Миры за моим окном
ИНОГДА БОГИ ЗНАЮТ
- Боги управляют нами. Можешь поверить мне, Отто. Нами управляют боги. Ты думаешь, что сам решил открывать дороги, сам выбираешь скорость бега, но это не так. Все решают боги.
Старая Дарья говорила медленно, негромко. Отто было странно слушать ее. Он мало знал о жизни. Может, и прошло уже несколько лет с тех пор, как он со своими близнецами покинул инкубатор, но так уж сложилось, что долгое время он жил в небольшой одноместной часовне, почти каждый день выбегал на пробежку, потом подолгу отдыхал на воздухе. Всегда в одном и том же месте. Но место было под открытым небом, не храм, хоть и было оно предназначено специально для таких, как Отто, путников, собиравшихся здесь передохнуть. Они всегда были разные. Лишь изредка видел малыш Отто знакомые лица, но ни с кем особо не заговаривал и уж тем более не сближался. Там, в той его жизни, все старались выглядеть независимыми, все были молоды, если и старше Отто, то не на много. Не то, что Дарья. Она была древней, хоть и выглядела лучше многих юнцов. Она много повидала, и Отто всегда с нетерпением ждал ее рассказов, зачастую казавшихся ему неправдоподобными.
- Просто вы еще молоды и не понимаете этого, думаете, что все вам доступно, все вы сами решаете.
Отто скосил глаза, чтобы понять, почему вдруг Дарья стала обращаться к нему во множественном числе. Ну да, так и есть. Юрико тоже подошла послушать. Отто нравилась Юрико. Она была совсем юной, очень задорной и почти никогда не сидела на месте. Иногда даже ночами где-то пропадала. Отто тоже любил гулять по ночам, когда нет кругом толчеи, не нужно уступать дорогу тем, кто куда-то спешит. Но он почему-то делал это редко, и в ранней юности, и уже здесь, когда переехал.
Зачем он переехал, Отто и сам не знал. После четырех лет размеренной жизни в той своей часовне он вдруг сорвался с места и понесся, преодолевая кажущиеся теперь немыслимыми расстояния. Это было здорово! Ночевки под открытым небом, широкие, совсем не переполненные дороги. Потом был третьеразрядный постоялый двор, где Отто провел не больше недели. А потом он попал сюда, в этот храм. За время путешествия Отто довелось повидать хоть что-то, поэтому не все рассказы старой Дарьи он воспринимал, как сказки, и многим был склонен верить. А вот Юрико не верила. Прямо после инкубатора она с комфортом пропутешествовала на корабле из своей далекой страны, потом некоторое время жила в фешенебельном отеле, а после сразу оказалась здесь, в большом храме, в большом городе.
- А на самом деле мы не решаем ничего. Это боги выбирают дороги, они решают куда и как долго мы будем двигаться.
- Ты говоришь так, словно мы вообще ничто! – обиженным тоном маленькой девочки заявила Юрико.
- Если бы мы были ничем, нас бы не было, - философски заметила Дарья. - Но мы есть. И идем мы по пути, предначертанному нам богами.
- Я сама хожу куда хочу! – упрямо заявила Юрико.
- Правда? А вот скажи мне, девочка, ты любишь гулять по ночам?
- Конечно! Кто же не любит?
- Тогда почему ты сейчас здесь? Почему не бежишь по пустынной дороге, куда глаза глядят? Что мешает тебе?
- Я... – начала было Юрико, но остановилась.
Действительно, ни ей, ни Отто, ни многим другим не хотелосьсейчас оставаться в храме, так почему же они не спешили на свободу?
- То-то же, - мягко сказала Дарья. - Без богов нам – никуда. Мы движемся, только пока они рядом.
- Глупости! – фыркнул Чак, который все это время прислушивался к разговору, но делал вид, что выше таких споров.
Чак вообще считал себя выше всех. Если рассматривать подобный подход в прямом смысле, то так оно и было, но для всего сообщества обитателей храма высокий рост имел не слишком большое значение. Видно, это настолько обижало Чака, что даже к старой Дарье он относился пренебрежительно. А может, он не уважал старость. Он в принципе мало кого уважал, даже своих соотечественников. Ну, разве что Вождя. Настоящего имени вождя никто не знал, но, как и старая Дарья, он считался патриархом. Впрочем, сама Дарья относилась к Вождю хоть и с почтением, но всячески давала понять, что годится ему в бабушки.
Отто, который не очень-то и любил Чака, тут отчасти с ним согласился. Конечно, не в такой резкой форме.
- В самом деле, Дарья, - робко заметил он, - о каких богах речь? Ведь здесь, в храме, мы все решаем сами.
- В храме! – вздохнула Дарья и посмотрела на Отто с улыбкой, полной мудрости и печали. – На то он и храм, дитя. Но на дороге ты даже не сможешь сказать мне «Привет!», если этого не захочет бог, который тобой управляет.
- Нет! Неправда! Не может быть! - расстроился Отто.
Он очень уважал Дарью и просто не мог себе представить, что не поздоровается с ней при встрече.
- Ни за что не позволю управлять мною какому-то глупому богу! – капризно надула губки Юрико. – Я сама решаю, куда и как бегаю! А ночью, днем – не важно! И плевать мне на этих хамов, что все время куда-то спешат и так и норовят отпихнуть порядочную девушку!
Речь ее прозвучала настолько страстно, что даже Чак согласно фыркнул. А Фердинанд – гордый соотечественник Отто – промолчал так презрительно, что всем стало ясно: уж он-то в последнюю очередь хотел бы встретиться с Юрико на дороге.
- Дурачье! – пробормотал вдруг Вождь, и все вздрогнули.
Никто не слышал, когда он подкатился так близко и вклинился между Дарьей и Фердинандом. Даже Чак смутился и посторонился, чтобы дать пожилой леди возможность подвинуться.
- Дурачье! – повторил старик и окинул молодежь снисходительным взглядом.
Все затихли, ожидая продолжения. Вождь говорил редко, но рассказы эти завораживали. Словно воочию открывались обитателям храма просторы родных прерий патриарха. Вот и теперь никто не спешил вставить реплику, зная, что скоро Вождь начнет свое повествование. А старик все держал паузу, позволяя насладиться торжественностью момента.
Отто невольно залюбовался Вождем. Тот был красив какой-то грубоватой, давно забытой красотой и, казалось, весь состоял из острых углов, прямых линий и стремления вперед. Малыш Отто невольно задумался о том, какой прекрасной может быть старость. Большинство его сородичей не проживали и половины того, что прожил Вождь – о Дарье и говорить нечего – и, отбегав свое, отправлялись на переработку, чтобы потом снова возродиться в инкубаторе. Некоторые, самые отчаянные, гибли на дорогах совсем молодыми. Несколько раз Отто доводилось встречать и совсем других стариков – дряхлых, рассыпающихся на ходу, но почему-то не сдающихся, продолжающих бороздить пути наперекор времени. Но Дарья и Вождь – совсем другое дело. Для Отто было загадкой, как им удалось прожить так долго и остаться в такой прекрасной форме. Он очень сомневался, что и с ним может случиться что-то подобное, и в последнее время задумывался о том, сколько же ему еще осталось.
Отто так глубоко погрузился в размышления, что даже вздрогнул, когда Вождь заговорил снова.
- Молодежь! – вздохнул старик. – Что вы знаете, кроме бетонных трасс и асфальтированных улиц?
- Да-да! – поддакнул Чак и окинул всех гордым взглядом бывалого путешественника. Но заработал лишь презрительную ухмылку Вождя, смутился и сразу стал казаться даже чуть ниже.
- Горожанин! – фыркнул, как сплюнул патриарх. – Ты хоть раз видел отвесные стены Большого Каньона? Ощущал истинный простор? Испытывал желание стать птицей, сорваться и полететь так, словно у тебя есть крылья?
- Когда я лечу по дороге, развивая максимальную скорость, мне тоже кажется, что я вот-вот оторвусь от земли, - робко сообщил Отто, которому даже жалко стало совсем сдувшегося Чака. И тоже схлопотал презрительный взгляд. На этот раз от Фердинанда. Конечно, маленький Отто никогда не умел бегать так же быстро, как его земляк. Вождь покосился на малыша и сочувственно улыбнулся.
- Я говорю о небе, а не о дороге, - пробасил он и задумался на мгновение. Потом продолжил: - В тот день, когда я увидел Большой Каньон, я захотел стать птицей. И пусть говорят, что это невозможно. Я видел простор перед собой и хотел покорить его. Но я не мог. Что-то словно держало меня, не давая сдвинуться с места. Все мои помыслы были в небе, но тело оставалось на земле. Уже тогда мне следовало понять, что я подчиняюсь воле бога. Но я был слишком юн и горяч, - старик снова помолчал. – Шли дни, я мерил милю за милей, но то ощущение никак не хотело меня покидать. И вот однажды я снова остановился неподалеку от обрыва. О, он, конечно, не имел ничего общего с Большим Каньоном. Его и обрывом-то можно было назвать с натяжкой, так, довольно крутой склон, кое-где поросший деревьями. И все же, над ним была синева свободы, и что-то вдруг изменилось во мне, что-то щелкнуло. Я сделал робкий шаг и понял, что ничто меня не держит. И я пошел вперед. Сначала медленно, потом все быстрее и быстрее. Вскоре я уже бежал почти так же быстро, как в пути, а обрыв летел мне навстречу... – Вождь тяжело вздохнул и умолк.
Пауза длилась так долго, что Отто даже заерзал от нетерпения, но нарушила ее любопытная Юрико.
- А дальше? – она требовательно и неуважительно боднула Вождя.
- Дальше? – патриарх встрепенулся и ласково улыбнулся юной непоседе, совсем не обидевшись на непочтительное поведение. – Дальше я полетел, - Вождь вздохнул, а среди слушателей прокатился изумленный ропот. – И летел, наверное, целую секунду, может, чуть больше... пока не ударился о толстую ветку дерева. Меня тут же швырнуло вбок, я перевернулся и упал на спину. Дальше несся вниз, сдирая кожу о камни склона, беспомощно барахтаясь, но не в силах встать на ноги. Меня били крупные булыжники и стволы, ломая все, что только можно было сломать. В некотором смысле мне повезло – ничто не задело жизненно важных органов. Иначе, сами понимаете, - короткая вспышка и конец. И все же, когда я достиг дна ущелья, я умирал...
