вряд ли он что-то покупал у Сойлсу.

«Ничего страшного. И пойду я без конфет! Просто отдам документы и быстро уйду. А потом приду только с родителями», — убедила себя Тая, заплетая тугую косу.

Отчего-то ей все вспоминались рассказы о добрых и злых феях. Осеннее Равноденствие давно прошло, так что, если верить легендам, близилась пора темных фей. Означало ли это, что… Нет, ничего не означало!

Тая упрекнула себя за веру в глупые рассказы сумасшедшего. Ничего страшного не происходило, дела у родителей шли неплохо, заказчик наконец-то принял все правки и определился с мельчайшими деталями. Оставалось только дождаться вечеринки и отдать документы.

Всего лишь положить документы на прилавок одному антиквару и немедленно вылететь прочь — так убеждала себя Тая, выходя из метро после школы. И вот в осенних сумерках показался все тот же не отмеченный на картах переулок, вновь замаячила антикварная лавка. Внутри мерцали многочисленные светильники, и на прилавке ярко горел старинный фонарь с ручкой наверху.

«Как же он работает? Разве у таких старинных вещей могут быть батарейки?» — в очередной раз подивилась Тая, войдя внутрь, но в лавке никого не оказалось, что вызвало неловкость. Французские бульдоги тоже не приветствовали посетительницу. Но лавка была открыта, горел свет, значит, хозяин никуда не отлучался. Странное местечко наваливалось и расплывалось множеством затейливых вещей.

Оставлять документы без подписи Тая не могла. В ожидании появления антиквара она подошла к окну и дотронулась до граммофона, провела по лежащей на нем пластинке, оставляя след на запыленной поверхности. Потом склонилась к гербариям в витиеватых фарфоровых вазах, ощущая тленный привкус засохших цветов, зашла за лакированную витрину и украдкой опустилась в кресло-качалку. Она ощущала себя хулиганкой, но ведь никто не вешал, как в музее, запретительных шнурков на всю эту старинную мебель.

Внезапно откуда-то из подсобного помещения донесся разъяренный голос:

— Ты обманул меня! Я разрыл могилу, положил травы ей в рот и начал играть на флейте. Но она все еще мертва! Моя жена все еще мертва!

Тая похолодела, вскочила с кресла-качалки и спряталась за шкафом, опасаясь, что стала свидетелем чего-то незаконного. Впрочем, на разговор преступников это не походило, скорее на обсуждение ритуалов опасной секты.

— Значит, ты недостаточно любил ее при жизни, — без тени веселья и шутовства отрезал Сойлсу.

— Лгун! Ты обещал, что флейта Белтейна может воскресить мертвых, — перейдя на бессильный фальцет, воскликнул несчастный человек. Узнавался дрожащий нетвердый голос сумасшедшего в черном пальто.

— Ты хочешь вернуть ее, потому что тебе ее не хватает, потому что тебе было с ней удобно, а не потому что ты любил ее, — отчеканил Сойлсу. — Я не говорил, что флейта фей обязательно сработает.

— Нет! Ты обманул меня! — все так же протестовал человек.

— А ты не узнал, как открывается портал, — парировал Сойлсу. Оба собеседника показались из-за дверей подсобного помещения. Тая видела их отражения в зеркале витрины и надеялась, что никто не замечает ее.

Лучше бы она немедленно выбежала из лавки, бросив документы. Родители бы, конечно, ругали, но она бы рассказала всю правду о жутком антикваре. Хотя какую правду? Он продавал сомнительные травы сумасшедшим, играющим на непонятных флейтах. Звучало странно, но Тая ощущала опасность происходящего. И вскоре оказалась отрезана от двери, потому что Сойлсу и сумасшедший в черном пальто встали возле прилавка.

— Лгун! — воскликнул человек, потрясая кулаками.

— Это я лгун? Это ты лгун! Лгун! Обманщик! Ротозей! Никаких в тебе затей! — сорвался на свое обычное веселье-издевательство Сойлсу.

— Я узнал, узнал тайну портала в Измерение Силы, но я лучше расскажу о них феям зимы господина Йоля, — с мстительным торжеством отозвался человек в черном пальто. — Чего ж информации пропадать!

— Феям зимы?! Что?! — с места вскочил на прилавок Сойлсу, тараща ярко-оранжевые горящие глаза. — Подумай как следует, жалкий человечишка.

— Нет! Ты лгун и обманщик. Хотя чего я ожидал от фей ноября. Феи осени и феи весны те еще обманщики… — безразлично махнул рукой сумасшедший. — Феи зимы понадежнее, хоть и намного злее. Господин Йоль, говорят, по-настоящему умеет воскрешать мертвых.

— Ты никуда не поймешь и не выдашь Йолю секрет портала! — пророкотал Сойлсу нечеловеческим шипящим голосом, отчего Тая содрогнулась. Не просто так ей рассказывали сказки про злых и добрых фей.

Осеннее Равноденствие миновало, прошла пора относительно милостивых созданий иных измерений, а в их мир сквозь незримые щели пролезали темные феи ноября.

И если раньше Сойлсу старательно маскировался под человека, то теперь он даже не пытался скрыть свою пугающую магическую природу. На руках его появились когти, вот рту блестели мелкие острые клыки, за спиной трепетали оранжевые крылья. Без сомнений, этот пришелец из загадочных мест не отличался добротой. И как Тая этого раньше не поняла! Возможно, до наступления Мабона таких созданий, как Сойлсу, сдерживала остающаяся магия добрых фей лета, но теперь наставала его пора.

— Нет, я ухожу. Йоль грядет! Йоль грядет, готовьтесь! Он получит мощь Измерения Силы, и твоему господину Самайну не поздоровится! — рассмеялся сумасшедший в черном пальто как человек, которому нечего больше терять, а потом опрометью кинулся к двери. И тогда Сойлсу резко щелкнул пальцами и задул фонарь, стоящий на прилавке, скомандовав:

— Фас, мои крошки!

И два французских бульдога в одночасье превратились в жутких тварей с красной шерстью, кривыми рогами вместо ушей и гигантскими пастями. Именно их видела Тая в первый раз, именно так проявлялось истинное обличие обманчиво-безобидных собачек. Вдвоем они набросились на человека в черном пальто, повалили его и впились жуткими клыками в слабо трепыхающееся тело.

За несколько чудовищных укусов не осталось ничего, даже черное пальто потонуло в разверстых пастях. Потом монстры досуха слизали кровь с досок пола, попутно проглатывая маленький коврик и несколько антикварных безделушек, сметенных с полок.

— Фанг, Грин! Кому говорил не есть товар? — поморщился Сойлсу, все еще не слезая с прилавка. Он стоял, точно жуткий актер на помосте или страшный диктатор на трибуне.

— Н-нет… Не-ет… — вырвалось у Таи. Голос сипел тяжелым камнем, застрявшем в горле, давящим на сердце. Она зажимала рот обеими ладонями, но слетевший с губ выдох ужаса все равно услышали.

— Кто здесь? Грин, Фанг! Искать! — приказал Сойлсу, высматривая пугающими светящимися глазами притаившуюся между стеллажей фигурку.

Жуткие псы, гигантские монстры, вымахавшие выше прилавка, кинулись прочесывать лавку. А Тая в своем ненадежном укрытии не представляла, как добраться до двери. Она содрогалась всем телом боялась до обморочных разноцветных пятен перед глазами. От сковывающего ужаса Тая невольно вздрогнула и повалила граммофон, покоящийся на треноге возле витрины. Конец! Это был конец! Она нелепо выдала свое присутствие. Ужасающие псы с громогласным лаем кинулись к ней, заставляя отступить и в панике прижаться спиной к стене.

— Нет! Нет! — заверещала Тая, закрывая голову руками, стремясь сжаться и исчезнуть. Чудовищные псы, казалось, заполнили собой все пространство лавки. Они лаяли и брызгали слюной, потрясая гигантскими мордами с массивными челюстями. Таких тварей не вывел бы даже самый злобный устроитель собачьих боев. Да они и псами-то считались с большой натяжкой, как и Сойлсу человеком. Вся лавка погружалась во мрак недоброго волшебства по воле антиквара, который всего лишь погасил магический фонарь.

— Ах вот, кто здесь! Кого-то сгубило любопытство. Любопытство-сопливство, — рассмеялся Сойлсу. — Фанг, Грин, стоять. А хотя… Вы не собирались ее есть? Вы что, служите Мабону, а не Самайну?

— З-за что… за что вы убили его? — сквозь слезы, проговорила Тая, стараясь не глядеть на разверстые пасти. Псы не давали ей пошевелиться, но по щелчку хозяина отпрыгнули в сторону, позволяя Тае выйти из завалов хлама. На нетвердых ногах она приблизилась к прилавку. Псы же теперь двумя уродливыми монументами перегородили выход, не оставляя и шанса на спасение.

— Этого гадкого человечишку? Он нарушил условия и собирался предать меня, — небрежно объяснил Сойлсу. — Нельзя покупать магические предметы и считать, будто ими можно распоряжаться, как тебе вздумается. А потом еще и предавать того, кто тебе их милостиво одолжил. Флейта Белтейна — это не какие-то брендированные светильники на корпоратив. Фу, говорить противно, слова у вас какие-то все невкусные, неживые.

— Кто ты? Кто?! — простонала Тая, с содроганием рассматривая представшее перед ней существо.

— Сойлсу Дархадас к вашим услугам, привратник и фонарщик фей ноября, слуга господина Самайна, — поклонился антиквар и расправил ярко сияющие крылья из полупрозрачных листьев боярышника и ясеня. — Без меня не начнется настоящий праздник, без меня не погаснут огни человеческого мира и не зажгутся огни моего.

— Почему вы здесь? Это даже не наш праздник… — вздрогнула Тая, пребывая точно во сне.

— О, милое дитя, сам не знаю, почему я именно здесь. Но пятьсот лет назад в Москве открылся портал в Измерение Силы, — развел руками Сойлсу Дархадас, будто бы совсем невраждебно. — Все феи мечтают добраться до этого мифического места. А проход оказался в вашем захолустном антимагическом мирке. Фу и фэ! Просто фэ-фэ-фэ!

— Отпустите меня. П-пожалуйста. Я никому ничего не расскажу, мне все равно не поверят, — взмолилась Тая, с мукой глядя на дверь.

— Нет. Теперь ты узнала о нас, и у тебя есть два пути: либо ты становишься моей подручной и ищешь портал. И в твоей жизни почти ничего не меняется. Либо мои милые крошки тебя съедят, — пожал плечами Сойлсу и засомневался: — Хотя… Ты бы посмотрела, какие у тебя крылья из боярышника за спиной! Никогда не думала, почему тебя тоже сильно тянет на сладкое? Да-а-а, и зря-зря. Очень зря, мелькая в свете фонаря, хе-хе. Но не хотелось бы тебя есть.

— Это не выбор. Я никуда не пойду с вами и не останусь! — воскликнула Тая, сжимая кулаки. Она помнила, что случилось с несчастным человеком в черном пальто и совсем не хотела, чтобы ее постигла такая же участь. Воспоминание о милых французских бульдогах меркли, стоило увидеть вблизи тех жутких тварей, в которых они превращались.

— Гадкая-гадкая девчонка, — оскалил клыки Сойлсу, уже откровенно насмехаясь над ней.

«Если разбить фонарь, то свет погаснет. Но сейчас и так темно!» — решила Тая и кинулась наперерез к прилавку, где маячила лампа, та самая лампа, к которой не вели никакие провода. Она еще в первый визит показалась странной. Но теперь Тая отчего-то знала, что делать. Выбора у нее не оставалось, как и времени на сомнения.

— Что ты?.. — только успел выдохнуть Сойлсу, но внезапно невероятная сила подкинула Таю в воздух. Она молниеносно не подбежала, а подлетела к прилавку, выхватила светильник, эту злую лампу фей, и со всей силы ударила стеклянную вещицу об пол, падая следом и больно ударяясь коленками.

— Нет! — закричал Сойлсу, и Тая зажмурилась, полагая, что ее немедленно разорвут острые когти. Но ничего не случилось, она неуверенно приоткрыла один глаз, наблюдая застывшего в крайнем замешательстве Сойлсу. Его фонарь лежал на боку бессмысленным железным скелетом каркаса и матовых стеклянных осколков. Как только они разлетелись по полу, из фонаря засочилась меркнущая золотая пыльца.

Она с шипением испарилась, и тотчас в лавке ярко зажглись все светильники, ослепляя Сойлсу и его тварей. Гигантские монстры звонко гавкнули и резко сжались до размеров маленьких собачек, неловко плюхнувшись на пол. Они пугливо подбежали к хозяину, который застыл над осколками с перекошенным лицом.

— Гадкая девчонка! Вандалка-гадалка-аморалка! Мой фонарь! — взревел Сойлсу и прошипел: — Ничего, мы доберемся до портала в Измерение Силы в другой раз, на другой Самайн. А ты, юная фея Мабона, все равно принадлежишь нашему миру. Иначе бы ты не сумела разбить фонарь! Ничего, мы еще поквитаемся.

— Я никому не принадлежу! — крикнула Тая исчезающему монстру с клыками и когтями. Сойлсу подхватил псов, взмахнул крыльями, обернулся вокруг своей оси и исчез, рассыпавшись оседающей на полу оранжевой пылью. Похоже, фонарь был его порталом в мир людей, но теперь его затянуло обратно в чертоги фей.

Вскоре Тая осталась одна в опустевшей лавке, с полок которой невероятным образом исчезли все редкости. Магазин в одночасье превратился в заброшенный склад с поломанной мебелью и пылью на пустых стеллажах.

«Так я — фея Мабона? Фея Осеннего Равноденствия», — в замешательстве подумала Тая, ощущая трепет полупрозрачных крыльев за спиной.

С того дня она в полной мере осознала предупреждение несчастного сумасшедшего: когда смеются феи, весело только им. Уж точно не жертвам их злых шуток. Но, похоже, она испортила веселье одному пришельцу из иных миров.

Коллекционер I. Жук-бронзовка

Рассказать тебе, как появилась моя коллекция насекомых? О, вряд ли тебе понравится.

Это ведь особенные насекомые: все они когда-то были людьми, но совершили неверный выбор. Глупо попались в банку искусного натуралиста. Ты думаешь, есть страховка от неверного выбора и от нарушения обещаний? Попробуй не нарушить свое, а там посмотрим: может, и ты пополнишь коллекцию.

Все в моем инсектарии были убеждены, что никогда не нарушат обещание. Возможно, ты скажешь, что это я обманул их. Но кто обманет тебя лучше самого себя?

Позволь начать с истории вот этого жука-бронзовки. Думаю, ты видел таких в цветах, особенно они любят сидеть на ярких флоксах. Красивый, правда? С зелеными переливающимися надкрыльями, крупный и мощный, эталонный экземпляр. Как жаль, что в образе человека он почти утратил все свои лучшие черты. Когда-то у него было имя, когда-то его любила семья.

***

В то утро Вадим проснулся от нестерпимой головной боли. Его привычно тошнило, в глазах двоилось, и, конечно, он совершенно не помнил, что делал накануне. С кем он провел эту ночь? Или вечер? Или день? Или неделю? Он уже не помнил, все сливалось в мутную череду тяжелого похмелья.

Вадим сполз с грязного матраса без простыни, на котором расплывались следы подсохшей рвоты. На полу звякнула армада пустых бутылок, о которую споткнулся жилец облупленной квартиры со следами некогда аккуратного ремонта. Когда вообще все перевернулось?

Вадим чувствовал, что в это утро все перевернется еще больше. И не ошибся, найдя мятый клочок бумаги. На прикроватной тумбочке лежала короткая записка: «Я уехала и забрала детей. Не ищи нас».

Некоторое время до затуманенного сознания Вадима не долетал смысл сказанного, а потом хмельную муть стряхнул пробирающий до костей ужас.

Она все-таки ушла! Она давно угрожала бросить его за эти темные периоды запоев и буйства. С каждым годом те становились все длиннее, каждый раз находился все более ничтожный повод опуститься на дно бутылки.

— Когда мы поженились, ты был другим! У тебя была нормальная работа, а теперь все я одна тяну, еще тебя… — упрекала жена.

Они прожили вместе почти десять лет, почти десять лет она водила его по всем возможным врачам, психологам и даже медиумам их небольшого города, развешивала и раскладывала заговоренные травы и бумажки, молилась и просила его стать нормальным.

С каждым посещением нового помощника Вадиму становилось только более противно, а стыд он тоже топил в алкоголе. Ему казалось, что это из-за жены он потерял работу. Чудилось, будто весь город перешептывается из-за ее усилий. И все-то сетуют, какая она несчастная жертва.

Будто другие мужики не выпивали… Хотя, конечно, не все из них пропадали на дне бутылки на несколько недель, а то и на месяц. Если бы не его периоды «исчезновения»! Как же так все сложилось?

Сначала Вадим честно работал администратором в магазине. Все выглядело пристойно, несмотря на нередкие «посиделки» с грузчиками. Вроде ничего страшного. Разве же нельзя немножко «принять на грудь» после работы? Конечно, можно, как он считал. Можно раз в неделю, можно раз в день. Вскоре стало словно «можно» в обеденный перерыв, затем и в любое время — тайком в подсобке.

А потом кто-то обнаружил пропажу двух бутылок дорогого коньяка. Сперва Вадим пытался свалить на грузчиков, но потом подняли записи камер видеонаблюдения. Как же глупо он забыл об этих новомодных штучках, которые натыкали в каждый затрапезный магазинчик! О чем вообще думал? Да не думал, конечно, совсем не думал.

По счастью, разбирательство и возможное уголовное дело замяли, и снова все благодаря слезам жены. Как же, двое детей, а он-то кормилец, он-то отец семейства, куда же его привлекать, куда же его в тюрьму… Ох, много, много слез было. И вроде все забылось, отдали деньгами, восполнили недостающее, но Вадима все равно вскоре уволили.

Потом, после череды случайных подработок, вроде бы все наладилось: два или три года он вообще не прикасался к спиртному и успел поработать продавцом-консультантом в салоне связи. Казался и себе, и окружающим приличным человеком.

В тот период жена сидела во втором декрете, они радовались рождению дочери и еще на что-то надеялись, даже не ходили к врачам и «магам». Тогда в квартире появились кондиционер, новый диван, прикроватные тумбочки и сам спальный гарнитур, который теперь покрылся грязными разводами и следами от непотушенных сигарет. Несколько раз Вадим рисковал сгореть в собственной квартире.

Наверное, к лучшему, что жена ушла, наконец освободилась из этого грязного ада, в который превратил их жизнь «отец семейства». Но Вадиму от этого легче не делалось: он метался по квартире загнанным зверем в поисках оправдания себе. Он то обвинял жену, то сокрушал себя.

«Когда все пошло не так?» — требовал он ответов у мироздания, но откликались только жужжащие на кухне мухи, кружащие над горой немытой посуды.

Гора… Значит, и записка лежала на тумбочке не один день, а он не замечал, словно разучился читать, став животным, даже хуже. Ничтожным насекомым — так он себя ощущал, пробуждаясь после запоев, точно выбираясь из вонючего липкого кокона. Только без крыльев и возможности возродиться в качестве чего-то прекрасного.

— Проклятая жизнь… Что же мне делать? — простонал Вадим, глядя в треснувшее зеркало, висящее над замызганной раковиной в ванной. Когда он успел его разбить? И когда в расколотом куске стекла поселилась эта уродливая опухшая рожа? Он еще помнил свадебные фото, где он выглядел подтянутым мужчиной тридцати лет, примерный семьянин и прилежный работник. А теперь из зеркала таращился обрюзгший старик. Но прошло меньше десяти лет.

Все покрылось серой пленкой бессмысленности. Он понимал, что вскоре окончательно опустится. Возможно, превратит дом в притон, куда соберутся такие же пропащие. И что еще ему оставалось?

Хорошо хоть квартира досталась от родителей: судебного процесса по разделу имущества он бы не вытерпел, не смог бы собрать разбегающиеся мысли и наверняка оказался бы на улице. Впрочем, пока никто не подавал на развод. Она просто уехала! Она пока не бросила окончательно!

Светлая мысль пронзила немного прояснившийся разум Вадима: значит, он еще мог что-то вернуть на круги своя, выбраться из пропасти. Снова его будут водить по медиумам и психологам, снова кто-то будет разгребать грязную посуду, снова он будет ощущать себя нужным, пусть и всегда виноватым. А надо-то всего лишь немного привести себя в порядок, всего немного.

Он всегда говорил: он сильный, он просто немножко попробует, а потом немедленно прекратит. Ну, может, не немедленно, может, через день, через два… Через неделю… И так он попадал в замкнутый круг. Но теперь Вадим обещал себе, что он будет сильным, по-настоящему сильным.

«Или все бесполезно? Или… Нет! Все будет, точно будет», — решил Вадим, садясь за обеденный стол с подкошенными ножками, когда-то даже симпатичный продукт шведской компании. И жили же они раньше, как нормальные люди, покупали мебель из ДСП, вешали на стены картинки, клеили обои в детской.

На праздники жена старалась сделать так, чтобы Вадиму не полагалось пить: то его ненавязчиво просили кого-то подвезти, то для детей наряжали сказочным персонажем. Но все это исчезло, утонуло… И праздники, и машина, и мало-мальски приличный смартфон, и ноутбук — все он вынес, продал невесть кому. И сама жизнь утонула.

Пусть он и обещал себе быть сильным, но надо было как-то смирить колокола в голове. Убеждая себя, что это в самый последний раз, Вадим выбрался на улицу, щурясь от яркого света.

— Полагаю, вы идете в магазин за выпивкой? — внезапно донесся из-за спины размеренный низкий голос. Как будто из воздуха, соткался высокий силуэт. Вадим мог поклясться, что еще секунду назад никого там не было. Хотя вряд ли в его мерцающем нестройными образами сознании нашлось бы место клятвам. Уже долгое время он не мог достоверно ручаться за увиденное, услышанное или сделанное.

— А тебе-то что, чмо? — грубо рыкнул Вадим на этого странного человека, который будто сбежал с дурацкого показа высокой моды. Потому что не ходят приличные мужчины с длинными белыми патлами, да еще с фиолетовыми линзами. Хотя одет незнакомец был обычно, как офисный работник: серый костюм, начищенные ботинки. Но все же что-то выдавало в нем вовсе не специалиста по бухучету или продажам. Вадим успел приглядеться к служащим, когда работал курьером. Только именно из-за этой последней работы он и ушел в долгий запой: недавно его выгнали, когда он потерял важные документы заказчика.

— Я могу помочь вам, — спокойно отозвался человек, ничуть не обижаясь.

Вадим сам не заметил, как у него в руках оказалась тоненькая рекламная брошюрка с телефоном и адресом. На черном сдержанном фоне вырисовывался золотой силуэт мотылька, ниже шла подпись: «Магистр Насекомых. Решаю ваши проблемы, если вы хотите, чтобы проблемы были решены». К странному слогану прилагался телефон, рядом с ним шла пометка: «Адрес на данный момент», как будто человек часто переезжал.

— Эй, а ты… — вскинул голову Вадим, но рядом уже никого не оказалось. Человек с белыми патлами просто растворился, не сел в машину и не двинулся прочь по улице. Разве что упал в канализационный люк, но поблизости и люков не виднелось.

«Проблемы, проблемы… Да, у меня проблемы», — неуверенно рассуждал Вадим уже ближе к вечеру. Он не понимал, почему оставил при себе странную брошюрку. Он ведь уже не верил в помощь медиумов, а тут на него вышел потомственный маг.

Это все из-за жены! Это она надоумила всех этих стервятников, а в небольшом городе слухи разлетались слишком быстро, особенно между такими сомнительными типами. Хотя в их сети он попал сам…

Вадим разрывался от противоречий, не зная, кого ненавидеть, кого винить. Хотелось плакать, но не получалось. Он сидел, догрызая засохшие консервы, наверняка заботливо оставленные женой, ведь сам он уже давно не покупал продуктов. И хотел плакать. Но не мог. В груди набухал огромный пузырь, точно внутри разрастался кокон насекомого, точно в нем свивался кто-то другой. Иное существо.

«Так больше нельзя. Нельзя! — подумал Вадим. — Да! У меня проблемы! Большие проблемы!»

Он выхватил брошюрку и набрал номер, радуясь, что в квартире пока не отключили за неуплату телефон.

— Вы решили записаться на сеанс? — раздался в трубке приятный голос.

— Да! — выпалил Вадим, облизывая пересохшие губы.

— Когда вам будет удобно? — мягко продолжил «потомственный маг».

Вадим понял, что у него нет дел, время не имело для него никакого значения. Он отвык от таких вопросов, от факта, что чья-то жизнь подчинена распорядку.

После звонка он впервые за долгое время испытывал интерес хоть к чему-то, в череде сумрачных дней появился какой-то смысл. И этот потомственный маг-фокусник необъяснимо отличался от прочих шарлатанов.

— Сегодня! Нет… уже ночь. Э… завтра! Завтра в полдень! — сбивчиво назначил встречу Вадим.

— Хорошо, записываю вас, — хладнокровно продолжил Магистр. — Приходите по адресу, указанному в брошюре.

Вадим отрешенно слушал гудки в трубке. Похоже, Магистр Насекомых не так уж стремился заполучить новых клиентов, не заливал уши пустыми обещаниями чудесного избавления. И тем отличался от прочих обманщиков. Впервые за многие месяцы бессмысленных мытарств в затуманенной душе проснулось любопытство, и Вадим пообещал, что непременно явится в полдень.

И ему даже удалось проснуться чуть раньше указанного времени. К тому моменту он не притрагивался к спиртному почти сутки, его ломало, по спине градом катился пот, но Вадим решил, что явится к магу трезвым, чтобы не попасться в какую-нибудь ловушку с документами, и даже сдержал данное себе обещание.

В полдень он отправился по указанному адресу, удивившись, что Магистр Насекомых, этот типчик в недешевом костюме, снимает полуподвальное помещение на окраине города, совсем недалеко от Вадима. Но, похоже, все шарлатаны не любили привлекать к своей персоне слишком много внимания. Полуподвал выглядел обычным, хотя Вадим сперва подумал, что окажется в темных казематах, где его будут поджидать крепкие ребята с заточками.

«Ну, мужик я или нет?» — сказал он себе и шагнул за порог, толкнув глухую черную дверь.

Никаких молодчиков с заточками, естественно, не оказалось. И вместо увешанных коврами стен взгляду предстало помещение с сотней пластиковых и стеклянных контейнеров, наполненное стрекотом насекомых, который сливался в единый звук, сравнимый по громкости с гулом мотоцикла. Освещенные яркими лампами контейнеры стояли на множестве витиеватых стеллажей с фиолетовыми узорами. А внутри них сидели самые разные твари: бабочки, жуки, стрекозы, пауки и другие незнакомые создания с шестью и восьмью лапами.

«Маг он или этот… натуралист?» — нахмурился Вадим, сверяя адрес с брошюркой.

— Вы уже пришли. Вовремя, — вновь испугал внезапным появлением патлатый маг, бесшумно выходя из-за стеллажа.

— Так кто ты такой? — не помня о вежливости, начал с порога Вадим. Впрочем, собеседник тоже не привык здороваться, отвечая:

— Магистр Насекомых, как и написано.

— И ты это… от алкоголизма лечишь, что ли? — с сомнением пробормотал Вадим, когда Магистр Насекомых указал ему на мягкие серые кресла-мешки, поставленные вокруг невысокого столика с кофейником и чашками. Вадим неуверенно погрузился в объятья кресла, все еще озираясь на контейнеры. От стрекота крыльев начинала болеть голова.

— Нет. Я лечу почти от всего, если клиент хочет быть вылеченным. Разумеется, речь не о переломах и хирургическом вмешательстве, — отозвался Магистр Насекомых.

— Вы гипнотизер? Психолог? Что-то я не пойму…

Вадим злился на себя. Он повелся на всученную рекламную брошюрку, будто ему не хватало этих нелепых визитов к медиумам. А может, теперь они напоминали о жене, о той заботе, которой он лишился.

— Немного и то, и другое, — мелодично продолжал Магистр Насекомых, протягивая плотный лист с витиеватыми вензелями, но без текста. — Моя методика крайне проста: вы даете себе обещание и подписываете вот этот документ. Условия придумываете сами, настраиваете себя, серьезно обдумываете и пишете: «Обещаю себе, что…» — далее следует ваше пожелание, которое вы обязуетесь не нарушать.

— А что делаете вы? — помотал головой Вадим.

— А я наказываю вас, если вы нарушаете обещание, которое дали себе, — пугающе блеснули фиолетовые глаза Магистра.

— Странные условия.

— Так уж я работаю. Вы даете себе обещание, я слежу за его исполнением. Если нарушите один раз, то я напишу предупреждение-напоминание и пришлю его вам. Если два — постучу в ваши двери лично. А если третий раз — придет наказание.

— Вроде кармического проклятья? — насмешливо крякнул Вадим. — Или как там у вас, магов-медиумов.

— Вроде. Вы превратитесь в насекомое. Видите? Я предельно честен.

Вадим только посмеялся от нелепости угрозы, но тон Магистра не настраивал на веселье. Ледяные прозрачно-лиловые глаза смотрели прямо и неподвижно, а тонкие губы были плотно сжаты.

— Согласен. Сколько с меня? — кивнул Вадим. Он чувствовал, что это первый и последний визит к магу-шарлатану. Несколько раз убеждения этих лжецов даже срабатывали, хотя Вадим подозревал, что он сам мог настроить себя на период трезвости. Но внутренняя борьба всегда давала сбой.

— О, нет-нет, это мое, так скажем, хобби, — блеснули ровные зубы Магистра Насекомых. — Все бесплатно.

— Это хорошо. Знаете, с работой сейчас везде не очень, времена такие… — привычно оправдывался Вадим, хотя никто не требовал объяснений.

— Да, разумеется, — будто сочувственно покивал Магистр Насекомых. — Повторю: вы не должны нарушать обещания, данного себе. Иначе вы лишитесь всего. Я не преувеличиваю и не преуменьшаю. Я не буду погружать вас в сон или гипноз. Это ваше испытание, вы даете обещание себе, а не мне.

— А кто же тогда вы?

— Ваш палач, если угодно.

— Палач, конечно, — откровенно рассеялся Вадим, с легкостью выводя на бумаге предложенной перьевой ручкой: «Обещаю себе больше не пить. Потом на всякий случай добавил: «Не пить алкоголь».

— Обещание принято. Если вы еще хоть раз притронетесь к спиртному, ждите свою кару.

Магистр Насекомых убрал документ, прочитал обещание, и в лиловых глазах потомственного мага появилась необъяснимая тоска, от которой Вадиму сделалось страшно. Гул насекомых грянул нестройным оркестром, заставляя зажать уши. Вадим не помнил, как покинул подвал. Очнулся он уже дома.

Он сидел и таращился на стену с ободранными обоями. Кто их так искромсал? То ли они с женой подумывали сделать ремонт в период его просветления, то ли он швырял что-то в стену в период нетрезвости.

Нет, Вадим решил, что дальше так существовать нельзя. Вот он дал обещание. Магистр Насекомых предупреждал, что произойдет нечто ужасное, если Вадим притронется к спиртному. Очередной маг сулил помощь. Хотя нет, он грозил покарать, а в момент подписания документа в подвале сделалось по-настоящему жутко и бесприютно. И несколько недель Вадим действительно боялся.

Он даже устроился на какое-то время грузчиком в тот магазин, из которого его с позором выгнали, убедив бывшее руководство в своей новой трезвой жизни. А впрочем, жизни ли?

Все ему виделось серым и бессмысленным, еда отзывалась безвкусностью картона. Жена не собиралась возвращаться, она не оставила адрес и сменила сим-карту. По старым телефонным номерам все ее друзья и родственники немедленно бросали трубку, узнавая его осипший голос.

«Трезвым я тоже никому не нужен», — думал Вадим, все глубже погружаясь в апатию.

Каждый день горло сводило от жажды, хотя он часто хлебал воду из-под крана. Вадим мучился, поддерживаемый лишь данным самому себе обещанием. Гипнотизер же предупреждал! Да что еще более ужасное могло произойти? Вадим сгорал изнутри! Нет, он просто не мог сдерживаться.

Дурацкая бумажка останавливала каких-то три недели, но потом и она, и сам визит к Магистру начали восприниматься как очередной нетрезвый сон. Обещание, данное себе? Да, разумеется, обещание, но то был Вадим из прошлого, у того Вадима не так горело внутри.

«А как же планы вернуть жену?» — вскидывался внутренний голос, но Вадим тут же душил его, обвиняя жену во всех неудачах. Конечно, это из-за нее он уже не устроился бы ни на одну приличную работу в городе. Из-за нее все знали о его репутации, даже распоследний Магистр Насекомых.

«Да пошло оно все!» — немо прокричал Вадим и направился к магазину. За несколько недель трезвости от старательно избегал взгляда на прилавки с алкоголем, буквально проносился мимо них.

Теперь же он жадно схватил заветную бутылку и скрутил крышечку еще на лестничной клетке в подъезде. Не помогли заговоры этого очередного шарлатана, не сработало убеждение себя. В жизни Вадима осталось слишком мало смысла, чтобы еще беречь себя для чего-то. Он отхлебнул разом не меньше половины бутылки, точно надеясь немедленно умереть от отравления. И, похоже, действительно умер: мир вокруг помутился, закрутился яркой сменой образов.

Прошлое и будущее перемешались. Где-то он рвал обои, где-то с размаху отвешивал оплеуху… жене. Она отлетала к стене, плакала и проклинала, закрывалась от него в ванной, а потом начинала спешно закидывать вещи в разбитый чемодан. А он ревел диким зверем, требовал остаться, переходил на угрозы. Потом отключался, падал спящей тушей. Но сон не отменял того, что он делал.

«Да я… я бил ее! Дурак, и после этого надеялся, что она вернется?» — ужаснулся Вадим, все больше и больше заливая проклятую память. Так вот что он на самом деле стремился забыть в свой последний запой, не потерю какой-то дурацкой работы: он начал избивать жену, она не выдержала и сбежала, наверное, вовремя. Вот и все.

Это был конец его жизни, конец зыбкой нормальности. В него потеряли веру, его больше не собирались водить по психологам и колдунам, его перечеркнули, он сам себя перечеркнул незримым косым крестом, как ошибку в тетрадке.

— Откройте, это второе предупреждение, — настойчиво твердил кто-то низким голосом из-за двери, но все смешивалось кружением непонимания. Из прошлого доносился голос или из настоящего? Когда-то стучал в дверь, а Вадим валялся на полу в коридоре, и тело не желало слушаться.

«Кто там… кто… Магистр… Насекомых», — бормотал Вадим, но не шевелился. Поздно, слишком поздно. Истрепалась и истлела бумажка с обещанием, пропали буквы и чернила. Вадим тоже истрепался, исчез.

Он сжимался, он обрастал паутинными нитями. Кокон внутри рвался наружу, обволакивая бесконечным кошмаром. Но чем больше накидывалось нитей, тем легче делалось отравленному телу. Только ужасно болели кости, ломило спину, будто прорезались крылья, руки и ноги то ли истончались, то ли удлинялись. Но Вадим уже ничего не мог поделать, да и не пытался. Он больше не сопротивлялся кокону, который уже давно рвался изнутри, веля превратиться во что-то новое, уводя от беспросветной прошлой жизни, которую Вадим сам разрушил.

***

— Добрый день, уважаемый жук-бронзовка. Как же так вышло, что вы не услышали ни первого, ни второго моего предупреждения? — донесся голос, и над прозрачной стеной показалась огромная беловолосая голова недавнего мага.

Голова? Стена? Нет, ничего не существовало, это точно был один из снов или, скорее, бред «белой горячки», но для нее мысли текли непривычно ясно и последовательно.

Вадим ощущал свое тело, каждую его частичку — ноги, руки, крылья. Крылья? Какие еще крылья? Он дернулся и понял, что все происходит неправильно: он перекатился на брюшко и встал на шесть щетинистых лапок. Никаких ног или рук. Он… Он оказался в теле жука. Сознание отказывалось поверить, уговаривало пробудиться.

— Кто? Что? Где я? — задрожал голос Вадима. Только голос ли? Он стрекотал прозрачными крыльями с переливающимися зелеными элитрами.

— В моей коробке насекомых. Отныне вы не нарушите свое обещание. Полагаю, в этом теле вас не будет тянуть на спиртное, — мягко усмехнулся Магистр Насекомых. Он не соврал, он исполнил угрозу. А Вадим-то не верил, что среди сотен шарлатанов может попасться один настоящий маг.

— Что… кто я? Что ты со мной сделал?! — вскричал Вадим, вскидывая шесть тонких лапок. От ужаса он хотел расплакаться, но глаза жука не содержали слез. Он хотел закричать, но во рту жука не обреталось голоса.

Оставалось только беспорядочно метаться по замкнутому пространству инсектария. Если бы не его слабость, если бы не пагубная тяга сделать себе хуже, наказать себя за бездарные годы и расставание с женой, он бы не барахтался среди грунта в этом пластиковом контейнере.

В тщетных уговорах проснуться от кошмара прошел один день, другой, третий, неделя — как в тумане очередного запоя, но с совершенно ясным человеческим разумом. И вот Вадиму ничего не осталось, как поверить, что он теперь изумрудный жук-бронзовка.

Но отчего-то в этом теле, на пике отчаяния, он ощущал себя больше человеком, чем в привычной оболочке. Магистр Насекомых вырвал из пут катящейся в пропасть жизни, вытащил из кокона истинную сущность. Но Вадим не хотел, чтобы это произошло настолько буквально!

Но оставалось только тихо жужжать в инсектарии, понимая, что отныне это навечно. Он погружался в бесконечное стрекочущее молчание насекомых.

***

Вижу, история оставила неприятное послевкусие? Ты считаешь, что я обманул несчастного человека? Не помог? Не вылечил? Может, и вовсе просто хотел пополнить коллекцию?

Считай, как тебе больше нравится. Я не заключаю сделок, лишь слежу за исполнением обещаний. Да, Магистр Насекомых не самое доброе создание, можешь даже считать меня злодеем. Но попавшие в мой инсектарий на самом деле не желали исцеления. Теперь все эти люди-насекомые — мои подручные, которые возвращают человеческий облик только по моей воле. Это был их выбор.

Я прихожу последним обещанием, требуя не совершать роковых ошибок. Но, похоже, никто из коллекции по-настоящему не сознавал цену.

Коллекционер II. Бабочка-пяденица

Аглая, ох, Аглая. Ты, в дожде сгорая, слезы льешь немая. Милая Аглая, этот дождь все зная, по тебе стенает.

Думаешь, я отвлекся? Может быть, хочешь узнать, кто такая Аглая? О, это моя боль! Истинная неискупимая боль.

Есть в моей коллекции экземпляры, которыми я бы с радостью никогда не обзаводился. Они напоминают одному безумному магу, что его дар — вовсе не дар, а проклятье. И далеко не все «сделки» заключаются со мной по воле подписанного контракта.

Признаться, я не задерживаюсь в городах и не сижу в полуподвальных конторах, не выписываю документов. Я и моя коллекция — нигде и повсюду. Как мотылька свет, меня привлекают сияющие скопления чужих ярких чувств. Там я и появляюсь. Но лучше бы Аглая никогда не привлекла меня своим зовом отчаяния.

Тебе кажется, что Магистр Насекомых о чем-то сожалеет? Да, такое тоже случается. Конечно, ты хочешь представить меня злодеем-манипулятором, который ищет пропащие души. Но не всегда, далеко не всегда. При встрече с Аглаей ваш Магистр Насекомых безуспешно пытался играть роль доброго мага.

Так позволь показать тебе еще один фрагмент моей коллекции. Красивый фрагмент. Вернее, она была красивой: мягкий овал треугольного лица обрамляли платиновые волосы, которые волнами ниспадали на плечи и струились почти до талии; аккуратно очерченные крупные губы всегда были сложены в вежливую полуулыбку; тонкие брови чуть вздернуты, точно в вечном вопросе.

Образ идеальной куколки портили лишь крупные сизые глаза, которые всегда смотрели слишком печально. Да и как не печалиться?

***

Ее ругали посреди оживленной улицы. И ругал ее возлюбленный, ее прекрасный и надежный Денис. Аглая вжимала голову в плечи и дрожала, полагая, что все прохожие негласно поддерживают его, поэтому осуждающе смотрят в ее сторону.

— Что ты опять устроила? Не могла заранее подумать, что в магазин с деньгами ходят нормальные люди? — громко шипел Денис. — Да вся очередь над тобой смеялась, когда ты просила сделать отмену. Конечно! Надо же к себе внимание привлечь!

— Прости… Прости, я просто забыла, просто… — бессильно оправдывалась Аглая.

— Забыла! А голову не забыла? — говорил, точно престарелый учитель, Денис, хотя ему было только двадцать шесть лет. Но он-то никогда и ничего не забывал, его не посещали сомнения насчет выключенных утюгов или закрученного крана в ванной.

Впрочем, об утюгах ему не позволяла волноваться сама Аглая, привыкшая с детства, что женщина должна заниматься домашними обязанностями, пока мужчина зарабатывает. Так у них было в семье, мама давно не работала, воспитывая пятерых детей.

Аглая трудилась в колл-центре на «холодных звонках», но считала, что Денис устает больше. Он ведь занимался более «умной» работой, требующей большей концентрации. Хотя в этот раз, летним погожим днем в выходной, они заглянули в магазин за чем-нибудь вкусным после непринужденной прогулки по парку. И только у кассы поняли, что не взяли с собой денег.

— Да, но ты тоже забыл карточку, — пискнула Аглая и тут же испугалась, поразившись собственной дерзости.

— И почему я должен был брать карточку, если мы пошли за продуктами, которые ты собралась готовить? — тут же рыкнул Денис. — Дура, честное слово. Ничего тебе нельзя поручить.

Аглае хотелось плакать, горько рыдать с громкими завываниями от тяжкой обиды. Они же так мило гуляли, сладко ворковали под лучами жаркого солнца, лежа на газоне у пруда. В этот день она ощущала себя невероятно счастливой, но вот сказочные воздушные замки разбились россыпью больно ранящих хрустальных осколков.

И кто еще рассказывал, будто ее имя восходит к древнегреческой богине радости и веселья? Почему-то Аглае совсем не удавалось соответствовать. Астрологи еще писали, будто девочка с таким именем с детства будет проявлять себя как лидер.

Но дома она всегда считалась средней сестрой, не старшей и не младшей. Старшие сестра и брат требовали подчиняться им как более взрослым, при этом ей не полагалось поблажек, которыми с радостью пользовались младшие сестры-близняшки. Когда она поступила в университет и уехала в Москву, то долго не могла поверить, что в общежитии делит комнату только с двумя девочками, которые вежливо не залезают в чужие вещи и не раскидывают свои.

«Мама, они опять сломали!» — отчетливо помнила самую частую детскую жалобу Аглая, когда близнецы обезглавливали ее кукол или портили рисунки, оставляя отпечатки измазанных в красках ладоней на аккуратных картинках.

«Но они же маленькие! Переживешь», — обычно говорила мама, убеждая, что всегда надо ценить тех, кто тебя окружает, а не какие-то малозначительные вещи.

«Аглая, убери игрушки. Не ты разбросала, говоришь? Ну так что, мне убирать? Они же еще маленькие!» — а так обычно заканчивались любые споры о беспорядке в комнате.

«Какая же ты глупая и неуклюжая», — исподтишка насмехались над ней старшие брат и сестра, когда она отставала в школе или что-то проливала. Аглая и впрямь слишком часто натыкалась на предметы, как ей казалось. А от насмешек неуклюжесть только усугублялась.

Мама, конечно, пресекала такие разговоры, но старшие мастерски умели ранить незаметно. С годами к ним присоединились и младшие, хотя их проделки уже не списывали на возраст. Аглая же привыкла воспринимать все как данность.

Мама и папа убедили ее, что семья — это главное. Семья всегда поддержит и наставит. Конечно, поддержать деньгами с пятью детьми они не могли, намекая, что всего надо добиваться самой и желательно чем раньше, тем лучше. Поэтому и старшие, и Аглая лет с шестнадцати искали подработки. Да и платить за обучение никто не собирался.

«Зачем тебе платное? Не потянем мы твое платное, кредит тоже брать как-то… О младших подумай, им тоже скоро поступать. Ну, не прошла ты на бюджет в этот вуз. Да он только для «крутых»! Зачем он тебе? Вот этот нормальный, туда же ты на бюджет прошла. Вот и хорошо, молодец, дочка», — хвалила мама, когда Аглая с ужасом поняла, что ее баллов хватает только на недавно открывшийся вуз. Вроде бы его переформировали из колледжа и потом сделали несколько новых непрофильных факультетов.

В принципе, как говорили, порой вуз не имел никакого значения для карьеры, но тогда, в год поступления, Аглая ощущала себя крайне неумной, неспособной набрать даже минимум проходных баллов.

Впрочем, она не унывала: в конце концов, она поступила в столицу сама, без репетиторов и связей. А работать потом все равно пришлось бы, наверное, не по специальности. Поэтому чуть позже она приняла как данность изматывающие «холодные звонки». За это платили, и Аглая радовалась.

И все-таки в глубине души она ощущала себя глупой. Когда она писала экзамены, казалось, что все ответы вроде бы верны, да и сочинения ей в школе давались легко. Но баллы говорили об обратном. Возможно, она всегда неправильно оценивала себя. Впрочем, с детства ее учили, что не стоит требовать от жизни слишком многого.

«Дура какая-то, забыла то, забыла это!» — Аглая совсем не удивлялась, когда кто-то понукал ее за глупость. В сравнении с Денисом она и вовсе чувствовала себя крайне недалекой и рассеянной. Он-то проверял важнейшие документы и вообще считался уважаемым человеком, заместитель начальника отдела. А она… просто поступила с низкими баллами в неизвестный вуз.

И тут ей повезло! Просто повезло! Она не только нашла работу во время учебы, но и на третьем курсе случайно встретила невероятно обаятельного и успешного парня. Конечно, не из своего ВУЗа.

Денис как-то подсел к ней в кафе, якобы тянулся к розетке, чтобы зарядить телефон, но тут же улыбнулся девушке и завел непринужденный разговор. Аглая растерялась, зарделась маковым цветом, даже испугалась, но скоро присмотрелась и улыбнулась в ответ.

«Настоящий мужчина всегда сам делает первый шаг. Вот как твой папа. Женщина должна скромно принимать ухаживания», — всегда учила мама, с чем Аглая соглашалась. И Денис вполне отвечал этому требованию. Он предложил встретиться, они обменялись номерами.

А дальше все потекло, как в чудесной сказке: огромные букеты роз, прогулки по живописному центру столицы под светом луны, посещения дорогих ресторанов, в которых Аглая ощущала себя неуместно в дешевых платьицах.

Впрочем, тогда Денис убеждал, что все в порядке и не одежда красит человека. Но вот когда Аглая поселилась у него, съехав из студенческого общежития, начались упреки:

— Что на тебе напялено? Я тебе денег мало даю? Или на что ты их тратишь? Почему не можешь купить себе приличное платье?

— Я… я думала, это приличное.

— Приличное? Как же, шик девяностых со стразами. Где ты такое откопала! И как я тебя друзьям покажу в этом? — недовольно насмехался Денис.

Аглая вздрагивала и сгорала от смущения. С тех пор она боялась ходить в магазины одежды, ощущая, словно рядом стоит недовольный Денис, даже если искала новые вещи одна. Она и не знала, как одеваются приличные девушки, спутницы успешных молодых людей. В детстве она всегда донашивала за старшими, а в университете никто не осуждал за дешевые симпатичные платьица из разноцветного полиэстера.

«Он хороший, это я дурочка», — успокаивала она себя. В такие минуты она вспоминала соседа-алкоголика Вадима из родного города, помнила, как мучилась его жена, стремясь избавить мужа от зависимости, поэтому радовалась, что Денис не был таким, он ведь даже не курил. Немного взрывной характер казался чем-то обыденным.

Отец тоже порой покрикивал на маму, когда сильно уставал на работе, а на столе вовремя не оказывалось долгожданного ужина. Аглая старалась, чтобы Денис никогда не возвращался с работы к пустому столу. Даже если она сильно уставала, то все равно что-то придумывала, постоянно вычитывая новые рецепты в интернете.

— И чем тебе плох Денис? Он же юрист в уважаемой фирме! — всегда увещевала мама, когда Аглая смела жаловаться по телефону после очередной глупой ссоры. Родители однозначно считали, что их не очень умной и крайне обыкновенной дочери сильно повезло. Конечно, повезло.

Аглая тоже ощущала себя настоящей Золушкой: ей нравилось жить в просторной квартире с панорамными окнами, развешивать красивые занавески, пользоваться дорогой бытовой техникой. Впрочем, за попытки как-то переустроить жилище под свои вкусы ей тоже доставалось:

— Ты с ума сошла? Куда ты ставишь эту вазу? Этот интерьер разрабатывал дизайнер! Хочешь навешать дешевых рамочек или накидать убогих ковриков?

— Н-нет… — бормотала Аглая, уже ничего не предлагая. Ей требовалось только поддерживать в чистоте этот дизайнерский интерьер в песочно-фисташковых тонах.

Так она и жила, целый год жила, точно в коконе, считая себя очень счастливой и лишь смутно догадываясь, как ей тяжело и тревожно. А потом Денис как-то вернулся с работы, съел приготовленный для него с любовью ужин и вдруг сказал:

— Знаешь, а я нашел другую девушку.

— В смысле нашел… Я не понимаю… Другую?

— Просто нашел. Полюбил. А тебя разлюбил. Все-таки ты безвкусная простушка, и никто тебя не переделает.

— Кто… кто она? — охнула Аглая, тяжело опускаясь на стул. Ноги резко подкосились.

Она ожидала новых упреков, новых насмешек — к ним она привыкла. Но не этого, не предательства, которое обожгло, как пощечина. Нет-нет, Денис никогда не поднимал на нее руку. Но теперь он бил куда больнее, чем какой-нибудь алкоголик Вадим.

— Ее зовут Аля, студентка факультета рекламы. Но вы незнакомы, зачем я вообще это говорю? — встрепенулся Денис, стряхивая намеки на чувство вины, как пожухлую листву, и продолжая с надменной холодностью: — Она, знаешь… больше подходит мне. Так что собирай вещички и выматывайся.

— Но Денис, но за что?! Мне сейчас некуда… — содрогнулась Аглая, понимая, что у нее не было никакого запасного плана. Как выпускница она уже не могла вернуться в общежитие.

— Раньше думать надо было, — поморщился Денис.

— Раньше…

— Хотя чем тебе думать, ты же дура. Давай, собирайся. Даю тебе пару дней, а дальше придумаешь что-нибудь и выматываешься. Работа у тебя есть, деньги тоже. Да и не сирота ты вроде. Выкрутишься! Вон, хостелов полно. Или ты думала, я тебя содержать обязан всю жизнь, хотя ты сама по себе пустышка? Удобно прилепилась? Да понял я сразу, понял. Небось, родители надоумили, — небрежно выдал мерзкую отповедь Денис, пока Аглая сидела, сжимая ладонями виски. Она хотела зажать уши, чтобы не слушать, какая еще грязь выльется на нее и ее родителей.

— Замолчи! Предатель! Ничтожество! Это ты лживое ничтожество! — воскликнула она и выплеснула на Дениса свой остывший чай. Она больше не желала оставаться ни минуты в этом песочно-фисташковом аду. И пока Денис обрушивал на нее все новые обвинения, она покидала в два чемодана свои вещи. Дизайнерские платья, подарки Дениса, с отвращением оставила ему.

«Подавись ими! Или вручи своей новой девушке. Наверняка она будет не счастливее меня», — злилась Аглая, застегивая до неприличия тощие чемоданы. Как же мало по-настоящему своих вещей у нее оказалось! Впрочем, с таким багажом было бы легче скитаться по городу посреди промозглой ночи.

Аглая выбежала на улицу, но совершенно не знала, куда идти. Переночевать ее, к счастью, пустила подруга-однокурсница, а на следующий день после работы Аглая отправилась по адресам совместной аренды квартир.

«Не пропаду, обязательно не пропаду!» — твердила она, но чувствовала, что большинство объявлений о сдаче комнат не соответствуют ее доходам.

При оплате жилья ей бы уже не хватало на продукты и бытовые нужды. Но слишком долго стеснять подругу казалось неправильным. Все же в Аглае жила необъяснимая гордость, о которую каждый раз кто-то старательно вытирал ноги.

«Нет, бесполезно, слишком дорого. Да и от метро так далеко, что еще на маршрутку дополнительные расходы. Что же мне делать?» — думала Аглая после осмотра предложенной квартиры, аренду которой предлагали делить пополам.

Она не теряла надежды, но постепенно сердце заполняло осознание произошедшего с ней. Холодный осенний день обжигал пронизывающим ветром, а в сердце сквозила стылая пустота.

«Может быть, вернуться к родителям? Но что делать там? Наверняка они обвинят меня, что я такая глупая, поэтому Денис меня бросил. Все обвинят меня!» — метались смутные тревожные мысли, вырисовывая безрадостные картины грядущего.

Аглая вышла из метро и решила какое-то время побродить по улицам и скверам. Не хотелось нагружать еще подругу своими обидами и тревогами. Накануне она и так терпеливо выслушала, но они не настолько близко общались, хотя больше никого у Аглаи не оказалось. Повезло, что сокурсница была доброй, поэтому удалось заночевать не в метро и не под мостом. Теперь же на Аглаю навалилось всепоглощающее чувство одиночества. Первый шок прошел, выстраивался какой-то план действий. Но с отступающим стрессом накатывала безраздельная тоска.

Аглая села на скамейку в пустынном сквере, слушая скрип умирающих листьев, которые носил беспощадный осенний ветер. Она облизнула замерзшие губы и наконец горько разрыдалась.

У нее ничего не получалось! Вся ее жизнь текла каким-то убогим спектаклем, хотя она старалась изо всех сил. Старалась на экзаменах, старалась при поиске работы, старалась в отношениях с Денисом. Старалась, но, видимо, ей и впрямь было не дано, глупой и бессмысленной.

— Что с вами случилось? — раздался вдруг мягкий низкий голос. Аглая вскинулась, размазывая потекшую тушь. Снова она выглядела нелепо и жалко, так жалко, что случайный прохожий, наверное, счел ее сумасшедшей.

— Н-ничего…

Рядом на скамейке оказался мужчина лет тридцати в строгом дорогом костюме. Он совсем без брезгливости раскрыл большой черный зонт над головой Аглаи, заслоняя от капель начавшегося дождя.

— Вы же совсем промокните. Да и я вижу: что-то случилось.

— Просто ссора с молодым человеком. Просто ссора. Ведь бывает? Да? — всхлипнула Аглая, сквозь пелену слез различая, что у незнакомца необычные белые волосы до плеч и фиолетовые глаза. Он выглядел как артист или экстравагантный дизайнер и совсем не вязался с унылой серостью многоэтажек спального района.

— Мне кажется, это не из тех ссор, которые просто «бывают», иначе вы бы не сидели на холодном ветру.

— Возможно.

— Вам нужна помощь, не так ли? — угадал нежданный собеседник.

— Наверное. Признаться, мне некуда идти, — выдохнула Аглая, уставившись перед собой.

— Я знаю хорошие адреса для съема квартир. Вы ведь ищете приемлемые варианты? — вдруг протянул визитку новый знакомый. На черном фоне была изображена золотая бабочка, а под ней значились телефон и QR-код.

— Надеюсь, вы не аферист… — с сомнением протянула Аглая.

— Почему вдруг? — рассмеялся собеседник.

— Не знаю, вы так внезапно появились.

— Просто совпадение. Так скажем, был немного знаком с Денисом, узнал, как он поступил с вами.

— А… Вот в чем дело. Да я… я сама виновата.

— Вы ни в чем не виноваты, — уверенно сказал человек.

— Как вас зовут? — спросила Аглая, пытаясь вспомнить незнакомца. Но среди друзей Дениса точно не было мужчин с длинными белыми волосами и фиолетовыми глазами.

— Я лучше скажу свое прозвище, можно считать, сценический псевдоним — Магистр Насекомых, — шутливо и весьма артистично поклонился новый знакомый, вставая с места.

— И… По псевдониму я должна поверить вашим адресам?

— Ой, да адреса-то в интернете общедоступны. А на визитке мой телефон, скину в мессенджер информацию, если вы сами напишете мне. Просто порекомендую, а там смотрите сами, — радушно предложил Магистр Насекомых, и Аглая впервые за долгое время улыбнулась.

Он и впрямь подкинул несколько ссылок на неплохие объявления, и первое же предложение вполне устроило Аглаю. В смятенных чувствах она бы еще долго не могла выбрать, а так за какую-то неделю обустроилась на новом месте в чистой отделанной квартирке, к тому же недалеко от метро и дома сокурсницы.

«Спасибо вам!» — написала Аглая в мессенджере Магистру Насекомых, но отчего-то его номер оказался уже недействительным, точно он менял сотни сим-карт. Сотни лиц и масок… От мысли о возможном мошенничестве у Аглаи побежал по спине холодок, но ничего страшного не произошло ни в тот день, ни на следующий, ни через неделю.

Вроде бы все наладилось, вроде бы ничего не предвещало новой беды. Аглая поселилась вместе с другой девушкой, снимая пополам двухкомнатную квартиру. Жизнь продолжалась.

Но хотелось тепла, хотелось понимания и общности интересов. В конце концов, хотелось ощущать себя нужной и красивой в глазах любимого мужчины. Но раненое сердце уже с большей опаской воспринимало комплименты и слова случайных знакомых. И все же Аглая ошиблась еще раз.

Тот роман не продлился дольше месяца, она вовремя успела понять, что ее ждет, если она и дальше будет покорно терпеть. Да сложно не понять, когда после первой же пустячной ссоры на скуле расплылся яркий синяк. К счастью, на тот момент они даже не успели съехаться, Аглая просто заблокировала сим-карту и оборвала все связи с неприятным парнем. А ведь сперва он тоже говорил ласковые слова, обещал защищать и во всем поддерживать.

«Это все из-за меня, это я неправильная! И притягиваю неправильных», — с тоской думала Аглая, сидя все в том же злополучном сквере на все той же лавке. И вновь слезы катились по осунувшимся щекам, обжигая свежую ссадину, кое-как замазанную косметикой. «Упала, я просто упала», — ответила она соседке по квартире и коллегам на работе, и ей было ужасно стыдно, будто это она кого-то ударила.

«Как же я себя ненавижу!» — подумала Аглая, закрывая лицо руками.

Внезапно рядом с ней снова оказался человек с белыми волосами, точно принесенный сырым ветром и холодной моросью. Магистр Насекомых, как вспомнила Аглая. И на этот раз совсем не испугалась. В конце концов, странный знакомый недавно по-настоящему помог, ничего не требуя для себя.

— Ой… Снова вы? А я вам не смогла дозвониться, — даже обрадовалась Аглая.

— Извините, на тот момент были проблемы с сим-картами. Я в Москве проездом. Живу то здесь, то там… В России, за границей, езжу по нашим городам и по ближнему зарубежью, — немного рассказал о себе странный знакомый.

— А! Так вы артист? — догадалась Аглая, не представляя, что ей посчастливилось познакомиться с некой звездой. Возможно, в сквере он как раз отрабатывал номер с бесшумным появлением.

— Фокусник в некотором роде. И еще немного естествоиспытатель-натуралист, — кивнул Магистр Насекомых.

— Это так интересно, — выдохнула Аглая, тайно завидуя новому знакомому. — Не то что у меня.

— Почему вы опять здесь? Вам снова некуда идти? — спросил он, садясь рядом и раскрывая широкий черный зонт, вновь заслоняя от накрапывающего дождя.

— Н-нет. Я просто сижу. У меня все хорошо благодаря вам. Снимаю квартиру и вообще… я стала умнее и взрослее, спасибо вам!

— Но вы снова связались… не с тем? — украдкой кивнул на синяк Магистр Насекомых. — И снова развеиваете на ветру осколки разбитого сердца?

— Да, — дрогнул голос Аглаи.

Она заплакала, обнимая себя руками и сжимаясь на промозглой скамейке. Она не просила понимания, не надеялась на сострадание, ведь все случалось из-за ее собственной неисправимой глупости. Так ей казалось, но Магистр Насекомых вдруг вытянул руку и осторожно погладил по голове.

Аглая вздрогнула и только сильнее заплакала, но от этих спонтанных неуверенных прикосновений становилось хоть немного легче. Новый знакомый тихо шептал бессмысленные слова поддержки, убеждал, что все будет хорошо. А она едва слышно рыдала и надеясь, что хоть кто-то облегчит ее страдания и вырвет из ловушки, в которую каждый раз манило Аглаю ее собственное сердце.

Она хотела любви, понимания и покоя, но в голове сливалось много образов «идеальных парней». Каждый из них представлялся сильным своей агрессивностью, резкостью и самоуверенностью — именно такими она видела настоящих мужчин. Магистр Насекомых, этот странный городской сумасшедший, в их число не входил, слишком мягкий, слишком понимающий — так уж нашептывал Аглае ее неверный внутренний голос.

— Скажите, что мне делать? Что мне делать, чтобы снова не попасться? — спрашивала она, заглядывая в грустные фиолетовые глаза, когда немного успокоилась.

— Научиться уважать себя? Не позволять называть «дурой», не позволять обесценивать то, что вы делаете? — отозвался Магистр Насекомых. Аглая нахмурилась и решительно ударила кулачком по спинке скамейки, восклицая:

— Тогда я обещаю! Обещаю себе больше никогда не связываться с такими душными типами! Вот с этого дня обещаю: больше никогда!

Она улыбнулась, словно освобождаясь от тяжелой ноши. Теперь-то она точно не вступила бы в отношения с «неправильным» парнем. Не позволила бы оскорблять себя и тем более бить. Так она решила, так поклялась перед новым знакомым, намеренно стыдя и уничижая себя из прошлого. Аглая видела себя прекрасной бабочкой, выбравшейся из кокона.

— Аглая… Зачем ты сейчас сказала это… Зачем сказала при мне, ох! — неожиданно отпрянул Магистр Насекомых, точно его ударили.

Аглая не поняла, что случилось. Она не умела оценивать сказанное, ей все время казалось, что она кого-то обижает, задевает, неверно обращается. В этом ее убедил еще Денис.

— Что, что сказала? Извините, извините, не хотела вас… — пролепетала Аглая, тут же теряя свой боевой настрой.

— Ты не обидела меня. Ты дала обещание, такое горячее и опасное, — с мукой выдохнул Магистр.

— Н-но почему при вас нельзя давать обещания? — вскинула брови Аглая.

— Потому что… Если их нарушить, из-за меня на вас падет ужасная кара.

— О чем вы? Это же какая-то мистика, вы верите в такие вещи? — пожала плечами Аглая. Она не понимала, чем так опечалился собеседник и почему он глядит на нее с неискупимым чувством вины. Сама она немножко верила разве что в натальные карты и в гороскопы, хотя астрологическая расшифровка ее имени совсем не отвечала ее настоящей судьбе. Да и разве могло жаркое обещание самой себе в присутствии другого человека как-то навредить?

— Аглая, послушай меня, еще не все потеряно! — воскликнул Магистр Насекомых, пугающе хватая за плечи и разворачивая к себе: — Ты пообещала себе не встречаться с парнем, который будет тебя унижать или подавлять. Так вот и не встречайся. И проживешь долгую счастливую жизнь. А если… Если… Нет, просто не встречайся.

— Уходите, вы сумасшедший, — испуганно вскочила Аглая. Нет, такие типы в друзьях ей совсем не нравились, даже если представлялись фокусниками и артистами. Даже если утешали, гладя по голове.

— Ладно, я уйду. Но помните: если я вернусь, значит, вы снова встретили «не того», я вернусь с предупреждением, надеюсь, это спасет вас, — вздохнул Магистр Насекомых, сложил зонт и ушел прочь по улице. Аглая с тоской глядела ему вслед, уже сожалея, что так грубо обозвала его. Но он по-настоящему пугал чем-то нечеловеческим, точно лишь надевал, как костюм, оболочку приятного молодого человека. Нет, такие знакомые слишком пугали, поэтому Аглая осталась в сквере в смешанных чувствах, еще незримо оплакивая свою печаль, но уже исполненная светлой надеждой.

***

Через два месяца разбитое сердце Аглаи снова согрело тепло любви. Впоследствии она не могла вспомнить, где встретилась с Никитой. Кажется, тоже в кафе, как и с Денисом. Но общаться с новым парнем оказалось намного проще и приятнее.

Ему нравились и дешевые платьица из полиэстера, и за стразы он не ругал. И друзьям представил с удовольствием. Несколько раз они шумной молодежной компанией ходили на футбол, а потом ездили на море.

Аглая отогрелась и обрадовалась, что теперь ее жизнь по-настоящему наладилась. Вскоре ей не пришлось снимать половинку квартиры: она с радостью поселилась у Никиты. И он не возражал, не критиковал и, казалось, замечал любые мелочи, вроде вкусно приготовленного обеда или новой стрижки возлюбленной.

Почти полгода Никита казался самым надежным и прекрасным: выпускник истфака, мужественный накаченный реконструктор, который умел фехтовать тяжелым мечом, он отвечал всем параметрам «идеального парня».

Была в его прошлом, впрочем, какая-то темная история. Якобы из-за интриг профессоров ему пришлось перевестись на другой факультет или в другой ВУЗ, Аглая так и не поняла из туманного рассказа. Да и какое это имело значение?

Теперь-то он успешно работал личным помощником известной бизнес-леди, которая за что-то отметила его своей милостью. И за расторопное служение у Никиты появлялось буквально все: и дорогая машина, и хорошая отделка в квартире, и нужные связи. Хотя он так и не рассказал, чем именно занимается.

Аглая сначала подозревала, что Никита вместе с госпожой начальницей проворачивает что-то незаконное. Но возлюбленный уверил, что все более чем законно и даже радушно провел экскурсию по компании. Тогда вопросы о странноватой должности Никиты отпали. Да и зачем интересоваться кругом обязанностей? У Аглаи была своя работа. Впрочем, Никита порой недовольно морщился:

— Может пошлешь куда подальше эти «холодные звонки»? Ты вон какая вымотанная, синяки под глазами.

— Да как-то привыкла, — отшучивалась Аглая, хотя и сама порой думала, что хотела бы год-два просто отдохнуть и побыть хорошей женой. Да-да, именно женой.

Хотя они пока не подали заявление, но Никита явно показывал, что собирается официально оформить их отношения. А там и до декрета недалеко… Пожалуй, цепляться за не самую престижную работу и впрямь не имело смысла. Аглая просто радовалась новой безоблачной жизни. Разве что ее забавляло и порой заботило, насколько ревнив ее новый избранник.

— Эй, тебе что, тот мужик с экрана больше меня нравится? — фыркал он порой, когда они вместе смотрели кино.

— Да нет, он просто играет интересного персонажа, — оправдывалась Аглая, не понимая, как можно всерьез ревновать к голливудским актерам. Никита говорил, что очень легко: мол, они занимают мысли, значит, это повод. Но на такие безобидные чудачества Аглая только пожимала плечами.

— Ух, хрен с ушами! Как на тебя посмотрел! — мог сказать на улице Никита, имея в виду совершенно случайного прохожего. И это напрягало уже больше, чем колкие замечания в адрес актеров.

— Да никак не посмотрел, ты чего? — удивлялась Аглая. — Я и не видела, кто там смотрел.

— А ты ему еще подыгрываешь? — впадал в ярость Никита, и Аглае с каждым разом стоило все больших усилий успокоить его. Впрочем, до определенного момента ревность воспринималась как игра.

Все изменилось, когда однажды зимним воскресным вечером в дверь позвонили. Аглая удивилась и решила проверить, кто пожаловал, не беспокоя Никиту, который в гостиной старательно проходил новую видеоигру.

Аглая вышла в общий коридор и приникла к глазку в двери, а потом похолодела от неожиданности: возле лифтов стоял Магистр Насекомых. Все такой же бледный тип с белыми волосами и фиолетовыми глазами, облаченный в темно-серый строгий костюм. Он совершенно не менялся, и это пугало даже больше его внезапного появления. Хотя Аглая не представляла, как он добыл ее новый адрес. Она ведь порхала, словно бабочка, из квартиры в квартиру, как могли бы отметить некоторые злые языки.

— Откроете? — спросил Магистр Насекомых, точно видя сквозь стены. Аглая вздрогнула, но повернула замок-вертушку и приоткрыла дверь на щелочку.

— Бегите от него, чтобы не нарушить обещание. Ваш Никита не тот, за кого себя выдает. Он помогает не просто бизнес-леди, а проклятой колдунье, — непривычно торопливо выпалил обычно сдержанный Магистр Насекомых.

— Бежать? Да я же впервые счастлива! — воскликнула Аглая, очень надеясь, что Никита не услышит их разговор. Ведь его сильно поглотила игра. Впрочем, теперь хотелось, чтобы он стоял за спиной и одним своим атлетическим видом отгонял незваных гостей.

— Уходите от него, я вас прошу. Это не предупреждение. Сейчас… Сейчас я прошу как друг, если вам будет угодно, — умолял собеседник.

— Не вмешивайтесь в мою личную жизнь! — возмутилась Аглая. — Он… он же другой! Я не нарушаю обещание! И какой колдунье? Ох, я так и думала: у вас практика «мага», так ведь?

— Да. Так. Но я не из шарлатанов. Я действительно маг, — не слишком убедительно признался Магистр Насекомых. — И я не хочу, чтобы вы попали под действие моего проклятья. И уж точно не хочу, чтобы вас как-то использовала через Никиту та ведьма. Но это маловероятно. А вот мое проклятье…

— Уходите, пожалуйста. Я не верю в магию. Уходите! Не рушьте мое личное счастье, — торопливо отозвалась Аглая и захлопнула дверь прямо перед носом этого сумасшедшего. Нет уж, если бы он решил заявиться еще раз, она бы точно попросила Никиту набить этому странному фокуснику самодовольное лицо.

— Кто приходил? Эй, Аглая, ты что, любовников заводишь, пока я из сил выбиваюсь, впахиваю ради тебя? — раздался недовольный голос Никиты.

— Нет, это был просто… — Аглая хотела сказать «друг», но продолжила иначе: — Один городской сумасшедший, распространял свою «брошюрки».

— Да? А на вид он как гей-парада сбежал, я видел его у наших окон вчера. Все высматривал тебя в окошке.

— Так он меня преследовал! — ужаснулась Аглая. — Никита, защити от него, пожалуйста! Не пускай сюда.

— Не пускать? А чего ж дверь сама открыла сейчас? Преследователь ли? Или хахаль твой новый?

— Какой новый… Какой хахаль?.. — совершенно растерялась Аглая. А Никита внезапно навис ужасной тучей, его крупные руки пугающе потянулись к ее шее. Показалось, что он собирался задушить на месте.

«Я… Я все-таки ошиблась! Нарушила обещание, надо бежать! Сейчас бежать! Магистр Насекомых был прав!» — подумала Аглая, приникая спиной к стене, сливаясь с ней испуганной кариатидой, но не двигаясь с места. Страх сковал оцепенением, но Никита вдруг переменился. Он не ударил, а весело потрепал за щеку и рассмеялся:

— Ты чего, глупенькая? Я же пошутил. Ну, мало ли городских сумасшедших. Шуток не понимаешь?

Аглая вздрогнула, сбрасывая кокон ужаса. Никита небрежно обнял ее и звонко чмокнул в губы, широко ухмыляясь. Он веселился, точно еще миг назад не выглядел, словно разъяренный бык на корриде. Теперь же Аглая совсем не понимала, как оценивать произошедшее. Шутка? Но от шуток не бывает так страшно. Она решила, что опять слишком много придумывает и из-за своей глупости неправильно все понимает. Но петли незримой уже удавки незаметно стягивались на ее шее.

— Эй, ты кому там пишешь? Дай посмотреть, — буквально на следующий день потребовал Никита, бесцеремонно заглядывая в телефон. И это повторилось и на следующий день, и через неделю. Аглая не сопротивлялась, у нее не было секретов от любимого. Общая почта? Хорошо. Пароль от страницы в соцсетях? Ничего страшного.

Но он ревновал с каждым днем все больше, выдумывая новых знакомых и тут же записывая их в любовники. Ему постоянно казалось, что Аглая подумывает с кем-то сбежать и бросить его, такого замечательного и надежного.

Она убеждала себя, что ревность Никиты — это проявление заботы. Он и впрямь никогда не упрекал ее ни за внешний вид, ни за вкусы, позволяя обустраивать квартиру недешевыми вещами по своему желанию.

— Нравится? — с радостью говорила Аглая, пристраивая на новом комоде какую-нибудь вазочку или примеряя на стену милую картинку или фотографию.

— Неплохо. Если тебе нравится, то мне тоже, — податливо говорил Никита, и Аглая в такие моменты любила его всем существом. Но потом начали пробиваться на поверхность плохо скрывающиеся монстры, живущие под маской приятного молодого человека.

— Ник, я на день рождения пойду? — спросила как-то раз Аглая.

— Какое? Чье? Зачем это? — тут же насупился Никита.

— Подруги… Сокурсницы…

— Ага, конечно! И там будут мужики. Никуда ты не пойдешь! А узнаю, что ты куда-то пошла с другим мужиком, так придушу! — резко переменился в лице Никита, голос его сделался чужим и хриплым.

— Ты еще скажи, стриптизеры, — шутливо обиделась Аглая, но потом начала понимать, что угрозы Никиты вполне реальны. И однажды Никита и впрямь чуть ее не задушил, оставив яркие следы пальцев на шее. Это случилось вскоре после того, как он узнал, что Аглая тайком все же пошла на тот злополучный день рождения.

— Ты сумасшедший! — хрипела она, уже не надеясь на спасение, и Никита в какой-то момент испуганно остановился, точно разбуженный лунатик.

— Ты… ты извини! Извини меня, дурака! Ничего не могу с собой поделать, ну я слишком люблю тебя! Ну, зачем ты уходишь непонятно куда, непонятно к кому! — завыл Никита, готовый упасть ей в ноги. Он опустился на одно колено и принялся жадно целовать ее безвольно опущенные руки.

И тогда она снова поверила, что это настоящая любовь, тем более на следующий день он заботливо подал ей завтрак в постель, подарил огромную корзину ее любимых светло-кремовых роз и еще целую неделю едва ли не на руках носил.

Но только по квартире. Редкие выходы «в свет» — в кино или в торговые центры — сопровождались новыми и новыми сценами ревности. Никите казалось, будто все мужчины жадно смотрят на его слишком красивую спутницу.

— Да как они смотрят, если в кино темно? — еще пыталась шутить Аглая, но Никита только злился. Хотя вроде бы он больше не поднимал на нее руку, постоянно совершенно искреннее извиняясь за тот безобразный эпизод. И все же… Он превратил ее жизнь в беспробудный сон, состоящий из вялых перемещений между тремя комнаты вычищенной и обставленной по ее вкусу квартире.