Вождь снова замолчал, и на этот раз никто не рискнул нарушить тишину. Только старая Дарья сочувственно вздохнула. Наверное, она тоже знала, каково это – лететь со склона. Отто вдруг понял, что не стремится услышать окончание рассказа. Однажды он своими глазами видел, как вот точно так же погибла темпераментная красавица из прекрасной южной страны. Не то чтобы они были знакомы, но Лючия жила в частном храме неподалеку от места, где Отто проводил дни, отдыхая. Еще тогда, в той жизни. Лючия была гордая и неприступная, она никогда не обращала внимания на таких, как Отто. Но в тот день, когда это случилось, малыш Отто, заметив толпу любопытствующих, тоже остановился. Дюжий грузчик вынес на дорогу умирающую девушку. От ее красоты и изящества не осталось и следа, она вообще была мало похожа на саму себя. И все же, когда единственный уцелевший глаз Лючии приоткрылся, она нашла взглядом Отто и словно попросила прощения за свое прежнее пренебрежение. Во всяком случае, малыш по сей день думал именно так.
- Как же ты выжил, Вождь? - негромко спросил Фердинанд, и в голосе его на этот раз не было обычного высокомерия. Напротив, лишь искреннее сочувствие и уважение.
- Выжил? – переспросил старик и усмехнулся. – Я умирал. И я не хотел жизни, в которой не будет дороги, а выйти на нее был уже не способен. Но мне повезло. Я встретил бога, который захотел спасти меня.
- Встретил? – изумилась Юрико.
- Да, девочка. Когда ты одной ногой уже на переработке, начинаешь видеть и понимать многое. Я ждал момента, когда мое тело будет смято окончательно, почти с нетерпением, ведь тот обрубок покорителя дорог, которым я стал, не был достоин существования. Однако что-то пошло не так, и я никак не мог дождаться своей очереди. День проходил за днем, мои изломанные члены становились все дряхлей и немощней, а избавление не приходило. Но однажды появился бугай-грузчик, подхватил меня и перевез в какую-то совсем крошечную часовню, в которую нас набилось аж четверо. Потом я, кажется, долго плыл на корабле, а после еще один громила притащил меня в очень странное место: храм – не храм, но там было собрано множество таких же калек. Все они, как и я, мечтали о смерти, и время от времени кого-то из несчастных охватывал яростный огонь. И он находил свое избавление. Я с вожделением ждал своей очереди. Но произошло чудо. Вместо того, чтобы сгореть в очищающем пламени, как остальные, я вдруг начал поправляться. Все, что было сломано, стало срастаться, остатки моей ободранной кожи исчезли, и вместо них, слой за слоем, начала нарастать новая. Я оживал с каждым днем. О, поверьте, мое выздоровление шло медленно, очень медленно, совсем не так, как появляются новорожденные в инкубаторе. Вот тогда-то я и понял, что за всем этим стоит бог. Один. Не целая толпа, как там, где мы появляемся на свет, а мой, единственный, преданный мне одному. Я чувствовал не только то, что он делал со мной, чтобы вылечить, вернуть мне прежний вид и способности. Я чувствовал все мысли и переживания, стоящие за его действиями. А потом, спустя долгие месяцы, я снова вышел на дорогу, полный энергии и сил, прекрасный и гордый. И со мной был мой бог. Наша связь не прервалась, когда я поправился. Напротив, теперь все его желания я ощущал, как свои, и очень часто они совпадали. А когда мне хотелось чего-то большего, я чувствовал опасения своего бога и понимал, что мои стремления могут стать самоубийственными для нас обоих, - патриарх обвел взглядом собравшихся. – Мне посчастливилось вернуться с того света, друзья. Случается с нами и такое, если повезет встретить любящего тебя бога.
Дарья кивнула и понимающе улыбнулась.
Вождь замолчал, молчали и все остальные. Рассказ захватил каждого, и каждый глубоко задумался о чем-то своем.
- Если у меня и есть свой бог, - грустно произнес Фердинанд, первым нарушив молчание, - то, боюсь, он не слишком заботится о моем здоровье. Правда, вылечиваюсь я от своих синяков и ссадин очень быстро, иногда за считанные часы. Но как же часто я их получаю!
- А у меня, наверное, очень веселый бог, - улыбнулся Отто, подумав о том, как ему нравится отдыхать в самых неожиданных местах – то у зоопарка, то у цирка, то у детского театра. Он не знал, что это такое, но все, кто собирался там, почему-то всегда прибывали в очень хорошем настроении.
- А я все равно не верю! – топнула ножкой и нахмурилась Юрико, и Чак согласно кивнул.
- Действительно, – поддержал он девушку, - с чего это кому-то управлять нами, да еще так глупо!
Старая Дарья, опиравшаяся на его плечо, постаралась отодвинуться, потом глянула на скандалиста снизу вверх и вздохнула.
- Богов много, - пояснила она, - и иногда нами управляют совсем разные. Одни умные, другие глупые. Одни очень осторожны, а другие любят рисковать, не задумываясь ни о своей, ни о нашей судьбе. Есть боги, которым совсем не нужно подолгу участвовать в нашей жизни, чтобы понять, чего мы хотим, или в какой помощи нуждаемся. Иногда им хватает просто посмотреть на нас, и вот они уже все про нас знают.
Чак не ответил, но гордо задрал нос. Он остался при своем мнении. А Отто стало интересно.
- Ты действительно думаешь, что есть такие добрые и чувствительные боги? – с любопытством поинтересовался он.
- Уверена, - улыбнулась Дарья. – Даже в нашем храме живет один.
- Да брось! - фыркнула Юрико. – Что-то я никогда не замечала в нашем храме никакого понимания и помощи.
Отто в этом храме было хорошо. Он получал здесь и прекрасный уход, и своевременную помощь, если нуждался в таковой. Поэтому он завертел головой в надежде разглядеть понятливого бога.
Но тут где-то под потолком зажегся свет, и малыша резко стало клонить в сон.
- Ну ты даешь, Палыч! Не надоело так однообразно прикалываться? – Санек, хлопая заспанными глазами, смотрел в панорамное окно комнаты охранников.
- Над чем? – недоуменно поинтересовался старший товарищ.
- Да на фига опять этого «Жука» и «Ярис» к «Победе» подогнал? Да еще «Понтиак» коллекционный между ней и «Мерином» впихнул! Смотри, старушка «Чероки» того отморозка с третьего этажа почти процарапала зеркалом! Что, правда, думаешь, ей одной по ночам скучно?
Палыч молча отложил прочитанный за ночь почти до половины детектив, поднялся и встал рядом с напарником. Некоторое время он сосредоточенно вглядывался в тускло освещенный гараж элитного корпуса.
Маленький подержанный «Фольксваген» гувернантки генеральского внука и новенькая «Тойота», подаренная банкиром дочери на окончание школы, как пара любопытных детишек, стояли нос к носу с монументальной отремонтированной и вылизанной «Победой» академика. А «Понтиак» шестьдесят четвертого года, принадлежащий известному художнику по металлу, неизвестно как вклинился между ней и «Мерседесом» молодой жены парламентария.
Потом пожилой охранник вздохнул, потрепал Санька по голове, как несмышленыша, и все так же молча взял ключи и пошел перегонять машины по местам.
ПОТЕРЯННЫЕ ЖЕЛАНИЯ
«Игрушки! Нужно купить игрушки!» - мысль вторглась в полусонное сознание, убаюканное мерной тряской маршрутки – Марина задремала в тепле. День на работе выдался тяжелым и суматошным. Даже странно, как, оказывается, может не хватать времени закончить годовые дела в срок, когда одно только тридцать первое декабря попадает на выходной. Все словно с цепи сорвались, стремясь не только завершить работу, но и успеть отпраздновать предварительно, выпить за наступающий Новый год. Как ни старалась отвертеться, Марина все же оказалась втянута в водоворот поздравлений и стихийно возникающих междусобойчиков, задержалась на полчаса, а потом долго ждала транспорт.
Девушка протерла запотевшее окошко, пытаясь сообразить, где находится. Обрадовалась, узнав в подсвеченном иллюминацией здании веселый мозаичный фасад Детского театра. Как раз за следующим поворотом – торговый центр. Да и до дома отсюда недалеко, можно пешком пробежаться. Не любила она торчать попусту на одном месте в бессмысленном ожидании. «Игрушки и пешая прогулка – это то, что сейчас нужно, чтобы снять напряжение», - постаралась убедить себя Марина. Но в глубине души она знала, что не спонтанно возникшее навязчивое внимание подвыпивших сослуживцев виной внезапно пробудившейся меланхолии. Она и сама не могла бы сказать, когда утратила способность ощущать праздник, когда даже Новый год перестал дарить предвкушение чуда. Уговоры сотрудников наплевать на все планы и присоединиться к их веселой компании, дурацкая идея отправиться в дом Калиостро загадывать желания не вызвали у нее ничего, кроме раздражения. Не в планах было дело. Марина знала, что дед был бы только рад, пойди она на вечеринку с молодыми людьми. Но она не могла так поступить с ним. Да и не хотела.Деда Марина любила самозабвенно и никакую жертву ради него не считала напрасной. А еще никогда не чувствовала себя рядом с ним одинокой. Скучно им вдвоем не бывало. Во всяком случае, раньше. Возраст с неумолимой жестокостью лишил старика сначала зрения, а потом и сил, хотя на удивление пощадил его разум. Вот только уставал теперь дед слишком быстро, легко засыпал, иногда прямо в своем любимом кресле, посреди разговора. А еще он перестал играть. Это ранило. Марина подумала, что если бы могла, загадала, чтобы дед снова на Новый год сел за рояль. Ведь, наверное, ожидание чуда ушло из ее жизни вместе с его музыкой.
Стоило только выйти из маршрутки, колючий ветер ударил в лицо без предупреждения, едва не повалил с ног. Идея гулять пешком тут же показалась самоубийственной. Даже метров двадцать до входа в торговый центр Марина пронеслась, утопив лицо в пушистом воротнике пальто. Глаза слезились, и не будь вход освещен так ярко, она обязательно споткнулась бы о коварные – невысокие, но широкие – ступеньки. Хорошо хоть скользко не было. Зима в этом году так до сих пор и не порадовала снегом. Сухой мороз держался уже несколько недель. Но небо упорно не желало отказываться от солнца.
Захотелось поскорее оказаться дома, налить горячий чай в красочные разноцветные чашки в горошек – она всегда покупала яркую посуду и подробно описывала ее старику. Он улыбался, а у Марины щемило сердце.
Однажды дед рассказал ей, что в войну больше всего боялся потерять руки. Он ушел добровольцем на фронт, едва исполнилось восемнадцать, после первого курса консерватории. В сорок четвертом его ослепило взрывом, но это не помешало продолжить после войны обучение. А потом зрение стало возвращаться. Медленно, мучительно. И он начал рисовать. Словно какая-то сила толкала его изображать те невиданные картины, что открылись во мраке. С его полотен, полных красок и света – простых, не исполненных трагизма пейзажей, загадочных странной несочетаемостью предметов натюрмортов, нечетких, но живых и трепетных портретов – на зрителей взирали нереальные, фантастически миры, в которых будущее сливалось с прошлым, а души – с вечностью. Марине казалось, что как личность она бы никогда без его картин не состоялась. Не выдержала бы, сломалась, еще в пять лет, когда в один день не стало родителей и бабушки и они с дедом остались вдвоем. Наверное, она и сломалась. Замолчала. Сидела и часами смотрела на дедовские картины. Что она видела в них, сейчас, наверное, и не вспомнила бы, но тогда они стали ее убежищем. А дед... Это теперь Марина понимала, что пришлось ему пережить, а маленькую напуганную девочку не волновали ни врачи, по которым он ее таскал, ни его уговоры. Тогда он стал ей играть. Мелодии вплетались в тихий шорох волн спокойного ночного пляжа, шелестели листвой исполинских реликтовых деревьев, звонкими каплями стекали с мокрого яблока. Его картины не дали ей погибнуть, а музыка вернула к жизни...
Новогодняя ярмарка оглушила ослепительным блеском дешевой китайской мишуры, подмигиванием всевозможных гирлянд, какофонией переплетающихся рождественских мелодий, детскими голосами и смехом. Марина невольно заулыбалась этой предпраздничной суматохе. Массовая вакханалия вокруг новогодних покупок создавала в торговом центре эгрегор радости и ожидания чуда, желания дарить любовь. Такое бывает только перед Новым годом, только на таких вот ярмарках. Почему елочные игрушки заставляют всех так по-доброму сходить с ума? У деда на этот счет была своя теория, и поэтому сейчас от цели Марину отделяло море улыбающихся людей. Там, в глубине павильона находились стенды, у которых толпилось куда меньше народу, стенды с дорогими стеклянными украшениями ручной работы.
Всего один раз, когда ей было двенадцать, Марина польстилась на дешевые шарики.
- Никогда больше не покупай такого! – строго сказал тогда дед, увидев приобретение. – Разве ты не видишь, они же неживые.
- Но они такие красивые! – растерялась девочка. -И они не разобьются – это же пластмасса.
Ей всегда было безумно жаль разбитых игрушек. В тот год она оплакивала бесславно погибшего крошечного стеклянного мишку. Девочка обожала это украшение, но одно неловкое движение оборвало существование нежной маленькой зверушки. Ей даже ночами потом снился этот медвежонок, казавшийся действительно пушистым благодаря искусству стеклодувов.
- Вот поэтому и не покупай, - покачал головой дед. – Новый год – всегда чудо, а чудо не может быть вечным. А еще оно не должно повторяться. Если все происходит всегда одинаково, привыкаешь, перестаешь видеть волшебство. Игрушки должны разбиваться, чтобы на их место приходили новые.Ведь то, о чем ты мечтаешь сейчас, через год тебе самой может показаться смешным и ненужным, а места для новых желаний на твоей елочке уже не будет.
- Деда, разве наши желания заключены в елочных игрушках? – склонив голову набок, задумчиво спросила Марина.
- Они заключены в нас самих, девочка, - улыбнулся дед, - а игрушки – это лишь то, как мы их видим.
Тогда Марина поверила. Впрочем, она всегда верила старику. Почему-то все, что он говорил, делало жизнь немного интересней и ярче. Но вот теперь, выбирая украшения, девушка не видела в них своего будущего – ни желаемого, ни вероятного. Видела мастерство, вложенное в каждое маленькое произведение искусства, видела, как будет смотреться оно на елке, но не себя. На мгновение ей до слез захотелось вернуть все разбитые игрушки, снова подержать в руках каждую, чтобы понять, когда же она разучилась оживлять их своими желаниями...
Спустя почти час Марина выбралась наконец из торгового центра. Ветер, как ни странно, утих, оставив лишь кусачий морозный холод. Девушка пританцовывала на остановке, мечтая поскорее добраться в тепло, увидеть деда, убедиться, что с ним все в порядке. Чем старше и слабее тот становился, тем страшнее было оставлять его одного. С работы она звонила домой по несколько раз в день, и сейчас подумывала о том, чтобы вытащить мобильник и поинтересоваться, как дела, предупредить, что скоро будет. Но руки были заняты объемными, хоть и не тяжелыми пакетами с покупками, а пушистая шапочка надвинута на уши. Стаскивать ее на улице совсем не хотелось. Как и перчатки. И Марина успокаивала себя тем, что обрадует деда новыми елочными игрушками.
Нужной маршрутки все не было, и это выводило из себя, заставляло пристально и бессмысленно вглядываться в яркие огни автомобилей, выплывающие из-за поворота проспекта. Люди подходили, топтались рядом, но почти сразу садились в подъезжающий транспорт. Только Марина продолжала стоять на месте. «Нужно было все же пойти пешком», - мелькнула запоздалая мысль. Наверное, из-за этой толчеи и постоянной смены лиц вокруг, да еще из-за слепящих огней машин девушка не сразу заметила вывалившуюся из забегаловки неподалеку шумную компанию подвыпивших мужчин.
- Ну надо же, какая снегурочка у нас тут замерзает! – с растяжкой, не слишком внятно произнес голос прямо за спиной. – Тебя не согреть, красавица?
Марина вздрогнула, инстинктивно подалась вперед, шагнула к проезжей части, словно там могло быть спасение. Желтый, натужно урчащий автобус как раз втянул в свое тепло очередную порцию спешащих по домам людей, с тяжелым вздохом сдвинул двери и медленно отъехал от тротуара. Кто-то крепко схватил Марину за руку чуть выше локтя. Девушка вскрикнула, шарахнулась, обернулась всем корпусом. Глумливо улюлюкая, на нее надвигались четверо, отрезая от свободного пространства, прижимая к подсвеченной рекламе памперсов на стене остановки. И, как назло, совсем никого не осталось рядом. Последний автобус, что сейчас насмешливо подмигивал задними габаритными огнями, смел всех замерзающих. Даже показалось, что на нем уехали и те, кому нужно было и вовсе в другую сторону. Совсем-совсем никого. Только она и четверка пьяно веселящихся амбалов. «Но это же ненадолго! Центральная улица, вечер еще не поздний. И мороз к тому же. Да зачем я им понадобилась?! Продержаться! Совсем чуть-чуть продержаться! – сумбурно роились мысли. – А там или подойдет кто, или автобус подъедет, маршрутка. Любой транспорт. Неважно куда, лишь бы убраться отсюда».
- Смотри-ка, Серый, зашугалась твоя снегурочка! – заржал один из парней. – Даже узнавать не хочет.
- Ишь ты, совсем зазналась, Маринка?
Только тут она перевела взгляд на того, что стоял чуть в стороне, и нервно вздохнула, неуверенно узнавая говорившего.
- Сережа?
- Гляди, вспомнила! – хмыкнул тот. – А я уж думал, с глаз долой из сердца вон. Решил, не дождалась меня невестушка, даже в лицо не узнает.
Неуправляемым смерчем, звоном в ушах закружился водоворот давно и тщательно забытых чувств, лишил на мгновение способности мыслить, держать лицо, реагировать. Но тут же схлынул под натиском уже переболевшей, но еще не отпустившей до конца обиды, горечи предательства. А потом пришла злость и вместе с ней картинка улицы, остановки, этих мужчин, и особенно Сергея, стала вдруг четкой до мелочей, откровенной в своем уродстве. Взгляд словно специально выхватывал все самое гадкое, отталкивающее: одутловатые мешки под глазами, раннюю седину на висках, оторванную пуговицу и болтающийся хлястик на рукаве, вытянутые на коленях брюки, грязные ботинки. Слова сорвались с языка, прежде чем Марина успела подумать о последствиях.
- Так вот какая она, твоя красивая жизнь, Сережа...
Злоба исказила и без того подурневшее за шесть лет лицо мужчины.
- С-с-сука! – процедил он и шагнул вперед, оттеснив плечом одного из товарищей. – Еще и упрекаешь! Из-за тебя все! Струсила! Бросила меня!
Марина отступила, даже через пальто почувствовала плечами холод билборда за спиной, оглянулась. Опять никого вокруг. Да что ж это?! А четверо надвигались на нее, и впереди – Сергей. Озлобленный, совершено не похожий на себя прежнего, страшный.
Из-за поворота снова показались огни чего-то большого – транспорта? - но путь к проезжей части, к бегству, был отрезан. Желтая громадина автобуса подкатила к остановке, гостеприимно распахнула двери – не для нее. Девушка заметалась мысленно, ища спасения. И тут будто вихрь какой пронесся, на мгновение заслонив собой и автобус, и улицу, и пьяных гопников во главе с бывшим. Чьи-то сильные руки подхватили Марину за талию, легко, словно ребенка, закинули прямо на верхнюю ступеньку площадки. Темная, показавшаяся гигантской фигура втиснулась следом, едва удерживаясь на подножке. Двери со стоном закрылись, и легкий толчок обозначил движение, а с ним – спасение.
Марина наконец рискнула взглянуть на своего невесть откуда взявшегося рыцаря и испытала легкое разочарование. Сейчас, при взгляде сверху вниз, он не казался ни высоким, ни мощным – среднего роста, среднего телосложения. Хотя, что там разберешь под этой бесформенной, вылинявшей на швах пуховкой. И лица видно не было – его скрывали поля шляпы. Девушка даже фыркнула невольно: шляпа, да еще такая – с чуть приспущенными, словно знававшими лучшие времена, полями, не широкими, но и не особенно узкими. Обвисшая какая-то шляпа. А потом, для большей устойчивости, он поставил одну ногу на ступеньку выше, и на мгновение мелькнула нижняя часть лица. Точнее, не могла она мелькнуть, показаться на глаза, потому что полностью была замотана шарфом. И взгляд тогда зацепился не за невидимое, а выставленное на обозрение и вопиющее – за колено, прикрытое отворотом ботфорта!
Марина поежилась. Все в незнакомце было каким-то неправильным, нереальным. Сразу захотелось, чтобы поездка поскорее закончилась, не видеть его больше, не задумываться об этих загадках. Незнакомая неоновая вывеска промелькнула за запотевшими стеклами.
- Ой, а куда мы едем-то? – окончательно растерялась Марина, только теперь сообразив, что автобус повернул уже дважды и все не в ту сторону.