Аглая погружалась в оцепенение, все больше ощущая себя красивым домашним животным, бабочкой в банке натуралиста. Она не помнила, для чего просыпалась и почему засыпала. Не помнила даже жарких ночей, во время которых возлюбленный что-то делал с ее телом. Что? Когда? С кем? Ее ли? Вся она превратилась в один непроницаемый кокон отрешенности и ничего не чувствовала. И так прошло почти два года.

— Ты дура! — доносились издалека обидные слова. Может, этот новый «Денис» говорил иначе, может унижал в иных формулировках. Но Аглае было уже все равно, ей даже делалось смешно.

— Все водишь своих любовников? — рычал на нее Никита, хотя Аглая уже давно никуда не выходила: необъяснимым образом она бросила работу.

Никита настаивал, что ей не нужно обеспечивать себя, ведь все расходы на нем. Так зачем тратить время на нелюбимое занятие, когда лучше сидеть дома и готовить вкусные блюда? А еще можно гулять в парке, но только не с подружками. Ведь где подружки, там и отговорки про любовников. Гулять можно было только с ним, а одной якобы и опасно, и скучно. Никита еще напоминал про преследователя, Магистра Насекомых. И Аглая безвольно кивала, соглашаясь. Да, и впрямь, для чего ей выходить одной?

А еще у нее больше не было личных аккаунтов в соцсетях: все пароли оказались у Никиты. Она больше не обладала личной карточкой в банке, ведь зарплатную заблокировали, а новую открывать смысла вроде и не было. Никита и впрямь всем обеспечивал и не собирался выгонять, буквально одержимый возлюбленной.

Но жизнь Аглаи необратимо превратилась в беспробудный кошмар. И снова она нигде не находила поддержки: родители убеждали, что Никита в сто раз лучше Дениса, верный и заботливый. При личной встрече он произвел на них крайне положительное впечатление. Он привез каждому члену семьи Аглаи дорогие подарки и клялся, что будет защищать свою избранницу. Да, защита в клетке — защита от всего мира, определенно.

Она была в коконе. И ни с кем не могла поделиться тем ужасом, который сковывал ее разум. Все подруги и сокурсницы как-то все забыли об Аглае, ведь она на пару лет пропала, не отвечая на звонки и не приходя на возможные встречи. У Аглаи не оставалось сил сопротивляться, точно ее обложили тяжелыми матрасами и подушками, мягкими, но удушающими.

«Ты нарушила обещание, ты снова попалась, как бабочка в сети паука», — поняла она, вспоминая Магистра Насекомых. Но он больше не приходил, не появлялся последним предупреждением. А, может, это Никита заблокировал все сообщения от незнакомцев в мессенджерах.

— Отпусти меня, дай уйти от тебя. Выгони, в конце концов, — слабо воспротивилась однажды Аглая, рассчитывая, что ей наконец-то велят складывать вещи, как сделал Денис. Но Никита только возмутился, грозно вскидывая брови, а потом снова обратил все в шутку.

— Отпустить волной птицей в небо? И куда ты пойдешь без работы? Послушай, я не такой эгоист, я же забочусь о тебе.

— Никуда… — пробормотала Аглая, вновь погружаясь в объятья кокона.

— Вот и хорошо. Мы везде вмести ходим, если тебе куда-то надо, то пойдем хоть сейчас. То есть завтра, сейчас я на футбол иду. Кстати, давно хотел сказать: отдай мне, пожалуйста, свои ключи от квартиры. А то у нас дверь стала заедать, сломаешь еще, а потом у двери будешь плакать. Да, пусть ключи лучше пока побудут у меня, а ты посиди дома, — с деланой заботой отозвался Никита. — Но я их скоро верну, только дверь починим.

Аглае хотелось кричать и крушить все вокруг, но она безропотно отдала свои ключи Никите. Да, дверь заедала. Конечно, просто заедала дверь. Только не дверь в квартиру, а зыбкий лаз, путь на свободу. Аглая поняла, что ее ловушка с лязгом затворилась, она не могла сопротивляться.

Никита беззаботно ушел с друзьями на футбольный матч, а ее запер на внешний замок, который открывался только ключом. Золотая клетка окончательно захлопнулась, но Аглая ощущала себя не птицей — насекомым, раздавленной гусеницей.

С тоской она вышла в кухню, думая, что намеревается готовить. Все для него, все для Никиты. Да-да, она собиралась сделать новое вкусное блюдо, легкую закуску, которая понравилась бы ему после возвращения с матча.

Но на этот раз программа давала сбой: Аглая просто стояла возле разделочной доски с ножом, а потом зачем-то подошла к окну и вспорола им сетку форточки. Вскоре руки ослабели, нож упал на пол, гулко ударившись о черно-белый кафель.

Аглая бессильно села на подоконник, чтобы не упасть, и приникая к морозному стеклу. За окном поднимались порывы холодного осеннего ветра. Два года назад от таких же порывов укрыл зонт Магистра Насекомых. А теперь никто не приходил чудесным спасителем. Никто не вытаскивал из этой красивой ловушки для насекомых.

Ей сделалось смешно, гибельно смешно: она все же нарушила обещание, данное Магистру Насекомых, совершила глупейшую ошибку от неумения понимать себя, от вбитых с детства установок, от нежелания меняться. Магистр Насекомых не желал ей зла, единственный, кто просил ценить себя. Но теперь именно его проклятье окутывало Аглаю. Она чувствовала всем телом необратимые изменения. Теперь она верила в колдовство. И не сомневалась, что Никита служит ведьме, и полагала, что Магистр Насекомых тоже далеко не добрый маг.

Она беззвучно рассмеялась, сжимаясь на широком подоконнике у раскрытой форточки: «Думаешь, Никита, я никуда не пойду? Думаешь, ты запер меня? Ой, нет! Нет-нет! Я пойду, я даже полечу».

Аглая погрузилась в тягучий полусон наяву, она ощущала, как ее окутывают паутинные нити, точно шелкопряда. Руки и ноги ломило, сильнее всего пульсировала кожа под лопатками.

Вскоре от боли она потеряла сознание, но лишь на миг. Еще через секунду она уже выпорхнула прочь сквозь прореху в москитной сетке, которую как будто случайно проделала для себя кухонным ножом. Она все понимала, догадывалась. Угроза Магистра Насекомых сбывалась, зря она раньше не верила в магию.

Ведь Аглая уже давно чувствовала в себе легкокрылое создание, томящееся в тесном заточении человеческого тела. Наконец ее кокон оцепенения распался.

Она устремилась в ночь, увлекаемая порывами ветра, легкая сизая бабочка-пяденица. Не стало несчастной запертой девушки Аглаи.

Больше никто не изводил ее ревностью, никто не обзывал «дурой». Но и свободы она не обрела: порывы холодного ветра очень скоро прибили ее к земле, едва не ломая тонкие посыпанные узором пыльцы крылья. Бабочки не живут холодной зимой.

Похоже, она умирала, распростертая на мокром асфальте, наставали последние мгновения. Но она ни о чем не жалела, впервые за долгое время ощутив чарующую бессмысленную свободу. На настоящую свободу она оказалась неспособна.

— Аглая… Аглая… Зачем же ты так? — тяжко вздохнул Магистр Насекомых, склоняясь над ней.

***

И паришь ты на стылом ветру, растрепанная и немая. Кто же сделал это с тобой? Ох, Аглая-Аглая-Аглая.

Да, это сделал я, ненамеренно, но обманул. Что думаешь? Я ужасен и зол? Не так ли? Но я пытался ее спасти.

Просто не давай при мне таких обещаний, прошу тебя! Для заключения контракта с моей магией не требуется бумага, лишь искреннее желание связать себя невыполнимым обещанием.

Аглая теперь бабочка в моей коллекции, которая грустно порхает среди коробок и аквариумов. Я не держу ее в клетке, но она не улетает. Чаще, чем остальным, я позволяю ей питаться моей жизненной силой, чтобы побыть в человеческом теле.

Нет-нет, не подумай, мы просто друзья. Вернее, несчастная пленница и не менее несчастный палач. Скажешь, я не лучше тех, кто над ней издевался?

Думаешь, я мог бы расторгнуть контракт? Но моя магия так не работает. Обращение неизбежно случится, если нарушить обещание. Если бы я мог, я бы остановил исполнение угрозы. Но я не властен над этим.

И порой мне кажется, Аглая желала такого исхода, чтобы не совершать больше ошибок, чтобы сохранить хоть немного теплоты в изорванном предательствами сердце. Порой приходится спасать людей от самих себя.

Скажешь, проживание в инсектарии — это не спасение? Пожалуй. Но, возможно, однажды я освобожу ее. Возможно, однажды я сам освобожусь. И больше мне не придется слушать это исполненное осуждением стрекочущее молчание насекомых.

Коллекционер III. Безумие Магистра Насекомых

Ты думаешь, я злодей? Но, знаешь, расскажу тебе свою тайну: я действительно городской сумасшедший. Несчастная Аглая была права. Магистр Насекомых не в своем уме, и разговаривает он сейчас, возможно, исключительно с воображаемым собеседником. Если хочешь, погрузись на дно моего помешательства. Сегодня я сниму маску нормальности и расскажу о себе без прикрас и объяснений со скидкой на твой понятный мир. Сегодня речь пойдет не о коллекции, а о коллекционере.

***

Я не слишком много знаю о самом себе. Не знаю, как именно получил волшебную силу. Возможно, я подкидыш фей из другого мира, из Зачарованного Леса, случайно попавший на вашу серую Землю. В каком году? Лучше спросите, в каком веке. Но вроде бы в конце двадцатого. Смешно: говорю и не верю… Да, я не слишком уверен в том, что происходило со мной до того, как я стал Магистром Насекомых.

До того, как я осознал свою магию, мой разум пребывал в туманной череде разрозненных образов. Они обрушивались на меня и путали воспоминания, сны и реальность. Только с годами я сумел подчинить их. Возможно, в Зачарованном Лесу дети фей учатся этому с рождения, но меня же только ругали. Буйная фантазия ребенка никого не очаровывала, а лишь пугала.

Когда-то у меня были опекуны, но никто меня не любил. Но этого я тоже доподлинно не помню, лишь ощущаю пустотой в сердце. И даже если я из Зачарованного Леса, мне не вернуться. Полагаю, для фей я живу в иной реальности, неправильной и искаженной.

Мой мир состоит из звуков и смыслов, ярких образов, разноцветных, претерпевающих спонтанные метаморфозы. Я не слепой — я сумасшедший и вижу мир не совсем таким, каким он должен быть. Совсем не таким для тебя.

Кто-то, не помню кто, рассказал о моем безумии. Нет, лучше сказать о моем мире. Ведь этот мир никому не мешает, даже мне не препятствует трезво рассуждать. В моей голове по извилинам мозга вполне здраво путешествуют мысли. Я могу принимать решения, у меня много знакомых, хватает полезных связей, также я полностью контролирую свое тело. Вроде бы это можно считать нормой. Или нет?

Кто-то поведал о моем мире как о безумии. Кто-то сказал, что меня ведут образы и голоса, которых не существует в их реальности. Реальности всех тех, кто отрезан от меня ширмой другого зрения. И с тех пор за мной охотились как за опасным для общества. Я подозреваю, что это были близкие мне люди. Возможно, я как-то навредил им своей неуправляемой магией?

«Что ты сделал! Куда ты переместил отца? Верни его! Верни!» — кричала женщина, которую я звал матерью. Неужели я убил своего отца-опекуна? А, может, случайно отправил в другой мир. Кажется, тогда мне было шестнадцать лет.

Но я не помню. Ни себя в детстве, ни их не помню. Возможно, тогда у меня еще не было магической силы. Возможно, я еще не превращал людей в букашек и не умел перемещаться сквозь пространство. Но временами уже открывал запретные двери, когда злился, когда сила искала выход.

Между тем тогда я даже мухи не обидел. Это пришло потом. Или все же обидел? Или я убил отца, переместив сквозь портал в неизвестность? Не помню и вряд ли когда-нибудь вспомню, но женщина, что звалась матерью, отказалась от меня, боясь за себя.

Последний раз я видел ее у ворот больницы и в кабинете врача, где она подписывала какие-то бумаги. Но меня никогда не называли убийцей. Надеюсь, отец-опекун сумел вернуться, надеюсь, портал не отправил его на дно моря или на холодные пики гор. Я бы мог поискать его сейчас, но я не помню даже их имен. Или боюсь вспомнить? Возможно, я действительно причинил им зло.

Но мух я тогда точно не обижал, нет-нет. Кстати, вокруг мух всегда развивается невероятная волнообразная туманность, напоминающая космическую… Я с детства видел разноцветного скопления эмоций вокруг каждого живого существа, но раньше я не питался чужими чувствами. Говорят, вернее, теперь-то я точно знаю, что остальные ничего подобного не видят.

Вероятно, это выглядит как ауры из «Бессонницы» Стивена Кинга, однако я не придаю никакого значения той картине реальности, которая для меня привычна. Может, просто иначе устроены мои глаза, а не мозг, даже если и мозг — образы не преследуют меня, я просто живу с ними. Но меня заперли!

Когда-то. То ли давно, то ли недавно. В какой стране? В каком мире? . В этой стране зимой шло много снега — одно я знаю. И на сколько лет заперли? На год? На два? На три? Наверное, на три. Не помню, не ведаю. Не могу точно сказать, ведь это кто как считает, кто чем мерит ценность потраченного времени. Не помню сколько мне было и есть лет, как будто молод и стар одновременно. Количество прожитых лет, на мой взгляд, также не очень важно. Ведь не годами измеряются дела человека, а человека измеряют не внешним видом, а делами.

Впрочем, дела мои теперь таковы, что не имею я права читать морали и наставлять якобы заблудшие души. Но тогда, много лет назад, в другом или этом мире, я имел полное право взывать к людям, но не хотел. И сейчас не горю желанием.

Тогда меня заперли, сначала обрили и накололи успокоительными, потом выдали пижаму и поселили в палату с железными кроватями. Или наоборот… Я и не сопротивлялся, мне казалось, будто мне желают добра. Или нет? Или не мне?

Утром в тот день цветок на подоконнике радужно переливался волнами, а змея на несуществующей люстре привычно махала хвостом. Но после успокоительных я ее больше не видел, как и тех ультрамариновых и песочно-прибрежных близких, тех, извивающихся обратно пропорциональными спиралями среди иголок ковра. Ковра не существовало, а близкие — кажется, все же опекуны, а не родители — тогда еще существовали. Но потом исчезли. Или я исчез, или сменился витраж, мой мир погас, и я перешел в мир другой, где стал Магистром Насекомых.

Но тогда меня увели по павлиновой лестнице, птицевато-неправильной. Павлин расправил хвост и поседел, став взглядом заводской трубы, носящейся переливчатыми крыльями. А каменное небо выглядело посторонне-родным и приверженным консерватизму. Что? Это звучит как бред? Но это был мой мир, и я бился головой о стену, чтобы доказать всем его реальность. В юности еще веришь в возможность доказательств. Бился и бился, ощущая под кафелем не стену, а дверь.

Но вытянутые люди с картин Модильяни погрузили меня — или кого-то другого вместо меня — в водоросли смирительной рубашки и утащили туда, где водяные линии тетрадных полос впиваются в землю. Я просидел бесконечность в темноте. Но не верьте мне, не верьте… Все было, возможно, вовсе не так. Я сидел во тьме, или тьма сидела во мне.

А потом меня раздели и принялись поливать из шлангов. И на кафеле было слишком много жучков-скалолазов моей беззащитности под огненными струями воды. Жучков тоже никто не видел, кроме меня, и те жучки еще не были обращенными жертвами дара. Мои пурпурные мучители знали, что я опасен, а я не знал. И меня, отмытого в окружении жучков, снова вернули к тумбочке в пижаме в хоровод стен, из которых вырастали разноцветные травы и яркие цветы.

Линии из-за окна в блеклом абажуре решетки уходили хребтами скал в землю и ползли ко мне жадностью жирных пальцев. Но я не ощущал противления и оставался спокоен, даже когда меня часами спрашивали, что и почему я вижу. Они, эти жирные пальцы, рассказывали, что должен видеть: будто нет ни трав, ни жучков, ни змеи, ни люстры. Будто у доктора не растет на голове целый город с небоскребами без окон.

А я молчал тщательно, как вымытый жучок-скалолаз. В конце концов, нет смысла отвечать, когда мы созерцаем одну реальность. А когда созерцаем разные, то смысла еще меньше. Глаза у всех разные, никто нам не ответит доподлинно, как и что входит в сознание иного. А о правильности «пурпурные» судили слишком пространно-обыденно.

И аналогии поэтов имеют немало общего с прямым созерцанием связи предметов, с предметами смысла. Правда, не все, что я видел, обладало смыслом, хоть я догадываюсь, что все в своем ключе обладало очертаниями и целью. Как и омонимы: ключ дверной и ключ земной.

Но «пурпурные» старались, от их игл, источающих нейтралитет, я стал вялым и видел сумрачные сны, но не изменилось ничего в моем восприятии, в том, что я созерцаю и по сей день. Зачем менять то, что не причиняет лишних неудобств? Может, является излишним, но об иной организации мира я узнал только по рассказам невидящих.

Наверное, им представляется что-то свое, может, скрываются мелкие детали, например, желтые колеса велосипедов на крокодиловых крыльях. Впрочем, крокодиловые крылья я видел только у одного велосипеда, остальные просто давили нецветную пленку начала в конце, наматывая старые фильмы на разноцветные цепи.

Ох, для тебя это тоже бред, не так ли? Или ты тоже видишь? Ты боишься бреда? Почему? Крокодиловые крылья никого не ранят, не угнетают и не подавляют, как порой умеют друг друга люди.

Но меня все лечили, исправляли. И я решил сбежать, не помню, как и почему. Просто решил. И сбежал. Похоже, тогда впервые проявилась моя настоящая сила: я открыл дверь в стене, дотронувшись до незримых нитей. Мне показался сияющий черно-белыми сплетениями коридор, и я шагнул за порог.

Как я выбрался с территории больницы? Почему меня не поймали? И что это был за коридор? Полагаю, мне удалось открыть магический портал, но тогда я ничего не знал, не ведал, просто шел.

Помню только, что тогда еще никого не покалечил. Возможно, я применил какую-то хитрость: спекуляции разума иногда поражают мое существо своей пронырливой изобретательностью. Похоже, я просто спокойно вышел из двери на другой стороне призрачного коридора. Но мне зачем-то понадобилась хитро украденная скрепка, я что-то открыл ей. Может, обычную дверь в палате? Может быть, но порталы, так или иначе, потом стали моими верными спутниками.

А тогда я бежал куда-то по привокзальным складам, мимо заброшенных элеваторов, сортировочных станций и многолюдных платформ. Там все покрывало единое марево без четких образов, болотно-зелено с оранжевыми пятнами.

И двери! О, как же много я узрел дверей! В пространстве открывались разноцветные двери, они наверняка вели в другие миры, возможно, в другие времена. Тогда я не умел открывать порталы по своей воле, поэтому боялся тянуть за ручки этих дверей. Но из одной я точно выбежал сам. Или вылетел?

В переплетении белых линий и призрачных образов я видел множество картин, в том числе и себя с крыльями в образе стрекозы-альбиноса. И некоторых людей тоже видел с очертаниями насекомых, но лишь некоторых. Тогда я еще не стал Магистром и ничего не понимал. Тогда я был беглецом из больницы для душевнобольных.

Помню, что скитался и мерз, помню, как легко и ясно взлетало мое тело, словно его не существовало, совсем как во сне. Может, тогда я действительно летел, запрыгивая на ржавые стены контейнеров среди забытых складов. В каком мире?

В другой пограничной реальности сбежавших сумасшедших, где все завалено сломанными контейнерами. От ржавчины всегда вспархивают термиты-переселенцы… Ах да, у тебя не так, извини, немного отвлекся.

Тогда я летел стрекозой-альбиносом сквозь черно-белые сплетения, почти прозрачный и свободный. Вспорхнувший от собственной ржавчины свободный термит.

Но пурпурные санитары и лиловые милиционеры окружили меня на перевернутом темном пространстве пустыря. Да, вроде бы трое санитаров и одна бирюзово-фиолетовая медсестра, которая считала себя достаточно сильной, чтобы справиться со мной. Наверное, она догадывалась, что я не опасен, тогда не был опасен.

А когда стал? Однажды, когда научился подчинять скопления черно-белых линий, завязанные на эмоциях людей. Может, это было давно, может, в другом мире, может, не со мной. Сны и реальность равны в моих воспоминаниях. Но во снах я чаще вижу настоящее, мое настоящее, поэтому хронология не стирается.

Да-да, четко запечатлелось, как я прятался за исходящими молчаливыми воплями пустыми бочками, выглядывая из-за угла контейнера. Санитары носились, как тени без лиц. О, думаю, ощущение людей без лица знакомо каждому. Тебе ведь тоже порой мерещились они? Стертые и чужие. И я тонул среди их безразличного невеселья.

Продолжим рассказ. Хочешь узнать, сумел ли я уйти? Не в этот раз: сотни ярких дверей в другие места в тот вечер предательски померкли, я потерял сфокусированное зрение, вновь мой мир состоял лишь из хаотических ярких образов.

С моста свисали лианы, но рассыпались от взгляда, и я так бежал под стеклянным перезвоном лианного дождя. Город все еще спал, немых криков о помощи никто не слышал, а из оружия у меня была только скрепка. Я боялся «лиловых» и «пурпурных». «Лиловых», разумеется, больше.

Но поймала меня именно бирюзовая медсестра, державшая наготове иглу. Я позволил себя уронить, но и ее уронил за собой, обвив за шею рукой.

Кажется, тогда я был очень юн и бел, потому что женщина казалась невероятно теплой и великолепной. Я держал ее руку с иглой, сжимал запястье, но не злился и больше не собирался сопротивляться, потому что в тот раз я проиграл. Мне было даже весело.

Я только нагло попросил со свойственной мне хитростью шантажиста: — Поцелуй меня, тогда я позволю усыпить меня. Не зови санитаров, они лишь помешают. Ты очень милая…

Она возмутилась, но я всегда был красив, чрезмерно утончен, как лгало распластанное салатовым почерком зеркало. А «бирюзовая» была наверняка сочно-взрослой и, кажется, испорченной. Я уже тогда знал, что нравлюсь ей. Она усмехнулась, но не попыталась освободиться:

— И как мне тебе верить?

— Я сейчас разомкну пальцы и стану беспомощно-податливым в твоих руках, я имею право быть успокоенным не только этим жалом, — ответил я.

И, возможно, тогда сработала магия фей. Возможно, нас окутала лиловая пыльца настоящего помешательства.

Она не сопротивлялась, я обвил ее шею и действительно разомкнул пальцы, совершенно податливый и почти смирный. А потом ее губы мягко попробовали мою нижнюю губу, затем приоткрытую верхнюю. Я не знал, счастье ли это или агония, только лежал с широко открытыми глазами, но времени она не теряла и практически машинально вскинула свое орудие.

Игла ужалила в вену у сгиба локтя той самой руки, которую я послушно опустил. Больше не помню ничего. Я проснулся малиновым утром зафиксированный кожаными ремнями поверх пижамы, но не ощущал сопротивления, только сонливость и лень.

И я захотел организовать второй побег, но уже не просто так, а чтобы снова получить тот ядовитый поцелуй. Правда, я догадывался, что не стоит рассчитывать на такой же исход. Только побега не потребовалось: бирюзовая медсестра пришла сама, делала вид, что намерена лечить меня. С тех пор я с удовольствием рассказывал ей о своем мире.

Тогда же я узнал в полной мере, что она не видит и половины, а еще больше просто никогда не замечает. Тогда я сильно разочаровался в ней, во всех таких же незамечающих, но после каждого рассказа она тайком раз за разом все слаще и дольше пробовала мои губы.

Мне нравилось. А через месяц она организовала что-то вроде второго побега: отвезла тайком к себе домой и с улыбкой попросила рассказать, как выглядит ее комната.

Оказывается, она и не подозревала, что со штор у нее сочится водопадами стрекозиная ель. Спросишь, что это? Не объясню, ведь ты все равно не увидишь, она просто существует.

Медсестру же забавляли мои рассказы. Она смеялась и восхищалась, пытаясь или не пытаясь что-то рассмотреть, кажется, больше рассматривая мое узкое лицо и худое бледное тело. Хоть я и считаюсь ненормальным, но я далеко не дурак и понял, что все это значит.

Я проникся глубоким отвращением к ее безразличию: она ждала моего тела, а не видений, ждала и боялась, но вот решилась и привела в свой склеп. Да, не комнату, а склеп — болото мушиных крыльев тому верное подтверждение. Никогда не видел более непропорциональной квартиры с множеством углов и болотом на потолке. Но она, эта жаждущая женщина, ничего не замечала.

Она разделась, скинула одежды в огонь пола и превратилась в безглазо-синеглазую модель Модильяни. Я помню свои руки, проткнувшие контуры ее шеи, груди, талии и так далее в талой скучности… В тот день умерли остатки моего детства. Мне понравилось, и я знал, что узнаю еще много женщин. Сумасшедший подкидыш фей, очаровывающий нечеловеческой красотой.

Потом медсестру с разбирательствами уволили, и я был рад: большей обесцененности я не встречал. Я почти проникся к ней отвращением за ее нежелание слушать, за ее безразличие к тому, что я видел.

Впоследствии я встречал еще много женщин и почти всем без особых усилий нравился. Но я уже не пытался восхищаться ими, не пытался рассуждать об агонии или счастье сквозь созерцание странных предметов. Жизнь вообще может рассматриваться как одна большая агония или одно большое счастье. Или как жуткое сплетение и наслоение этих двух начал, словно на картинах кубистов.

Я тогда не задумывался о смысле своего существования. А сейчас? Что сейчас? Я Магистр Насекомых, я заключаю что-то вроде контрактов с людьми, а по исполнению превращаю их в моих воинов. Я оказался сильным магом.

Но чуть раньше, чтобы выйти из больницы, я научился не использовать в речи прилагательных. Меня почти перестали ловить на вранье, проверить не могли, ведь я не лгал: при взгляде на стол мы с врачом оба видели стол.

В итоге я научился говорить, как «нормальные», сдержанно и осторожно. Я научился играть с чувствами людей, научился обманывать. И еще научился тайком строить черно-белые коридоры из призрачных линий, чтобы временами покидать палату. На свободе я старательно фокусировался на важных образах и открывал появляющиеся в пространстве призрачные двери. Но отца-опекуна среди их череды я так и не нашел. Вероятно, есть ошибки, которые не суждено исправить. Но я проверял порталы, открывал двери, и в своих поисках стал Магистром Насекомых, способным появиться в любой точке мира и также внезапно исчезнуть.

Я тайно бродил по городу, ориентируясь по разноцветным скоплениям чувств. Они манили меня необъяснимым теплом. Порой я видел иллюзорных насекомых, чьи очертания окутывали одиноких запутавшихся в себе людей.

То здесь, то там: на переполненных вокзалах и в пустынных скверах, в кипящем метро и продрогших улицах — всюду встречались разбросанные в пространстве нити чьего-то странного отчаяния, смешанного с надеждой. Вскоре я нашел название этому жгучему чувству: последние решительные обещания, которые нередко заканчивались предательством самих себя.

Тогда-то впервые я случайно узнал, как опасно не выполнять данные себе обещания: на моих глазах в бабочку обратилась несчастная девушка. Нет, тогда еще не Аглая, другая.

Она за считанные минуты погибла среди снегов и морозов в снежном парке, и я не успел ее спасти. Не знаю, какое обещание она дала себе в моем недобром присутствии, не ведаю, почему так быстро нарушила его. Но, очевидно, это я убил ее. Похоже, из-за моей ауры у людей-насекомых случаются эти превращение, он чувствуют меня, проклятую стрекозу-альбиноса.

Их внутренняя сущность отзывается и прорастает сквозь нити мироздания. Я отчетливо видел, как вокруг несчастной сиял разноцветный золотистый кокон. Обычные нити мира делятся на черные или белые, но существуют и другие, которые вижу только я, подкидыш фей, Магистр Насекомых.

В тот день я осознал себя как коллекционер. Да-да, я понял, что таких людей, возможно, тоже подкидышей фей, надо защищать от самих себя. И в них на самом деле скрывается магическая сила, но проявляется она только после обращения в насекомое. То ли нас отравил мир Земли, то ли мы все храним вместе с магией отголоски безумия. Но только я не обращался, наверное, потому что ничего не обещал ни себе, ни другим.

Я стрекоза-альбинос, которая для маскировки с легкостью меняет цвета и личины. Так я сумел выписаться из больницы, а потом начал давать представления как фокусник.

Когда и в каком мире? И выступил ли хоть раз на публике? Сложно сказать, мои сны для меня ведь также реальны. Но фокусы и представления — лишь прикрытие.

Мой настоящий мир существует в коридорах черно-белых линий. Там я со временем выткал коконом из шелковых нитей просторные комнаты и целые залы обширной лавки коллекционера. Для каждого посетителя она выглядит по-своему, но она непреодолимо манит тех, в ком скрыто «насекомое». И в ней уже жду я, коллекционер, пообещавший ограждать собратьев от самих себя. Кому-то я служу наказанием, кого-то обрекаю на муки, случайно появившись в их жизни. Кого-то, возможно, и спасаю. Хочется верить, что все усилия приложены не зря.

В тот морозный зимний день над трупом бабочки я все же дал себе обещание: никто из отмеченных этой странной магией не умрет с разбитым сердцем в пустынном сквере в объятьях талого снега.

***

Полагаю, мой рассказ вышел путаным. Но именно так я вижу мир вокруг. Да, ты теперь знаешь, что даже у магов и подкидышей фей может быть шизофрения. Возможно, она не так сильно травмирует разум и не мешает жить. А возможно, даже феи сочли бы меня ненормальным, отравленного цивилизацией собрата, затерянного в людских городах. Порой мне хотелось бы узнать, но вряд ли суждено.

Может, всего сказанного никогда не случалось, может, и я не существую. Но моя коллекция все еще со мной. И мое обещание не нарушено.

Коллекционер IV. Паук-каракурт

Арсений точит острый нож. Он верно помнит: ты придешь. И глаза твои что тина. Арсений плетет паутину…

Что, не знаете, кто такой Арсений? Могу рассказать про него, но этот тип довольно скучный, а вот его нож мне представляется более интересным. Нет? Что-то не то? Обычно так не рассказывают? О, но так ведь рассказываю я, городской сумасшедший, не кто-нибудь — Магистр Насекомых. Могу поведать не только про нож, но и про паука.

Кстати, пауки плетут паутину по определенной схеме. И почему именно по такой? Конечно, в расставленные сети удобнее ловить мух, но ведь существуют разные способы плетения. Не приходилось об этом задумываться? Паутина полна загадок, например, никто не знает, для чего нужны уплотнения-стабилиментумы на привычных сетях. Хотя речь все-таки пойдет не о паутине, нет.

На этот раз я расскажу тебе историю не насекомого, а… одного ножа. Почему? Этот нож теперь у меня на кухне. Удивляешься, что у меня есть кухня в моем призрачном бюро из черно-белых линий, в моем коконе? Ведь я тоже чем-то питаюсь, как и мои подопечные. А где кухня, там и ножи. Но у этого ножа необычная история, просто так ко мне ничего не попадает.

***

Нож гордился своей остротой, скошенным лезвием и темным узором на клинке. «Выпущены в Японии, наследники самураев», — так его представил несостоявшийся хозяин Денис, когда вручал коллеге Арсению, который стал настоящим хозяином набора ножей.

Их было несколько в красивой коробке, все вместе они лежали в темноте шумного склада, а потом магазина, слушая топот ног и непонятные разговоры на множестве языков. Весь его мир несколько месяцев состоял только из звуков. Ножу с самого «рождения» и закаливания нравились резкие щелчки: в такие моменты он представлял, как режет рыбу или мясо. И вот его час настал! Его торжественно вручили на день рождения. Уже семь лет он был неразлучен с Арсением, сделался его верным спутником по кухне и по жизни.

Рядом с ножом расположились на деревянной подставке и другие клинки: безобидные зазубренные коллеги для резки хлеба, коротенькие овощные, скошенный малый нож-сантоку, вытянутый тонкий брат нож-слайсер и несколько других незначительных приятелей.

Но этот нож знал точно — он особенный, универсальный, способный справиться с любой задачей. Нож-шеф, которым режут и мясо, и рыбу, разве что замороженные продукты не рискуют. Нож верил, что он бы и с ними справился. Только хозяин Арсений был добрым, он любил следовать рекомендациям из рецептов: мясо размораживал или приносил полуживую рыбу, которая тихо засыпала на холоде подоконника. Временами она еще взмахивала хвостом, когда Арсений ее разделывал. И ножу это нравилось, в такие моменты он ощущал себя настоящей катаной, вспарывающей тела врагов. А вот девушке хозяина такие полумертвые рыбы на подоконнике совсем не нравились.

— Ой, как она бьется, как хвостом плещет! Сеня, может, филе будем покупать? — в очередной раз посетовала Дина, эта черноволосая зеленоглазая красавица, которая поселилась в их с Арсением доме год назад.

— Ты не смотри, я сам справлюсь, — улыбнулся Арсений. — Я же знаю, что ты боишься разделывать мясо и рыбу.

— Да-а-а, боюсь, — капризно согласилась Дина. — Боюсь пальцы порезать.

— Вот и не бойся, я все сделаю, а ты пока салатик нарежешь, — отозвался Арсений, целуя нежные руки Дины.

Шеф-нож не любил, когда эти тонкие пальчики касались его рукояти. Он ощущал в них некую неправильность, точно скрытый изъян. Возможно, ножу просто нравилось, когда он оказывался в руке прирожденного воина. Стальной наследник самураев верил, что в Арсении живет дух неукротимого фехтовальщика, но хозяин об этом не подозревал и почему-то работал юристом в фирме, связанной с рекультивацией мусорных полигонов.

Нож точно не представлял, как выглядят эти полигоны и чем занимаются юристы, но ощущал смутный страх. Полигон — это ведь другое название для свалки, то есть кладбища всех сломанных предметов? Не так ли? Нож видел, как хозяин и хозяйка кидают в мусорную корзину одноразовые полотенца, рыбью чешую, а еще порой осколки разбитой посуды. Хорошо, что ножи падали на кафель и не бились, как несчастные фаянсовые чашки и тарелки.

— Ой, какая я неуклюжая, — пискнула в тот день Дина, подметая с пола осколки разбитой тарелки для салата.

— Это к счастью! — успокоил ее Арсений, он любил повторять, что любые потрясения — это к счастью. Нож не соглашался, от вида убитой — то есть разбитой — тарелки он испугался и принялся резать усерднее прежнего, изо всех сил помогая хозяину.

— И как я за девятнадцать лет не научилась тарелки-то нормально держать! — сетовала Дина, подметая черепки.

— Подумаешь, я и в тридцать пять их бью, — рассмеялся Арсений, и напоминание о разнице в возрасте заставило его смутиться.

Он слишком долго жил один. По сути, единственным его спутником был нож, помогающий в любимом хобби — приготовлении рыбы и других блюд. А потом появилась утонченная красавица Дина.

Арсений в разговорах с ней вспоминал, как они познакомились на какой-то конференции в одном университете. Он приехал как сопровождающий важного спикера, а она стояла на входе, выдавая гостями бейджи и помогая с организацией, хрупкая первокурсница, только приехавшая в столицу из Сибири. Арсений помнил, как он приехал из тех же мест в свои семнадцать-восемнадцать лет. На том они и сошлись, разговорились, вспоминая черневую тайгу и бездонные озера, которые словно вели в другой мир…

И вот уже прошел год с тех пор, как Дина поселилась в их уютном холостяцком домике на семнадцатом этаже многоэтажки в центре. Ножу все это поначалу не очень нравилось, особенно его раздражало, когда Дина пыталась разделывать мясо: она не резала, а неумело пилила, натыкаясь на хрящи и раня пальцы.

Хозяин старался не допускать ее до шеф-ножа, не позволял причинять себе вред, и тогда потомок самураев успокаивался, радуясь привычной хватке несостоявшегося воина Арсения, который легко снимал неподатливое мясо с костей и потом мастерски жарил сочные куски на их лучше сковороде, милой подруге шеф-ножа. Вместе они творили настоящие шедевры. А вот хозяину с подругой явно не повезло.

— Должна же я сделать Сене котлетки, чтобы он еще больше меня полюбил, чтобы… да-да, — бормотала Дина, когда Арсений уходил заниматься своими непонятными делами юриста. — Пока не работаю, буду прилежной ученицей и хорошей хозяйкой. Да, пока у меня нет других инструкций.

Нож не знал, какие инструкции и от кого должна получить Дина, он только чувствовал, что она совсем не умеет обращаться с клинками. Впрочем, наверное, пленила Арсения чем-то другим, не через вкусную еду.

Оставалось только радоваться, что хозяин не подпускает ее к своему шеф-ножу, разрешая забавляться с несчастными коллегами по коллекции. Впрочем, овощной и хлебный ножи не жаловались. Зато потомок самураев был уверен — он-то воин, в нем живут отголоски меча, так что не пристало ему тратить свои таланты на мягкие продукты. Ведь его острым клинком какой-нибудь ненормальный мог бы с легкостью прирезать и человека. Мысль эта представлялась ножу абсурдной и жуткой, хозяин уж точно о таком не думал.

На следующий вечер Арсений расстарался для своей неумехи-Дины и, просмотрев немало кулинарных роликов, решил сделать чудесную композицию из роллов и суши. И шеф-нож с радостью помогал в тончайшей нарезке свежей рыбы.