- Тебе куда надо? – глухо спросил из-под шарфа спаситель.
- На Садовую... – через силу ответила она.
- Не повезло с номером, - смешка девушка не услышала, но зато он наконец поднял лицо. Вокруг странных – не желтых и не зеленых, а каких-то по-кошачьи переливчатых – глаз незнакомца разбежались веселые лучики едва заметных морщинок. – Ничего, не далеко уехали, сойдем сейчас, пересядем.
- Да здесь и пешком близко, - его улыбка успокаивала, но Марина смутилась этим невысказанным «мы», случайной общностью, почему-то связавшей их накрепко на несколько коротких минут глупого приключения. Почувствовала, как становится ярче краска на и без того алевших от мороза и испуга щеках, отвела взгляд в сторону и тихо добавила: - Я сама дойду.
Мужчина ничего не ответил, повернулся спиной к девушке, лицом к двери. Автобус уже притормаживал перед следующей остановкой...
Не то чтобы кто-то принял определенное решение. Просто оба не сговариваясь, сделали шаг не к переходу – ждать обратный маршрут на противоположной стороне, а в направлении Марининого дома. Шли молча, и молчание это давило невысказанными вопросами. Но задавать их почему-то не хотелось. Сама не понимая зачем, Марина вдруг принялась рассказывать.
- Я думала, мы поженимся после института. Да что я, все так думали. Мы с третьего курса вместе были... Но вот закончили, я сразу на работу устроилась, а он... Все искал, где получше. А потом решил, что здесь жизни нормальной нет и не будет. Нашел каких-то родственников за границей...
- Бросил? – негромко спросил незнакомец.
- Да... нет... Он звал с собой. Не слишком настойчиво, но звал. А я не могла...
- Почему?
- Да как же я деда-то оставлю?! – в сердцах воскликнула девушка, начисто забыв, что этот человек ничего не знает ни о ней, ни о ее старике, ни об их жизни. Но провожатый словно и не удивился, помолчал немного, а потом грустно и философски заметил:
- Наверное, любила недостаточно.
- Наверное, - не стала спорить Марина. – Но больно было очень. И долго. Я даже надеялась, что прошло уже, шесть лет все-таки... Но даже сегодня...
- Жалеешь?
- Нет, - Марина усмехнулась, сообразив, что сказала чистую правду. Но зачем-то уточнила: - Ты же видел. О чем тут жалеть-то?
- Не бойся, - сказал вдруг ее спутник со странной убежденностью, - он к тебе больше не приблизится, - и после короткой паузы добавил: - Оставь прошлое в прошлом.
Марине стало зябко от этих слов, даже плечами передернула. Снова повисло молчание. На этот раз оно поначалу не беспокоило, но постепенно опять стало разрастаться, мощным прессом давить на плечи, медленно, по капле вытягивая душу. Словно за молчанием был мрак, готовый поглотить, уничтожить. Точнее, не уничтожить, а развоплотить полностью, не оставив даже памяти. Из-за этого тягостного ощущения девушка не сразу поняла, что тьма действительно сгустилась – они свернули на плохо освещенную улицу. Проулок был недлинным, в конце его весело поблескивал огнями иллюминации знакомый проспект Мира, а там и до Садовой недалеко. Шли вроде правильно, даже угол срезали, но от чего-то стало страшно.
- Знаешь легенду об этом доме? – нарушил вдруг тишину незнакомец, и Марина вздрогнула, заозиралась по сторонам и резко сбилась с шага, а потом и вовсе остановилась.
Длинное приземистое здание освещалось только звездами и на фоне слабого сияния городских огней казалось гигантской птицей со сломанными крыльями, тщетно пытающейся взлететь.
- Это... – прошептала Марина, - это...
- Дом Калиостро, так его называют, - незнакомец положил руки в кожаных перчатках на кованую ограду. – На самом деле этот дом принадлежал Гусевым, и они радушно приняли заезжего итальянца. Говорят, дочь хозяина была тяжело больна, и тот очень надеялся, что граф сможет ее излечить. Но Калиостро оказался бессилен так же, как многие до него. Отчаявшийся отец попросил Алессандро хотя бы скрасить последние дни жизни красавицы, чем-то ее порадовать. И граф создал некий артефакт, который в новогоднюю полночь должен был исполнить заветное желание девушки – ведь в этой минуте сосредоточена особая магия. Сам волшебник спешил покинуть Россию по приказу императрицы. А наследница не дожила до Нового года... Но артефакт остался. И каждый год, в положенный срок он готов выполнить свое предназначение. А все остальное время старается никого не подпускать к себе...
- Ты в это веришь? – Марина покосилась на своего незваного спутника. Рассказчиком он оказался потрясающим. Низкий бархатный голос, из которого исчезли вдруг хрипотца и приглушенность, завораживал. Было в нем что-то смутно знакомое – какая-то напевность, нечеткий ритм этюдов Шопена, убежденная страстность Листа, что-то от музыки деда. И девушка почувствовала, что отступил страх перед мраком и таинственной неизвестностью. Старый особняк больше не пугал, а вызывал некое необъяснимое щемящее чувство сопереживания. И узнавания. Теперь он казался единственным островком покоя в шумном городе, надежным якорем, за который можно удержаться. Как картины старика.
На этот раз смешок прозвучал отчетливо и звонко, усиленный морозным воздухом.
- Джузеппе сказал бы, что вера пресекает путь познания. Тот, кто верит, лишается любопытства, для него все уже предопределено.
- Значит, для тебя это просто легенда? – Марину потрясла презрительная фамильярность, с которой незнакомец произнес настоящее имя Калиостро, захотелось, чтобы он сейчас засмеялся по-простому и ответил что-то вроде «ну конечно!».
Но вместо этого мужчина слегка повернул к ней голову и таинственные глаза, казавшиеся сейчас совсем черными, сверкнули в свете звезд.
- Это Алессандро так сказал бы... – он сделал акцент на имени. – А я... – он запнулся и вдруг с жаром произнес: - С каждым годом становится все меньше смельчаков! Но даже у тех, кто рискует, почти нет желаний, достойных исполнения! Так скажи мне: стоило ли создавать артефакт на века?!
Девушка отшатнулась. Смысл слов не укладывался в голове, а страстность тона снова напугала ее. Но плечи провожатого поникли, и он сказал вдруг обыденно, снова хрипловато и приглушенно:
- Холодно... Зря мы остановились, ты вон замерзла совсем, - и Марина тут же поняла, что да, действительно, замерзла, ноги вконец закоченели...
Теперь пошли быстро, подгоняли себя, чтобы скорее добраться в тепло. Молчание больше не давило, оно было правильным, нужным. Марина даже не удивилась, когда незнакомец скользнул за ней сначала в подъезд, а затем и в лифт. Если ему так хочется, пусть выполнит свой долг рыцаря до конца и деду сдаст с рук на руки. В гости она его все равно не пригласит. Но едва повернув ключ и толкнув дверь, и думать забыла о навязчивом спутнике – из глубины квартиры лилась негромкая, трепещущая переливами мелодия. Так играть мог только дед, и Марина привалилась плечом к косяку, застыла, борясь с внезапным спазмом в горле. Она даже не придала значения тому, что мужчина, слегка оттеснив ее, решительно прошагал внутрь через прихожую – на звуки музыки. Лишь когда скрипнула дверь гостиной, девушка встрепенулась и, сообразив, что чужой уже в доме, побежала следом.
Дед, покинувший любимое кресло, сидел за роялем, прямой как стрела, руки его летали по клавишам с давно утраченной легкостью. Незнакомец стоял за спиной старика, положив ладони тому на плечи. Глаза его, эти невероятные переливчатые глаза, были сейчас закрыты, голова запрокинута. Выпущенные из-под брошенной на стул шляпы длинные волосы струились по спине, а четко вычерченный на фоне окна, казавшийся нечеловеческим, расплющенный шарфом профиль дышал покоем. Случайный блик света с улицы скользнул по лицу деда, и Марина увидела серебристые дорожки слез. И все тот же луч высветил такую же блестящую стрелку, заструившуюся из-под ресниц непрошеного гостя к его виску. Между этими двумя творилось какое-то таинство, связавшая их музыка, казалось, разрасталась, набухала весенним потоком талых вод, сметая на своем пути все лишнее, в том числе и ее, Марину. Захотелось выскочить отсюда – из этой комнаты, из дома, может быть, даже из этого мира – или хотя бы закрыть глаза. Но она продолжала смотреть и слушать.
А потом все кончилось. Дед уронил руки, затихла музыка, а незнакомец схватил свою нелепую шляпу, одним движением подняв волосы, нахлобучил ее на голову. Старик улыбался счастливо и как будто облегченно, а лица гостя теперь было и вовсе не разглядеть в темной комнате. Мгновенно преодолев разделявшее их расстояние, он лишь на секунду задержался возле девушки и прошептал:
- Время наряжать елку.
И вот уже она слышала его торопливые шаги вниз по лестнице и только сейчас вспомнила, что так и не закрыла входную дверь. Но возвращаться в прихожую, оставить старика одного показалось кощунством.
- Время наряжать елку, деда, - сказала Марина и улыбнулась – счастливо, искренне. – Я купила новые игрушки. Ты должен обязательно узнать, какие они красивые.
Дед закрыл крышку рояля, тяжело опершись на нее, поднялся с табурета, повернулся на ее голос и строго погрозил пальцем.
- Сначала тебе нужно поесть! Вон как припозднилась! Небось целый день голодная.
- А сам-то! – фыркнула Марина и засмеялась...