— Сеня, а мы пойдем сегодня в ресторан? — спросила Дина, вернувшись из университета. Она училась шесть дней в неделю и, конечно, считала, что ужасно устает от дурацких пар ранним утром в субботу, поэтому Арсений старался каждые выходные чем-то порадовать любимую.

— Нет, солнышко. Сегодня я шеф в нашем ресторане, — с гордостью возвестил он к радости ножа, ощущающего себя сопричастным к триумфу хозяина.

— Ого! Настоящий корабль! Как в суши-барах. Ты оттуда заказал? — с восторгом взвизгнула Дина, подскочив к столу, точно голодная кошка к рыбному прилавку. Арсений специально купил деревянную «лодку», на которой разложил приготовленные изыски, оформив всю композицию тонкими ломтиками дайкона и имбиря. Он уже положил бамбуковые палочки и разлил по маленьким пиалам соевый соус. Такая уж странность нападала порой на обычных русских людей. Японский нож хотел бы беззлобно рассмеяться, если бы мог. Но кухонной утвари, как и насекомым, не полагались голосовые связки.

— Я сам сделал тебе лучшие суши и сашими, — хитро улыбнулся Арсений, нежно целуя Дину.

— Ого, как ты тонко нарезал рыбу! Вот это сюрприз! — восторгалась она.

— Все благодаря ножам, которые нам подарил Денис, — гордо согласился Арсений. Он оттачивал свой навык пятнадцать лет, с тех пор как начал жить отдельно от родителей и вдруг понял, как ему нравится готовить. Нож тоже об этом помнил из разговоров. А что еще делать безмолвной утвари? Только слушать и помнить.

— Денис вообще гений подарков. Он всегда дарит людям именно то, что они хотят, — закивала Дина, восторженно хлопая большими зелеными глазами. Слишком восторженно.

— Важный навык для юриста. Не в плане подарков, а в плане умения говорить людям то, что они хотят, чтобы потом повернуть под нужным углом, — криво усмехнулся Арсений, точно зная некий секрет.

— Будто ты уличаешь Дениса в чем-то.

— Ни в чем, конечно. Просто кое-что знаю о нас, — улыбнулся не слишком весело Арсений. — Компания у нас сложными вещами занимается, все-таки мусорные полигоны и перерабатывающие заводы. В законе столько противоречащих друг другу моментов… Давай лучше ужинать.

— Давай. Не терпится попробовать. Но обещай, что в следующие выходные сводишь меня в ресторан, — промурлыкала Дина и хихикнула: — Хочется показать миру новую сумочку.

— Непременно. Может быть, сходим даже с Денисом и Алей. Свидание вчетвером, классика, — предложил Арсений. — Как тебе это?

— Ах да, с Алей… Ну да, он же скоро женится, — поморщилась Дина, но тут же рассмеялась. — И как это я их случайно познакомила на концерте?

— Очень удачно, похоже, они счастливы так же, как мы с тобой, — нежно дотронулся до ее руки Арсений.

— Да-а-а, ты у меня самый лучший, — с радостью пробуя домашние суши, пропела Дина. — Как же здорово, что ты помог мне пройти студенческую практику в вашей компании.

— Да ты сама молодец, не всех же стажеров оставляют, — похвалил ее Арсений.

— Я освоюсь, честно-честно! Быстро освоюсь и все пойму. И владелица компании у нас замечательная, и Денис такой умный, — щебетала Дина, а Арсений упоенно слушал и кивал, кивал и слушал. А нож отчего-то злился, не понимая, что ему так не нравится. Стальной клинок словно бы прорезали электрические разряды. Все в этой сцене казалось ему фальшивым и неправильным. И восторги Дины, и наивное согласие Арсения.

— Тебе точно не тяжело работать помощником руководителя в нашем отделе? — беспокоился Арсений. — Еще ведь учеба.

— Да ничего, учеба как-нибудь сама разрулится.

И продолжался их безмятежный разговор, дом наполнялся любовью и заботой. На смену осени приходила зима, потом ее оттесняла напоенная ароматами весна. А нож все резал и резал, радостно служа хозяину.

— Чем сегодня будешь меня угощать? — нередко интересовалась Дина. И Арсений с радостью рассказывал. Но порой Дина капризничала, требовала непременно сводить ее в ресторан, попробовать еду других поваров, мол, надо выгулять новое платье. И тогда нож обижался и ревновал, зато Арсений совсем не сопротивлялся, во всем соглашаясь с любимой.

«Какая-то она у тебя двуличная. Честное слово, братан, что-то с ней не то», — все чаще хотелось сказать ножу, особенно когда он слышал тихое бормотание Дины, похоже, перед зеркалом в ванной:

— Еще не время? Хорошо, жду инструкций. Как сохраняю облик? Нормально, у меня есть подпитка. Нет, он ни о чем не догадывается.

Тогда нож по-настоящему испугался, надо было предупредить хозяина: что-то происходило, Дина с кем-то говорила, плела интриги, не догадываясь, что вещи Арсения, пропитанные его аурой, слышат недобрые намерения странной девицы. Но у вещей не было голосов! Вещи могут падать или ломаться, но не предупреждать об опасности.

Странности Дины нож бы простил, но он начал замечать, как из рук хозяина иссякает приятная сила, как перестают они напоминать руки воина. Да еще Арсений последнее время постоянно простужался, хотя в квартире было всегда тепло, даже душно из-за неправильной теплоизоляции на фасаде новостройки. А хозяин мерз, его пальцы соприкасались с рукоятью ножа и оказывались не теплее отполированного металла.

«Это все Дина! Я уверен! Ты должен понять, что с ней не так», — тихо шептал нож, когда Арсений устало отрезал не мясо, а кусок колбасы для бутерброда. Обыденно и привычно. В тот роковой день ничего не предвещало беды, разве что Арсений громко чихал и кашлял.

— Да, Денис, я пару дней взял удаленно, простудился немного. Но скоро вернусь и сейчас работаю в обычном режиме. Да-да, все по графику, — уверил коллегу Арсений, включил ноутбук и сел за кухонный стол, накрываясь пледом и пододвигая к себе несколько пузырьков с лекарствами.

Работать на кухне ему нравилось меньше, чем в офисе, но в нынешние странные времена больных в офис ходить не заставляли, что и к лучшему. Нож-то радовался присутствию хозяина, как верный пес, сторожащий дом. Да, ножу определенно повезло, ведь в квартире у Арсения не было другого стола — только здесь, в окружении шкафчиков, кастрюлек и ряда японских ножей.

Хозяин давно сокрушался, что купил какой-то скворечник с одной крошечной комнаткой, пусть и в центре Москвы. Когда он был юн и холост, ему хватало места, но теперь в их доме поселилась Дина. И, как все женщины, принесла с собой множество новых вещей, заполнив и комнату, и ванную. Да-да, нож так и слышал удивленные перешептывания баночек и бутылочек в шкафчике над раковиной из-за появления огромного количества новых соседей.

— Денис Игоревич, согласуйте, пожалуйста, договор. Спасибо, — сказал в трубку Арсений, кажется, не дождавшись ответа на другой стороне, и устало выдохнул, чихнув: — И почему нельзя все делать вовремя? Почему этот Денис не может посмотреть мои документы чуть побыстрее? Чем он там занят… Эх, не заразить бы Дину.

Арсений честно работал весь день, отвечал с заложенным носом на звонки и проверял документы. Ножом он не пользовался: погрел на обед суп и больше ничего не смог съесть. Похоже, у хозяина поднималась температура. Кухонная утварь беспокоилась за него, но не ожидала, что все сделается еще хуже, когда в дверь привычно два раза позвонит молодая хозяйка.

— Дина, солнышко. Как ты? Устала? Погоди, я маску надену что ли… Разболелся совсем, — с чувством вины приветствовал Арсений.

— Да не надевай, не надо. Ваши бациллы — ерунда по сравнению с тем, что видела я. Мне не страшно, — беззаботно и безразлично отмахнулась Дина.

— Какие еще «наши»? — помотал головой сбитый с толку Арсений.

— Да так, — небрежно вскинула брови Дина и оскалилась. Ножу почудилось, что во рту у эфемерного создания не зубы, а клыки.

Отчего-то она не снимала легкое кремовое пальто, точно собираясь пойти еще куда-то, и нож надеялся, что возлюбленная хозяина отправится в аптеку за лекарствами. Так ведь поступают люди, если хотят позаботиться о ком-то? Но Дина выглядела отрешенной и неестественно веселой.

— Сень, я пришла за вещами. Я… В общем, я от тебя ухожу, — вдруг сказала она, то ли готовая расплакаться, то ли рассмеяться.

— Дина… Дина?! Почему? — замер посреди кухни Арсений.

— Ну, потому что я беременна от Дениса, — сложилась пополам от беззвучного хохота Дина, погладив пока еще совершенно плоский живот.

— Что?! Когда… Что случилось? Что он с тобой сделал? Он принудил тебя, угрожал увольнением? — вскричал Арсений, нащупывая рукоять шеф-ножа, готовый нестись в атаку, как рыцарь на дракона. Дина вновь едва не рассмеялась, пренебрежительно скривившись:

— Сень, ты чего? Он ничего не делал. У нас любовь.

— То есть… ты хочешь сказать, что вы были… Что ты мне изменяла? — охнул Арсений, отпуская нож, забрасывая его подальше, за деревянную подставку.

— Да, именно так. И я ухожу.

— Дина! Дина, постой! Может, это не его ребенок, а мой? Ты точно знаешь? Ты родишь, а потом окажется, что Денис тебя выгонит, — запротестовал Арсений.

— Ой, перестань, — фыркнула Дина. — Мне так надела твоя навязчивая забота. Денис вот другой! Он настоящий мужчина.

— Денис тебя выгонит, как выгнал свою прошлую девушку, Аглаю. Мерзкая была история. Не верь ему! Дина! Дина, не надо! — умолял Арсений, хватая Дину за руки, целуя ладони. Но возлюбленная отпрянула и вырвалась, растирая руки, словно случайно раздавила вонючее насекомое.

— Все, не хочу больше этого слушать. Денис намного интереснее, он настоящий мужчина, он никогда не будет такой размазней, как ты, — отрезала она.

— Я — «размазней»?

— А что? Ты не размазня? Все эти «да, Диночка, да, конечно, милая» — слушать тошно.

— Тебе надо, чтобы об тебя вытирали ноги? — прорычал Арсений. Но он не злился и не собирался ничего доказывать.

— Не начинай и не впадай в крайности! — отмахнулась Дина. — Все, я иду собирать вещи. Я думала, ты выгонишь меня, когда я скажу про измену, но ты и здесь оказался размазней. Кстати, в постели Денис тоже не размазня. Получше тебя.

— Ты!.. — воскликнул Арсений и задохнулся кашлем. — Я понял, ты выводишь меня и хочешь, чтобы я тебя ударил, выгнал, чтобы потом не чувствовать себя виноватой.

— Да я ни в чем и не виновата.

Голос хозяина стал холодным и отчужденным, нож ощутил, как их некогда уютную кухоньку окутывает ледяная пустота:

— Значит, вы оба подлецы. Под стать друг другу. Он изменял своей невесте, ты изменяла мне. Молодцы, что сказать. Ладно, уходи.

Она собирала вещи и проклинала Арсения, точно это он ее выгонял, точно это он оставлял ее без гроша в кармане — так и говорила.

— Тебе снять квартиру? А хотя, наверное, ты к Денису? — все еще заботился о предательнице Арсений.

— Просто отвали. Ничего не надо, уже Денис все снял. Сейчас только с невестой уладит пару вопросов, а я потом к нему перееду, — отмахнулась Дина.

И Арсений целый вечер просидел на кухне, нервно вертя в руках свой любимый шеф-нож, пока она запихивала вещи в три толстенных чемодана и один огромный кофр. Арсений, не переставая беспокоиться о ней, неверной и беспощадной, вызвал грузовое такси и помог перетащить вещи, точно собирал в обычную недолгую поездку, например, к родителям.

Лишь ледяное молчание отмечало их прощание, а потом хлопнула входная дверь и все замерло, застыло бессмысленностью. Хозяин сел прямо на холодный пол, прислонившись к разделочному столу и тихо завыл, точно брошенный пес. Временами он вздрагивал, отчего полка с ножами начинала трястись и подпрыгивать. Похоже, Арсений бился затылком о ящики. Он не мог отпустить Дину: он слишком любил эту жестокую девчонку, похитившую навек его сердце. И, вероятно, тайно еще надеялся, что скоро она поймет, какой идиот и сноб Денис.

Но ничего не происходило. И никто не возвратился ни через день, ни через неделю, ни через полгода. Она ушла, покинула квартиру навсегда. Нож понял, что разрушился их уютный упорядоченный мир, распался на части.

***

С того дня с хозяином случилось что-то неладное. Арсений ведь никогда не злоупотреблял алкоголем! Но теперь на кухне поселился крепкий запах спирта и сивухи вместо приятных ароматов жарящегося мяса и спелых овощей.

И так минуло лето, прилетела ранняя осень, потом окутала холодом снежная зима. Хозяин больше никуда не уходил, не работал, не включал ноутбук. Он просто торчал на кухне или удалялся в комнату. Питался отвратительными полуфабрикатами, замороженными сто лет назад в недрах холодильника. Иногда пытался жарить картошку или варить курицу, но разделка ему теперь давалась не лучше, чем Дине: нож немо плакал каждый раз, когда невольно резал пальцы хозяина.

Нож все ждал, когда руки Арсения перестанут дрожать, когда в них снова появится привычная сила, когда они вновь будут вместе готовить. Но хозяин только превращал кухню в свинарник: повсюду стояли пустые бутылки, стильная деревянная подставка оказалась где-то под столом, сама утварь валялась в случайных местах. И шеф-нож тоскливо лежал несколько дней или недель в забитой грязными тарелками раковине, уже потеряв надежду вновь почувствовать себя нужным.

Только внезапно хозяин вспомнил о нем. И не только вспомнил, но еще и вымыл. Нож обрадовался, ожидая, что теперь-то они сочинят настоящий кулинарный шедевр. Но Арсений просто поднес лезвие к лицу, заглянул в отполированную гладь и нетвердым голосом произнес:

— Здравствуй, нож. Только ты у меня и остался. Здравствуй, приятель.

«Эй! Давай готовить! Я же не диктофон. Зачем ты говоришь со мной?» — хотел подбодрить нож, но хозяин не слышал. С того дня он по многу часов изливал свою душу своему последнему настоящему другу, глядя в сталь широкого лезвия.

— Знаешь, нож, от офисного работника до опустившегося маргинала не так уж много шагов. Денис, конечно, молодец, так красиво от меня избавился, так красиво наврал про меня начальству. Про побои Дины не получилось у них, но Денис зашел с другой стороны… Будто это я всегда опаздывал с согласованием документов. А Денис, конечно, не опаздывал! Да куда уж ему торопиться, если в перерывах они занимались любовью с Диной. И прямо перед моим носом! Где-то в закрытом кабинете или в кладовых. Не знаю… Как можно быть таким слепым? — стонал Арсений, опрокидывая в себя очередную стопку. — Привести свое счастье в компанию проклятой ведьмы и отдать такому ублюдку. Хотя какое это счастье… Но, нож, ты ведь тоже чувствовал, какой от нее исходил магнетизм. Откуда она вообще взялась такая? Приехала, говорит, из Сибири. Из какой только аномальной зоны?

Нож полагал, что хозяин погружается в тяжелый бессмысленный бред. Лучше бы приготовил что-нибудь вкусное, хоть закусил бы свое огненное пойло. Лучше бы дал ножу работу, а не смотрел в лезвие, как в зеркало. Ножу и так давно не нравилось, как выглядел Арсений, с мешками под глазами, постаревший, заросший жесткой темной щетиной. После увольнения он не пытался найти новую работу, а вот уже почти полгода с лета до зимы бессмысленно проедал сбережения. Словно выпили его, свели с ума, забрав жизненные силы.

Нож тоже чувствовал, что Дина притачала к себе хозяина, приворожила неведомой и явно темной магией: под ее пальцами превосходная сталь ножа всегда словно бы покрывалась ржавчиной и тленом…

Теперь ржавчиной покрылся несчастный хозяин. Таким жалким типам не дарят хорошие ножи, не служат им наследники самураев. Хотя получалось, что подарок был от недостойного человека, и нож ощутил жгучий стыд, точно он тоже предал Арсения.

«Мы вместе, брат! Ты же воин! А я родственник самурайских мечей! Давай, сделай то, что должен сделать воин, отомсти за себя!» — хотел бы сказать нож. Или это в нем отразились мысли Арсения? В зеркале лезвия маячило искаженное странной болью лицо хозяина, он словно мучительно давил своего темного двойника.

— Знаешь, нож, все мы твари. И работаем на тварь. Есть же нормальные честные компании! — посетовал Арсений, начиная свою странную исповедь перед молчаливым клинком. — Но нет, я пошел студентом туда, куда брали без опыта и хорошо платили. Чувствовал же, что это подстава, а потом как-то пятнадцать лет так и прошло. Эта наша бизнес-леди нанимала хороших и рисковых юристов, чтобы под видом рекультивации свалок принимать иностранный мусор в еще больших объемах. Чтобы не стало ни черневой тайги, ни озер. Ага, чтобы родители у меня там задохнулись… Сколько лет я к ним уже не наведывался? Пять? Семь? Хороший сын, отличный специалист… Ничего не стало. И меня тоже. Совсем.

«Соберись! Ты же мужчина! Вон имя Арсений переводится как «мужественный». Дина ведьма! Мы оба это знаем! Из-за нее ты потерял разум, а она решила, что Денис получше, похитрее. Возможно, она дождалась тех самых инструкций от кого-то… Я же знаю, что она ждала инструкций. Ты стал лишним в ее планах», — попытался отозваться шеф-нож, вспоминая то странное, что ему как-то раз довелось услышать, пока Арсений был на работе.

— Послушай, нож, я нашел кое-кого. По старым незаконным контактам. Только не стал уточнять для чего мне один адресок. Но этот тип нам поможет. О да, он нам поможет, — заговорщически рассмеялся Арсений, склоняясь над разделочным столом. В тот вечер он яростно кромсал шеф-ножом подгнившие овощи. Им! Мечом, предназначенным для мяса! Явно у хозяина что-то необратимо перемешалось в голове.

Нож убедился в этом, когда его, господина маленькой кухни, зачем-то обернули в ткань и спрятали под куртку. За все время своего обитания у Арсения не доводилось путешествовать дальше раковины, в худшем случае ванной комнаты. А теперь с ним двигались по улице, хрустя снежинками под сапогами. Арсений куда-то шел, потом ехал, потом снова шел, вернее, плутал, проклиная неверные и непонятные адреса. Но вскоре нажал на звонок, и донесся скрип пластиковой двери то ли магазина, то ли учреждения.

— Что вам угодно? — послышался голос. Нож ничего не видел, спрятанный в чехле под курткой, но сгорал от любопытства и замирал от тревоги.

— Мне дали адрес… Вроде бы это здесь, — неуверенно пробормотал Арсений, точно во сне.

— Здесь — это где? Я нигде и везде. Но это совершенно секретно, — ухмыльнулся собеседник. Нож слушал его низкий мягкий голос и ощущал неуловимыми колебаниями стали безумие незнакомца.

— Ваше прозвище ведь Магистр Насекомых?

— Верно. Проходите внутрь. Такие вещи не обсуждают на пороге.

И Арсений зашел, вернее, спустился по бесконечной лестнице на дно невообразимо глубокого колодца. В эти минуты нож хотел бы прорвать чехол и куртку, выбраться на свободу и каким-нибудь чудом вернуться на знакомую кухню к приятной деревянной подставке. Но вокруг нарастал гул шагов, а потом гомон других звуков — стрекот, громкий стрекот, подобный хрусту гигантского напильника, скрежещущего по стеклу.

— Мне нужно прикрытие, чтобы потом кто-то замел следы. Мне сказали, что это здесь, — понизив до шепота осипший голос, отозвался Арсений.

— Вы собираетесь потом бежать из страны? — уточнил Магистр Насекомых.

— Да, вероятно. Но на это нужно некоторое время. Мне сказали, что вы можете организовать оперативное «отступление» так, чтобы ни свидетели, ни камеры не видели, куда пошел человек, — уже по-деловому обратился Арсений. — Также вы можете надежно спрятать орудие убийства. Вернее, уничтожить. Верно?

Стальное сердце ножа замерло от ужаса. Хозяин отдавал его на закланье! После всех лет сотрудничества, после сотни приготовленных блюд. Такой поступок не был достоин воина, и брат самурайских мечей не желал больше знать этого лживого слабого человека. Хотя его никто мнения никто не спрашивал.

— Совершенно верно. Это мой, так скажем, особый талант, — подтвердил собеседник, этот жутковатый Магистр Насекомых.

— Как это будет происходить?

— Вы делаете свое дело, я делаю свое. Вам не нужно знать, как это будет происходить, — четко проговорил Магистр Насекомых. — Я подам сигнал. Вы входите в подъезд, говорите с жертвами, убиваете их. Потом останетесь в квартире. На лестничной клетке уже появляюсь я. Дальше мы осуществляем незаметный отход. Главное — ничему не удивляйтесь.

— Согласен. Я убиваю Дениса и Дину, а потом вы организуете незаметный отход в аэропорт, — уж очень быстро согласился Арсений. Нож не узнавал своего рассудительного осторожного хозяина.

— У вас есть второй паспорт? Мне нужно похлопотать насчет документов? — поинтересовался Магистр Насекомых. — Тогда это займет больше времени.

— О, я работал в таком месте, где без второго паспорта просто нельзя, — усмехнулся Арсений. — И меня вышвырнули после пятнадцати лет работы из-за Дениса! И этой твари… Человек ли она вообще, эта Дина. Дина-Дина, болотная трясина.

Арсений рассмеялся, пугая своим безумием спрятанный под курткой нож в чехле и явно не вызывая восторга у собеседника. Лучше бы Магистр Насекомых отказался бы помогать сумасшедшему.

— Что ж, вы даете себе обещание. Главное — не нарушайте его. А отход мы организуем, — к удивлению ножа, согласился странный подельник.

— Да. Телефонами не пользуемся. Приходим к дому с разных сторон. Нужно условиться о сигнале.

— Вы выключите свет, потом включите, потом снова выключите. Уже окончательно.

— Да, подойдет.

И сообщники еще долго обсуждали малейшие детали, а нож лежал в чехле под курткой, уже не слушая, не желая слушать.

Его готовили для убийства, им собирались оборвать жизни бывшей возлюбленной и бывшего друга хозяина. Казалось бы, нож всегда мечтал сделаться чем-то большим, чем верный помощник на кухне. Но он представлял себя мечом среди кипящего поля битвы.

Он недолюбливал неумеху-Дину, но никогда не пожелал бы ей смерти, разве что назло легонько резал ее пальцы. А без Дениса и вовсе не случилось бы встречи с Арсением. Хотя теперь все эти люди с их пакостными разборками представлялись лживыми тварями, которым не стоило служить.

И впервые нож осознал, что он не слуга, а раб, который волей хозяина способен и готовить вкуснейшие блюда, и лишать жизни беременных женщин. Нож проникся к себе отвращением, к самой природе этого слишком прочного совершенного лезвия.

— Ох, нож, что же я делаю? — бормотал Арсений, собираясь на улицу поздним вечером.

Нож и так успел повидать слишком много для обычного кухонного помощника. Не полагается честным шеф-ножам разгуливать с хозяевами в ночную пору, если только речь не о поездке на шашлыки! Арсений же одевался не для посиделок у костра.

Он нацепил неприметную черную куртку, спутанные темные волосы убрал под нелепую вязаную шапку, рубашка и брюки тоже соответствовали трауру хозяина по собственной душе. И вот нож вновь оказался под курткой, как во мраке потухшего сердца хозяина.

— Вот мы и на месте, — вскоре вздохнул Арсений, доставая орудие убийства из чехла. — О, предательница, ведьма… Ведьма! Я знал, что в ее глазах пляшет болотный огонь. Милый мой нож, я все знал. Теперь знаю еще больше. Ты — подарок. И ты же станешь орудием моей мести. Убьешь того, кто тебя подарил. Скажешь, что я из «размазни» превратился в чудовище? Пускай, только не пытайся меня останавливать, нет-нет, не резать тебе больше рыбу или замороженное мясо. Скоро ты испробуешь человечины. Да-да… Испробуешь. И начнем мы с Дениса.

Стальное сердце затрепетало и замерло: нож ожидал, что его немедленно всадят в шею предполагаемых жертв. Но хозяин отчего-то стоял возле неприметного пятиэтажного дома, глядя на окна третьего этажа.

— Здесь она и снимает квартиру. Странно, что не переехала к своему любовничку. Что, Денис, неужели успел выгнать и Дину? А, нет? Вон ты, в окне мелькнул, — продолжал хозяин. — Бедная твоя невеста, Аля. Говорят, пропала бесследно. Что с ней стало?.. И что стало со мной… Кто я? Кем стал из-за них? Ответь, нож! Только ты и остался моим другом!

«Да, я твой друг! Поэтому не делай этого. Вспомни, как мы славно готовили на кухне. Заведи свой кулинарный блог, снимай меня на видео. И деньги появятся, и девушки еще найдутся! — возопил нож, уверенный что хоть раз, хоть в этот последний раз, его услышат. — Давай же, зачем ты торчишь здесь под снегом? Хозяин, пойдем домой! Я не меч, я не хочу убивать!»

— Что? Что ты говоришь? — вдруг встрепенулся Арсений, глядя в лезвие. Говорил ли нож, или он говорил с самим собой, со своим отражением? Имело ли это значение под колкими снежинками?

— Арсений, вы опаздываете на самолет, — раздался из-за спины голос. Из снежных теней неосвещенного двора вышел человек с белыми волосами, подобный самой вьюге. Нож не видел его раньше, но сразу понял, что это и есть Магистр Насекомых.

— Я никуда не лечу, — сдавленно отозвался Арсений и твердо добавил: — Я ухожу.

— Вы же не убили Дениса, — вскинул густые белые брови Магистр.

— Не убил. И не убью, — блаженно улыбнулся Арсений. — А свой подарок пусть забирает. Если найдет и узнает, то поймет, кто приходил и для чего. Доказать ничего не сможет.

Арсений разжал пальцы, и нож, немо крича от предательства, упал на стылый асфальт в бурую кашу из снега и реагентов. Нож не привык, чтобы с ним так обращались, нож хотел обратно на уютную кухню. В тот миг он понял, что его выковали не для убийств, а для спокойной жизни, для мирного приготовления искусных блюд. Он не был мечом воина и тем более не желал превращаться в орудие маньяка.

— Арсений, вы не выполнили обещание. И это грозит ужасными последствиями, — строго сказал Магистр Насекомых, пока брошенный в грязь нож рыдал налипающими на него колкими снежинками.

— Я вам ничего не обещал, — встряхнулся Арсений, точно скалящийся пес, встопорщивший шерсть.

— Вы обещали себе. И я был уверен, что вы выполните свое обещание. Подумайте, еще есть шанс, — отозвался Магистр Насекомых, но не слишком уверенно и не слишком настойчиво, точно все участники этой нелепой драмы не желали, чтобы в окне на третьем этаже погас свет, а бежевые стены окрасились багрянцем. Никто не хотел этой мести, но каждый тонул в неизбежности.

— Шанс что? Убить Дениса, Дину и, возможно, моего ребенка? Как… Как какой-нибудь маньяк, — простонал Арсений. — Скажете, я и есть маньяк? Нет! И шансов нет. Наверное, у меня случилось помутнение, когда я обратился к вам. Наверное, надо сообщить в полицию.

— Арсений, сообщить вы уже никуда не успеете. Вы нарушили данное себе обещание, — вздохнул Магистр Насекомых. — Это конец.

— Теперь вы убьете меня? — обреченно проговорил Арсений. Похоже, раньше он не рассматривал этот риск, но теперь с легкостью принял бы и такую судьбу. Со своей участью не смирился лишь нож, он не желал ржаветь жалкой заточкой в снегу.

— Нет. Я не убийца. И это не смерть.

— Да… я чувствую. Хорошо. Как мне хорошо! Впервые после ее ухода хорошо! Я знал, — вдруг упоенно проговорил Арсений, раскидывая в стороны руки, которые вдруг начали меняться и множиться тонкими прутьями. — Всегда знал, что это во мне. И я знал, когда искал вас, что никакой вы не «решала» или «киллер», а настоящий маг. Настало время освободиться.

Нож лежал в снегу и созерцал, как высокая фигура хозяина внезапно съеживается и смерзается, как иссушенный осенний лист. Арсений таял и истончался, не издавая ни звука, а на него с исполненным тоской взглядом смотрел Магистр Насекомых.

Вскоре этот странный человек подошел и подобрал с асфальта нечто крошечное, дергающее восьмью тонкими лапками: черного паука в красных пятнах. Нож видел таких в передачах про природу по телевизору на кухне.

Ох, телевизор… Ох, родная-дорогая кухня с любимой сковородой! Кому все это теперь досталось бы? А главное — досталось бы без него, без шефа-ножа. И от этого становилось бесприютно и тоскливо, хотелось также исчезнуть и съежиться, как сделал неведомым образом хозяин.

— О, господин нож, вы нам тоже пригодитесь. Но людей мы резать не будем, не волнуйтесь. Зачем пропадать хорошей вещи? Аглая будет рада, она ведь любит готовить, — тепло улыбнулся Магистр Насекомых, поднимая нож.

И в стальном сердце потомка самурайских мечей затеплилась надежда. Зато в сердце хозяина, обращенного в паука, похоже, отныне царствовало только отчаяние.

***

Так жестока, ведьма Дина. Точно темная трясина, ты Арсению могила, ты Арсения сгубила…

Почему Арсений превратился в паука? Он слишком любил порядок, а еще он старательно плел идеальный узор своего счастья с Диной. Жаль, что она оказалась не податливой бабочкой, а болотным огоньком, прожегшим своим обманом идеальную сеть. Жаль, что Арсений не встретил, например, Аглаю, когда они оба были людьми. Но каждый из них вел игру с самим собой. И каждого захватила его собственная скрытая магия.

С тех пор Арсений живет у меня в инсектарии, вернее, на свободе: он плетет сеть в углу моей «конторы», затягивая его затейливыми узорами. Мне нравится смотреть на ее переливы, солоновато-бесконечные и радушно-горькие. Ох, не будем обо мне и о том, как я вижу мир. Это история о ноже и Арсении.

Скажешь, что я обманул их? Скажешь, что алкоголику Вадиму я дал больше информации? О, мой милый собеседник, ты недооцениваешь опасность Арсения. Я изначально надеялся, что он нарушит данное себе обещание. Я уже знал, что мы оба — крайне опасные твари.

Да и не превратился бы безобидный человек в паука-каракурта. Был ли яд в нем изначально или его разум отравила болотница Дина? Не ведаю, не знаю, но пути обратно уже нет.

В моей коллекции он теперь лучший убийца. Да, порой наша работа требует пусть в ход яд, особенно в противостоянии с другими магами-одиночками. И, признаться, я рад, что Арсений служит мне, а не бродит по темным улицам. Если бы он выполнил свое обещание, впоследствии он бы превратился в настоящего маньяка, режущего жертв японским кухонным ножом. Я уверен.

Его доброта и всепрощение рассыпались в тот день, когда он узнал, что был для Дины только «запасным аэродромом».

Кстати, Дина и вправду ведьма, темная русалка-болотница, не очень опасная, но вредная. Арсений был прав: она вынырнула из аномальной зоны, из другого мира. И тарелки била, потому что никогда не держала их в руках. Впрочем, с ней мы не пересекаемся. Болотные ведьмы — это скорее для герпетологов, а не энтомологов. Пусть себе квакают, в моем мире живут лишь безголосые.

Кого и от кого эта Дина родит? От Арсения или от Дениса — вот уж ей виднее. А кого… Вероятно, такого же, как я, выброшенного в мир людей полукровку, подкидыша фей.

Возможно, следовало убить ее, чтобы они с Денисом не продолжали работать на куда более опасную ведьму, ту бизнес-леди, помощником которой трудится Никита, чтобы не отравляли тайгу. Но я не властен над этими не-людьми. Я лишь по насекомым, по тем, чьи линии жизни сплетены узором призрачных линий.

Мой мир — это призраки чужих обещаний, невесомая паутина золотистых нитей с черными отметинами нанесенных обид. Но я верю: однажды затянутся все раны, и шрамы покроются цветами. А пока мы все заперты в моей коллекции.

Коллекционер V. Комнатная моль

Квартиры, прописки, подъездные ссоры в переплетениях граффити узоров. Убогие нервы на вырванных чувствах, холодные стены, и в сердце так пусто… Как сорванный листик у серой стены, таится в себе и лишь видит сны.

Некоторые истории не хотят, чтобы их рассказывали. Возможно, мне просто стыдно? Это тот случай, когда меня переиграли, проиграв. И случилось это совсем недавно, осенью две тысяче двадцать первого года. Очевидно, по моему недосмотру.

Ведь моей коллекции не требовалась пугливая моль-подросток со стальным осуждающим взглядом внимательных серых глаз. А в образе насекомого она еще гусеница и нередко жует мой любимый костюм. Она не желает вылезать из шкафа и не реагирует даже на источники света, как все нормальные бабочки. Пока она не собирается становиться ни куколкой, ни бабочкой.

Но что поделать, не всем пройти по ковру трав, не все сплести свою нить, вплетая в узор обжигающие грани любви и ненависти. К примеру, я никого не любил, пусть и нравился многим. Скажете, психопат с замороженным сердцем? Но психопата не сжигал бы дикий стыд от крошечной моли в платяном шкафу.

***

«Что будет, если он вернется?» – последние четыре года каждый день думала Лена, засыпая и просыпаясь в комнате, которая раньше считалась спальней родителей. Но теперь в ней жили они с сестрой, а мама ночевала на диване в кухне, так ей почему-то оказалось спокойнее. После ремонта многое изменилось, мама как будто специально переставила всю мебель и стерла малейшие следы их прошлой жизни с отцом в этой же квартире. Они переехали без переезда.

– Что будет, если он вернется? Он нас выгонит? – спросила Лена, когда они вернулись со съемной квартиры в соседнем городе, вернее, поселке-спутнике.

– Мы здесь прописаны. И он не вернется. Через пять лет его официально признают мертвым, – жестоко отрезала мама. И тогда еще десятилетняя Лена не осуждала. Она радовалась, ведь они вернулись домой. А отец… Так он пропал уже давно, потонул на дне бутылки.

Четыре года назад мама убегала от него в такой спешке, что дети даже не запомнили, как все произошло, почему они складывают вещи, почему едут на электричке куда-то в ночь. Мама говорила, что так надо на первое время.

Десятилетняя Лена и пятилетняя Зина ничего не понимали и только испуганно прижимали к груди чумазых сломанных кукол – других игрушек у них не уцелело и новых не покупали. Все, что отец зарабатывал, он пропивал. И вот в какой-то момент мама не выдержала, сорвалась с места и убежала, далеко-далеко, как казалось Лене.

И даже не к своим родителям. Бабушка всегда говорила, что женщина обязана оставаться при мужчине, иначе совсем пропадет. Так что раз от раза возвращала к мужу, уговаривала-умоляла, а потом и сердце матери растапливалось.

Но тогда все изменилось, они сбежали словно бы насовсем и по-настоящему. Мама еще твердила, что при необходимости разорвет все связи с родителями и ни за что не вернется.

Но ничего рвать не пришлось: отец пропал.

Никто даже не видел, чтобы он выходил из квартиры. Его хватились не сразу, а где-то через месяц, когда кто-то из соседей заметил с улицы, что в кухне постоянно горит свет. Трупный запах не чувствовали, поэтому не удивились, когда не обнаружили тела. Но все указывало на то, что хозяин пропал навсегда.

– Если будут спрашивать, отвечай честно. Мы ни в чем не виноваты. Мы уехали от него за две недели до исчезновения, – сурово инструктировала дочерей мама, когда к ним приходили полицейские.

И Лена с Зиной спокойно рассказывали, что помнили: и про пьяных приятелей, которые ломились к ним в двери, и про то, как они с мамой до позднего вечера гуляли возле магазина, когда отец буянил в очередном запое. И про то, как он постепенно выносил их вещи.

«Сначала мы катались на машинке, а потом у нас ее забрали», – мямлила пятилетняя Зина, родственникам, соседям и воспитателям в детском саду. Конечно, у нее полиция ничего не узнавала.

В скором времени следователи заключили, что отец, очевидно, отправился на улицу за новой бутылкой и пропал без вести. Дальше, похоже, никто и не расследовал. Никто не пытался узнать, куда пропал алкоголик по имени Вадим. Кого это вообще интересовало? Город избавился от очередного «нароста» на своем теле и перемолол саму память о нем. Но семья помнила, и далеко не с теплотой.

«А если он вернется? – с того дня раздумывала Лена и тихо ненавидела себя. – Нормальные дочери надеются, что отец вернется, его найдут живым, если он вдруг пропадает без вести. А я… Кажется, я ненормальная, злая».

Но в душе это осознание не отзывалось ни ненавистью, ни тоской. Это странное чувство напоминало танец на костях, но во всем доме никто не печалился, никто не сожалел об исчезновении всем мешающего жильца Вадима.

– Приличный дом у нас стал, тихо, никто не буянит, – перешептывались бабульки на лавочке у подъезда.

– Цветы не вытаптывает, – радостно кивали они на палисадник с яркими флоксами и «лебедями» из покрашенных автомобильных шин.