Проснулась она от того, что затекла шея. Провозившись до трех часов ночи на кухне, налила себе чаю, да так и заснула за столом. Горел свет, за окном уже пробивался поздний серый рассвет, но помещение все равно казалось наполненным зыбкими тенями. Марина подумала, что нужно перебраться в постель, выспаться нормально. Какое все же счастье, что тридцать первое выпало на субботу! Но чтобы встать, требовалось окончательно скинуть с себя наваждение муторного, неспокойного сна, а оно никак не отпускало. Воспользовавшись испытанным способом безнадежно проснуться, Марина принялась вспоминать, что же ей пригрезилось. Но вместо того, чтобы ускользнуть, видения вдруг стали четче. Тени вокруг сгустились еще сильнее, и обрели очертания вполне реальные, узнаваемые. Игрушки. Повсюду были игрушки – давно разбитые и забытые, как и не исполнившиеся желания, которые они олицетворяли. Или исполнившиеся? Марина вдруг отчетливо вспомнила, что в тот год, когда разбился красный с золотом колокольчик, она загадала желание поехать на море. Ей было десять, и в отличие от своих ровесников она ни разу моря не видела. И, вот странность: в тот год заезжий меценат купил у деда пару картин, и они смогли позволить себе роскошные каникулы. А зеленый шар с серебристой, словно заиндевевшей еловой веточкой? Четырнадцать лет, первый понравившийся мальчик. Ведь исполнилось, исполнилось... Смешная пестрая уточка, сохранившаяся, кажется, еще из довоенных запасов прабабушки. Семнадцать лет. Марина так хотела поступить в первый же год после школы, чтобы дед мог ею гордиться. Поступила. Их было много, так много. Желаний – больше, чем лет. А последним был снова шар. Со снежинками. Голубой. Холодный. Она мечтала, чтобы Сергей поскорее нашел работу и они смогли пожениться. Неужели тогда? Ведь все остальные разбитые игрушки уже не сверкали тайной, не заставляли трепетать сердце.
И тут Марину прошиб озноб, и остатки сна вместе с видениями как ветром сдуло. Вчера, наряжая елку, они с дедом не разбили ни одной игрушки.
Вскочив, она бросилась в комнату, при свете мигающей гирлянды сорвала первое попавшееся украшение – веселого клоуна из только накануне купленного набора – и с яростью швырнула на пол. В кресле, проснувшись от звона, зашевелился дед. И когда перебрался? Она же его уложила с вечера!
- Разбила? Случайно? – улыбнулся старик.
- Да, - соврала Марина и пошла в кухню за веником...
Снова уложив деда в постель, заснуть сама так и не смогла. Дела домашние закончились предательски быстро. Плохо понимая, зачем ей это нужно, Марина пошла в парикмахерскую, выпрямила волосы, сделала маникюр. Потом пробежалась по магазинам, непростительно потратилась на дорогое шампанское. Погода начала портиться, небо заволокло тучами. Под рассеянным неверным светом пасмурного дня хотелось сжаться в комок, отгородиться от мира. Ничто не радовало. «Нет желаний, достойных быть исполненными, как сказал бы давешний спаситель», - подумала девушка и удивилась тому, что этот странный человек вспомнился только сейчас. И ведь она ничего о нем так и не узнала. Даже имени. И у деда не поинтересовалась, что произошло между ними, там, в темной комнате, наполненной только музыкой. В первый момент язык не повернулся выдернуть старика из счастливой эйфории своими вопросами, а потом как-то забылось, стерлось, словно и не было ничего: ни таинственного незнакомца в ботфортах и шляпе, ни прогулки с ним мимо мистического дома Калиостро, ни чуда вновь ожившего рояля. Зато теперь, однажды вспомнившись, вчерашний провожатый прочно обосновался в мыслях и, как Марина ни старалась переключиться на что-то другое, все время маячил где-то на грани сознания.
Мобильник запиликал уже на подходе к дому, и девушка обрадовалась, что хоть что-то ее отвлечет. Звонила сослуживица, что само по себе было неожиданно, но Марину больше удивило, что та принялась снова настойчиво приглашать ее на вечеринку. Вежливого отказа сотрудница не поняла и не приняла ни в первый, ни во второй раз. А на третий, уже входя в квартиру, Марина не выдержала и резко отбрила нахалку:
- Алла, довольно! У меня свои планы, и я не собираюсь их менять! Новый год нужно встречать в кругу семьи, чего и вам всем желаю! – она со злостью нажала кнопку отбоя и только тут увидела стоявшего в дверях гостиной деда. Лицо его выглядело несчастным. – Деда, что случилось? – всполошилась девушка.
- Почему? – тихо спросил старик. – Почему, Маришка?
- Почему что, деда? – растерялась она.
- Почему ты не хочешь пойти к друзьям? Почему остаешься со мной? Разве это правильно? Разве это тебе нужно?
- Дед, перестань! Что ты за глупости говоришь?! – возмущенно воскликнула Марина. – Действительно думаешь, что я смогу тебя бросить?
- Вот! – старик покачал головой и сразу ссутулился. – Ты привыкла думать, что я никогда тебя не брошу, и отвечаешь мне тем же. Но я ведь не вечен, Маришка. Мне девяносто скоро. Я брошу тебя.
- Деда... – только и смогла выдохнуть девушка. Старик никогда не говорил о смерти, и она подсознательно действительно считала его вечным. Просто не мыслила своей жизни без него, не представляла, что однажды его не станет.
А дед словно в голову ей влез:
- Ты ведь даже не думала о том, что будет, когда я умру. Спросить тебя, и не скажешь, какой именно ты хочешь видеть свою жизнь. Неправильно это... Молодая красивая женщина не должна все свое время проводить со стариком.
- Я не красивая, деда, - зачем-то сказала Марина, - я самая обыкновенная.
Но тот не обратил внимания на ее слова.
- Это я виноват, - вздохнул он. - Хотел дать тебе все, а вместо этого отнял надежду, - он повернулся и пошаркал в комнату, а Марина все не могла сдвинуться с места и просто слушала его шаги, тихий вздох прогнувшегося под весом тела старого кресла, шорох страниц книги для слепых. Только через несколько минут она заставила себя раздеться и прошмыгнула в свою комнату.
Как была в джинсах и свитере, упала на кровать, зарылась лицом в подушку. Слова деда напугали ее до потери дыхания, но в то же время перевернули все с ног на голову. Или наоборот, расставили по местам. Тогда, шесть лет назад, она сделала свой выбор и посчитала его правильным. Она не могла оставить деда. Но Сергея оставить смогла. А если бы она решила иначе? Что бы стало с ними? Добился бы Сережа чего желал или все равно опустился бы?Неужели она тогда ошиблась? Или не тогда? Почему с того самого времени у нее не осталось желаний? Вопросы кружились в голове, не находя ответов. Марине по-прежнему ничего не хотелось. Даже плакать. А потом усталость и недосыпание сделали свое дело, и она провалилась в сон.
И снова пришли игрушки. Только теперь она пыталась их сохранить, повесить на елку, почувствовать праздник, но они выскальзывали из рук и разбивались. Это было бессмысленно и больно, ведь она не успевала придумать хоть какое-то желание, чтобы их гибель была ненапрасной.
- Не смей! Не смей падать! Не разбивайся! – шептала девушка, беря в руки в руки очередное украшение – гордого маленького Щелкунчика в красном мундире и черной треуголке.
- Я не разобьюсь, - ответил Щелкунчик. – Я не такой, как они, - и посмотрел на Марину живыми желто-зелеными глазами вчерашнего незнакомца. – У тебя есть желание, достойное того, чтобы быть исполненным?
- Нет, - ответила она и заплакала. – У меня совсем нет желаний.
- Подумай как следует, - строго сказал Щелкунчик, и Марина увидела, что на месте тяжелой челюсти щипцов для орехов у него намотан шарф, а края треуголки смешно опустились вниз. – Но поторопись, времени осталось совсем мало. А когда надумаешь, ты знаешь, где меня найти, - и, помолчав, загадочно добавил: - Только приходи обязательно, так будет лучше для всех...
Проснувшись, Марина с ужасом обнаружила, что уже девять, а она до сих пор не покормила деда. Хорошо, если сообразил сам пообедать, но он не любил есть один. Странный сон на удивление хорошо запомнился и не шел из головы. При этом от слов волшебного Щелкунчика ей стало легче. Теперь она не боялась снова встретиться со стариком. На мгновение даже захотелось поверить иллюзии и отправиться в полночь в дом Калиостро. Может, для нее еще не все потеряно, может, она сумеет найти свое желание.
Дед умудрился самостоятельно накрыть скатертью стол. Да не просто скатертью, а старинной, прабабушкиной, льняной, вышитой гладью, с тонким кружевом ришелье по краям. Хранилась она на самом дне ящика вместе с комплектом таких же полотняных салфеток. Их дед вытащил тоже и аккуратно положил на край.
- Маришка, - смущенно обернулся он, услышав ее шаги, - ты не сердись, я вот тут вспомнил, как мама моя стол на праздники накрывала...
- Да что ты, деда! – у Марины защемило сердце, и она с трудом взяла себя в руки, заговорила, стараясь не выдать эмоций: – Красота какая! К ней же, наверное, и посуду нужно какую-то особую.
- Конечно, - кивнул дед. – Я скажу, что достать.
Он не только руководил, но и сам всячески старался помочь, суетился, иногда бестолково. А Марина поймала себя на том, что маниакально следит за каждым дедовским движением, надеется, что он ошибется направлением, заденет елочку, разобьет хоть одну игрушку. Но старик ориентировался в доме прекрасно, словно радаром каким-то улавливал расстояние до любых предметов и никогда ничего не цеплял, ни обо что не спотыкался.
Постепенно стол превращался в настоящее произведение искусства. Даже ослепнув, дед оставался художником, тонко чувствовал оттенки цвета, находил идеальное сочетание предметов. Память никогда его не подводила, и ни одна вещь, ни одна деталь не вступили в диссонанс друг с другом.
Несмотря на все хлопоты, дед не задремал в кресле по своему обыкновению, а отправился с Мариной на кухню и снова помогал, чем мог. Было уже четверть двенадцатого, когда она усадила его за стол, а сама пошла переодеваться. Из своей комнаты девушка слышала, что старик включил телевизор, нашел какой-то концерт и тихо подпевал знакомым мелодиям. Приведя себя в порядок, Марина заглянула на кухню за шампанским.
- Ну что, деда, проводим старый год? – весело предложила она, входя в комнату, и тут же осеклась.
Дед спал. Крепко, спокойно, откинув голову на высокую спинку кресла. Грудь его мерно вздымалась, на лице застыла легкая улыбка.
Марина приглушила звук у телевизора и тихо присела к столу. Старик был слишком активен весь вечер, устал и теперь мог проспать до утра. Будить его она не осмелилась. Вот и вся встреча Нового года в кругу семьи. И это все, чего она хочет? Как же ей хотелось хотеть хоть чего-то!