Лена проходила мимо и знала, что пожилые соседки вспоминают посиделки отца с его «друзьями». Тогда-то эти цветы не только вытаптывали, но могли и вовсе в них заснуть, упав мордой в газон. Да и лавочки по вечерам занимали не благообразные старушки в пестрых платьях-халатах, а орущие матом мужики, точно одна «нехорошая» квартира притягивала всех опустившихся и оскотившихся людей-теней, шатающихся по городу.

Лене однозначно больше нравился дом с благообразными старушками, в нем словно бы стало более солнечно и чисто. Разве что кто-то намалевал коричневой краской возле лифта: «С днем рождения!»

Приятным пожеланиям на зеленых стенах Лена только обрадовалась. Но ее кололо осознание, что все они, и мама, и соседи, ликуют от мысли об исчезновении отца. О его возможной смерти. В десять лет Лену ничего не смущало, а в четырнадцать становилось то стыдно, то весело, и от смены эмоций казалось, что ее короткие рыжие косички превращаются в две наэлектризованные антенны.

– Хорошо, что я не успела развестись. Иначе пришлось бы думать, как делить жилплощадь. А так мы живем и живем, претендовать с его стороны некому, – с радостью успешного интригана говорила мама.

– Если только от сам не вернется, – бормотала Лена, смутно понимая, что по-настоящему хорошие матери, наверное, не должны говорить подобных вещей при детях. Еще хорошие жены, наверное, должны бесконечно водить за ручку мужа-алкоголика по врачам и местным магам-шарлатанам. Но Лена обрадовалась бы, если бы мама сбежала от отца намного раньше, когда у них с сестрой еще не были сломаны все куклы, когда в квартире еще оставались ценные вещи. Их вещи!

«И снова мы жалеем не о человеке, а о том, что он продал», – равнодушно ловила себя на очередной «неправильной» мысли Лена, но как будто не корила и не обвиняла за это.

Ей только делалось смешно от того, какие они все – и мама, и она, и соседи – замечательные злорадные сволочи. Смешно и тесно, точно под лопатками прятались крылья, призывающие улететь прочь, в неведомые теплые страны или другие миры, где нет мелочности и ничтожных чувств. Но реальный мир оказывался странным стылым местом, в котором не выживали слишком сильные эмоции.

Горевали об утрате серо и скучно, больше для порядка. Обсуждали, как делать ремонт в обшарпанном грязном жилище без особых идей и удовольствия. Радовались чистоте после поклейки обоев и смены мебели тоже слабо и блекло.

Тревожились только по-настоящему, наверное, именно страх скрадывал все ощущения. Постоянный безотчетный страх, что однажды отец вернется, завалится вонючим бомжом и еще приведет какую-нибудь левую бабу, требуя убраться из его дома. Но прошло уже четыре года из положенных пяти лет, а никто так и не появился.

«Уже две тысяче двадцать первый год, и никто не придет. Никто! Наверное, нехорошо так радоваться. Да… Отец был неудобным. Человек должен быть удобным, тогда его будут любить. Если я буду неудобной, меня тоже разлюбят», – думала порой Лена, бродя сутулым подростком по промозглым осенним улицам вдоль трамвайных путей мимо заброшенного сада с одичавшими яблонями. В такие моменты она как никогда ощущала таящееся в душе одиночество.

Она одновременно слишком понимала и совсем не понимала этот жестокий мир. С одной стороны, существовал предел «удобности», когда человеку уже нельзя молчать о своих проблемах. С другой стороны, все-таки был предел «неудобности», когда уже не оставалось шансов на понимание и сочувствие окружающих. Так вышло с отцом. А мать все годы их брака стремилась к первой крайности.

«Главное, чтобы он не вернулся», – как заклинание, повторяла Лена. И в школе на литературе не проникалась произведениями о любви к отцам и ценности семьи. И о том, как важно быть смелым, открытым, добрым и честным в любой ситуации под ударами судьбы.

Хотя Лена вообще мало читала, у них в доме почти не водилось книг. Ей больше нравилось зависать на сайтах с видеороликами: недавно мама взяла кредит и купила впервые за много лет новенький смартфон для старшей дочери. Конечно, из дешевых, но с выходом в интернет. Ноутбука у них так и не появилось: старый продал отец. А смартфон вроде считался нужной вещью для поиска информации по школьным заданиям и проектам.

– Учись, поступишь в институт, как наша соседка Аглая, будешь умной и успешной, – торжественно подарила на день рождения телефон мама, когда Лена встретила свое четырнадцатилетние ранней осенью.

– А я слышала, что Аглая тоже пропала, только где-то в Москве. – безразлично пожала плечами Лена.

Она не ощущала, что у них какой-то праздник, ей не нравились эмоциональные потрясения. Ведь они слишком напоминали те жуткие качели чувств, которые случались с ними в детстве: то папа трезвый – и все счастливы день-другой-третий, то папа в запое – и все несчастны неделю-другую-третью. Месяц… Два месяца.

– Да, действительно. Родители ее вон плакали, и сестры тоже плакали. Как это я забыла, – стушевалась мама и хладнокровно отмахнулась: – Ну, в Москве пропасть легче, конечно. Но ты поступишь в наш ВУЗ, я тебя не отпущу в такой опасный город.

– Если поступлю, – пробормотала Лена, уже пробуя новую вещицу. Она вроде бы радовалась и подарку, и заботе мамы, но запрещала себе слишком ликовать. Радость – это ведь тоже больно. Особенно больно потом натыкаться на холодные стрелы реальности. На праздники все желают счастье и веселья, а потом в обычные дни снова забывают о пожеланиях и старательно портят настроение. Лена предпочитала оставаться все время не в духе, в сером коконе умеренного равнодушия.

– Поступишь, обязательно. Главное – не попади в дурную компанию, – увещевала мама. – А то пропадешь, как твой отец.

Его исчезновение стало не только загадочным фактом и вечной тревогой, но и чем-то вроде поучительной присказки и упрека при любой ссоре. Не вымыла посуду – пропадешь, как отец. Разбросала вещи – пропадешь, как отец. Закончила четверть на тройки – пропадешь, как отец.

Это стало их проклятьем и их гадкой игрой. Пропадешь-пропадешь… Лена невольно научилась приглядываться к объявлениям на столбах о розыске пропавших людей. Обычно там появлялись портреты стариков и подростков ее возраста. Старики зачастую уходили сами и терялись из-за провалов в памяти и болезней. Подростков же, очевидно, похищали. Вероятно, и ее мог бы похитить какой-нибудь маньяк, потому что нередко длинными зимними вечерами Лена шастала по темным улицам одна, пока мама уходила на смену в ночь. И в этом были бы виноваты не плохие оценки и не разбросанные вещи.

– Да у меня нет друзей, какая компания? – фыркнула перед условно-праздничным столом Лена и тут же рявкнула на сестру: – Зина! Отдай! Это мой телефон!

– Я тоже хочу! – воспротивилась младшая, перехватывая новую игрушку.

– Ты еще мелкая и тупая. Уронишь и разобьешь.

– Мама! – возопила Зина.

– Не смей так орать на сестру. Садитесь обе пить чай, – прикрикнула мама, указывая на дешевые праздничные пирожные со слоем маргаринового крема. Но в этот момент телефон все же выскользнул из неверных рук девятилетней младшей и упал на кафельный пол.

– Да что ж за непруха такая! Зина! Это все ты! – прорычала Лена, дергая себя за растрепанные косички.

– Прекратите! А то обе пропадете, как ваш… как ваш отец, – с дрожащими губами воскликнула мама.

У Лены не оставалось сил спорить, ей стало все равно. Она съела невкусные пирожные и с того дня носила телефон с сетью трещин на экране. И сквозь эту паутину смотрела любимые видеоролики с красивой едой, интересными фактами, затейливыми рецептами, которые она бы все равно не сумела повторить, а еще великолепным макияжем с дорогущей косметикой. Сама Лена не красилась и специально носила мешковатую одежду. И не хотела, ужасно не хотела выглядеть привлекательно.

– Поздравляем! Четырнадцать лет – так волнительно, – официально поздравили одноклассники в школе. Учительница заставила, и все это напоминало убогий спектакль, дрессировку цирковых собачек.

– Четырнадцать лет! Здорово, мне пока тринадцать.

– А у тебя есть краш? – спрашивали на перемене девочки.

– Да пошли вы с вашими крашами, – в привычной манере огрызнулась Лена.

– Даже краша нет?

– Нет. И отношения мне все эти нафиг не сдались.

– То есть ты специально не хочешь нравиться мальчикам? Почему? – недоумевали одноклассницы, которые уже вовсю пользовались тональниками, хайлайтерами, подводками, помадами и прочими женскими хитростями для привлечения противоположного пола. Похоже, они пока не слишком понимали саму суть отношений, но испытывали огромный интерес. Им хотелось «вкрашиться», «словить краш»… Лене не нравилось само слово. «Вкрашиться» и «крошиться» – звучало слишком похоже. Да, именно крошиться и раскрошиться, на маленькие осколки.

– Не так уж это и интересно. Будете потом с кровавыми соплями ходить, замужние, – огрызалась Лена.

– Долбанашка ненормальная, – отворачивались от нее девочки, встряхивая крашеными волосами, а Лене нравилось быть отдельно от них и ей нравилось драться. Как-то раз она успешно отбила от группы таких накрашенных девиц девочку на два класса младше, которую зажали в углу и разбрасывали по всему коридору содержимое ее портфеля. Но на том ее добрые подвиги и завершились.

«Надо быть сильной, а не удобной. Любовь делает тебя слабой! Все эти… каблуки, косметики. Каблуки особенно, на них еще и не побегаешь, а так, конечно, слабый пол, можно швырять о стену, как отец маму», – с затаенной ненавистью думала Лена и клялась себе, что никогда и ни в кого не влюбится. В ней давно и прочно поселилась ненависть к самому факту замужества после всего, что она видела. После всего, что пережила.

«Женщина без мужчины совсем пропадет, ой как пропадет», – так твердила бабушка, намекая, что маме пора бы найти нового мужа. А у Лены с души воротило от мысли, что в их квартирку заявится новый потный дядька, который начнет раскидывать вещи и буянить по выходным.

«Да, есть нормальные, да, – старательно убеждала себя Лена. – Но мама! Не надо слушать бабушку! Хотя бабушка и мне уже намекает, что пора думать, как замуж выходить буду. Ага, как же, такую злюку-то замуж никто не возьмет. А оно мне надо? Таким, как я, лучше в шкафу».

Вечером своего четырнадцатого дня рождения Лена сидела на кровати, собираясь спать, и глядела на свою искривленную левую ногу. И еще больше злилась. Злилась, злилась и злилась, уничтожая все то доброе, что еще помнила об отце. И ненавидела мать, которая допустила, чтобы отец швырял о стену не только ее, но и детей.

Зине повезло больше: когда она родилась, отец был в глубокой завязке, терпел все время маминого декрета, хотя потом все равно сорвался, но младшую дочь никогда не бил. Или она просто умела хорошо прятаться и не попадаться на глаза.

Лена же до сих пор немного прихрамывала и не находила удобную позу во сне, когда менялась погода, ощущая каждый сустав и пульсацию вокруг несколько искривленной кости.

Отец сломал ей ногу в семь лет: неудачно кинув о шкаф. Хотя как о шкаф можно кинуть удачно? Кто вообще имеет право швырять детей? Алкоголики, которым плевать на все кодексы и законы. Тогда еще, в раннем детстве Лены, специальные службы не так рьяно наведывались к неблагополучным семьям, а стараниями мамы их семья выглядела, как это модно говорить, среднестатистической. Про обстоятельства перелома мама старательно умолчала, соврала и велела Лене соврать, что дочка сама неудачно упало дома. С детьми ведь такое случается, Да, со всеми случается. И тогда Лена сама помогла маме задернуть пеструю ширму, скрывающую от людей их настоящую жизнь.

Но теперь за четыре года они и впрямь стали среднестатистической семьей с ровными зелеными обоями на стенах, чистой посудой и аккуратными занавесками, даже со смартфоном. И с пустотой в душах – но это ведь мелочи частной жизни.

«Магическая эта цифра… четыре», – прикидывала Лена, лежа после своего четырнадцатого дня рождения и проводя по погасшему треснутому экрану нового телефона. Да, магическая, определенно для Лены что-то крылось в этом числе. Она родилась за четыре года до свадьбы родителей. Похоже, сама свадьба была затеяна как праздник после выхода из очередного запоя отца, что мама считала личным достижением. И четыре года назад пропал отец. Впрочем, эти совпадения ничего не значили. Хотя, если подумать, первые и последние четыре года оказались для Лены самими счастливыми. В раннем ее детстве отец еще не слишком пил, а после своего загадочного исчезновения уже не пил, по крайней мере, не рядом с ней.

Хотя какого уж загадочного… Лена как-то видела умершего в овраге бомжа. Может, еще и не умершего, но выглядел он как труп. Наверное, так же выглядел отец. Может, это и был отец? А она не решилась подойти и проверить.

Но что если он просто уехал в другой город? Жил, например, с другой женщиной? Его призрак маячил ночными кошмарами, извивающимися склизкими змеями, которые хватали замерзшие ноги в сырой квартире.

С того дня Лена решила, что обязана провести собственное расследование. Конечно, она не записывалась в гении-детективы и полагала, что не найдет ничего интересного. За исчезновением алкоголика Вадима вряд ли скрывалась какая-то история вроде мирового заговора, но Лена решила, что найдет доказательства смерти отца. Тогда она бы она смогла по-настоящему спокойно вернуться домой.

Она составила план своих поисков, выписав в блокнот все всплывшие в памяти имена и места, с которыми он был связан. Опрашивать его спившихся приятелей Лена боялась, но убеждала себя, что найдет в себе силы прошвырнуться и по злачным местам. Ей отчаянно не хватало в приятелях крепких парней, но настоящих друзей у нее в принципе не было. Несколько одноклассниц, с которыми она общалась на переменах, да сестра Зина, но она не считалась. Младшую в это безумие впутывать точно не стоило.

«Ладно, начнем с магазина. Блин, кринжово все это, но надо», – решила Лена и после школы наведалась в магазин, где когда-то работал ее отец, обычный сетевой продуктовый формата «24 часа». Сначала отец числился администратором зала, и эта пора жизни воспринималась как самая благополучная и счастливая. Потом его выгнали за пропажу нескольких бутылок дорогого алкоголя, и незадолго до исчезновения он успел немного поработать на них же в качестве временного грузчика.

– Так вы не видели моего отца до его пропажи? – спросила Лена у знакомых продавщиц, для виду взяв дешевый шоколадный батончик.

– Нет, не видели. Он же у нас уже не работал, – вздохнула добрая тучная женщина. – Вернее, успел три недели грузчиком поработать, мы ему даже второй шанс дали. Да какой там…

– Но он наверняка покупал у вас водку каждый день или через день после второго увольнения? – твердо и спокойно спросила Лена.

– Покупал. Но мы уже все это рассказывали полиции. Он был в завязке недели три, потом снова сорвался, приходил к нам по два раза на дню. А! За сутки до исчезновения ломился в час ночи, требовал продать ему… Ну, как обычно. Кажется, он тогда уже совсем не в себе был.

– Но это ничего не объясняет, – разочарованно подытожила Лена, вычеркивая из блокнотика первый адрес.

Потом она поспрашивала у знакомых водителей в трамвае, проходящем возле их дома. Но они, конечно, не запоминали пассажиров, если они не буянили. Впрочем, Лена не разочаровалась: она вошла во вкус. Ей нравилось вычеркивать имена, у нее появилось первое настоящее увлечение, помогающее справиться с нескончаемой подсознательной тревогой, пусть она и не любила общаться с людьми. Но эти случайные собеседники не лезли в душу, так что вскоре два листа блокнота покрылись мелкими пометками: «не видели», «видели, но задолго до исчезновения», «что-то слышали» и другими.

В хорошей истории дочь искала бы отца, чтобы узнать обстоятельства его смерти, питаясь надеждой, что он еще жив. Да, в хорошей. Но история их семьи, кажется, никак не вязалась с понятиями добра и зла.

«Ладно, теперь самое интересное! Пойдем по городским шарлатанам, к которым мама водила отца. Их вроде не так много», – рассудила Лена, откладывая на потом опасную часть плана с обходом квартир друзей отца.

А пока она разобрала припрятанные после ремонта многочисленные брошюрки с адресами местных гадалок, ясновидцев и прочих «магов», которых старательно искала мама, потеряв надежду излечить мужа у психологов и наркологов. К счастью, в городе их и впрямь оказалось не так много, некоторых уже поймали на мошенничестве, некоторые съехали и остались под знаком вопроса в блокноте Лены.

Последний рекламный проспект показался незнакомым: она наткнулась на непривычно-сдержанную брошюру черного цвета с желтой бабочкой в центре. Похоже, по этому адресу отец направился уже сам. И это случилось именно в тот период, когда они сбежали на съемную квартиру в поселок.

«Вот же! Магистр Насекомых. Этот тип точно должен что-то знать! И сидит он совсем рядом в полуподвале» – вскинулась Лена, уже представляя, что попадет к настоящему колдуну, который непременно похищает людей. Эта мысль позабавила ее. Напевая одну известную песню на эту тему, она в непривычно озорном настроении пошла по найденному адресу.

– Есть кто? – гикнула Лена, с силой вдавливая звонок на крыльце. За пластиковой дверью со стеклом виднелся ряд ступеней, уходящих вниз на цокольный этаж.

– Чем могу помочь? – без приветствий начал показавшийся на пороге человек, готовый пустить Лену внутрь. А ей что-то самой не захотелось спускаться под землю. Как в могилу.

– Да вот… вопрос один, – промямлила неожиданно стушевавшаяся Лена. Появившийся «маг» выглядел непривычно: строгий серый костюм, белые волосы до плеч, фиолетовые глаза, блестящие на фоне лица с тонкими чертами. Глаза больше всего удивляли и пугали, как и крупные белые брови, напоминавшие слегка вытянутые ромбы. Выглядел человек то ли как экстравагантный артист, то ли как городской фрик. Второе – более вероятно, никаких театральных подмостков поблизости не наблюдалось.

– Вы ведь спрашиваете людей о пропаже отца, не так ли? – вывел из ступора голос собеседника. В конце концов, она пришла для проверки адреса, да и сама выглядела тем еще фриком.

– Вы откуда знаете? – возмутилась Лена.

– Об этом знает уже весь район, – пожал плечами «маг», Магистр Насекомых.

«Отлично, я стала местной знаменитостью», – с сжала зубы Лена, но охотно ответила:

– Да, я решила поспрашивать городских магов, куда пропал мой отец. Может, они знают. Потом… Потом, наверное, пойду спрашивать его приятелей.

– Вот уж не стоит, – встрепенулся собеседник, тревожно сводя к переносице свои брови-ромбы. – Не стоит, чтобы не стать одним из объявлений на столбе с пометкой «пропал ребенок».

Лена вздрогнула. С самого начала ее пугала такая возможность. Смерть в овраге под палой листвой уж точно не привлекла, как и сама по себе смерть в четырнадцать лет.

– Если удастся узнать что-то раньше, то не пойду. И я думала, вы мне в этом поможете, – решительно сказала Лена. – Он ведь приходил и к вам?

– Вы хотите его найти? – уточнил Магистр Насекомых, задевая опасную тему, но Лена в ответ криво ухмыльнулась, выставляя привычный щит цинизма и небрежности:

– Нет, я хочу убедиться, что он не вернется.

– Ох, дети… Только вы можете так легко говорить столь жестокие вещи! – поразился «маг». – Получается, вы хотите убедиться, что он мертв?

– Мертв? Не знаю, – неуверенно отозвалась Лена, опуская голову, но тут же выпалила давно наболевшее: – Просто я не хочу, чтобы он однажды возвратился в нашу квартиру. Там стало так красиво и спокойно. Так вы можете увидеть, где он? Может, каким-нибудь вашим ясновидением?

Лена вошла в небольшой предбанник, который еще находился на уровне земли. «Если что, отсюда я смогу сбежать. Вниз не пойду», – решила она и села на предложенные аккуратные табуретки возле узкого столика с бумажками для записей. Похоже, это было чем-то вроде респешна, но штата сотрудников у мага не наблюдалось. Обычно такие типы сами вели дела.

– Так как звали вашего отца? – осведомился Магистр Насекомых. Лена ожидала, что он хотя бы для виду достанет волшебный шар или закатит глаза, якобы подключаясь к астралу.

– Вадим, – ответила Лена, и Магистр Насекомых изменился в лице. На его тонких губах заиграла невеселая улыбка узнавания.

– О, Вадим точно не вернется, – протянул он. – Но ваш отец не мертв.

– Тогда какие гарантии, что он не вернется? – сжала на коленях кулаки Лена. – Если он в тюрьме, то нам бы сообщили. Мама наверняка бы начала носить ему передачи и все такое… Тошно даже думать. Так что с ним?

– Скажем так: отправился с бродячим цирком, – выдал несуразицу Магистр Насекомых.

– Бред какой-то. Его похитили? В рабстве держат?

– Ох, как у тебя глаза загорелись. Да, вижу, ты сильная, но и мстительная.

– Да никакая я не сильная. Не хочу просто, чтобы он вернулся однажды к нам в квартиру, – устало выдохнула Лена.

В предбаннике было тепло, видимо, в этом каменном доме с большим подвалом уже дали отопление. Из-за осенней куртки становилось жарко и даже клонило в сон. А полученная информация не шокировала, лишь подтверждая грызущие тяжелые предположения: все-таки отец где-то шатался. Возможно, он сел на электричку, уехал куда-то, а там ему отшибло память. И теперь он бомжевал, например, в ближайшем поселке или соседнем городе, где его, разумеется, никто не искал.

– Не хочешь, чтобы он вернулся, даже если он жив? – спросил Магистр Насекомых. – Даже если он не будет алкоголиком и исправится?

– Исправиться нельзя. Он несколько раз пытался, – отрезала Лена.

– Жестоко.

– Наверное. Но нам просто стало удобно жить без него. Но в его квартире, – призналась она, обнажая все обескураживающее уродство их ситуации. – Все-таки я там родилась. Так он мертв?

– Считай, что мертв. Могу сказать одно: он в другом мире, – выдал уж совсем невообразимую нелепицу Магистр Насекомых.

– Опять сказки. Я-то свидетелей опрашиваю, – с чувством собственной значимости протянула Лена, показывая блокнотик.

– Ты детективом заделалась? – рассмеялся Магистр Насекомых. Похоже, он играл с ней, как с ребенком. Вот уже и на «ты» перешел без предупреждения, хотя Лене так больше нравилось. А вот сказки ей не нравились с детства. Как верить в принцесс и единорогов, когда вокруг только грязь и тараканы? Хотелось, конечно, но всегда представлялось, что в стране единорогов тоже хватает грязи и несчастных семей.

– Может быть. Просто хочу остаться в удобном для нас мире, – отозвалась Лена, имея я в виду квартиру, но получилось странно, поэтому она смутилась и добавила: – А не попадать… куда он там попал. Ладно, значит, вы ничего не знаете?

– Почему же? Я ведь все рассказал, – пожал плечами Магистр Насекомых.

– Хочется мне вам верить, конечно.

– Вот и верь. И живите спокойно. Не повторяй его ошибок и не делай своих, – менторским тоном отозвался собеседник, и Лена поняла, что больше ничего не добьется.

– Разберусь как-нибудь. До свидания.

Она вышла из подвала, подставляя лицо осеннему ветру, мечтая хоть когда-нибудь согреться. В квартире еще не затопили, там царствовал сырой холод, почти как на улице. Один угол у них еще к тому же заплесневел, похоже, из-за трещин в стене, хотя после исчезновения отца они тщательно заделывали все щели. Но, видно, откуда-то просачивалась влага, тонкой струйкой втекая в незримые прорехи, как темный ручеек тоски, который холодным ключом обжигал беспокойную душу.

«Не повторять его ошибок? Спасибо, дорогой маг, – фыркнула Лена. – Но я лучше не буду повторять ошибок мамы».

Она шла по улице с застывшей хмурой маской на лице, все больше убеждаясь, что в злоключениях их семьи была виновата мама. Она держалась не за квартиру, а именно за пропащего мужа. Тратила последние заработанные деньги на визиты к психологам, порой с поездками в другие города, беспрестанно искала новые способы его вытащить, вылечить.

«Да знали мы, что это не Дед Мороз, а папа, которому просто нельзя пить. Но в тот Новый Год он все равно тайком напился, уже потом, когда вручил нам подарки», – вспоминала их с сестрой детство Лена. Пожалуй, светлые моменты все-таки всплывали в хмуром океане прошлого, но ее с Зиной преследовала постоянная тревога неопределенности. Они никогда не засыпали спокойно, уверенные, что следующий день не сулит очередной срыв отца и пьяную разборку с кучей чужих людей в квартире.

Теперь вроде бы все наладилось. Но что наладилось? Отец просто исчез. А они жили, надеясь, что их хрупкий недружный мир не снесет очередным порывом беспощадного ветра. И они не слышали друг друга, не понимали и не верили, что все наладилось. К тому же Лене казалось, что мать после всего пережитого втайне все еще любит отца и верит, что однажды он вернется.

«Отвратительно. Нет-нет, я точно докопаюсь до правды, – обещала Лена, но все-таки медлила с проверкой ненадежных адресов. – Может, этот маг мне поможет? Ну, пойдет со мной. Он вроде неплохой, хотя с головой у него не все хорошо, похоже. Но с чего бы ему мне помогать? Он же считает, что все рассказал».

Лена ощущала себя совершенно одной в огромном непознанном мире с множеством тайн и опасностей. Конечно, она сама выстраивала стены этого стылого осеннего одиночества.

– Ой, а знаешь, я встретилась с одним парнем, он такой… такой классный! – делилась через несколько дней одноклассница, с которой Лена еще как-то общалась.

– И зачем он тебе?! – не понимала она. – Только время тратить.

– Какое время? Лена! Опять ты со своими странностями, – скривилась вроде бы подруга. – Вот влюбишься и все поймешь.

– Никогда не влюблюсь. Сделаю все, чтобы не влюбиться.

– Так не бывает. Все влюбляются.

Такие разговоры все больше выводили из себя. Лена ссорилась со сверстницами, и выдуманными друзьями в последнее время стали видеоблогеры, которые даже не подозревали о ее существовании. Но они-то не залезли бы в душу, им бы не пришлось рассказывать, что одна четырнадцатилетняя девочка ищет доказательства смерти отца. Другие бы не поняли такого признания. А если не быть по-настоящему искренней с друзьями, то зачем такие друзья?

Лене нравилось смотреть видео, в которых милые азиатки с аппетитом поглощают вкусную еду – это казалось красивым и успокаивало. Она утаскивала тарелку с картофельно-рисовым супом в комнату и смотрела с телефона ролики, смутно догадываясь, что так заглушает одиночество.

Хотя они вроде бы всегда жили с сестрой, но словно бы существовали параллельно, как рыбы в аквариуме. Пока мама таскала отца по специалистам, избавляющим от алкогольной зависимости, Лена с Зиной росли как-то отдельно, точно два деревца по разные стороны забора. И еще один забор отгораживал их от родителей. И со временем Лене уже никто не был нужен. Жить за личным забором без радости и потрясений – своего рода везение.

– Лена, ну что ты такая злая, кто тебя замуж возьмет? – начала последнее время повторять слова бабушки и мама. – Куда ты все ходишь?

– Никуда, – отмахивалась Лена, не желая ничем делиться. – Подработку ищу.

– Что-то не очень похоже. Лучше бы оделась, каблуки поучилась носить. А то все с этими детскими косичками…

– Ой, отстань.

«Проблема тех людей, которые не хотят вступать в отношения в том, что сложно поговорить об этом с родителями. Они-то уже вступили, раз родили тебя, удачно или неудачно, но сам факт… Нет, я точно никогда не влюблюсь, от всего это так неприятно и больно, и радости никакой», – раздумывала Лена, глядя, как чудесная японка в круглых очках поедает сочных омаров в соевом соусе.

Какие они вообще на вкус, эти омары-то? Впрочем, Лене не очень хотелось знать, главное, что японка лучилась позитивом. Она была такой необычной и красивой, казалось, что у нее в жизни никогда не происходило ничего плохого, ее не касались уродство и разруха. И Лена плакала от зависти, дергая себя за торчащие в разные стороны рыжие косички.

В пестрых видео было красиво и солнечно, а за окном осень длилась чередой дождей и заморозков с редкими проблесками света.

– Лена, возьми с собой хоть Зину, воздухом подышите. Ну, что ты по улицам шатаешься? И вообще! Уроки делать надо, – сказала мама в один из хмурых пасмурных дней, в субботу, когда Лена могла спокойно побродить вдоль трамвайных путей, мимо оврага и заброшенного сада.

– Зине будет со мной скучно и неудобно. Ты же знаешь, я слишком быстро хожу.

– Да уж, как солдат, размахивая руками. Ну, что же ты такая, не как девочка, – посетовала мама, но Лена уже не слушала.

Она все еще продолжала свои бесполезные поиски. По адресам известных ей алкоголиков Лена решила все-таки не ходить, живо представляя листовку и перекошенное от ужаса лицо матери. Да и вряд ли эти пропащие люди что-то знали и помнили в своем нескончаемом бреду. Магистр Насекомых точно заставил одуматься, оградил ее от опасности.

Странный, очень странный тип для их города, да и вообще для мира людей. А какой еще мир существовал?

Лена помотала головой и отправилась на улицу. Она шла мимо заброшенного сада, когда заметила человека на полуразвалившейся лавочке у перекошенного сгнившего забора. Беловолосый силуэт выделялся на фоне желтеющей листвы. Он сидел и задумчиво крошил хлеб налетевшей стае голубей. Лена сразу узнала его и без опасений подошла.

– Привет, – нарочито бойко сказала она.

– Привет… – удивился Магистр Насекомых.

– Ты всегда здесь сидишь?

– Нет, случайно оказался. Голубей кормлю первый раз в жизни, наверное. Просто… Захотелось посидеть и подумать, а здесь приятно пахнет прелой листвой и яблочной падалицей, – отозвался Магистр Насекомых. – Или думаешь, я не человек, а картинка-анимешка? Это же там загадочные типы появляются только на пару секунд в кадре, не едят и не пьют.

– И хорошо, что не пьют. Вообще я не смотрю аниме. В детстве у нас не было ни компьютера, ни телевизора… – призналась Лена. – То есть они сначала были, а потом папа все пропил. А сейчас я ищу подработку, не до того.

– Не находишь? – посочувствовал Магистр Насекомых. Лена и впрямь лениво просматривала сайты объявлений для фрилансеров с гибким графиком и возможностью брать небольшие заказы. Но везде требовались какие-то навыки, машина или хотя бы знание города для работы курьером. Город Лена изучила во время прогулок. Но при отклике на вакансии ответа пока не приходило.

– Не нахожу. Мама говорит, что тут у нас и взрослым особо работать негде. В частном секторе с огорода кормятся, а мы так, в квартире живем. – сказала Лена и села рядом, вспугнув наглых голубей, которые залезли на спинку лавки и едва не садились на голову «магу».

– Экая ты быстрая, сколько всего о себе рассказываешь сразу, – тепло улыбнулся ей Магистр Насекомых.

– Да знаешь, накопилось как-то, – вздохнула Лена, сама не понимая, почему ей так легко вывалить все наболевшее на едва знакомого человека. – Зинка, сестра моя, мала еще. Мама на работе все время. Ей вон место папы в магазине нашем у дома скоро дадут, наверное. Администратор зала будет. Или как его там…

– И хорошо. Будете неплохо жить.

– Да как неплохо... Мы все время ссоримся и вообще…

– А тебе не страшно разговаривать с такими, как я?

– Нет. Мы вроде уже и познакомились. Да, мама говорит, что с незнакомцами нельзя говорить, но друзья папы были намного страшнее незнакомцев, – вздрогнула Лена. – И мы с ними все равно говорили. Ну, как говорили, ругались там, орали, выгоняли. А ты из приличных.

– Приличные весьма опасными могут оказаться, – покачал головой Магистр Насекомых. – Маньяки всегда стараются выглядеть прилично.

– Но они не признаются, что они маньяки. К тому же я про тебя брошюрки видела, ты фокусник.

– Да, давал пару представлений, – неуверенно согласился Магистр Насекомых. – Но я не такой фокусник, который ходит на детские утренники.

– У тебя лавка недалеко, да-да, я знаю. Красивые брошюрки с бабочками, – вспомнила Лена.

– А если я тебе скажу, что в мою лавку приходил твой отец перед исчезновением? – немного насторожился Магистр Насекомых.

– Ты вроде и говорил. Хотя… Я сама сразу догадалась. Да мало ли куда он еще приходил. Все хочешь сказать, что ты маньяк и убил его? Ты знаешь… мне кажется, я была бы только рада такой новости, – отозвалась Лена, низко опуская голову и надвигая на глаза кепку. – Только убийцы не особо-то признаются вот так на лавочке с голубями.

– Я его не убивал, – сдержанно ответил Магистр Насекомых и неловко замолчал.

– Как же все это противно… – вздохнула Лена после долгой паузы.

– Что именно? Я же говорил: живите, как живется. Твоему отцу уже не удастся вернуться, – странно успокоил Магистр Насекомых.

– Да не, не это… Противно то, что мама связалась с таким. Противно, что люди, женщины, вообще идут на все это, терпят и терпят, и терпят. Во имя какой-то там любви! А нам теперь бояться, мы всегда боялись и боялись, – скрежетнула зубами Лена, вытаскивая свой блокнотик. – Я никогда не влюблюсь. Не хочу терпеть во имя любви.

– Но не все терпят и боятся во имя любви. Хотя… у меня мало опыта в таких вопросах, – смутился Магистр Насекомых.

– Понимаю. Но я-то уже сломанная, я другого не видела. Я уже… неправильная, – тихо ответила Лена, зло добавив: – И свяжусь наверняка с кем-нибудь неправильным. Поэтому нафиг все это.

– Лена, что ты делаешь? – напрягся Магистр Насекомых, точно превращаясь в тугую тетиву. Руки его вздрогнули, остатки хлеба выпали на радость голубям, весь мир заполнился жадным хлопаньем крыльев, точно закрывались двери, множество дверей. Множество дорог затворялись полосатыми шлагбаумами.

– Хочу дать обещание на бумаге, – уверенно проговорила Лена, перелистывая на чистые страницы. Часть адресов у нее все еще маячила напоминанием о незавершенном расследовании. И теперь она решила оставить себе заметку, из-за чего она обречена бродить по городу, спрашивая прохожих, не видели ли они отца перед исчезновением. Все из-за глупых чувств мамы в молодости.

– Какое еще? – вжал голову в плечи Магистр.

– Что никогда не влюблюсь. Никогда! – воскликнула Лена, пугая голубей.

– Зачем? – тихо охнул Магистр Насекомых.

– Мне кажется, скоро мама найдет нового «папу», бабушка ей только об этом и твердит, как нам, мол, тяжело без «папы», без мужа. Наверняка он снова будет пить, – сбивчиво отозвалась Лена. – И снова над нами будут издеваться… Теперь мы все живем в квартире папы, который уже не вернется. Но… Но все повторится, мама говорит, что познакомилась с кем-то на работе. Не хочу так! Хочу пообещать официально, что никогда, никогда не влюблюсь!

Блокнот и ручка стали ее свидетелями, но Магистр Насекомых дотронулся до ее руки и попытался остановить.

– Лена! Может, не надо? Пожалуйста, Лена! Уходи и не приходи ко мне, не здоровайся со мной, – просил он, а длинные его пальцы дрожали.

– Нет уж! Да и при чем тут ты вообще? – помотала головой Лена и решительно выхватила бумагу из рук этого доморощенного колдуна, назло ему и назло всему миру, читая в фиолетовых глазах настоящий испуг.

Ей нравилось пугать взрослых, потому что взрослые слишком долго пугали ее. И теперь она доводила до исступления этого странного шарлатана. Чего он боялся? Какой-то строчки в блокноте четырнадцатилетней девчонки?

Не квартиру же она собиралась ему завещать. Да, квартира, все проклятая квартира пропавшего папы-алкаша, она отравляла существование. И все эта бессмыслица случилась из-за слишком долгого терпения мамы, из-за ее неправильной любви к неправильному мужчине.

– Лена, попробуй хотя бы добавить что-то, раз уж ты пишешь, – взмолился Магистр Насекомых. – Раз уж даешь обещание.

– Что, например? – фыркнула Лена, четко выписывая свое пожелание: «Обещаю никогда не влюбляться».

– Например, что не влюбишься в алкоголика. Твой отец и правда не пример для подражания, но не все мужчины такие. Ну же! Еще можно успеть, – торопил собеседник, но, похоже, сам дописывать не имел права.

– Так-то да, ты другой. Но это ничего не меняет. Кто гарантирует, что ты не причинишь боль? Никто! – заявила Лена, отчего Магистр Насекомых пристыженно съежился. – Вот именно поэтому всё, точка. Обещаю себе никогда и ни в кого не влюбляться. Ты свидетель. И покараешь меня, если я нарушу обещание.

– Лена! Я действительно маг! – вскинул руки Магистр, впиваясь в свои длинные патлы. – И ты сейчас заключила со мной контракт: если ты нарушишь обещание, то превратишься в насекомое, это не шутки и не игра. Если ты влюбишься, то превратишься в насекомое.

– Вот и отлично! Буду знать и никогда ни в кого не стану влюбляться, – вскочив, топнула ногой Лена, ни о чем не жалея.

– Но как ты собираешься контролировать свои чувства? – зажмуривался и качал головой Магистр Насекомых, точно стремясь осознать слишком абсурдные суждения собеседницы.

– А что? Руки-ноги я свои контролирую. Вот и здесь буду контролировать. Чтобы не попасться. По мне, так лучше сидеть в баночке насекомым, чем пережить то, что пережила мама, – выпалила Лена и вдруг потухла, точно залитый дождем костер. Мир больше не вращался невероятным водоворотом впечатлений и чувств, сделалось пусто и по-прежнему тревожно. Дурацкие контракты с магами-шарлатанами не защищали от произвола людей.

– Лена… Ты не понимаешь, о чем говоришь.

– Отвали от меня, фокусник, иди на детские утренники, – огрызнулась Лена и кинулась прочь, оставляя Магистра Насекомых один на один со стаей голубей, запахами прелой листвы и падалицы одичавших яблонь.

Лена ощущала себя тоже одичавшей, отчужденной ото всех. В школе с каждым днем делалось все противнее: три из четырех одноклассниц, с которыми она нормально общалась, нашли себе мальчиков или «крашей» для безответной влюбленности.

– И тебе повезет! Не надо быть, как те накрашенные фифы, – сочувственно говорила одна из девочек, кивая на гламурную часть их класса, которая всегда кучковалась размалеванными стайками кукол Барби.

– Я что, прошу везения? – кривилась Лена, проникаясь все большим отвращением к самой мысли, что надо быть в кого-то влюбленной. Все вокруг намекали, что в четырнадцать-шестнадцать лет все юные сердца обязательно трепещут и замирают от первого чувства.

«Мне не нужна ваша жалость, я счастливее вас! Потому что не испытаю разочарований и предательства, никто меня не кинет о шкаф и не приведет бухих приятелей. И никого я не буду водить по врачам и магам», – убеждала себя Лена, временами глядя на свой блокнотик, где размашистым почерком с наклоном в обратную сторону было выведено обещание.

А потом в середине сентября в их школу перевелся новый мальчик, приехавший из поселка. Но выглядел он, точно с картинки модного журнала. Уточенный, достаточно накаченный, с красивым античным профилем, он небрежно глядящий на всех девчонок.

Он оказался таким… красивым и недоступным, точно лучшие видеоблогеры из самых интересных роликов. Лена старалась отрицать, что ей с каждым днем все больше нравится эта красивая картинка. Нет, она не собиралась ни говорить с ним, ни пытаться подружиться, уже с тоской понимая, что неизбежно будет отвергнута.

Но не могла раздавить и искрошить то, что дерзало ее сердце, впившись болезненными шипами. Мальчик из класса был для нее не более реальным и достижимым, чем голливудский актер. Но раньше она не увлекалась актерами или певцами, в отличие от большинства сверстниц.

И буря поднявшихся чувств не мирилась с тем, что Лена и не помышляла о том, чтобы начать с кем-то общаться, хотя бы как с другом. Она молча пристально смотрела на нового мальчика, и одноклассники думали, что это злоба. Да, Лена злилась и горела от ярости, но одновременно ее охватывало волнение: этот парень был таким лощеным и аккуратным, словно его, как и милую японку из роликов, тоже не затронули безобразие и разруха. И это одновременно выводило из себя и пленяло прикосновением к недостижимому безмятежному миру.

Оказалось, чувствами куда труднее управлять, чем руками и ногами. Она ненавидела себя за слишком поспешное решение и за неисполненное обещание. Она все-таки влюбилась, искаженно, дико. Но записка самой себе не содержала снисхождения даже к безответному чувству.

«Я пропала, это конец, – поняла Лена, ощущая непреодолимый жар в груди, точно из нее рвалось нечто нечеловеческое. – Предательница! Предала себя!»

Она чувствовала, как к ней тянет лапы нечто жуткое, нечто, что она навлекла на себя желанием досадить какому-то магу-шарлатану, всему миру и себе самой. Наказать себя за поиски доказательства смерти родного отца.

В памяти навязчиво маячил заброшенный сад с голубями и падалицей. Хлопанье крыльев оглушило безмолвной осенней ночью в конце сентября, а наутро Лена проснулась в другом мире…

Она открыла глаза и увидела множество переплетений черных и белых линий. Квартира, зеленые стены лестничной клетки, мир за окном, прохожие, даже мама с сестрой представали теперь переплетением этих линий. Зина сияла ярче мамы, еще маленькая и чистая душой. Лена пожалела, что называла сестричку тупой и глупой, это замечательное лучистое солнышко.

А ее саму окутывали не черные и не белые, а золотистые нити, в которых вырисовывались очертания бабочки – невзрачной, с пестрыми пегими крыльями, сложенными за спиной наподобие плаща.

«Какая я вам бабочка? А! Так я, наверное, домашняя моль!» – с необъяснимой веселостью подумала Лена, но тут ее скрутила боль, точно кто-то стянул руки и ноги нейлоновыми нитями, впившимися в кожу. Линии померкли и растворились, но ощущение кокона осталось, точно нечто стягивало ее и изменяло.

«Это все он, это Магистр Насекомых. И… Мне уже нет пути назад. Надо еще раз поговорить с ним, с этим магом, надо пойти к нему, он объяснит, что происходит», – осознала Лена, когда первый приступ немного отпустил. Она уже ни на что не надеялась.

***

Осенний ветер трепал сорванные листья и кружил разноцветный мусор у облезлых контейнеров. Знакомый полуподвал маячил в стороне от оживленных улиц, и к нему направлялась нетвердым шагом Лена. Все также торчали в разные стороны косички, все так же висела мешком на худощавом теле бесформенная одежда, а за спиной она несла синий школьный рюкзак.

Но в нем лежали уже не учебники, а вещи первой необходимости: смена белья, аптечка, зубная щетка, крайне скудные сбережения в маленьком кошельке, паспорт и телефон – все, что нужно человеку, который отправляется в неизвестность. Да, в неизвестность надо идти только налегке, впрочем, Лена чувствовала, что никакого путешествия не случится.

К полуподвалу нетвердым шагом, сгорая от высокой температуры, шла уже не Лена, а какое-то новое неведомое существо, для которого ее тело служило лишь временной оболочкой.

– Привет, Магистр, йоу! Или как там говорится… – рассмеялась Лена, радуясь, что после звонка в дверь ей немедленно открыли.

– Лена? Что с… Ох, уже… Как ты сохранила человеческую форму? – поразился Магистр Насекомых, уставившись на нее расширенным глазами.

– Не знаю. Наверное, тормоз по жизни, – осклабилась Лена. – Я тут, знаешь, вещички свои собрала, из дома свалила, записку написала, что типа к интернет-подружке в Москву еду денежки зарабатывать, чтобы меня не искали с объявлениями на столбах. Фиговые, конечно, объяснения. Но все дела, в общем. Успела подумать. Только рюкзак мне, кажется, не пригодится.

– Да, ты права. Хотя вещи твои я сохраню, – скорбно хмурясь, кивнул Магистр Насекомых.

– Что со мной случится, Магистр? – уже с неподдельным страхом прошептала Лена, задыхаясь и хватаясь за грудь. Внутри словно что-то раскрывалось гигантскими крыльями, лопался незримый кокон.

– Ты превратишься в насекомое. Похоже, уже скоро. А могла бы быть сильным магом, если все еще сохраняешь форму человека, – сочувственно покачал головой Магистр. – Может быть, однажды…

– Таким, как я, лучше в шкафу, Магистр, – решительно отрезала Лена, по привычке пряча страх за циничной веселостью: – Какое насекомое?

– Скоро увидим.

– Паршиво как.

– Лена-Лена… Хотя бы безответную влюбленность не стоило вносить в список обещаний. Я же предупреждал, – нервно сглотнул Магистр Насекомых. – А если бы ты влюбилась не в мальчика из класса, а в недостижимого актера?

– Пофигу. Я все внесла. И я наказана, – тяжело, но решительно выдохнула Лена, ощущая, как болезненно не хватает воздуха. – Это было мое обещание самой себе, я предала себя. И я не хочу оставаться… такой. Предательницей. Что со мной будет, Магистр? Что?..

– Поселишься у меня в лавке. Пойдем, не стой на ветру.

– Плохо мне, душно, – хватаясь за перила лестницы, стонала Лена, а перед глазами плыла разноцветная муть. Она видела себя среди тесных черных нитей, среди переплетения белого кокона и золотистых очертаний неведомого мира.

– Не сопротивляйся превращению, и боль иссякнет. Уже слишком поздно.

– И что у тебя здесь? – спросила Лена, оглядывая обширное помещение, которое напоминало не тесненький полуподвал, а бесконечный грот древней пещеры. Только стены словно бы постоянно шевелились: Лена видела, как сквозь камень проступает искусное плетение черно-белых линий с прожилками золотистой пыли или пыльцы. И сердце замирало от этой красоты, хотелось слиться с сияющими нитями, хотелось обрести новую форму.

– Насекомые. Все они когда-то были людьми, окутанными особой магией. Можно сказать, магами, не знающими о своей силе. И все они нарушили обещание, данное себе. Обычно, Лена, я выдаю три предупреждения, когда человек близок к нарушению обещания. Но влюбленность… Чем ее измерить? Как понять? Я никогда не понимал, – посетовал Магистр Насекомых, усаживая Лену в мягкое серое кресло, чтобы она не упала.

– Вот я тоже. Это как мурчалка у котов: никто не знает, где прячется, – натужно усмехнулась Лена.

– Не сопротивляйся превращению, уже ничего не сделать, – сдавленно проговорил Магистр Насекомых. – Я бы рад помочь тебе, но лучше бы ты ко мне вообще никогда не приходила. Это из-за встречи со мной заклятье обещания вступило в силу.

– Нет, все к этому шло. Так надо. Просто я еще… гусеница. Ты говоришь, я бы могла стать магом? Может быть, однажды окуклюсь и вылуплюсь. А пока мне лучше в шкафу, – сбивчиво смеясь, бормотала Лена, уже не сознавая себя человеком.

В ней созрело нечто иное, странное существо, гибрид человека и насекомого. Она видела мир черно-белых линий и не могла дотянуться до него. Но этот незримый мир был так прекрасен, так далек от серости обыденных проблем, в нем переливались и пели души всего мира, она видела, но руки ее вытягивались в тонкие лапки, исчезала одежда, превращаясь в полупрозрачный покров. И отчего-то серый костюм Магистра Насекомых начал казаться аппетитнее шоколадного печенья. Хотелось грызть приятную шерстяную ткань. Лена догадалась, в какое насекомое ей суждено превратиться. Конечно, кто же еще обитает в шкафах!

– Лена, видишь? Это твой отец. Он пообещал себе не пить. Не сдержал обещание. И вот что с ним стало. Но теперь он совершенно трезв, хоть и не может ничего сказать, – сказал Магистр Насекомых, подводя к одному из стеллажей, где стоял обширный контейнер с лампой.

Внутри среди веточек и грунта возился зеленый жук. Увидев Лену, он внезапно пришел в движение, закружив по контейнеру, точно хотел что-то сказать. Теперь она верила всему, что говорил Магистр Насекомых, но ни о чем не сожалела. Отец… Значит, отец. Лена простила его, простила всех, кроме себя.

– Вот так жизнь… Папа – жук. Я – моль. Бедная мама. Какие мы все идиоты! – сказала Лена с пугающей легкостью. Это было ее оружием, ее защитой, ее шкафом-доспехами, она почти не опасалась, радуясь изменениям, радуясь тому, что разомкнулся круг тяжелых тревог. Теперь она все знала о своей прошлой жизни и ничего – о будущей.

Она больше не боялась, покрываясь коконом золотых линий, теряя очертания человека. Вскоре на длинных пальцах Магистра Насекомых оказалась зеленоватая крошечная гусеница домашней моли.

– Лена… За что ты так? – тяжело вздохнул он, склоняя голову. – Ладно, пойдем в твой шкаф, если пока тебе там комфортнее.

***

Зачем платить такую цену? Цену выше головы. Цену-цену за измену, за незнание, кто вы…

Кто-то рассказывает сказки о любви, кто-то плетет свою нить красивыми словами поющих сердец, а кто-то накидывает петельки на заговор для оглохших душ. И кто-то платит цену за глухоту и за боязнь почувствовать.

Я забрал ее на пике счастья и муки первой влюбленности. Зачем она дала такое обещание? Такое глупое обещание! И зачем нашла мою лавку? Ведь я не давал ей визиток!

Похоже, она превратилась в моль, чтобы вернуться в свой шкаф души, уже в буквальном смысле. Парадокс: нарушила обещание, чтобы никогда его не нарушать. В выборе жить или прятаться каждый открывает или закрывает свои дверцы. В конце концов, я тоже сижу в удобном коконе. И кто однажды вытащит меня? Да и надо ли вытаскивать?

Коллекционер VI. Легенда о Магистре Крыс

Ты видел когда-нибудь эту неприметную вывеску: «Гард. Дератизация, недорого»? Да-да, такую пыльную и скучную в городской суете, незаметную на фоне многоэтажек и шоссе. Истребление крыс — заурядная старинная работа, безусловно, необходимая людям с их обширным подвалами, в которых порой хранятся темные тайны.

А задумывался ли ты хоть раз, кто этот Гард и как связан с легендой о Крысолове? Том самом Крысолове с волшебной дудочкой. Не задумывался, держу пари.

Доподлинно никто не знает, откуда пришел Крысолов. Говорят, в прежние времена он жил в другом мире. Еще рассказывают, будто раньше его звали не Крысолов, а Гард Истребитель Монстров. И в те мрачные годы в его мире по грязным улицам тёмными ночами бегали не только крысы. О нет, это были далеко не крысы! По сравнению с теми тварями даже черные крысы показались бы милыми зверьками…

Не веришь? Тогда позволь поведать эту историю.

***

Начало XX века, мир Зорэм, Зачарованный Лес

Гарду не нравился серый город: по грязным улицам громыхали телеги, со дворов доносился визг свиней, и, конечно же, поселение наполняли людские голоса.

После нескольких недель молчаливой дороги меж пустынных холмов уши странника с трудом привыкали к гвалту новых звуков. Но такую уж судьбу он себе выбрал — без визитов в города никак. Такую уж цель он себе поставил. И хорошо, что никто из жителей не догадывался, для чего на самом деле к ним явился запыленный человек в поношенном сером сюртуке, широкополой шляпе и с длинной флейтой в правой руке.

— Это он?

— Он? — донеслись из-за спины шепотки досужих сплетниц, приникавших друг к другу накрахмаленными чепцами, за которыми они извечно прятали городские секреты и чьи-то грязные тайны. Теперь женщины обсуждали странника. О нем уже слышали, его в какой-то мере ждали.

— Думаете, это и правда он?

— Хорошо бы, если действительно он. Похож по описанию из газеты. Говорят, помог поселению у границы Зачарованного Леса, — заметил какой-то мужчина, и Гард невольно крепче сжал флейту. Он помнил все, что случилось в городе у границы. Помнил, с каким наслаждением люди терзали тех, кто скрывался в тенях. Для истребления таких, как они, звали таких, как он, Гард Истребитель Монстров.

— Да-да, твари совсем совесть потеряли, — самодовольно отвечала крепкая женщина, метущая порог скобяной лавки.

— Да какая им совесть, глупая, они ж нелюди, — поддел жену толстый краснощекий мужчина, вероятно, владелец лавки. Он стоял на шаткой стремянке, поправляя старую вывеску. Грубая табличка крутилась на сильном ветру ранней осени, казалось, пропитывая ржавчиной низко нависшие серые небеса. Такие же серые, как космы Гарда, которые невзначай выбились из-под шляпы. Он быстро поправил волосы, выше поднял воротник и спрятал флейту в холщовую сумку у пояса. Не настало еще время узнавания и знакомства, но слишком многие уже обсуждали его. Странная слава тянулась тонкой ниткой дыма через села и города.

«Если они хотят меня найти, то найдут в центральном трактире. Я писал на имя мэра», — раздумывал Гард, выискивая глазами приличный дом с белой штукатуркой, но его взгляду предстало кособокое строение с полуразвалившейся печной трубой на поросшей мхом крыше. — Могли бы найти заведение и поприличнее. И это для обсуждения важных дел. Как будто меня, а не их по ночам пугают чупакабры. Чупакабры — как нелепо называют здесь этих чудесных созданий».

В трактире оказалось сумрачно и сыро: старый очаг сильно коптил, жирный дым резал глаза. Гард поморщился и направился по заплеванному полу к длинной деревянной скамейке, которая стояла возле не менее длинного стола. Щербатую поверхность испещряли следы порезов. Похоже, кто-то играл с ножами. По дереву растекались разводы дурнопахнущего пива.

Гард с сомнением заказал овощную похлебку, сел в дальний угол и надвинул шляпу со скошенным узким верхом на глаза. Она скрывала лицо с длинным заостренным носом и пренебрежительно скривленными губами и при этом позволяла видеть всех посетителей.

Прошло некоторое время, часы на городской башне отбили полдень. Гард сверился со своими часами, спрятанными в нагрудном кармане — единственной вещью, которая напоминала о былом достатке столичного изобретателя-мага. Единственным предметом, который связывал с прошлой жизнью. Но куда больше он теперь дорожил своим инструментом, поминутно ощупывая его тонкий травяной стан сквозь ткань сумки.

«Пора бы уже кому-то появиться. Мы условились: в полдень в трактире на центральной улице ожидайте чужака в шляпе. Он избавит вас от чупакабр», — нетерпеливо прикидывал Гард, и в этот же момент дверь таверны отворилась. Помещение наполнилось топотом грубых сапог, три пары ног прошаркали по грязным половицам к дальнему столу.

— Эй, ты тот самый истребитель монстров с флейтой? — обратился к страннику грубоватый мужчина в одежде охотника, высоких сапогах и потертом зеленом пальто. За плечом у него висело длинное кремниевое ружье. Похоже, мэр посчитал, что они выйдут на охоту все вместе и без промедления, ровно в полдень. Когда ни одно создание Зачарованного Леса и не думало показываться.

— Да, я с флейтой, — ответил Гард, не утверждая и не отрицая свою роль истребителя монстров.

— Ты маг? — придирчиво спросил другой представитель заказчика, тоже охотник.

— Скорее гипнотизер, — бросил обычное уточнение Гард.

— Смотри у нас, гипнотизер, наш мэр не будет рад, если окажется, что ты маг. У короля последние шесть лет к магам отношение сильно поменялось.

— Я знаю, — кивнул Гард, и его сознание пронзила вспышка боли. Воспоминания каждый раз прорезали ясность хладнокровного разума, пробуждая в сердце черную злобу.

О да, он знал! Он помнил, как шесть лет назад его вышвырнули из собственного дома в столице королевства, как всем магам предписали носить браслеты и показывать пропуска на кордонах, установленных только для них. Он помнил, как бежал, подобно вору, в Зачарованный Лес, чтобы там обрести новое имя. И именно там он вытачал флейту из длинного стебля тростника. Шесть лет назад он познал, сколь ненасытны люди в своем желании ненавидеть. Кого? На кого укажут.

— Правду говорят, будто волшебную дудочку тебе подарила королева фей Майорана? — поинтересовались охотники уже на улице, когда небольшая процессия направилась осматривать следы, оставленные чупакабрами.

— Слухи, все слухи. Сам сделал из тростника, — мрачно отзывался Гард, склонившись над обескровленной тушкой свиньи во дворе одного из домов. Из-за дверного косяка пугливо выглядывала хозяйка, утверждая, будто перед рассветом видела две темные тени, сосущие кровь из ее несчастной скотинки. Да, эти создания питались кровью, в этом Гард не мог их оправдать, как и всех хищников.

— Но дудка же волшебная? Да? — не унимался один из охотников. Гард выпрямился и ответил:

— Нет. Когда гипнотизируешь кого-то, важно, как играть. И кто играет. А не сам инструмент. Полагаю, сгодилась бы даже музыкальная шкатулка или вон та старая пила.

Он всегда обходился не ложью, но полуправдой. Флейту он и впрямь сделал сам, а саму Майорану, Владычицу Зачарованного Леса, он так и не встретил, чужак в мире фей и в мире людей, как и все маги. В их жилах текла слишком разбавленная кровь древнего лесного племени, они слишком долго питались благами голодной цивилизации людей, чтобы их приняли под сень Зачарованного Леса.

Гард не понимал одного: зачем неразумные твари магической чащи порой покидают свои уютные владения, устремляясь в города? Возможно, их вело любопытство, возможно, их сбивали яркие огни. Но многие из созданий Леса погибали от рук человека.

— Значит, он все же маг? Маг у нас в городе? — перешептывались охотники, пока Гард рассматривал трупы двух собак, павших жертвами неудачной травли тварей. Вероятно, теперь создания, названные здесь чупакабрами, от страха забились в чей-нибудь погреб, дожидаясь ночи.

— Маг не маг… Поверь, если он избавит нас от этих тварей, пьющих кровь у скота по ночам, то все скажут, что он просто гипнотизер, — фыркнул один из собеседников, убеждая других и договариваясь со своим страхом. — Крысолов из легенды. И хватит.

— Да. Никакой не маг, верно-верно.

«Конечно, никакой не маг. Я не маг, не должен носить отличительные метки и скрываться от правосудия, пока им удобно, пока жители таких городков нуждаются в истребителе монстров», — думал Гард, украдкой скалясь с тайной злобой и горечью.

Он предчувствовал не самую легкую работу: крысы поддавались его игре намного легче. Освобождением городов от крыс он чаще всего и зарабатывал последние шесть лет. Но порой его звали для более сложных поручений, находили среди пустошей и лесов, передавали весточки через глухие деревни. Его ждали. И его ненавидели.

Пока поселения, расположенные неподалеку от враждебного Зачарованного Леса, страдали от ночных чудовищ, Гарда считали крысоловом-гипнотизером из старой сказки. Порой он и впрямь уводил из городов полчища крыс, порой ему попадалась «добыча» покрупнее. Знали бы только люди, кого Гард на самом деле считал добычей…

— Ну что, пойдем все вместе? Изловим тварей? — почти миролюбиво предложил охотник.

— Нет. Этого не потребуется. Я пойду ночью, один. Вы должны запереть всех собак, убрать патрули стражи и погасить все огни. Обязательно погасить огни. На улицах нельзя никому оставаться. Закройте скот и затворите все ставни. Пусть мэр прикажет никому не смотреть, иначе горожане сами попадут под гипноз, — четко объяснил Гард. — Награду буду ждать в полдень на том же месте в трактире.

— Вон как! Не много ли ты о себе мнишь? А крыс… Крыс ты тоже от нас уведешь? — неловко спросил охотник.

— В объявлении об этом не писали, — уклончиво отозвался Гард.

— Заплатим сверху, мэр решил, что нелишним будет, если ты такой сноровистый и все сам сделаешь, — замялся охотник. — Но учти: если мы все запремся в домах, помощи тебе не дождаться.

— Она и не потребуется, — улыбнулся Гард. — Встретимся завтра в полдень.

Охотники пожали плечами, но обещание выполнили: к ночи в городе не осталось ни одного прохожего, ни одной собаки не лаяло возле утлых будок. Скот, разумеется, тоже заперли. На улицах царствовала тишина.

Многие, похоже, не спали, но и подглядывать никто не решался: за плотно затворенными ставнями не мелькнуло ни единой тени. Гард прекрасно видел в темноте, ночь давала ему другие, новые силы. Его нюх обострился, как у зверя, зрение вернуло ясность, точно в юные годы, лет двадцать назад. Все тело сбросило горечь прожитых лет. Он готовился к ритуалу, он готовился к игре на флейте.

— Наконец-то! Под светом луны этот город принадлежит мне! — воодушевленно прошептал Гард, доставая из сумки инструмент. — День прошел, ночь — мой дом.

Над городом светила и мерцала полная луна, похожая на добрую головку сыра. Казалось, вокруг нее парят стаи фей, оседлавших множество крылатых крыс. Вместе они поедают желтый шар, проделывая в нем дырки-кратеры. Гард с наслаждением поддавался иллюзии. Только иллюзии ли?

— Это ветер крыс! Ой кружись-кружись! Ветер пой лишь мне! Ветер, при луне! — распевал Гард, доставая заветную флейту и начиная вращаться на месте, выписывая невероятные коленца ногами. Пальцы его перебирали по мелким отверстиям на тростниковой флейте.

Никто из горожан не видел представления, но зрителей уже хватало: множество глаз ночных созданий замерцали во тьме, улицы покрылись серым ковром шерстяных тел.

— Ветер верный друг, подави испуг, крысы пусть поют. Кто здесь ловкий плут?

Гард уже шесть лет обманывал людей, ведь на самом деле мелодия не имела значения, и играл он всегда по-разному: магические создания слышали пение тростника из Зачарованного Леса.

И крысы отчего-то тоже поддавались, как будто стремясь уйти от всей жестокости людских помоев на вольные поля дриад и фей. От всех пороков, от всех страстей, безобидные крысы, которые никого не клеймят, не признают низшими существами, не выселяют из домов, не приговаривают к уничтожению. Всего лишь живут, скрываясь во мраке проторенных троп и прогрызенных нор, как ныне маги, загнанные королем.

Если бы мелодия флейты однажды сумела так же увести всех магов за пределы лжи и непонимания. Если бы только… Но Гарду оставались только крысы и заблудшие создания Зачарованного Леса. Он считал себя их проводником.

— Ну же, ну же, выходите, мои глупые детки, мои кровожадные малыши. Пора домой! Домой! — приговаривал Гард, озираясь по сторонам.

Чупакабры пока не появлялись, зато крысы выползали из подвалов и устремлялись навстречу крысолову. Они вились под ногами, цеплялись коготками за сапоги и штанины, заползали на поля шляпы. Гард не сопротивлялся, не отгонял их, а наоборот — приманивал игрой и танцевал в лунном свете, подпрыгивая на месте, порой дирижируя флейтой, распевая короткие куплеты, которые стремительно рождались и умирали в затуманенном от радости сознании. Только здесь, только в этом танце, он ощущал себя по-настоящему счастливым, будто наконец собранным из расколотых частей.

Как и крысы, он больше не таился, не скрывал свою природу. Безумие несло его потоками ветра крыс, в котором слышалось стрекотание сотен крыльев. Луну обгладывали облака, а серые создания ночи закручивались воронками вокруг флейтиста, глядящего широко распахнутыми глазами в черное ночное небо. Но Гард не забывал, зачем его позвали в город.

— А вот и вы, мои дорогие. Тех, кого называли чупакабрами, — улыбнулся он, когда на звуки его прерывистой игры наконец вышли создания Зачарованного Леса.

Они выпрыгнули из обломков чьего-то сгоревшего сарая, скользнули сумрачными тенями среди домов и приблизились к Гарду. Прекрасные гибкие звери с черной шерстью, статью они напоминали одновременно собак и горностаев. Красные глаза мерцали на треугольных мордах, на которых выступали длинные клыки. От ушей тянулись кожистые отростки, плывущие по ветру, словно крылья летучих мышей, а на хвостах покачивались скорпионьи жала. Неудивительно, что ищейки и волкодавы не совладали с чупакабрами.

— Зачем вы идете в города? Почему Майорана так плохо следит за вами? Или вас тоже подтачивает скверна? Да, этот мир болен, из него пьют силы, врезаются в недра, крадут самоцветы, отравляют почву и воду, — упоенно шептал Гард в перерывах между трескучими наигрышами. — Но пришло время вернуться, мы все однажды вернемся в Зачарованный Лес.

Внезапно дверь одного из домов отворилась и по ступенькам с закрытыми глазами, пошатываясь и спотыкаясь, спустился человек в сорочке и смешно сбившемся набок ночном колпаке.

— Ох, и что это за новости? Топай домой, лунатик, — посетовал Гард, немедленно разворачивая спящего человека и бережно прокладывая ему дорогу меж полчищ крыс.

Послушные голосу флейты, и они, и чупакабры не тронули нерадивую жертву. Порой звуки магической игры действовали и на людские умы, поэтому Гард настойчиво просил запереться в домах.

«Надеюсь, все на месте. Пора двигаться прочь из города», — решил крысолов.

Ему не хотелось ловить новых лунатиков, увлеченных едва слышной волшебной музыкой. Он поднес флейту к пересохшим губам и продолжил играть уже без перерывов.

Процессия из крыс и чупакабр послушно направилась к выходу из спящего темного городка. Подобно едва слышному отливу волны, они прошли призрачным шелестом по разбитым булыжникам мостовой, мимо таверны и часовой башни, мимо замершего темного города. И вскоре оказались за его пределами. Сквозь поля и луга под неверным полынным светом полной луны двигалась бесшумная армия, которую возглавлял танцующий флейтист.

Гард вел своих подопечных к ближайшему лесу, чернеющему сквозь мрак косматым темным пятном. В чащу, в места, где его неразумные собратья нашли бы покой и пристанище, где им не грозила опасность.

Он остановился у раскидистого древнего дуба. Почти в каждом лесу росли такие деревья, старые, замершие тревожным сном. Крестьяне считали их пристанищем фей и дриад, поэтому с опаской обходили. Все верно. Они еще что-то помнили, пусть и искаженно: деревья не служили жилищем для хозяев Зачарованного Леса — они лишь открывали путь в настоящие заповедные рощи.

Гард подвел крыс к дуплу дерева. Лаз открывался от самой земли до середины ствола по велению флейты, чтобы к утру наглухо зарасти свежей крепкой корой. Теперь же из дупла доносился легкий ветерок, столь приятный после смрада печных труб и паровых котлов.

— Домой, домой, мои хорошие, — пригласил жестом Гард, указывая чупакабрам путь. — Возвращайтесь в Зачарованный Лес. Там каждому будут рады, там вы найдете свое место. И вы, серое мое братство, не стесняйтесь, вам тоже найдется место. Там всем найдется место. Кроме меня…

Первыми сквозь портал прыгнули создания Леса, они и впрямь торопились в знакомые края. Следом за ними послушно ступила в дупло и исчезла в недрах дерева стая крыс. Одна за одной, они текли тонким сизым ручейком, увлекаемые порывами ветра. Незримый ласковый ураган поднял их в воздух, и крысы поплыли в дупло по велению магии портала.

Вскоре музыка смолкла в ночи, и Гард остался один подле дуба. Он устало стоял, рассматривая первые лучи рассвета. С большей радостью он бы отправился следом за крысами, но феи Зачарованного Леса не ждали его возвращения.

«Ты чужак, уходи, — так сказала ему Майорана, Владычица Зачарованного Леса, голос ее звучал в деревьях и травах, а сама она не показывалась. — Ты слишком долго жил среди людей. Ты не нужен в моем лесу, ты чужд самой природе, глух к ее голосу и воле».

С тех пор он скитался, влекомый, как перекати-поле, порывами ветра, ведомый неверным светом луны. Как будто кто-то возложил на него непомерно тяжелую миссию, как будто кто-то требовал скитаться от города к городу. Порталы открывались только для потерянных волшебных созданий. И для крыс…

Он же, усталый человек, обреченно плелся к человеческому жилью, направляясь в грязную таверну, где остановился в пропахшей клопами комнате. К счастью, ровно в полдень пришли те же охотники и отсчитали положенную сумму купюр с гордым изображением короля.

— Да ты и впрямь искусный фокусник, — ухмыльнулся один из охотников. — Я тут утром спустился в погреб и не наткнулся ни на одну крысу, а я-то все думал, как их вытравить. Что ты с ними сделал?

— Увел из города и утопил в лесном озере, — зловеще отрезал Гард. — И чупакабр тоже убил и утопил.

Больше охотники ни о чем не допытывались. Горожанам обычно хватало и того, что ловкий гипнотизер избавляет их от ночной напасти или истребляет полчища крыс. Теперь город гудел еще более громко: скот не запирали в сараях, люди не оглядывались на сумрачные закоулки в ожидании атаки монстров, оживилась торговля, лоточники и мальчишки с газетами зазывали народ.

— Свежий номер! Свежий номер местной газеты! Чудесное избавление от чупакабр! Покупайте свежий номер!

Иногда Гард оставался на несколько дней в таверне, но чаще всего сразу уходил. Он уставал от людей, от их суеты. Больше всего ему не нравилось это веселье горожан. Каждый раз праздник после убийства волшебных созданий будил в нем лишь новую злобу.

Все эти люди радовались, но никто не чествовал избавителя, да он и сам не стремился попадать в центр внимания. Хватало и коротких газетных заметок в местных изданиях, чтобы находились новые заказчики, размещающие объявления. В остальное время он скрывал свою личность. Он страшно боялся, что где-то раскроется его истинная природа мага. Тогда он не сможет больше беспрепятственно входить в города и спасать чудесных непознанных созданий Зачарованного Леса.

«Убирайся прочь, тварь! Не смей больше тащить своих уродцев в столицу!» — с этими словами его выбрасывали из дома, а вместе с ним всех его дорогих питомцев, уже мертвых, убитых стражниками.

До издания новых указов короля Гард надеялся, что создания Зачарованного Леса, безобидные, не питающиеся кровью, наполнят дворы и парки богатых аристократов и научат людей жить в мире с волшебными животными. Но все изменилось, осталась лишь ненависть, выжигающая черный колодец на месте сердца.

Гард ненавидел всех вокруг — мальчишку с газетами, скотницу со свиньями, улыбающихся дам в чепцах, расслаблено смеющихся за кружкой пива охотников. Он ненавидел все это проклятое веселье молчаливых убийц. С такой же радостью они наверняка отмечали шесть лет назад выселения соседей-магов, клеймя их последними словами и наделяя гадкими прозвищами. А заодно прикарманивая отобранное имущество.

Да, они могли только обзываться, скалиться беззубыми зловонными ртами. Хотя кто-то кусал и по-настоящему.

Порой Гарду хотелось укусить в ответ: отомстить за убитых питомцев, за кровь на гладкой зеленой шерсти, за боль, застывшую в остекленевших желтых глазах. Отомстить всем этим людям. Но он боялся, он не знал, что делать дальше, после мести. Наброситься на кого-то, выместить ярость и умереть? Но тогда он бы больше никого не спас. И оставалось просто идти дальше.

Так и выходило, что печальный Истребитель Монстров брел от одной деревни к другой, от одного города к другому. Как только где-то появились новые создания Зачарованного Леса — «чупакабры», как их называли, — приходил он, Гард.

Путь сменялся тысячами троп то по разбитым булыжникам, то по сельским трактам. Случайные знакомые терялись сотнями масок: Гард не пытался ни с кем сблизиться, ненавидя и людей, и магов, которые посмели существовать по правилам угнетателей, и саму Майорану… Ее он, запертый наедине со своей отчужденностью, тоже ненавидел за то, что королева фей не позволила остаться.

Города менялись, и работа продолжалась, длилась пытка вечного пути.

***

Спустя две недели Гард вновь вошел в ворота суетливого города недалеко от границы Зачарованного Леса.

— Свежий номер газеты! — кричал на площади у фонтана мальчишка-зазывала. — Новости нашего города! Чупакабры снова вышли на охоту! Не оставляйте детей и животных без присмотра. Свежий номер! Покупайте и узнаете, что делать, если чупакабра забралась к вам в дом.

«Что делать? Лечь и прикинуться мертвым, впрочем, это не поможет от скорпионьего жала», — ухмыльнулся Гард, ступая по ровным каменным плитам. Они напоминали очищенные свежие надгробия, крышки гробов покоренной природы, в чье сердце жадно впивались длинные крючья-пальцы прогресса и цивилизации. Они же тянулись телеграфными проводами, гудели паровыми котлами ткацкой фабрики. Дым коптил оштукатуренные белые стены двухэтажных домов. Город жил, город дышал суетой.

Гард шел к таверне, как и в прошлый раз. Но глухое сердце терзала смутная тревога. В гуле механизмов фабрики, в вороньем грае над крышами, в треске человеческих голосов — во всем слышался подвох, точно кто-то менял декорации, закрывая неприглядную изнанку. Одинокий странник, маг-изгнанник, никогда не верил клиентам, но все же теперь внутреннее чутье подкидывало на месте электрическим импульсом, твердя о поджидающей опасности. Какой? Какой же, в конце концов?

Гарда изводила неизвестность, он озирался на патрули городской стражи, ожидал шило в печень от бойких карманников, орудующих на людной торговой улице, или нож в спину в сумрачном проулке. Он принял бы любой исход, на мгновение даже радуясь, что кто-то волей глупой судьбы оборвет его вечный путь. Но ничего не произошло, и предчувствие разомкнуло хватку паучьей лапы вокруг сдавленного горла.

Тощие ноги благополучно донесли до трактира в конце торговой улицы, где от прилавков доносилось нестерпимо много разнообразных несочетающихся ароматов — рыба, специи, краски для ткани… Хотелось ринуться подальше в лес, туда, где воздух еще не пропитался смрадом. Туда, где вода не отдавала горечью металлических труб.

Гард с тоской дотронулся до мутной глади еще одного фонтана и зашел в трактир, толкнув добротную окованную дверь.

Внутри аппетитно пахло свежей дичью. Несколько обмазанных специями рябчиков подрумянивались над очагом. Со стен глядели стеклянными глазами рогатые охотничьи трофеи. За стойкой женщина в крахмальном чепце перетирала глиняные кружки.

Гард заказал тушеные овощи, оплатил комнату и вновь сел в дальний угол, хотя в этом крайне приличном заведении ни один из углов не остался без должного освещения — хозяева уже провели электричество. Мерцание лампочек резало глаза. Гард не понимал, зачем этот искусственный свет, но терпеливо оставался на месте, дожидаясь полудня. Он всегда назначал встречи в одно и тоже время, и в этом аккуратном городе его тоже не заставили ждать: в двери вошла процессия из двух стражников и некого мужчины в сюртуке, очевидно, мелкого чиновника, представителя мэра.