В следующую секунду она уже была в прихожей. Схватила пальто, даже не подумав о шапке и перчатках, с трудом попадая в рукава на ходу, простучала каблучками легкомысленных лодочек по ступенькам – ждать лифта было бы слишком долго, а она спешила. Очень спешила. Как будто от того, что она попадет в волшебный дом быстрее, и часы начнут бить раньше. Но желание – единственное, страстное, желание снова научиться хотеть, гнало ее вперед. Отчего-то было страшно. Яркое освещение праздничных улиц не спасало от гнетущего чувства. Свинцовое небо давило, грозя прижать к земле и не пустить дальше, к старому особняку, где ждал ее Щелкунчик с переменчивыми глазами. Он сказал, что так будет лучше для всех. Что он имел в виду? Марина чувствовала, что не должна сейчас об этом задумываться. Быть может, попробуй она поразмыслить, остановилась бы, не пошла, поддалась злобной угрозе тяжелых туч. Но она оказалась сильнее, небо сдалось и, словно в отчаянии, кинуло сначала пробную горсть редких колючих льдинок. А когда и этим не напугало девушку, тогда, посветлев, вроде даже поднявшись повыше над промерзшим городом, просыпалось белым праздником долгожданного снега.
К дому Калиостро Марина подбежала в уже насквозь промокших туфельках. Калитка ограды, как ни странно, была приоткрыта, но никаких признаков жизни вокруг не наблюдалось. Покрывшее двор белое полотно снега не пересекали ничьи следы, не было слышно веселых голосов шумной компании, так рвавшейся сюда вчера. В здании напротив, похоже, располагался какой-то офис, и все окна были темны. Запал у Марины резко пропал, но почему-то вспомнился дед, который так боялся за свои руки и все равно пошел на фронт – защищать. Ей тоже нужно было защитить – свои желания. Не ради себя – ради него, чтобы он больше не говорил таких страшных слов, не вспоминал о смерти. Девушка медленно двинулась к дому, коря себя, что не спросила ни у сослуживцев, ни у таинственного незнакомца, где же именно в этом огромном особняке нужно загадывать желания. Но оказалось, что ничего искать не нужно. Переступив порог, Марина услышала знакомый звук, но вместо того, чтобы успокоить, поначалу он напугал ее до дрожи. Лишь когда глаза привыкли к темноте, она поняла – чудо находится прямо перед ней. В огромном холле царили грязь и запустение, а напротив входной двери стояли высоченные напольные часы. И они шли! Витиеватый маятник мерно покачивался, отмеряя секунды, и поблескивал всякий раз, когда отклонялся влево – сквозь высокое пыльное окно проникало немного света. Кружевная минутная стрелка почти подползла к двенадцати. Марина впилась в нее взглядом, но очень скоро почувствовала, что, словно в насмешку, стрелка перестала двигаться. Тогда девушка опустила голову.
Первый удар – гулкий, тяжелый, медленный – шарахнул по нервам, пробежал дрожью от макушки до кончиков пальцев, а потом рассыпался нежным легкомысленным звоном переливов, затейливой механической мелодией. Негромкая и ненавязчивая, даже как будто ласковая, она парализовала, приковала к месту, лишив воли, сметя, растворив во мраке все мысли и чаяния, словно проверяя их на прочность, на право быть исполненными. Марина застыла, боясь проявить внешне даже неродную, навязанную переборами часовой музыки дрожь. Взгляд заметался по стенам залы, но вместо часов наткнулся почему-то на вычурную раму, слегка поблескивающую в скупом свете далеких уличных фонарей. Огромный, в человеческий рост, провал в ней клубился тьмой. Вдруг где-то там, в другом мире взвизгнули тормоза, лихой водитель промчался по заснеженной дороге, и фары на мгновение выхватили из темноты таинственное полотно. Марина вскрикнула, инстинктивно заслонилась рукой от отраженного луча, а потом встретилась взглядом с таким живыми и знакомыми глазами цвета пожухшей травы. Парадный портрет, единожды поймав свет, теперь словно сам сиял изнутри, и незнакомец на нем, облаченный на этот раз в элегантный черный камзол с золотым шитьем и пышными кружевами, больше не скрывал лица – странного, плывущего, лишенного возраста и какого-либо конкретного выражения. Веселые лучики морщинок подбадривали, словно говоря: «Молодец, что все же решилась». А потом он кивнул на часы, словно предлагая ей вспомнить, зачем пришла сюда. Девушка перевела взгляд и остолбенела. Исходящий от портрета свет превратил стекло в зеркало, и она отчетливо увидела свое отражение. Выпрямленные утром волосы, намокнув, снова завились и теперь обрамляли лицо пушистой шапочкой. Щеки покрывал яркий румянец. Глаза цвета морской волны то ли от испуга, то ли от восторга казались огромными.
- Вот бы дед увидел меня такой! – прошептала Марина.
И только теперь услышала, как затихает последний из двенадцати переливов часового боя. Но как же так! А ее желание?! В глазах на мгновение потемнело от горечи и обиды, а когда возмущенно вскинула голову к портрету, увидела лишь покосившуюся раму и потемневшее от времени полотно, на котором ничего нельзя было различить. Тут она поняла, что стоит оглушающая тишина – за пыльным стеклом часов застыл мертвый маятник – и от этого безмолвия стало страшно. «Дед!», - пронзила паническая мысль, и Марина сорвалась с места.
Обратно бежала еще быстрее. Высокие каблуки то подламывались, то скользили на новорожденном снегу, но она не могла позволить себе упасть. По лестнице взлетела на одном дыхании, мысленно благословляя себя за то, что, уходя, не заперла дверь. Не останавливаясь, чтобы снять мокрые туфли, ворвалась в гостиную.
Дед сидел в той же позе, в какой она его оставила, только рука, лежавшая раньше на подлокотнике, теперь свисала безжизненно. И грудь не вздымалась дыханием.
- Нет... – прошептала Марина, опускаясь на колени перед стариком. – Нет, нет, нет... Деда! Нет! Не так! Не сегодня! Пожалуйста!
Горло сжало, но не было ни слез, ни рыданий – только неверие. Этого не могло случиться. Не с ним. Не сейчас.
- Деда, - позвала она и прижала к щеке его холодеющую руку. – С Новым годом, деда.
- А я был прав, ты у меня все же красавица, Маришка, - донесся из-за спины голос старика.
Марина улыбнулась и медленно повернула голову.
Они стояли у елки. Не той, что нарядили вчера, а у другой – живой пушистой, увешанной весело поблескивающими давно разбитыми игрушками – ее зрячий дед и незнакомец в костюме Щелкунчика. И не важно, что через их фигуры можно было разглядеть мелькающие на экране телевизора картинки – они все равно были реальными и живыми.
- С Новым годом, - повторила Марина.
- И тебя, Маришка, - дед склонил голову на бок. – Спасибо тебе за подарок, за твое желание.
- Мое желание?
- Я ведь так хотел еще раз увидеть тебя, - он развел руками, просиял дрожащей старческой улыбкой – сквозь слезы. – Но свое желание я потратил на другое, девочка. На тебя. На твое будущее.
- Свое желание? – она удивленно покачала головой, не понимая. – Но ведь ты... ты же не был там...
- Когда проживешь с мое, уже не побегаешь по морозу за чудом, - усмехнулся старик. - И тогда чудо приходит к тебе само. Все у тебя будет хорошо, Маришка, - он покосился на своего спутника, и человек со странными кошачьими глазами и плывущим, незапоминающимся лицом улыбнулся неопределенной улыбкой и кивнул.
КЛЮЧ ОТ ВЕЧНОГО ЛЕТА
Когда Сиридин[1] нашел ключ, на это никто не обратил внимания. Сиридин вообще был барахольщиком. Вечно выкапывал какой-то хлам и хвастался, что нашел сокровище. Ну откуда сокровищам взяться ни с того ни с сего? Все они давно описаны, внесены в Книгу Кладов и охраняются. Поэтому в славном племени лепреконов к заявлениям Сиридина всерьез не относились – посмеивались. Он ведь никогда ничего особо ценного не находил, этот барахольщик. Так, безделки. Тут бы за золотом и каменьями уследить, чтобы они в руки алчных людишек не попали – что там какой-то ключ. Ключ, кстати, был очень старый, темной бронзы, поеденный зеленой патиной. Стержень его погнулся то ли от удара камнем, то ли под тяжестью вековых наслоений земли. Зато филигранная головка и мудреная бородка от хитрого замка сохранились прекрасно. Так и хотелось вставить этот ключ в скважину и открыть какую-нибудь замшелую забытую потайную дверь.
Сиридин попытался доказать соплеменникам, что ключ от какого-то древнего тайника (наверняка с сокровищем), который обязательно нужно найти, но его никто не слушал. Это было обидно, но привычно. Сам-то Сиридин давно для себя решил, что тех, кто чем-то отличается от остальных, понимают редко и еще реже ценят. Да еще ярлыки навешивают - обидные. Это для других он был барахольщиком, но сам себя относил к меломанам и коллекционерам, склонностью своей гордился и отказываться от нее не планировал. Сиридин вообще считал, что, с тех пор, как ушли из мира людей, лепреконы утратили фантазию. А ведь как умели подшутить над нечистыми на руку кладоискателями! До сих пор ходят в Ирландии легенды о злых проделках старины Пака. Да его проказы в учебники вошли! Классик! Впрочем, если лепреконы и растеряли фантазию, то люди – совесть. Кто теперь клады честно ищет? Понапридумывали всяких металлоискателей, экскаваторов, буровых установок... Да, если бы не древняя магия, не сохранить бы фейри своего богатства.
Ключ долго занимал мысли Сиридина. В силу ненадежности характера и недоверчивого к себе отношения он вынужден был редко покидать дольмен лепреконов. Соплеменники определили барахольщика в помощь Калбхаку[2]-книжнику. Работа была непыльная... Хотя, нет, как раз очень даже пыльная. Старик Калбхак не рвался допускать безалаберного помощника к Книге Кладов. Вот и приходилось Сиридину стирать вековые наслоения праха с корешков рукописных томов. Прежде лепрекон-коллекционер тяготился подобным занятием. Он мечтал быть самым обычным хранителем кладов, путешествовать по миру, выходя из дольмена в самых неожиданных местах. Ну, и, разумеется, рыскать под землей, в надежде обнаружить что-то действительно ценное. Самой заветной мечтой Сиридина было найти настоящее сокровище. Такое, чтобы все ахнули и чтобы сам Калбхак внес его в Книгу и, поцокав языком, сказал свою любимую поговорку: «Не оскудеют кладовые племени лепреконов!» Вот только отправлял помощника старик из дольмена очень редко, только когда никого другого под рукой не оказывалось. Но теперь у Сиридина был ключ, и скучная должность обнаружила неожиданные преимущества.