— Вы тот охотник на монстров из объявления? — без труда узнали его вошедшие. Чиновник придирчиво поправлял пенсне, стражники недоверчиво рассматривали странника. Сперва Гард испугался, что его пришли арестовать, вспомнив о его природе мага-нарушителя, не пожелавшего остаться в черте отведенного района пленником города и пропусков. Но тревога прошла, голос не дрогнул:

— Да, это я.

— Очень хорошо, что вы пришли. Эти твари убивают уже не только скот: вчера нашли обескровленный труп одного бродяги. И как полагает магистрат, если они испробовали человечины, то это только начало. Вы должны остановить их, — отрапортовал чиновник.

— Да, остановлю, — кивнул Гард, немного успокаиваясь. — Вы знаете, сколько чупакабр в вашем городе?

— Две или три шныряло по улицам. Мы пытались изловить их, но только потеряли пять лучших охотничьих собак, — ударами молота донесся голос одного из стражников.

— Понятно.

— Что от нас требуется? — вновь засуетился чиновник.

— Спать ночью и не подглядывать за тем, что я делаю, — отозвался Гард, он уже порядком устал повторять в каждом городе одни и те же условия. — Иначе утром можете кого-то недосчитаться.

— Как так? Это колдовство? — тут же недоверчиво засуетились все трое, как будто все эти люди, прожившие многие века бок о бок с магами, не представляли, как выглядит колдовство. Конечно, они все понимали. Но для них было важно придумать объяснение в случае проверок: мол, приходил один фокусник-укротитель, но не маг, конечно, не маг.

— Попадет под действие гипноза. А там кто знает, — неопределенно повел рукой Гард, помня о лунатике в прошлом городке. — Пусть все ложатся спать и плотно закроют ставни. Больше ничего и не требуется.

— Согласны. Объявим комендантский час на пару дней, — кивнул чиновник, отдавая распоряжения стражникам.

— Одна ночь. Мне нужна всего одна ночь. Вы разве не слышали? — улыбнулся Гард.

— Да, слышали, ты всего за одну ночь очистил от полчищ крыс соседний город. Но здесь твари покрупнее. Крыс у нас почти нет, у нас чистый город, — с явным чувством превосходства заявил чиновник, вновь поправляя золоченое пенсне.

— Главное, чтобы никто не оставался на улицах, — ухмыльнулся нелепому человечку Гард.

— Как скажешь. Только сделай работу, — кивнули ему стражники. — Мы узнаем, если сжульничаешь.

Гард остался в своем углу есть овощи и ловить взгляды благочестивых посетителей заведения в шумном городе, где в серое небо били фонтаны. Но не смывали копоть человеческих пороков.

Оставалось дождаться ночи, выполнить работу, спасти несчастных заплутавших созданий Зачарованного Леса и вновь уйти вдаль, туда, где шумел лес. Временами Гард подумывал, что пора бы обосноваться где-нибудь у склона холма возле истока нежно поющей реки и навсегда уйти от мира людей.

«Но только тогда, когда Майорана призовет всех своих детей. Зачарованный Лес ведь огорожен барьером из острых терний. Так как же звери попадают за эту незримую границу? Глупые-глупые любопытные звери», — с сожалением размышлял Гард, ворочаясь на чистой кровати в комнате над таверной. Он решил выспаться до полуночи, дождаться темноты, но его все больше терзали дурные предчувствия, поэтому еще ранним вечером он выбрался на улицы города.

Нет, он не проверял места, где в последний раз видели чупакабр, не искал улик или следов. Он просто бродил, глядя на людей вокруг, все больше и больше напитываясь неприязнью и тревогой. Но пыльное солнце в прогалинах туч постепенно меркло, уступая место изгрызенному полумесяцу, будто над круглым сыром луны постаралась целая стая крыс.

Наконец-то наставало время одинокого флейтиста, наконец-то город пустел!

Гард радовался, предвкушая начало игры. Пальцы сами тянулись к флейте в сумке, перебирали по высушенным волокнам на теле тростника. Скоро, уже скоро. Гард нервно бродил вокруг часовой башни, чтобы первым услышать бой полуночи. И с радостью отмечал, как пустеет оживленный промышленный город, как рачительные хозяева торопятся закрыть лавки, как мнительные хозяйки проверяют, плотно ли запираются ставни. Магистрат и стража сработали хорошо, похоже, все их беспрекословно слушались. Или боялись тьмы, клубящейся в закоулках туманными тенями.

Спускалась ночь, наставало время крыс и крысолова. Где-то сиротливо хлопнула дверь, где-то порыв скрипнул старыми досками.

Гард недоверчиво прошелся по улицам, не торопясь начинать игру. Флейта как будто отяжелела, примерзая ко дну старой сумки, а сердце непривычно щемило. Но на небе мерцала луна, подмигивая едва заметными кратерами. Магия лучше работала ночью, днем колдовской инструмент терял свою силу. Гард уговаривал себя приступать побыстрее, чтобы успеть до рассвета выйти подальше за черту города и найти раскидистый старый дуб в местном лесу.

Он поднес флейту к губам. Сперва мелодия не складывалась, вместо нее вылетали рваные трели, которые резали слух исполнителя и не выманивали нарушителей спокойствия. Но Гард заставил себя успокоиться. Он отдавал свою душу на волю луне, на милость нестройному колыханию соцветий нот и гамм.

Вскоре тревога ушла, растворилась в шепоте музыки, напитанной тростниковыми снами. И сам он растворялся, превращался в сон про себя самого, про прошлое и будущее без настоящего в начале и конце времен. Его не существовало, осталась только флейта, которую возвращали к жизни и заставляли петь цепкие пальцы.

— Это ветер крыс, ну же, оглянись. Ветер — ставни прочь. Ты танцуй! Невмочь нам стоять столбом. Грянет скоро гром! — пел новые строки Гард, и трескучий голос сливался с мелодичным наигрышем на флейте. Музыка плыла сладкой колыбельной, тревога растворялась в упоении.

Вскоре из подвалов и закоулков донесся шелест и писк: игра привлекала крыс, зверьки слышали переливы и тянулись на зов, даже если от них не просили избавляться. Вскоре множество шуршащих тел с длинными голыми хвостами окружило крысолова, который не причинил вреда ни одной крысе. Они как будто знали об этом, передавали друг другу бессознательной памятью. А, может, их лишь околдовывала флейта, но, даже когда музыка стихала, никто не набрасывался на Гарда. Крысы вновь покрывали его одежду, сновали по полям шляпы, заползали под полы сюртука.

«Как же, крыс у них нет! Крысы есть везде, вы просто не видите их, предпочитаете не замечать, как и мою магию», — усмехнулся Гард, а потом радостно лицезрел четыре алых глаза, мерцающих на вытянутых мордах, покрытых гладкой черной шерстью.

Вот и явились те, ради кого он пришел в этот шумный, пропитанный дымом город. Вот и прибыли его потерянные дети Зачарованного Леса. Только они слушали его, только они признавали его на короткие часы прогулки до старых дубов. А потом они тоже уходили, оставляя в одиночестве. Но ничего, ничего, он бы стерпел любые лишения, зная, что волшебные создания мирно живут в безопасном краю.

— Пойдемте-пойдемте, — как дорогих гостей, приглашал Гард, пританцовывая вокруг чупакабр. Его окутывал полог из крыс, казалось, они пищали в такт мелодии, околдованные ожившим в музыке лунным светом. И скорпионьи жала созданий Зачарованного Леса тоже не причиняли Гарду никакого вреда. Он вновь шел в окружении своих новых друзей прочь от человеческого жилья, сперва петляя по узким улочкам, потом выходя из приоткрытых ворот на бескрайние поля. Крысы не трогали свежие колосья ржи, чупакабры не обращали внимания на пасущихся в траве кроликов.

«Что, если они вовсе не любят меня? Что, если все это лишь обман музыки? И я сам под ее гипнозом? — всколыхнулась тревога, смешанная с отчаянием, в сердце Гарда, отчего флейта вновь вывела нервную рваную трель. — Что если никто и никогда меня не любил?»

Но вновь его поглотила музыка. Он шел, не замечая пыли на носках сапог. Лишь глаза выискивали знакомые очертания раскидистых ветвей старого дуба у кромки леса. На этот раз поиски затягивались: встречались липы и ольха, заросли орешника и стройные березы, но дубы прятались в ночной чаще, куда Гард повел свою процессию, перелезая через бурелом и раздвигая колючие ветки.

Вскоре отыскался толстый дуб, внутри которого, послушное воле магии флейты, уже зияло открытой раной дупло от корней до первой развилки. И вновь тянуло приятным ветерком, столь непохожим на плесневелый смрад заводов и вонь рыбных лавок. Доносились горьковатые ароматы прелой листвы, пьянящая сладость луговых цветов, влажный запах мхов, свежий дух ключевой воды — все то, до чего Гард не мог дотянуться по запрету Владычицы Леса. Чужак без пристанища, ветер без имени.

— Вот так, хорошо, хорошо, — ворковал Гард. — Здесь вас никто не найдет, никто не тронет.

Глаза слипались от тяжелой усталости, пальцы перебирали по тростниковому стану флейты, но дыхания отчего-то не хватало: снова тяжкой тенью накрывало предчувствие беды. Гард отмахивался нежданных мыслей и наблюдал, как крысы взлетают по воле ветра Зачарованного Леса, как легкими тенями уходят в родные края создания, называемые чупакабрами. И вновь крысолов застыл в одиночестве.

Песня смолкала, кора запечатывала дупло, не оставляя и шанса на побег. Его путь еще не закончился, его не ждали. Иногда он сомневался: а так ли ждет Майорана полчища крыс, которыми он в своих добрых порывах наполнял ее лес? Но ведь она привечала всех живых существ, разумеется, кроме людей. И кроме него, отравленного цивилизацией мага.

Гард устало прислонился к дубу. Смежив веки, он простоял несколько минут, переводя дыхание и успокаиваясь. Предчувствие беды нависало пластом песка над краем карьера, но он отправился по дороге обратно в город. Как и в прошлый раз — на рассвете. Снова он собирался пойти к таверне, где надеялся выспаться в чистой постели без клопов.

Но еще у ворот его встретила толпа с факелами. В неверном предрассветном мерцании она представлялась многоголовым чудовищем. Гард похолодел.

Он попытался развернуться и ринуться прочь, но один из стражников взял его на прицел винтовки, чье вытянутое стальное тело отдаленно напоминало стройную флейту крысолова.

— Стоять, ни с места! — приказал стражник. И, похоже, только его запрет сдерживал толпу от немедленной расправы. Горожане с вилами и тесаками всколыхнулись и выступили вперед. Ярость и страх сливались единым черным клубком ненависти, пропитанным сальной вонью факелов.

— Вы мошенник, а не гипнотизер, — глухо ухнул стражник.

— Что? Почему?.. — обескураженно выдохнул Гард. Он где-то просчитался, впервые за шесть лет допустил ошибку. Но где же? Ответ пришел незамедлительно, когда из-за рядов стражников выступил все тот же пронырливый услужливый чиновник в пенсне:

— Я проследил за вами лично от лица магистрата. Вы не убивали чупакабр! Полагаю, вы переправляли их в Зачарованный Лес. А не вы ли их на нас натравили?

Гадкий человечишка оказался хитрее, чем выглядел. Похоже, его расчетливый мозг не сумела зачаровать даже колдовская песня. Хотя, скорее всего, он как-то разгадал тайну магии крысолова и вставил в уши затычки.

— Н-натравил? Я бы никогда не посмел! Я спасал их! — с наивностью и негодованием ребенка воскликнул Гард, потрясая кулаками. Шляпа слетела с его головы, растрепанные серые космы взметнул ветер.

— Гард обманул нас! Он не убивает монстров, а уводит их подальше.

Порыв недовольного гомона прошел и по толпе, все обсуждали недопустимый, по их мнению, поступок крысолова.

— Не будем ему платить.

— Четвертовать его! Чтоб другим неповадно было!

— Правильно! На магов надо ошейники надевать и цепи

— Недолюди, зверье поганое!

— Но ведь город избавлен от монстров. Вы можете жить спокойно, и они могут жить спокойно, — все еще неловко оправдывался Гард.

Он по-прежнему ненавидел людей, но не срывался на угрозы и проклятья, понимая, что его ярость лишь раззадорит их, а потом, возможно, заставит учинить погромы в квартале магов или устроить облаву на всех созданий Леса, даже тех, которые никогда не заходили в города.

— На самом деле Гард не гипнотизер, а маг! — провозгласил чиновник. Пенсне блестело в свете факелов, как будто за стеклами очков не скрывались человеческие глаза, как будто говорила яростная машина, распалявшая народ.

— Маг? И разгуливает по дорогам королевства без дозволения?

— Бей его! Бей! Гони прочь тварь Зачарованного Леса!

Дальше для Гарда все слилось в единый поток ужаса и обреченности. Он лишь спрятал флейту под грудой тряпья в сумке, а о себе почти не позаботился. За шесть лет скитаний он научился обороняться, но не носил с собой никакого оружия. Если первые взмахи кулаков он еще сумел блокировать, то дальше все поглотила нестерпимая боль. Больше никто не сдерживал беспощадную волю обманутой толпы.

Обрушивавшаяся лавина из тумаков и камней не интересовалась, кто будет избавлять города от гнета крыс, если убить скромного крысолова. Казалось, толпа всего лишь наслаждалась потехой, не думая ни о запрете на магию в королевстве, ни о некой мифической обиде, нанесенной горожанам.

А Гарду оставалось только обороняться и бежать. Его кидали и топтали, как тряпичную куклу. Но вместо соломы из разверстых ран хлестала кровь. Один удар расколол бровь, другой рассек скулу, кто-то ткнул в ребра тяжелым носком деревянного ботинка, изо рта у Гарда потекла кровь, но он попытался подняться. Он все еще искал шанс на спасение. К тому же безликая толпа вскоре потонула в упоении кровью, начиная пожирать саму себя.

— Убить его! — крикнул один из грубых мужланов и размахнулся, но Гард увернулся, и нападавший ударил другого такого же неотесанного мужлана. Они сцепились, отвлекая внимание, сея смятение в дружных рядах, желающих раздавить крысолова.

Вот он! Тот самый шанс! Шанс спастись! Он понял это, скользя между ступней, то поднимаясь, то распластываясь по земле. Он не замечал, сколько раз его пнули, сколько раз наступили на его многострадальный хребет. Но пока не сломали! Пока он мог двигаться и иногда отводить удары. Только сил оставалось все меньше. Гард пробирался сквозь бескрайнее людское море, задыхался и немо кричал, но даже самый громкий крик потонул бы в гомоне, как писк задушенной мыши.

Он бежал, прижимая флейту к груди, не чувствуя дороги под сбитыми ногами. Он бежал хуже загнанного зверя: ни один зверь не испытывает такого отчаяния и злобы.

Все тело болело, глаза заплыли, губы кровоточили, но хуже всего, что кто-то наступил ему на кисть и, видимо, намеренно выбил все пальцы на правой руке. Он не мог больше играть на колдовском инструменте. Иначе бы они поплатились! Иначе бы они увидели, на что он способен и при свете солнца. Ночью его сила возрастала, но хватило бы и тусклого затянутого облаками полудня, он верил, что теперь точно хватило бы. Но не в таком состоянии.

Измученный, он кинулся к сторожке у края полей, пока толпа не настигла его. Он почувствовал: там живет маг, напитывающий влагой свежие посевы. Люди легко использовали дармовую силу под угрозой истребления.

— П-помогите… в-вы же тоже маг… — застучал в закрытую дверь Гард, хотя уцелевшая рука едва слушалась.

— Прочь! Мне не нужны проблемы с законом, треклятый мошенник! — грубо оттолкнул его появившийся в узком проеме мужчина, поспешно захлопывая едва отворенную дверь. И Гард понял, что даже маги никогда не примут его, бунтовщика, отделенного от всех.

Он торопливо двинулся прочь по дороге меж полей, уже не чувствуя ни ног, ни прикосновения ветра. Воздуха не осталось, самой жизни не осталось. Лишь флейта — последняя вещь, в которой навек была заточена его душа.

***

Толпа отстала у края леса.

Разум Гарда тонул в вязкой пустоте, измученное тело само добиралось до глухой чащи, в которую опасались соваться докучливые горожане. Здесь начинался чужой для них мир, только и Гарда в нем никто не ждал.

Но он еще надеялся, он еще верил, что сумеет найти понимание и, возможно, исцеление: Гард торопился к старому дубу, где только недавно заросло коркой раны свежее дупло. Зачарованный Лес принимал обездоленных. Разве нет? Разве не так? В эти страшные минуты, когда еще не смолк гул кровожадной толпы, хотелось верить. Слишком хотелось верить.

Вера толкнула к могучему дереву, заставила приникнуть выбитыми пальцами и разбитым лицом к шершавой коре.

— Майорана, Владычица Зачарованного Леса, открой мне свое королевство, прими меня в свои владения. Я так устал, я ведь привел к тебе так много несчастных созданий, — хриплым шепотом взмолился Гард, ощущая слабый ветерок по ту сторону затянувшегося дупла. Портал еще тлел, еще оставалась связь с Зачарованным Лесом. Но ответом послужил недовольный властный голос с другой стороны:

— Несчастных созданий? Это не их лес, не их жизнь. Здесь крыс поедают мои волшебные звери, они гибнут сотнями в чужих краях. Крысы всего лишь были опьянены твоей музыкой, ты привел их в ловушку. Каждый должен оставаться на своем месте — таков закон природы. И тех, кого люди называют чупакабрами, тоже забирай. Это не мои создания, это злокозненные твари, достойные лишь темных духов пустыни. Забирай всех, кого ты ко мне привел, и уходи! Не смей больше появляться!

Говорила она, сама Владычица Зачарованного Леса. Вечная и великолепная, олицетворение милости и жестокости природы, она своими словами вогнала нож в спину отринутого мага-крысолова.

— Нет! Нет!!! Почему ты не сказала раньше? Почему?! — возопил Гард, скребя расщепленными ногтями по шершавой коре. Голос исходил из сердца дерева, а крик вылетал из сердца крысолова, сливаясь острым колебанием незримых струн. Они больше не пели: их разорвали когтистые пальцы судьбы. Музыка иссякала обреченностью.

— Забирай обратно своих крыс и убирайся. Ты безумен! — вновь раздался голос королевы фей.

— Забирай крыс?.. Крыс, моих крыс… Ох, кто же позаботится теперь о вас, кроме меня… Ох, мои бедные детки. Но ничего, ничего, мы поквитаемся с этими людишками, с этими жадными лживыми людишками. Ложь… везде сплошная ложь!

Дуб смолк, с другой стороны дупла больше не веяло свежим ветерком. Все поглощала неизбежность, все рассыпалось тщетностью усилий.

«Везде ложь! Ложь! Ничего, мы отомстим, мы всем отомстим!» — поклялся Гард, измученно сворачиваясь на подстилке изо мха. Вокруг распростерся мир насекомых и трав. Постепенно он уходил в эту траву, сливался с камнями, и лишь мысль о несчастьях крыс, на которые он обрек их своим милосердием, притачала к миру живых. Пока еще живых, но выброшенных из жизни.

«Ничего, я вернусь. Все плоды сгниют, и вода станет ядом — так вы узнаете о моем возвращении. Вы все узнаете», — мстительно думал Гард, вздрагивая в бреду.

Он нашел целебные коренья и сумел проглотить кору осины. Лопухами и травой он кое-как закрыл раны и приложил холодные камни к сломанным ребрам. Природа не лечила чудесным волшебством, но позволяла тихо отлежаться. Ни хищники, ни падальщики не трогали его, а в ранах не заводились личинки мух, точно зачаровывающая музыка исходила от флейты, даже когда никто не играл. Сердце тростника пело, такое же пустое и продырявленное, как сердце Гарда.

«Крысы… Как же мне вас забрать… Крысы, вы слышите меня?» — твердил сквозь подкрадывающееся сумасшествие Гард. Он спал в ненадежной пещере из корней поваленного дерева, питался же редкими плодами ранней осени.

Шло время, раны постепенно заживали, но больше играть он не мог. Всеми отринутый, нашедший бессмысленное пристанище возле умолкшего дуба. Однажды он очнулся от пробирающего холода, когда на голову, давно оставшуюся без шляпы, посыпались первые хлопья снега.

Наступала зима, и на дикой яблоне висели не до конца склеванные птицами почерневшие плоды. Вода же в застывшей лужице отдавала гнилью опавших листьев. Тогда Гард понял: это конец, зиму ему не пережить.

А может, наоборот — начало? Сигнал, знак? Ведь так он поклялся: отомстить, когда сгниют все плоды, когда вода обратится в яд.

«Но даже если мне суждено сгинуть, я еще сыграю!» — неожиданно для себя рассмеялся Гард и достал полузабытую флейту.

Рука все еще не двигалась, выбитые и переломанные пальцы срослись неправильно, напоминая торчащие в разные стороны сучья, но Гард упрямо попытался извлечь из замерзшей флейты хотя бы звук. Получалось плохо, но сквозь боль непослушных пальцев усилием воли вновь удалось оживить любимый инструмент. Вновь вспомнились ночи упоения лунным светом, ветер, стремительный танец в коконе из крыс. И вот мелодия полилась сама, без инструмента, отчего сгнившие яблоки посыпались с ветвей, а над лесом с испуганным кличем взвилась стая ворон.

«Пой же! Пой моим отчаянием! Пой моей злобой! Флейта, колдовская флейта! Дай мне отомстить! И дай забрать моих крыс», — немо твердил Гард, ощущая забытое тепло внутри. Сперва оно согрело, но потом оказалось разрывающим жаром, словно нечто огромное и чужое рвалось из недр раздавленного сознания.

Внезапно на колдовском дубе вновь появилось дупло, но теперь оттуда не тянуло легким ветерком, о нет — из недр дерева лился огненный алый свет, а вместо ветра, срывая кору и ломая ветви старого исполина, рвался настоящий ураган.

И вместе с ним к Гарду, призывающему крыс, вылетали его серые полчища. Вскоре к ним присоединились и чупакабры. Все, все, кого не приняли ни люди, ни Майорана. Возможно, они и впрямь были порождениями тьмы, но Гард слишком долго искренне верил в их доброту. Он с радостью принимал новых друзей, он вновь ощущал себя нужным, более того — особенным. Воодушевленно он поднялся во весь рост, сбросив груз усталости и боли. Флейта пела и оплетала крысолова мелодией войны, его войны одинокого изгнанника.

— За мной! За мной, отверженные дети! За мной! Нас укроет мрак, вы станете едины со мной! Майорана просила забрать всех крыс? Я забираю вас с собой! Крысы! Станьте со мной единым целым, вас больше никто не потревожит, вас больше никто не съест! — кричал Гард в восторге от новой силы. Сотни, тысячи крыс хлынули из отверстого дупла, и все они обрушились на него, поглощая бесконечным коконом, черной воронкой антибытия.

Они пробирались под одежду, по воле магии вплавлялись под кожу, прогрызали внутренности. Не оставалось больше Гарда с его печалями, не оставалось больше крыс с их незаметностью.

Он превращался в единое существо, гигантского монстра. Он стал вместилищем для всех, кого так долго пытался спасти в безопасных колдовских землях. Но теперь он понял, что для подопечных не найти иного пристанище, кроме его собственного существа, его разорванного тела, его расколотой души. Гард, нет, уже кто-то другой вместо него, создал бесконечные залы и коридоры, наполненные крысами и чупакабрами. Дворцы и подземные пещеры, раскинувшиеся в новой реальности за пределами всех миров и уместившиеся в сознании одного отринутого мага.

«Что прикажете, хозяин?» — послышалось эхо из многочисленных залов представшего внутреннему взору мрачного дворца. Хозяин, король! Повелитель! Он больше не звался своим именем, он больше никого не слушал, лишь управляя собственным двором.

— Идем обратно в город. Покажем им, что значит не расплачиваться с тем, кто оказывает вам великую милость избавления от чупакабр, — зловеще рассмеялся Гард. В тот миг он словно вспомнил каждого из безликой толпы, каждому послал беззвучное объявление войны и угрозу отмщения.

— Ты!!! Ты сам стал одним из темных духов бездны! — донесся из дупла разгневанный голос повелительницы фей. Но Гард лишь смеялся над ней, он больше никому не служил.

— Я забрал моих крыс, — осклабился он и затворил магический проход, оставляя в лесу обугленный остов дуба с испепеленной кроной. Исполин отслужил свое, портал больше не требовался, Гард больше не собирался отдавать любимых подопечных в лапы лживой ведьмы.

Но и шесть лет трудов не пропали даром, теперь он собрал их всех, все стаи крыс и орды чупакабр, спасенные из разных сел и городов. Теперь он знал одно: ветер крыс по-прежнему велит ему спасать монстров от людей, от всей их алчности, от всего лицемерия.

И вскоре он вышел из леса. На вид — все тот же крысолов в поношенном костюме и стоптанных сапогах. Он шел под личиной своего прошлого тела, упиваясь маскарадом, насмехаясь над случайными торговцами, которые направлялись в город. Его не узнавали, его не останавливали, похоже, успев забыть, как еще недавно они всей толпой убивали его.

Убили! Они убили робкого бродягу Гарда, мечтавшего о мире и согласии между людьми и чудовищами. Они сделали его королем отвергнутых.

Теперь он шел к городу с беззаботно поднятой головой, теперь он постоянно слышал звуки флейты, даже когда не играл на ней. Инструмент остался где-то в недрах появившегося дворца, в его бесконечных коридорах. И бывший Гард наслаждался кошмаром, в котором запер себя навечно. Теперь он хотел воплотить темное видение в реальность, выпустить его волной шторма на лживых горожан.

— Постой-ка… Не ты ли тот крысолов? — пригляделся к нему стражник у ворот, не замечая, как со стороны леса движется покров тьмы, напоминающий крысиную голову.

— Я не крысолов. Я повелитель крыс! — с восторгом возвестил Гард, беззаботно растворяя полы сюртука, и из груди его немедленно вырвалось не меньше двух десятков голодных крыс.

— Проклятье! На помощь! — закричал стражник, но вскоре язык его сгрызли острые зубы прожорливых созданий.

Они набросились сначала на одного стражника, потом разделались и с кинувшимся на помощь напарником. Кто-то открыл огонь из винтовок, пули попадали точно в цель, но Гард только громче смеялся, растворяясь волнами мрака. Его настоящее тело осталось там, у обугленного дуба, истлело в пещере из корней.

Он, новый он, беспрепятственно вошел в город под гул сигнала тревоги и крики обреченных горожан. Никто не смог бы выбраться из города, окруженного полчищами крыс, подхваченных воронкой урагана. Гард и не подозревал, насколько сильны загнанные в угол маги. Как загнанные в угол крысы…

И щадить магов-предателей он тоже не собирался. Прощение и доброта остались уделом испуганного крысолова. Теперь он, Магистр Крыс, праздновал свою победу, триумф отчаяния. Праздник только начинался, когда из-за изгрызенных туч выплыл перевернутый месяц, казалось, ухмыляющийся кривыми зубцами.

Гард выхватил флейту и начал играть, как в прежние годы, созывая крыс и чупакабр. И с каждой новой нервной трелью раздавался чей-то предсмертный крик.

Сперва горожане пытались противостоять ему целой толпой, стражники беспрестанно палили из винтовок, но патроны заканчивались, а музыка продолжалась. И крысы, полчища крыс летели по воздуху, увлекаемые порывами незримого ветра, стелились ковром под ногами, выплескивались из сточных канав, сыпались гирляндами с чердаков. Вскоре обескураженные люди кинулись в разные стороны. Кто-то надеялся сбежать из города, кто-то баррикадировался в домах. Тщетно! Все тщетно! Их всех настигали крысы.

Упоенный игрой и свершением своего плана, Гард отнял флейту от губ — музыка лилась сама, заполняя улицы темной волной — и запел:

Мой Данс Макабр

Для злых чупакабр.

Моя флейта поет:

Собирайся народ,

Идем в хоровод!

Трещит небосвод,

Дует ветер крыс,

Так лети же ввысь!

Под звуки флейты на улицы обрушилась сначала лавина из крыс, а за ними, ведомые ночными тенями, устремились создания Зачарованного Леса. Гард видел в них не зверей — он узрел в них всех обиженных, всех загнанных в угол. Они шли мстить за него и за всех магов. Ни выстрелы винтовок, ни разведенные огни не могли остановить нашествие. Крысы опрокидывали жаровни, перегрызали древка факелов, отчего люди только поджигали свои жилища. Стрелков окутывали целые полчища разгневанных созданий. Телеграфные столбы падали поперек улиц, и обреченный город не мог позвать на помощь. Впрочем, все равно никто не успел бы прийти.

«Говорите, нет крыс? Крысы есть везде! Везде, мои дорогие! Теперь я их повелитель. Теперь нет вашего магистрата, есть только я, Магистр Крыс!» — ликовал Гард, глядя, как люди метаются среди волнующегося темного моря. Горожане забирались на крыши и флюгеры, кто-то цеплялся за фигуры в центре фонтана, но даже на часовой башне никто не находил спасения.

«Вот он мой, Данс Макабр для чупакабр», — думал Гард, рассматривая чьи-то внутренности, прилипшие бурой кашицей к забору. Переливающиеся в лунном свете, они напоминали элементы неведомой картины безумного художника. Искусство требует жертв, не так ли? А предательство расплаты. Только кто кого предал? Это уже не имело значения.

Монстры сновали по опустошенным улицам, дрались за лакомые куски человечины. Одна из чупокабр с наслаждением выгрызала размотанные кишки знакомого чиновника. В померкших мертвых глазах больше не плясали искры злобной машины, и в позолоченном пенсне отражался лишь блеск луны. Но вскоре и самого пенсне не осталось: крысы накинулись на остатки пиршества более крупных собратьев, укрывая тело непроницаемым ожившим саваном.

Еще одна тварь Зачарованного Леса выволокла на улицу труп мальчишки-зазывалы. «Сенсация! Сенсация! Крысолов натравил крыс на мирно спящий город!» — так бы мог звучать заголовок свежей газеты, но только перегрызенное горло мальчишки не издало бы больше ни звука.

Не оставалось ни стражников, ни горожан. Подданные Гарда расправлялись с одинаковым проворством и с бедняками, и с богачами, не щадя ни магов, ни людей.

Вскоре погасли все огни, оборвались все провода, город поглотил мрак безысходности. И лишь на губах виновника темного торжества впервые за много лет играла улыбка. Он стоял посреди хаоса и думал: «Зовите меня отныне Магистром Крыс. Я — ваш незримый кошмар, кара за невыполненные обещания. И если вы думаете, что расплата миновала, посмотрите в окно: чупакабры уже ждут моего приказа».

Наутро Гард покинул опустошенный город. Всего за одну ночь обращенный в горькое пепелище. Чупакабры выпили кровь множества жертв, крысы обглодали тела до костей. Не осталось ни фонтанов, ни вывесок, ни полотнищ и ниток на ткацкой фабрике, ни печатей и бумаги в магистрате. Город поглотила месть крысолова.

Все эти годы Гард спасал монстров от людей, как ему казалось. И в эту ночь он понял, как по-настоящему спасать от людей. Не прятаться и не уводить в дальние места — уничтожать их врагов. Смутно он понимал, что в ту ночь под изъеденной луной с ветром крыс унеслись и остатки его здравомыслия. Но уже ничего не мог поделать. Остался лишь план спасения монстров, осталась лишь наполнившая все существо музыка тростниковой флейты.

***

С тех пор Гард мстит людям. Ты спросишь, почему я думаю, что он среди нас? О! Он хитер! Он очень хитер и коварен.

Но в своем мире после побоища он оставаться больше не мог: вскоре после кровавой ночи на его поиски бросили не только стражу, но и тайный сыск, армию и даже лучших магов.

К тому же его личным врагом стала владычица Зачарованного Леса, ведьма Майорана. Рассказывали, они даже сражались. И она, древняя сила природы, почти победила, но в Зачарованном Лесу существовали проходы в другие миры, чем и воспользовался новоявленный Магистр Крыс.

Гард сбежал, поклявшись, что и в других мирах будет защищать монстров от людей. Неизвестно, сколько страшных пиршеств он устроил, сколько миров поменял. Только, говорят, теперь он обосновался здесь, среди стекла и бетона. И страшно представить, насколько возросла его ненависть. Хотя и методы его стали тоньше. Если теперь он пришел и затаился, значит, готовит нечто поистине грандиозное.

Теперь ты нервно озираешься и ищешь вывеску, не так ли? Но не пытайся: Гард надежно хранит свои секреты. А если однажды увидишь двери его неприметной конторы и услышишь звуки флейты — немедленно беги прочь.

Байки Сойлсу I. Как я завел собаку

Начало XX века, мир Зорэм, Зачарованный Лес

Байка-байка-таратайка, ты пойди и погуляй-ка. Расскажи о разном байка. Вот такая наша шайка. Так-так, что-то я сбиваюсь, веселенькие мои. И ли вы не очень веселенькие? Ой, да бросьте! У меня тоже всякое творилось в жизни, но это же не повод вечерком в свете тыквенных ламп не рассказать какую-нибудь небылицу.

Хотя почему небылицу? Мои байки – сущая былица! Да-да, именно так. Или как это называется? Не «былица», а «быль», говорите? Да будет вам, до были мы еще дойдем-доживем… проливным дождем. А пока так, былица. Хотите, расскажу, как я завел моих песиков?

Завести собаку – это же доброе дело? Приютить несчастных щеночков, которые заблудились в лесу.

Нет? Хотите сказать, я сделал что-то не так, когда взял моих замечательных французских бульдогов? Ой, да вы уже в курсе, что они не совсем бульдоги и совсем не французские. Да, не скрою: эти создания изначально выглядели далеко не так мило и могли в один укус сожрать человека или кого покрупнее. Но я же приютил их! Значит, я хороший! Или нет?

Случилось это, когда наш – не наш, совсем не наш – Магистр Крыс окончательно спятил и начал закидывать в Зачарованный Лес кого ни попадя, сплавляя нам чупакабр, как их обзывали люди.

Владычица Майорана терпела до поры до времени. Господин Самайн тоже терпел, не говоря уже о феях весны и лета, только Йоль сразу понял, что незваных гостей неплохо бы прореживать. Но так ведь то Йоль, ему лишь бы кого заморозить-загубить да обрезать чью-то нить. Тьфу! Опять сбиваюсь!

Мы убеждали себя, что феи должны жалеть и привечать любых созданиям природы, пока не поняли, что эти твари с радостью нами поживятся. Терпение лопнуло, в конце концов, это был наш лес. И все решили, что пора бы разобраться с этими «прелестными» подарками сумасшедшего мага.

Да, мои милые щеночки родились темными тварями, которые вылезли из разлома в далекой пустыне. Но ваш покорный слуга Сойлсу не был бы самом собой, если бы не нашел повода подшутить. Даже над разломом.

***

Зачарованный Лес пришел в движение: все собирались на великую охоту. И пусть феи лета всячески сопротивлялись истреблению жутких монстров, наводнивших их владения, феи зимы уже с удовольствием точили морозные клинки.

– Дикая Охота в середине лета! Когда еще выпадет такой случай, – довольно говорили морозные воины в ледяных доспехах и снежными крыльями.

– Но сейчас даже не ваш сезон. У вас магия работает вполсилы, – протестовали сторонники летней госпожи Литы, облаченные в пестрые одежды из цветов и сочных листьев. Сама их предводительница выступала всячески против охоты, все еще пытаясь убедить собратьев, как нехорошо беспощадно уничтожать неразумных зверей, пусть и из чужих краев. Впрочем, Майорана уже давно не слушала златокудрую госпожу Литу, считая ее слишком мягкотелой и нерешительной. Впрочем, начало Дикой Охоты владычица Майорана тоже не одобряла, в отличие от фей зимы.

– Да? Слышали где-то. Возможно-возможно. Но на чупакабр хватит и половины нашей силы, разомнемся перед нашим сезоном, – смеялись над ними хмурые феи зимы, изнывающие полгода от жары. Теперь же они выглядели собранным и воодушевленными. Они даже не замечали, как их ледяные одежды и крылья-снежинки несколько подтаивают на солнце. Обычно создания зимнего леса впадали в долгую спячку до наступления своего сезона, но, видимо, их потревожили крысы. И видимо, желание поучаствовать в охоте.

«А мы, осенние феи, бодрствуем круглый год. Летом нам не слишком жарко, зимой не слишком холодно», – с чувством превосходства отметил Сойлсу Дархадас, верный слуга и привратник господина Самайна, открывающий пору «злых фей», предвестник стужи и бесконечных ночей. О да, Сойлсу собой гордился. И умением бодрствовать круглый год, и мощными полупрозрачными крыльями, свитыми из призрачных оранжевых листьев боярышника и ясеня, и, конечно же, исключительной способностью менять мир только благодаря магической лампе.

С этим предметом он не расставался с тех пор, как владычица фей Майорана вручила ему крошечную лучинку, зажженную ее собственной магией. У великой королевы не существовало сезона, в который ее колдовство обретало абсолютную мощь, круглый год оно оставалось неизменным, необъяснимо прекрасным и сильным, как воля самой природы. А еще королева умела предсказывать будущее и создавать мощнейшие артефакты.

Судьбы она видела сквозь зеркало из чистого хрусталя, окутанного дымкой грядущего. Магистру Крыс случайно досталась дудочка, зачаровывающая животных, а Сойлсу в незапамятные времена доверили особенную лампу. Вернее, кованый футляр для лучинки он сделал сам, но внутри все еще теплилась та изначальная искра таинственной силы.

– Кто я, госпожа? – спрашивал тогда еще юный дух осени, несмышленыш, в котором по прошествии бесконечных веков Сойлсу с трудом узнавал себя.

– Ты фонарщик. Свет этой лампы меняет суть вещей, – великодушно объяснила Майорана, пронзительно глядя в самую душу светло-серыми глазами. – Ведь в темноте все предстает иным. При свете все вокруг кажется понятным и безобидным, а во тьме оживают страхи и тени. Помни об этом. И зажигай на Самайн огни в фонарях людей, чтобы осветить им путь сквозь невзгоды поздней осени и зимы.

– Это великая честь для меня! Я справлюсь со своей службой во имя вас и моего господина Самайна, – поклонился тогда юный дух осеннего ветра Сойлсу.

И с тех пор он возвещал о начале поздней осени. По велению его магии в тыквенных фонарях, расставленных в людских поселениях, загорались особенные огоньки. А кто не выставлял такой, тот навлекал на себя немилость фей ноября. Тех, кто честно готовился к празднику, не трогали, пусть и не награждали. Но феям поздней осени не полагалось проявлять щедрость. Да и какие у них дары? Застывшие ветки, первые крепкие заморозки да сморщенные листья, ведь на полях к концу октября не оставалось урожая.

Но в начале ноября среди людей никто не изменял традициям и старался не гневить фей. Разумеется, так было до войны с королем… Шесть лет назад Сойлсу перестал зажигать огни в тыквенных фонарях человеческих поселений. Шесть лет он служил только феям Зачарованного Леса. И сквозь искрящееся весельем сердце прорастало черное отчаяние бессмысленной тягучей злобы, охватившей всех волшебных созданий их мира. Впрочем, никто не отменял веселья.

«Простая служба? Просто зажигать огни? Это ведь слишком скучно», – в незапамятные времена решил Сойлсу, когда еще держал в нетвердых руках тлеющую лучинку. Господин Самайн тоже любил повеселиться.

Все феи ноября слыли лучшими шутниками, пусть их забавы и считали злыми да неуместными. Но для кого уместно? Какое такое «место» на букву «У»? Непонятно. Туда и слали всех недовольных, даже сотоварищей-фей. К примеру, когда господин Самайн в очередной раз переигрывал по смекалке господина зимы Йоля, этого жестокого зануду.

Сойлсу больше всего опасался стать занудой. Конечно, работа привратника-фонарщика требовала ответственности. И он никогда не забывал о начале праздника, но за долгие века научился творить с фонарем забавнейшие вещи. Не просто так Майорана говорила, что тени меняют суть предметов.

Например, стоило Сойлсу направленно посветить на какое-нибудь дерево, как оно оживало. В лучах фонаря улыбалось и кланялось пушистыми ветвями, как только лампа гасла по щелчку пальцев, исполин оскаливался жуткими клыками, готовясь съесть любого заплутавшего странника. Признаться, несколько нерадивых путешественников-людей так и пропали в недрах прожорливых стволов. Но Сойлсу воспринимал подобные жертвы как часть затянувшегося розыгрыша, тем более господина Самайна это еще больше веселило и раззадоривало. Нередко он кружил вихрем прелых листьев и с наслаждением наблюдал за проделками своего фонарщика.

– А подшути-ка над Йолем, – подначивал порой господин Самайн. И Сойлсу зачаровывал предметы фей зимы, к примеру, сугробы или застывшие реки. И тогда после вспышки волшебного фонаря возникали невероятные создания из сосулек и снежинок. Они не слушались хозяев зимы, чем вызывали ярость господина Йоля. Ему-то нравилось сковать все вокруг первозданной стужей и покрывать непроницаемым инеем.

– Сойлсу! Самайн! Заморожу! – частенько доносился рев самого Йоля. – Будете стоять ледяными статуями!

– Притворяемся спящими. Нас здесь не было, – привычно командовал Самайн, заходясь беззвучным хохотом.

– Не было, не было, господин, совсем никак, совсем нигде. Кто был? Были не мы, мы не были, – отвечал ему Сойлсу и стремительно нырял под защиту родных деревьев, тоже едва сдерживая невероятный смех. Он гордился собой и воспевал себя каждый раз, когда удавалось развеселить господина. В те времена все феи были еще молодыми и лихими. Впрочем, не сказать, что за прошедшие века многое изменилось.

– Самайн, вы опять что-то сотворили? – порой спрашивала Майорана, и тогда уже древняя сущность поздней осени представала перед ней с видом нашалившегося мальчишки, пусть и выглядел господин ноября как сухопарый мужчина средних лет.

– Это все фонарщик, – говорил он, с широченной ухмылкой кивая на слугу.

– Нет-нет, госпожа! Я всего лишь пробую ваш дар, – отмахивался Сойлсу, а Самайн подхватывал игру и отвечал в тон, словно бы браня привратника.

И обычно Майорана прощала их, звонко смеясь. Каждый раз королева забывала о проделках. Лишь взвивалось черным крылом ее летящее платье, да доносился пряный аромат цветов майорана, когда она уходила с легкой улыбкой на тонких губах.

По-настоящему она злилась, лишь когда из-за проделок гибли люди. Но когда началась война с королем за случайных жертв из человеческих армий никто не упрекал. Впрочем, и былое веселье истерлось, прохудилось накидкой из осенней листвы. Да и сам лес сделался тревожным и странным.

Сойлсу ощущал изменения и утешал себя тем, что волшебный фонарь по-прежнему с ним. Привратник ноября еще умел менять суть предметов, еще управлял магической светотенью. Но не превратился ли сам в тень? Пока нет! Пока он мерцанием фонаря ловко играл с сущностями.

И когда на лес обрушилась напасть из сотен крыс и следующих за ними странных существ, уродливых чупакабр, Сойлсу намеревался по-настоящему повеселиться. Феи осени уж точно не собирались маршировать с ледяными копьями, как феи зимы, поставленные ровными шеренгами на опушке чащи.

– Убить тварей! Хватайте их, режьте, замораживайте, кромсайте, – командовал в тот день сам господин Йоль, потрясая длинной белой бородой и оглушительно хлопая снежными крыльями. Его сияющий ледяной панцирь не растопило бы жаркое летнее солнце. Хозяин зимы родился вместе с самой стужей, первый и старейший слуга Майораны. Он считал себя, наверное, избранным и особенным, и, конечно же, был истинным занудой, что бесило и забавляло до зубной боли.

Или не зубной? Клыкной? Как называть эту глупую боль, если во рту насажены мелкие острые клыки, которыми при надобности удобно кусать за шею и пить кровь? Хотя кровь феи не пили. Но ведь зубную боль и зубовный скрежет наверняка следовало называть как-то иначе в их случае! Сойлсу и не задумывался раньше, но ему определенно нравилось сооружать несуществующие слова. Да и вообще выдумывать что-нибудь новенькое и неизведанное. Он-то не застыл в ледяных доспехах, как господин стужи.

– Чет-нечет-чет, кто знает, кому повезет. В лунный восход, кровавый заход, – пропел Сойлсу, ненавязчиво подкрадываясь к господину зимы, когда его верные солдаты разлетелись прочесывать лес.

– Фонарщик, опять ты со своими шуточками, – обернулся господин Йоль вскидывая морозную саблю. На непроницаемом белом морщинистом лице навечно застыло выражение брезгливости и неприязни ко всему веселому, теплому и живому. Неизменно злобно глядели из-под мохнатых бровей темно-синие глубоко посаженные глаза.

– А что делать, господин Йоль, что делать, без шуточек нынче никак. Да-с, никак, – развел руками Сойлсу, помахивая фонарем на стальном кольце.

Сойлсу гордился своим изобретением, надежным и практичным футлярчиком, который защищал первозданную искру, подаренную Майораной. Люди-то считали, будто обитатели Зачарованного Леса боятся металлов, особенно, железа. Но за века сосуществования в одном мире феи выработали иммунитет, как это нынче называли человеческие лекари. Впрочем, феи зимы по старинной традиции воевали только магией.

– Какие шутки? Объявлена охота по всему Лесу! – прорычал господин Йоль, обнажая поистине медвежьи клыки. – Где твое оружие, осенний слабак? Или Самайн не участвует в общей охоте?

– Вот же! Вот, господин Йоль! – с трудом сдерживая смех, отозвался Сойлсу, с гордостью выставляя вперед лампу. Он-то знал, как раздражает господина зимы ее свет и исходящее от нее тепло. Не просто так Майорана в далекие времена велела с ее помощью освещать людям дорогу сквозь зиму. Видно, опасалась своего первого слуги. Похоже, она, воля природы, и сама до конца не понимала, зачем была создана разумная сущность вечной стужи.

– Ты точно сумасшедший, – гулким басом хохотнул Йоль. – Фонарь?

– Но я же фонарщик! – пожал плечами Сойлсу, громко стрекоча крыльями и кружась вокруг господина зимы так, что тот начал щуриться и встряхивать косматой головой, которую венчала корона изо льда.

– Мы должны раз и навсегда покончить с крысами и монстрами безумного мага, – недовольно отчеканил повелитель зимы. – А эта игрушка только зажигает огни на начало поры Самайна.

– Не только, не только, – ухмылялся Сойлсу.

– Ладно, так и быть, передам эту лампу Самайну на память о тебе, когда чупакабры закусят твоей тощей тушкой.

– Побрезгают: я слишком костлявый. И крылья у меня жесткие. А вот ваши феи вполне сгодятся как прохладительный десерт, скажем, после сочненьких упитанных фей лета.

– Что-то имеешь против фей зимы? – вскинул ледяное копье господин стужи, и Сойлсу быстро увернулся, поднимаясь выше к верхушкам деревьев. Впрочем, Йоль нагнал бы любого из рядовых фей за считанные секунды. Порой казалось, что от истребления всех вокруг его сдерживает только бесконечная верность госпоже Майоране.

– Ой, ничего-ничего, не мой господин Йоль! Всего лишь предупреждаю об опасности, – заливался Сойлсу, в некотором роде ощущая свою безнаказанность.

– Катись к своему господину Самайну, иначе в лесу вырастет ледяная скала в форме одного вертлявого фонарщика, – скрежетнул клыками Йоль.

– Завидовать можно и молча, – помахал фонарем Сойлсу. – У нас-то нет своего вестника.

– Зачем мне какой-то фонарщик? В мою честь во всех мирах украшают деревья и города. И феи, и люди, – самодовольно усмехнулся господин Йоль, упоенно продолжая: – Все! Все стараются умилостивить меня. Но лютая стужа всегда получает свою жатву, Дикая Охота всегда приносит мне кровавый оброк. И сейчас благодаря сумасшедшему магу мы получим свою долю в середине лета.

– Как ску-у-учно, – демонстративно зевнул Сойлсу, прикрывая рот ладонью и отмахиваясь, как от надоедливой мухи. И тем окончательно вывел господина Йоля из себя: повелитель зимы вскинул копье и нацелил его на собеседника. Тогда Сойлсу ловко уклонился от короткого выпада, перевернулся в полете и с ехидным хохотом унесся прочь. Вокруг хватало других более интересненьких вещей.

В лесу царило оживление. Феи лета тоже готовились к битве, натягивая луки, сотканные из рос и лунного света, надевали панцири из ореховой скорлупы и прочных мхов. Большинство воинов принимали человеческий облик для охоты, некоторые предпочитали призрачную форму духа природы.

– О нет! Да чтоб его, этого сумасшедшего мага! Опять он открыл портал, – простонали феи лета, когда кора одного из дубов подернулась сетью трещин, подобных морщинам на лицах древних стариков. Сквозь нее отчетливо проступили контуры готовящегося прохода. Обычно с той стороны доносилась песня безумного мага:

– Это ветер крыс, ой, кружись-кружись! Ветер пой лишь мне! Ветер при луне!

Сойлсу даже выучил некоторые куплеты и сочинил парочку своих. Правда, теперь никто не завывал дурным хриплым голосом. Зато портал развезся и, подхваченные магическим ветром, в лес хлынули полчища серых крыс. Собрали их, похоже, со всего очередного поселения людей.

– Ай, как грубо! Я вам не пещера, не нора, пошли отсюда, мошкара! – подпрыгнул Сойсу, когда одна из крыс испуганно впилась ему в плечо, а еще двое запутались в крыльях. Листья боярышника и ясеня затрепетали и зашуршали, вытряхивая нежданных обитателей. Крысы с обиженным писком плавно приземлились на землю и серым ковром забились под кусты и кочки.

– Сделайте что-нибудь, – приказала холодным тоном Майорана, выплывая незримой полутенью из зарослей. – Мне надоели выходки Гарда.

Давно же ее не видели такой разъяренной и недовольной. Еще бы! Ведь из ее смоляно-черных волос тоже выпало несколько крыс. Госпожа без помощи крыльев поднялась над землей, недовольно скрещивая руки на груди и хмуро поглядывая на беспомощность фей лета.

– Мы пытались докричаться до него, но он не слышит, считает наши голоса шепотом ветра, – неуверенно оправдывалась госпожа Лита, нервно взмахивая крыльями из цветущего папоротника. – Он думает, что спасает этих созданий.

Сойлсу откровенно веселился, наблюдая за бессилием фей лета. Ему доставляло подлинное удовольствие зрелище того, как их распекает сама королева. Они даже не попытались никого убить, пока где-то в отдалении усердные феи зимы топтали и замораживали шевелящийся ковер из крыс. Сойлсу не нравились новые обитатели из леса, но и не радовало такое унылое последовательное истребление. О, нет-нет, не потому что он испытывал сострадание ко всем живым тварям, а потому что в этом противостоянии не виделось и толики веселья.

– И что вы предлагаете? Вы считаете, что я должна сама объяснить какому-то безумцу, что он ошибся в выборе тех, кого следует защищать? – возмущенно вскинула голову Майорана.

Тем временем в лес продолжали прилетать все новые и новые крысы, а за ними последовало не меньше четырех оскаленных страшными клыками чешуйчатых тварей с рогами и скорпионьими жалами.

Гард Истребитель Монстров исправно делал свою работу в человеческих городах, куда забредали твари из пустыни. Людям он врал, будто убивает тварей, а на деле, проникаясь величайшей жалостью к этим уродцам, доставлял их под крыло Майораны. Только вот ее дозволения не спрашивал, похоже, не понимая собственную магию. Но что взять с людей-магов? Все они, дальние потомки фей, полукровки, за благами цивилизации позабыли тайны настоящего волшебства.

И этот отвергнутый маг не знал истинной природы тварей, называемых чупакабрами. Хотя Сойлсу подозревал, что Гарда не остановили бы уговоры фей: безумец слишком искреннее поверил в морок самообмана. Легко же люди себя обманывали. А феям стойко терпели неудобства!

Если противостояние со слугами короля все воспринимали серьезно, то выходки Гарда вызывали недоумение и растерянность. Вроде бы чупакабры никого не ели и при всем желании не могли угнаться за снующими между деревьями крылатыми обитателями Зачарованного Леса. Да и половину из них никто бы в принципе не сумел съесть, потому что они и не обладали плотью: в случае опасности кто-то рассыпался весенней пыльцой, кто-то превращался в быстрый ручей, кто-то уносился легким ветерком, а то и ледяным бураном, как большинство фей зимы. Сойлсу обычно разлетался пригоршней осенней листвы, а потом из нее же восставал.

– Бесполезные девчонки, пожалуюсь на вас Лите, – недовольно фыркала Майорана, наблюдая за феями лета и их робкими попытками сражаться. Сойлсу, прячась за стволом дерева, с трудом сдерживал гаденькие смешки.

Впрочем, до войны с королем людей их правительница была куда более великодушной. Она бы ни за что не посмела упрекнуть в чрезмерном милосердии госпожу Литу. Теперь же сердце владычицы Зачарованного Леса постепенно ожесточалось, как и сердца всех фей. Хотя Сойлсу не помнил за собой особо благородных поступков. Пару раз он зажигал фонарь для заплутавших путников, но выводил их не к жилью, а к хороводу фей Самайна, вовлекая несчастных в пляску начала ноября. И уж после нее мало кто выходил в здравом уме.

Но все-таки выходил! Потому что после встречи с Йолем случайные заблудшие странники совсем не выживали. Впрочем, безвозвратно минули времена, когда феи просто так из озорства являли себя людям.

С недавних пор войска короля патрулировали границы Зачарованного Леса с опаснейшим оружием, и даже Сойлсу не отваживался вылезать за пределы стены из терний, разве что заманивал врагов в трясину болот у границ королевства фей. Должность фонарщика обязывала. Хотя ничего смешного в этом не виделось, а вот появление в лесу тучи крыс и непонятных созданий достаточно забавляло и фонарщика, и его господина.

– Может, их удастся переманить на нашу сторону? – предложил Сойлсу, под вечер прилетая к Самайну.

– Это были бы забавные спутники нашего ноябрьского шабаша, – соглашался собеседник, взвиваясь вихрем гнилых листьев. Господин не любил подолгу прибывать в одной форме, никто не видел его истинного обличия. Иногда он представал как мужчина средних лет, иногда как небольшой смерч, иногда как скелет в драной накидке, иногда как пугало с тыквенной головой.

– Разве что владычице Майоране они не по душе, – посетовал Сойлсу, уже представляя, как весело затанцуют вокруг костра жуткие монстры. Он-то колдовал с помощью фонаря, но среди спутников повелителя ноября и поздней осени хватало задорных музыкантов, которые знаменовали наступление поры злых фей. Вернее, злыми их считали люди и летние феи, а они себя называли не иначе как веселыми. Под их волшебные дудки станцевал бы кто угодно. А остался бы жив или упал бы замертво после пляски – так это детали, цена за веселье.

– Это и впрямь не наши твари. В пустыне свои духи, – задумался господин Самайн, представая недовольным скелетом, а потом вновь рассыпаясь листьями. Сойлсу недоумевал, что так смутило обычно развеселого господина.

На шабаше в честь наступления его поры всегда собирались наиболее пугающие обитатели Зачарованного Леса, чьи глаза хищников любили длинные ночи и ненастные дни. Господин Самайн всячески покровительствовал им. Но… на этот раз в Зачарованный Лес и впрямь потекли твари, сотканные волей чужеродной магии.

В начале сумасшедший Гард перемещал действительно потерянных созданий Зачарованного Леса, и они с радостью пополняли ряды армии осенних фей. Но в последнее время что-то переменилось: в города людей хлынули твари из далекой пустыни на другом материке. Очевидно, сами собой открывались ненужные случайные порталы.

Во всем мире сместилось равновесие, и это ощущали все феи. Но Сойлсу ничуть не печалился. Пока что он просто не умел печалиться. Вся эта круговерть с противостоянием человеческим технологиям, винтовкам и война владычицы Майораны с королем лишь раззадоривала фей ноября, представляя больше возможностей для недобрых проделок.

Признаться, раньше именно они подкидывали своих монстров в человеческие поселения, чтобы глупые «бескрылые» хорошенько побегали и постучали зубами от страха долгими ноябрьскими вечерами. На празднике в честь установления господства Самайна и вовсе считалось хорошим тоном запустить в ближайшие к лесу поселения нескольких лучших монстров.

– Интересно, с чего бы Йоль решил их всех поубивать. У него-то твари еще пострашнее, – фыркнул Сойлсу, привычно помахивая любимым фонарем.

– Они теплокровные. У Йоля снежные монстры в подчинении, – мрачно отозвался господин Самайн. Порой голос его звучал страшно и отчужденно, как рев горного обвала или шипение болот, тогда же усиливался запах гниющих листьев, который сочился привкусом тлена от всех фей поздней осени. Впрочем, Сойлсу вовсе не считал, что от него воняет чем-то непотребным. Это ведь была их сущность, часть природного цикла года. Если феи желали превратиться в свою стихийную форму, то тела распадались воплощением их магии, превращаясь кто в туман, кто в пламя, кто в вихри листвы. Сойлсу по долгу фонарщика, разумеется, оказывался болотным огоньком, чем неизменно гордился.

«Может, и чупакабр завести в топи? И все будут хвалить меня! Меня, а не Йоля. Нет-нет, никто не похвалит слуг Йоля, мы этого точно не допустим», – чванливо раздумывал Сойлсу, уже представляя, как купается в лучах всеобщей славы. Не очень долгой, разумеется, ведь фонарщику и привратнику и не следует привлекать слишком много внимания. Он только предвосхищал веселье, не имея права затмевать господина.

– Ну-ка, ну-ка, милая крыса, поглядим, кем ты станешь, если вовлечь тебя в танец светотени, – уже придумал хитрый план Сойлсу и направил на одну из попавшихся крыс луч фонаря, впрочем, тут же разочаровался: – Ой, птичкой голубем? Фи, всегда знал, что голуби – это крысы с крыльями. Что-то не то я магичу. Мы так с чупакабрами вовек не разберемся.

Бывшая крыса с удивленным курлыканьем улетела прочь, а Сойлсу скривился ей вослед и принялся обдумывать, что еще сделать с фонарем. Впервые за долгие века приходилось по-настоящему думать. И не составлять хитроумные проделки, а серьезно и почти научно обмозговывать суть магии, заключенной в фонаре.

Сойлсу сел на ветку, принимаясь без остановки болтать ногами, так ему вроде лучше думалось. Он не мог застыть без движения ни на секунду. И чем больше он дергался на месте, тем серьезнее закипало варево его мыслей: «Что делают тени? Изменяют суть предметов? Увеличивают их? Да! Тени удлиняют предметы, делают из коротышек великанов, а из сложенных пальцев головы монстров. В этом суть театра теней. Хотя… Нет, не то. Зачем увеличивать монстров? Нет-нет, что-то не то. Вроде Майорана дала мне лучину, чтобы освещать путь людей в ночи долгой зимы. Так что я на самом деле должен был делать? Превращать страшное в смешное! Гениально!»

Все лето Сойлсу тренировался на крысах, но ничего интереснее голубей у него не выходило. А Гард вроде бы на время прекратил поставлять в лес своих жутких тварей пустыни. Так что феи разработали множество бесполезных планов и как следует посовещались. Господин Йоль, разумеется, успел в очередной раз поссориться с господином Белтейном и госпожой Литой, обсуждая, как милосерднее истреблять чупакабр.

Никто даже не пытался по-настоящему подумать, зато Сойлсу ощущал себя на пороге великого открытия. Наверное, так же ликовали маги, когда придумывали для людей опаснейшие изобретения, многие из которых теперь губили фей за границами леса. Впрочем, Сойлсу знал, что его гениальная придумка никого даже не поранит. Конечно, если все сработает, как он планировал.

«Да почему опять голуби? Ну ладно, застрявшие в волосах и крыльях голуби хотя бы не так раздражают», – злился он на себя, когда целая стая измененных крыс улетела, хлопая обретенными крыльями. Похоже, крысам Гарда нравилось летать: сперва их доставлял магический ветер, затем позволяла новая форма.

«Не был бы ты сумасшедшим, Гард, мы б сработались, – смеялся Сойлсу. – Ты тоже на самом деле очень даже умеешь веселиться. Куда больше, чем господин Йоль».

Но осуществить изначальную задумку все не получалось. Хотя, возможно, стоило перейти сразу к практике на чупабкарах? Впрочем, Сойлсу до некоторых пор опасался, что неверным движением магии сотворит тварей еще более смертоносных, чем подопечные Гарда. Ведь тени увеличивают предметы…

Нет-нет, во имя преданности обожаемой королеве даже вечный шутник ноября не позволил бы себе пойти на такой риск. Злыми проделками или невинными шутками Сойлсу никогда по-настоящему не вредили ни Майоране, ни братьям-феям. А люди не в счет.

«Я что… боюсь?» – корил себя фонарщик, замечая, как настает листопадное время господина Мабона, то есть середина осени. Трава на лугах желтела, плоды на диких яблонях сморщивались от заморозков, чернели увядающие цветы, вода делалась мутной от первого льда. Все наяды и дриады, дети весны и лета, готовились ко сну.

Сойлсу опасался, что ничего не добьется до праздника в честь Самайна. Чтобы блеснуть хитрым планом у него оставался всего-то месяц, а потом наступило бы время Йоля. Зимой прочие феи старались забиться в убежища под кору деревьев, впасть в спячку и сидеть тихонько, не гневя беспощадных фей зимы. Их власть приходилось каждый год оспаривать закаленным в стычках мартовским феям весны. А больше никто не отваживался идти против Йоля. Зимой чупакабр уж точно порубили бы на мелкие кусочки и превратили в ледяные статуи. Невесело, совсем невесело.

«Но ведь в октябре и начале ноября наша пора! Значит, сейчас я сильнее, чем раньше! Значит, должно получиться. Или ты забыл, фонарщик, что риск и веселье – это почти одно слово?» – обратился к себе Сойлсу, вскидывая лампу.

Внезапно лес сотрясся от страшного возгласа. Казалось, плавилось само небо, падали вековые исполины-дубы, раскрывались и закрывались сотни порталов, смешивались миры.

Парящего над верхушками деревьев Сойлсу прибило к земле, и он успел только схватить обеими руками фонарь, накрывая собой бесценный предмет. Он зажимал уши и вздрагивал, хлопая крыльями. Случилось страшное, случилось невероятное: по-настоящему гневалась сама госпожа, сама ведьма Майорана.

– Владычица Зачарованного Леса, открой мне свое королевство, прими меня в свои владения. Я так устал, я ведь привел к тебе так много несчастных созданий, – послышался неподалеку исполненный страданием стон, и в нем узнавался голос безумца, который играл на флейте и пел про ветер крыс.

Похоже, наставали последние часы Гарда Истребителя Монстров. Но отчего же так гневалась Майорана? Или случилось нечто иное? Или не только ее ярость пронзала дрожью тела притихших фей.

Сойлсу хрипел от боли, сжимал кулаки и закрывал собой фонарь. Лучше бы он оказался подальше от старого дуба, в котором отворилось пылающее дупло портала. Ничего веселого в этом явно не было. Вообще невесело ощущать, будто в мозг вогнали вращающееся сверло.

– Забирай обратно своих крыс и убирайся. Ты безумен! – крикнула Майорана, вскидывая руки и заставляя крыс со всего леса подняться в воздух.

Тогда-то Сойлсу сделалось впервые по-настоящему страшно. Господин Йоль вполовину не так ужасал, как разгневанная владычица фей, изначальная сила природы, праматерь-тьма. От ее ярости небо над лесом покраснело, земля загудела и покрылась трещинами, голоса зверей и птиц смолкли, наяды и дриады скрылись в родных обиталищах.

«Крысы! О, мои бедные крысы! Я зову вас обратно!» – послышался вскоре ответный безмолвный возглас, пронесшийся тайфуном в раскалывающейся голове Сойлсу.

Похоже, сумасшедший Гард превращался в какое-то новое существо, сущность, похожую на изначальных духов природы. Но совсем другую, жуткую, искаженную человеческой цивилизацией, не привязанную к исконной смене времен года.

Вскоре портал вскинулся столбом огня, вековой дуб, вызывая испуганные крики окрестных дриад, занялся факелом пожарища. И в разверстые недра прохода устремились полчища крыс и чупакабр.

Зачарованный Лес замер в ужасе, и лишь владычица Майорана стояла с низко опущенной головой суровой твердыней. Ее неподвижный яростный взгляд был устремлен на портал.

Сойлсу так и не понял: сам ли Гард забирал гадких тварей или Майорана волей своей ярости превращала мага по ту сторону портала в уродливого монстра, сотканного из крыс и духов пустыни, названных кем-то чупакабрами.

Все это время в Зачарованном Лесу шла борьба духов природы против духов пустыни из-за мага, ставшего безобразным искаженным духом цивилизации, зловонных фабрик и скрежещущих механизмов, загаженных улиц и наполненных крысами подвалов. Да, в такое существо Майорана обращала сумасшедшего Гарда. Или же он сам обращался.

Сойлсу не знал ничего наверняка, ему оставалось только радоваться, что вскоре все закончилось: портал захлопнулся, и в Зачарованном Лесу осталось тлеть обугленное дерево с начисто срезанной верхушкой.

– Портал закрыт. Поймайте последних монстров! Нечего делать в нашем лесу этим пустынным тварям, – тут же скомандовал господин Йоль, и Сойлсу понял, что это его шанс. Теперь голова не болела, руки и ноги обрели привычную прыть. Он больше не боялся на фонарь, поэтому встряхнулся и бодро подскочил.

– Ох, простите, господин Йоль, но сейчас наше время, время фей осени, – рассмеялся Сойлсу, кидаясь наперерез грозным феям зимы, которые оттесняли к стволу ближайшего дерева двух последних тварей с алой шерстью, кривыми рогами и огромными квадратными пастями.

Таких, пожалуй, и следовало бы убить. Но после пережитого потрясения Сойлсу утратил всякий страх. Он воочию узрел, на что способна их госпожа. Вряд ли даже самые жуткие твари пустыни сумели бы причинить ей настоящий вред. Значит, не стоило отказывать себе в осуществлении лихой задумки.

– С фонарем? Он все-таки идет сражаться фонарем! – разразился гулким смехом господин Йоль. – Отставить, братья, подождем, пока эти твари съедят фонарщика.

«Почему вырезают черепа-тыквы? Чтобы посмеяться над самой смертью и грядущей зимой. Для чего на самом деле фонарь? Фонарь ноября… Чтобы сделать страшное нестрашным. Чтобы сделать страшное смешным!» – твердо сказал себе Сойлсу и направил яркий луч, смешанный с магической пыльцой, прямо на жутких тварей, которые кинулись на него с двух сторон.

Уже слышалось жадное щелканье пастей, которые в один укус поглотили бы человека. Сойлсу и впрямь решил – и уже не первый раз за день, – что настает его последний час. Конечно, чупакабры не ели фей, но ведь он сам подставлялся. Ему не хватило бы времени и концентрации распасться осенней листвой или вспыхнуть болотным огоньком: всю силу он направил в лампу, в ее яркое свечение.

– Сделать смешным! – воскликнул отчаянный фонарщик ноября. И волшебный светильник разгорелся ярче прежнего, вспыхнув ослепительной зарницей. А через миг что-то маленькое и пищащее шмякнулось к ногам крепко зажмурившегося Сойлсу.

– Тяф-тяф! – тихо пискнуло нечто, возящееся в листве. Сойлсу приоткрыл один глаз, потом второй. Понял, что вполне жив и даже все еще в своем теле. Не пришлось рассыпаться вихрем листьев или уноситься болотным огоньком.

Он опустил взгляд и с изумлением увидел, что чупакабры превратились в крошечных собачек с острыми ушами и приплюснутыми носами. Один пес оказался рыжим, второй – серо-черным. Они даже не пытались кого-то съесть или укусить, напротив – выглядели крайне напуганными и беспомощными, тараща на нового хозяина круглые зеленовато-янтарные глаза.

– Молодец, Сойлсу, ты поймал их, – похвалила подошедшая госпожа Майорана, но нахмурившись: – Странно, что портал не сработал до конца. Это последние твари пустыни в моем лесу. Теперь убей их, пока они в столь жалком образе.

«Может быть, я специально готовил их для себя, поэтому портал и не сработал», – подумал Сойлсу, помахивая лампой. Сквозь игру светотени он прекрасно видел, что изначальный облик чупакабр все еще скрыт в этих крошечных созданиях. И чтобы вернуть его, достаточно погасить направленный луч магического света. А в обычной темноте они бы сохранили облик, который велел хозяин. Значит, все получилось! Значит, то, что он обдумывал с середины лета, действительно стоило работы всех его драгоценных извилин не менее драгоценного мозга.

– Что? Убить? Владычица! Вы посмотрите, какие они милые! – воспротивился Сойлсу, поднося ближе к королеве два пухлых комочка с острыми ушками и приплюснутыми влажными носиками.

– Только когда горит твой фонарь, – поджала тонкие губы госпожа фей, но Сойлсу не без ликования заметил, что Майорана глядит на новый образ чупакабр без отвращения.

Конечно, феи привыкли наводить мороки, никогда не забывая, что это лишь красивая иллюзия. Так для недоброжелателей появлялись широкие тропинки, ведущие прямо в трясину. Или же безобидная опушка представала непролазной чащей. Но ведь если морок оказывался не менее реальным, чем изначальный образ, не становился ли он истинным обличием?

Человеческие тела фей тоже появились далеко не сразу. Исконные хозяева леса, в число которых входил и господин Самайн, появились исключительно как стихийные силы природы. Да и сама владычица Майорана показывалась в притягательном облике загадочной женщины лишь по привычке, а так умела летать по небу вороной или распадаться пологом первозданной тьмы, если приходилось. Чем не морок? Чем не иллюзия их театра природы и колеса года?

Феи сами выбирали образы, но Сойлсу считал, что в случае с чупакабрами просто немного улучшил эту особенность их магии, ничего не нарушив. Он с надеждой глядел на свой фонарь и на владычицу леса.

– Но я теперь их хозяин.

– Хочешь стать вторым Магистром Крыс? – неприязненно бросила Майорана.

– Что вы? И в мыслях не было! Но вы только посмотрите на них! – бесстрашно настаивал Сойлсу, гладя новых питомцев. – Я буду их хозяином, надрессирую их и научу нападать только на наших врагов.

– Только не начинай. Нет! Сойлсу! Ох, ладно… Ну, что вы смотрите на меня в шесть грустных оранжевых глаз? Фонарщик, хитрец, ты сам как щеночек, – рассмеялась Майорана. – Ладно. Прощаю! Только за то, что ты лучше всех умеешь меня веселить. Но если твои твари нападут на фей, мы их немедленно прикончим.

– Ура-ура, отличная пора! – затанцевал на месте Сойлсу. – Пора со двора: осень хмура. Так что идите в тепло, мои крошки. Я назову вас Фанг и Грин – Клык и Оскал.

Сойлсу подхватил и обнял щенков, прижимая к себе как дражайшее сокровище и символ личной победы: противиться его мороку не сумела даже ведьма Майорана, верховная повелительница всех фей. Впрочем, Фангу и Грину вполне нравились их новые небольшие тела. И они даже не порывались съесть всех вокруг, хоть иногда и слюнявили обувь и одежду хозяина.

***

– И ты оставишь их себе? – поразился Йоль, когда настала пора зимних фей. Фанг и Грин в образе мелких собачонок радостно носились по первому снегу, празднуя конец ноября. Снежинки налипли на острые уши и короткую бархатистую шерстку, а псы не замечали, радостно крутя хвостами.

– А кому же еще? – осклабился Сойлсу. – Тебе точно не подарю.

– Еще слово, и в лесу появятся три ледяные статуи! Композиция: несносный фонарщик и его блохастые шавки.

– Это мы еще посмотрим, – мстительно скрежетнул зубами Сойлсу. Многие годы он терпел придирки господина зимы, но теперь просто тихонько щелкнул по магическому светильнику и расплылся в самодовольной ухмылке, когда на поляне тут же появились гигантские создания с рогами и алой шерстью.

– Выключи! То есть включи! Немедленно включи обратно! – ухнул Йоль, отпрянув от монстров, в которых превратились два милых песика.

Они вымахали размером с быка и с грозным чавканьем побежали в сторону господина зимы. От них исходил огненный жар. Сойлсу ведь обещал натренировать и надрессировать своих питомцев? Но никто не запрещал немного улучшить их, наделив парочкой новых способностей. Да и какой фонарщик без огня!

Сойлсу заливался смехом, глядя, как Йоль на морозных крыльях недовольно взлетает ввысь, уклоняясь от полыхнувшего на него пламени, растапливающего первый снег на поляне. Чупакабры от души веселились в истинном обличии, принимаясь кататься по земле и гоняться друг за другом. Господин зимы не казался им слишком аппетитной добычей, возможно, они воспринимали его как невкусную сосульку или сугроб.

– Зови в следующий раз своего Йольского Кота, – рассмеялся Сойлсу и милостиво щелкнул по магическому фонарю. Поляну озарил ровный свет, как от небольшого солнца, и гигантские монстры вновь оказались в телах маленьких собачек с рыжей и серой шерсткой.

– Ты у меня еще попляшешь, фонарщик! – прошипел Йоль, наверняка обдумывая план мести. – Да, попадешься феям зимы, когда господин Самайн и Майорана не смогут тебя защитить.

– Посмотрим-посмотрим. Мы будем ждать, – оскалился Сойлсу в ответ. Фанг и Грин вторили ему радостным лаем.

***

Какая у этой байки мораль? Мораль? Вы серьезно? Я похож на рассказчика, который ищет в чем-то мораль? Да бросьте, вы же знаете, что я официально максимально аморален, в чем глубоко профессионален.

Зачем тогда эта история? Например, чтобы приоткрыть завесу происхождения чудесных помощников вашего покорного слуги – совсем не вашего и не слуги – Сойлсу Дахадаса, которые при надобности с радостью закусывают моими нерадивыми подручными из мира людей.

Для чего еще? Даже не знаю… Эта забавная история произошла больше ста лет назад, и тогда я еще оставался в своем уме. Конечно, относительно в своем, ведь быть совершенно в своем уме очень скучно, надо же побыть немного и в чужом. Но тогда я еще умел искренне веселиться, а не казаться веселым.

Впрочем, война с королем людей уже разгорелась, уже Гард стал Магистром Крыс и среди ветвей Зачарованного Леса появилась первая гниль. Уже проросла она ненавистью в сердце Майораны. И всех нас. Но тогда я еще не познал боль настоящей утраты. Об этом как-нибудь в другой раз, с вашего позволения.

Кстати-некстати, вы знали, что феи стареют из-за пережитых страданий? Так вот в те времена я еще выглядел как молодой юнец. Не то что теперь…

В любом случае Фанг и Грин все еще со мной. И я благодарен им за это. Наверное, никто не ожидал собачьей верности от чупакабр, но уже больше ста лет они мои единственные настоящие друзья.