Все обязанности Калбхака состояли в том, чтобы просмотреть утренние людские газеты, узнать, не покушается ли кто на сокрытые его народом клады, и, в случае чего, принять меры. То есть отправить на место кого-то из лепреконов-хранителей, дабы подновить древнее волшебство да сбить с толку нахальных людишек – разумеется, не показываясь последним не глаза. Газет было много и с каждым годом становилось все больше, на что книжник неустанно сетовал. Но, тем не менее, как-то очень быстро с этим делом справлялся и любил после обеда соснуть часок-другой. А иногда и вовсе во второй половине дня в конторе носа не казал. Вот это-то время и посвящал Сиридин тщательному изучению реестра утерянных кладов: а вдруг как найдется в нем описание подходящей двери. Но дни проходили за днями, а ничего нового в старой книге так и не обнаружилось.
А потом была вылазка из дольмена, и Сиридин, вырвавшись на свободу, пропадал больше недели. Калбхак, конечно, был недоволен, но зато его помощник – просто счастлив. Он нашел замечательную пуговицу из венецианского стекла и принялся размышлять, из какого клада она могла потеряться. Затем, спустя еще какое-то время, Сиридину довелось побывать в другом месте, где он откопал совершенно ржавый нож с красивой костяной рукояткой. И хотя искусная резьба на ней почти стерлась, барахольщик долго восхищался мастерством неизвестного художника. Потом были еще вылазки и еще находки. Каждая из них несла в себе тайну и надежду, но со временем забывалась. Только ключ не отпускал. Время от времени он попадался Сиридину на глаза, словно намекая, что неплохо бы все же найти для него дверь. Тогда лепрекон брал ключ в руки, подолгу рассматривал и снова мечтал о великом сокровище. А на следующий день с прежним энтузиазмом рылся в пыльных томах реестра. Но, как назло, все описанные там клады были либо засыпаны оползнями и потому потеряны, либо упокоены на дне морском. Ни о каких дверях нигде не было и речи.
Как-то раз, уже перелопатив все записи по потерянным сокровищам, Сиридин наткнулся на тетрадь со странным названием «НЕ клады». Тетрадка была тоненькая и очень-очень старая, сразу чувствовалось, что никто давно ее не открывал. И вот в ней-то и нашлись двери. Множество дверей. И вели они к самой заветной мечте любого лепрекона: в страну фейри. Сиридин, которому с детства рассказывали об Исходе, как о чем-то сказочном, давно ушедшем и невозвратном, даже чихнул от неожиданности. Да так громко, что сам вздрогнул. Растерянно и воровато огляделся – не услышал ли Калбхак. Потом вытащил из кармана большущий платок в бело-зеленую клетку, вытер нос.
- Пыль, - пробормотал он и зябко поежился.
И лишь после этого принялся за изучение тетради. Дверей при ближайшем рассмотрении оказалась всего дюжина, и были они потеряны все. Для лепреконов потеряны. Как и ключи от них. И случилось это из-за неприятной истории, которая произошла, когда фейри решили не иметь больше дела с людьми...
Началось все в Килкенни. Люди тогда только учились строить паровые машины и вдруг обнаружили, что уголь им нужен по зарез и много. Ну и стали вгрызаться поглубже в холмы, чтобы выгрести топлива побольше. Понаехали со всего Альбиона яйцеголовые, принялись приказы отдавать. А ведь старики их предупреждали, что не нужно холмы трогать! Но кто слушал? Копали... Да случилось так, что в одном из тех холмов как раз гостили сами король с королевой. А тут шум, грохот, стук в стены да потолок. Ее величество Титания расхворалась сразу, с головной болью слегла. Ну, его величество Оберон и осерчал страшно, всех этих копателей в холм загнал, да там и оставил навечно. Пак, кстати, с ним был, помогал. Но люди не унялись, принялись копать в другом месте. Королевская чета в Карлоу подалась – а там то же самое. Тут и весточки с севера приходить начали тревожные. Людишки рыли землю везде, беспокоили холмы, рушили обиталища фейри. Вот тогда король эльфов и приказал не иметь больше с людьми дела. Но лепреконам-проказникам никогда закон писан не был. Стали они напоследок всякие каверзы строить – чуть ли не грабежами занялись, чтобы сокровищницы свои пополнить да копателям этим отомстить по-своему. За короля, королеву и отечество. Нашлись и другие фейри, что захотели на последок попроказничать – в основном из молодых да глупых. Оберон это дело не одобрил, велел немедленно всем в холмы уходить. Да только увлеклись лепреконы и не послушались короля. А тот в гневе сам запер все входы, а ключи по миру разбросал, и повелел, чтобы отныне лепреконы жили отдельно от других фейри, клады свои драгоценные охраняли. И вот кто из нерадивых подданных найдет такой ключ в кладе, или просто случайно где отыщет, тот и пройдет в волшебную страну. И только одна дверь из дюжины, которую сможет открыть лишь избранный, приведет всех лепреконов обратно под длань Оберона. А до тех пор жить им самим по себе. С тем и ушел. Сквозь волшебную стену. Он же король, ему можно. Ну, правда, выделил лепреконам дольмен, но с остальной страной фейри никак не связанный, а потому сырой да затхлый. Это ведь эльфы умеют вечное лето вокруг себя создавать, прекрасные леса растить, птичек райских приманивать. А лепреконам такое не под силу. Одного только Пака и взял с собой Оберон за верную службу. Потому-то остальные, осознав свою вину да необратимость последствий, так почитают прародителя. Поговаривают, это именно он упросил его величество совсем уж без дома хранителей кладов не оставлять. Другим-то, кого всего по двое-трое в мире людей осталось, и того хуже пришлось – кто поупрямей, по сей день живет да прячется, а кто нетерпеливый, проживает жизнь за жизнью, умирает, возрождается время от времени в надежде, что сжалится король, да заберет в страну вечного лета. Поначалу лепреконы, конечно, пытались найти ключи. Говорят даже, будто и находили. Да только двери его величество хорошо замаскировал, так просто не отыщешь. А кому нужны ключи без дверей? Так что, неизвестно даже, были ли те находки волшебными ключами Оберона.
- Вот и про тебя наверняка ничего не скажешь, - вздохнул Сиридин и погладил ключ по погнутому стрежню. – Может ты – главное наше сокровище, путь в страну лета, а может – и впрямь безделка, как все говорят, - и снова чихнул.
Прошла еще неделя. Сиридин уже не грешил на пыль, чихал во всю, нос у него распух, глаза покраснели, в горле першило. Старик Калбхак поначалу потребовал, чтобы помощник завязывал лицо платком и не дышал на его драгоценную персону, а потом и вовсе отправил домой, чтобы не разносил заразу. Не иначе, от людей нахватался всяких глупостей. Зря что ли он газеты каждый раз с работы домой таскал!
Сиридин заперся в своей берлоге, зарылся под гору одеял и принялся болеть. Это было очень неприятное занятие! Простуженный лепрекон никак не мог согреться. Даже яркие клетчатые пледы из шерсти тонкорунных северных овец не спасали в промозглой сырости дольмена. Трясясь в ознобе, боясь даже нос высунуть из многослойного кокона, Сиридин мечтал о лете – о вечном лете страны фейри под сенью магии Оберона. А еще он мечтал, что найдет дверь в эту прекрасную страну – и не просто дверь, а самую главную - откроет ее своим ключом и присягнет его величеству на верность. А следом за ним и все хранители кладов – ведь его ключ наверняка самый главный из двенадцати. И его, Сириндина, имя будет вписано в историю племени золотыми буквами, совсем, как имя Пака. От этих мыслей бедному больному становилось немного легче, и он даже начинал надеяться, что скоро поправится.
Но поправиться не довелось. Не прошло и двух дней, как в одинокое обиталище своего помощника ворвался Калбхак. Был он взволнован и всклокочен, заразиться на этот раз не боялся и все время нес какую-то чушь о грозящей катастрофе. В гудящей от простуды голове Сиридина информация укладываться отказывалась, поэтому на смену удивлению от появления начальника очень скоро пришло желание поскорее от него избавиться. Но тут Калбхак произнес слова, заставившие Сиридина забыть и о болезни, и о раздражающем воздействии голоса старика:
- Так что, хватит тут разлеживаться, поднимайся и отправляйся в Ирландию! Больше все равно некому.
Сиридин старался ступать неслышно – вдруг кто-то все же есть в этом странном холодном подвале. Порученное ему дело он выполнил с честью – подновил отводящее заклятие на древнем кладе. А то ишь, чего людишки удумали: трубы канализационные менять, да еще на такую глубину зарылись. Еще чуть-чуть, и попало бы сокровище под ковш экскаватора. Но завтра этот самый ковш скользнет чуть в сторону, прямая траншея вильнет, а инженер, посмотрев на план, решит, что надо было просто обойти другие коммуникации. Управился Сиридин быстро и ладно, собой мог гордиться, так что посчитал, что имеет полное право немного поискать кой-чего и для себя. Не куда-нибудь ведь отправили, а в Ирландию, в сам Дублин! И вышел он из дольмена, чтобы клад защитить, аккурат возле Тринити-колледжа[3].
«Нет, вот если подумать, - размышлял барахольщик, - яйцеголовые, конечно, кладов в этих стенах не замуровывали. У них один клад – наука. Но ведь университет-то в заброшенном монастыре поселился. Значит, до того монахи здесь обитали. А мы уж знаем этих монахов! Вечно что-то припрячут то ли на черный день, то ли от Святой Инквизиции. В те времена много прятали. Наши могли и не уследить – при Паке-то все больше проказами развлекались».
И тут ход его размышлений нарушил тихий всхлип. Сиридин вздрогнул и остановился. Невидимый-то он, конечно, невидимый, но шаги ведь могут и услышать. Взгляд лепрекона обегал пустое пространство длинного едва освещенного коридора. Пол и стены, выложенные плиткой, не прибавляли этому месту уюта. Дверей по обеим сторонам было немного, но Сиридина они не интересовали – путь его лежал, как он полагал, в другое крыло здания, туда, где почти семьсот лет назад располагался монастырь. Всхлип повторился, и тут отважный искатель сокровищ заметил, что одна из безликих белых створок приоткрыта. Наверное, не будь Сиридин любопытным, он бы и клады новые найти не пытался. Но если уж что в крови, то никуда не денешься. Лепрекон на цыпочках подкрался ко входу в неизвестность. Взору его открылся небольшой зал. В дальнем конце, ярко освещенные огромными подвесными лампами стояли несколько каталок. На каждой из них неподвижно лежало что-то закрытое простыней и очень напоминающее человеческой тело. Одну из стен помещения занимал картотечный шкаф, похожий на тот, что Сиридин каждый день видел в конторе Калбхака-книжника. Вот только предназначен он был явно для великана – да в каждый такой ящик с десяток лепреконов поместится! Или один человек... Прямо от двери вдоль стены тянулся длинный белый тонконогий стол, уставленный какими-то приборами и разной химической стеклотарой. У стола толпились призраки. Точнее, они сосредоточились не у всего стола, а вокруг худенькой девушки, что сидела, уронив голову на руки, и тихо плакала. А еще в этом зале было холодно. Очень холодно, даже холоднее, чем в коридоре или дольмене. Сиридин не удержался и чихнул. Девушка вздрогнула и вскинула голову. Лепрекон замер, зажав нос, чтобы, не приведи Оберон, еще один предательский чих не вырвался наружу. Но глаза девушки расширились от изумления. Смотрела она прямо на незваного гостя. «Вот ведь уставилась! – пронеслось в голове Сиридина. – Прям будто видит меня!» И тут же, словно в подтверждение его слов, девушка шмыгнула носом и спросила:
- Ты кто?
Барахольщик даже оглянулся, нет ли кого за спиной. Там никого, разумеется, не оказалось. И он понял, что попался! Надо же было умудриться забыть про невидимость! Теперь вот придется этой девчонке глаза отводить да мозги промывать. Обидно!
- Ты кто такой? – повторила свой вопрос девушка. А один из призраков – эдакий разгильдяй в кожаной косухе и с мотоциклетным шлемом под мышкой – отлепился от стола, подплыл к лепрекону почти вплотную и похлопал его по плечу. Ну, фигурально выражаясь, конечно.
- Не теряйся, чувак! – весело подмигнул призрак. – Кейси[4] – девочка добрая, она всякой эктоплазме посодействует. Только в очередь, в очередь.
- Прекрати, Логан! – прикрикнула на приведение девушка, а Сиридин с ужасом понял, что нарвался по-крупному. Не забыл он про невидимость, нет! Вот только не подействовало заклятие на девчонку. Это ж надо, чтобы первая встречная человечка оказалась не только медиумом, но еще и Говорящей с фейри! Маленькая Кейси тем временем снова обратила свое внимание на лепрекона. – Не слушай его, - строго приказала она, - Логан и при жизни был безбашенным придурком, и после смерти не поумнел. Так ты кто? Ты так и не представился. Меня Кейси зовут.
Разум Сиридина заметался в поисках спасения, но прежде, чем он успел что-то сообразить, вперед выдвинулся еще один призрак. Этот был куда более прозрачным и бесплотным, зато очень представительным. У барахольщика дух захватило при виде едва просматривающегося камзола дорогого синего бархата и пышных манжет из брабантских кружев. Да и парик с длинными, аккуратно уложенными локонами явно свидетельствовал о принадлежности данного джентльмена к совсем другой эпохе.
- Сдается мне, леди Кейси, мы тут имеем дело с достойным представителем маленького народца. Лепрекон, если не ошибаюсь?
- Бросьте, декан Свифт[5]! – отмахнулась девушка. – Вечно вы меня разыгрываете!
- Отнюдь, юная леди, отнюдь, - бесплотный дух приблизился к Сиридину и задумчиво облетел его по кругу. – Я ведь, кажется, высказывал предположение, что такой сильный медиум, как вы, смог бы видеть и фейри, буде они соизволят показаться на глаза. Вот, как мы можем наблюдать, один соизволил, - и, обратившись к окончательно растерявшемуся барахольщику, добавил: - Не будете ли вы любезны представиться, досточтимый лепрекон.
Мысли в голове Сиридина неслись, пихая друг друга, мешая сосредоточиться и принять верное решение. Он понимал, что уже провалился, показался на глаза не только местным привидениям – это-то ладно! – но еще и девушке, которая почему-то в наше время обладает древним даром говорить с фейри. Можно было бы, конечно, сбежать от девчонки, и пусть думает потом, что лепрекон ей просто привиделся. Но от призраков так легко не спрячешься. Попробовать с ними договориться? Так их вон сколько – хоть один принципиальный да найдется, хоть бы и тот же проницательный декан. С другой стороны, раз уж так вышло, может, и не стоит чураться судьбы, а попросить помощи в поисках монастырского подвала? В конце концов, никто же не узнает, что он ненароком засветился. Ну и наконец, хорошее воспитание требовало представиться в ответ на прямой вопрос. Так и не определившись, что сказать, Сиридин открыл рот, понадеявшись, что нужные слова выскочат сами, и... снова чихнул.
- Да вы больны, друг мой! – воскликнул еще один бестелесный джентльмен. – К тому же, живы! Нельзя так легкомысленно относиться к своему здоровью! Мало ли, с чего вы чихаете!
- Престаньте, коллега Стокс[6], - усмехнулся другой призрак, - вы даже в чихе умудряетесь видеть сердечную аритмию. Не пугайте беднягу напрасно.
- А вы, коллега Беркитт[7], почему-то считаете достойным лечить только что-то злокачественное и всякие жуткие африканские инфекции! – возмутился доктор Стокс.
- Спокойно, джентльмены! – снова подала голос Кейси, пресекая спор в зародыше. – Думаю, у нашего гостя обыкновенный ринит. От этого не умирают. И к тому же, - добавила она, нахмурившись, - он так и не представился.
Лепрекон вздохнул. Отнекиваться дальше не имело смысла. Все его карты уже были раскрыты, и ни призраки, ни девушка не собирались оставлять своего любопытства. Он шаркнул ножкой и поклонился.
- Сиридин, хранитель кладов, миледи. Приятно познакомиться.
- И этот туда же! – фыркнула Кейси. – Ну какая из меня миледи? Ладно бы эти морально устаревшие призраки – им так привычней. Но вы же вполне современный э...
- Лепрекон, - хором подсказали декан Свифт и сам Сиридин.
- Нет, все равно не верю! – девушка всплеснула руками. – Это же все сказки!
- За то ты реветь перестала, дуреха! – вставил бестактный Логан. Кейси посмотрела на байкера, и по лицу ее снова заструились ручейки слез. – Эй! – взвился тот. – Я не затем это сказал! Хватит меня оплакивать!
- Дурак! – с гневным отчаянием выкрикнула девушка и снова разрыдалась.
Призраки неодобрительно зашептались и закачали головами. Сиридин недоуменно переводил взгляд с насупившегося Логана на плачущую Кейси. Здесь определенно разыгрывалась какая-то трагедия, в суть которой его не удосужились посвятить. А лепреконы не любят трагедий, потому что в них обычно проявляются лучшие человеческие чувства. Хранителям кладов больше по вкусу злые розыгрыши, представляющие в смешном свете человеческие пороки.
- Вот и меня это всегда повергает в растерянность, - тихо вздохнул декан, словно прочитав мысли Сиридина. – Я могу высмеять этого глупого самоубийцу, но ей ведь не станет от этого легче. А как заставить ее перестать плакать, когда ее чувства настолько искренни и чисты?
- А... а почему она плачет? – рискнул спросить лепрекон. Он очень боялся услышать какую-нибудь душещипательную историю об утраченной любви или еще чем-то в этом роде.
- Да из-за него, - Свифт презрительно кивнул на Логана. – Сегодня сюда, в морг, привезли его исковерканное тело. Уж не ведаю как, но Кейси узнала в этих останках соседа по улице, с которым не виделась со средней школы. Причем они даже не дружили. Она всегда была умненькой и любила учиться, а этот... Конец, надо сказать, вполне заслуженный...
- Так это мертвецкая! – сообразил, наконец, Сиридин. – Вот почему вы все здесь собрались! Вы просто пока не до конца покинули свои тела...
- Да что вы, почтеннейший! – возмутился декан. – Подобное относится только к этому разгильдяю. А мы все – ученые мужи, политики, литераторы – когда-то здесь учились. В посмертии, знаете ли, иногда мучает ностальгия... Я время от времени и так заглядывал. Да и не только я. А с тех пор, как Кейси стала студенткой, все зачастили. Приятно иногда пообщаться с живыми, да...
- Вот как... – протянул лепрекон и задумался: а ему приятно общаться с Кейси, или нет? Он-то, конечно, живой, но ведь фейри... Впрочем, по этому вопросу пока было трудно определиться: девушка плакала, а плачущие девушки, как оказалось, вызывали у барахольщика оторопь.
- А вот вас, уважаемый хранитель кладов, что привело в Тринити-колледж? - Сиридин и рад был бы рассказать все Свифту, но вдруг понял, что если кто ему и поможет, то не призрак, а живая девушка. А декан словно снова подслушал его мысли. - Знаете, друг мой, вам нужно поговорить с Кейси. Она добрая девочка и постарается помочь. К тому же вы, пожалуй, сможете ее развеселить.
Сиридин покосился на призрак и прокашлялся. Кейси сразу же встрепенулась.
- Ой, простите, - шмыгнула она носом. – Это все из-за этого обалдуя, - стоило девушке вспомнить о таком необычном существе, как лепрекон, и слезы мгновенно высохли. – А как вы здесь оказались? Я уже третий год учусь, а фейри пока ни разу не встречала. Одни привидения.
Сиридин посмотрел в ее заинтересованные глаза. Недавняя скорбь испарилась, не осталось ничего, кроме любопытства. Какая-то смутная догадка заставила лепрекона вздрогнуть и насторожиться, но мысль тут же ускользнула. А Кейси взирала на него с такой надеждой и сочувствием, что, едва открыв рот, барахольщик выложил все как на духу. И о ключе, и об Исходе, и о двери в страну вечного лета, и о кладе, который надеялся найти в старом здании Тринити-колледжа. К концу рассказа Кейси пришла в полный восторг. Забыв о безвременной кончине друга детства, она радостно захлопала в ладоши и даже запрыгала на месте.
- Это замечательно, господин лепрекон! – восклицала девушка. – Со мной уже давным-давно не происходило ничего столь захватывающего. Конечно! Конечно, я помогу вам! Настоящий клад! С ума сойти!
- Вам действительно удалось развеселить ее, - пробормотал Свифт. – Удивительная девушка!
Сиридин был согласен со Свифтом – его эта девушка тоже удивляла все больше и больше. Конечно, барахольщик не мог похвастаться обширными знакомствами среди людей, но в Кейси было что-то такое, что и на обычных людей делало ее не очень похожей. И не в том дело, что она оказалась медиумом и Говорящей с фейри. А просто вела она себя как-то странно – вроде и знакомо, а вроде и совсем непредсказуемо.
- Прошу вас, господин Хранитель Кладов, идемте, - даже при ее маленьком росте Кейси пришлось согнуться, чтобы предложить руку Сиридину. – Я всегда мечтала побывать в подземельях бывшего монастыря, да все как-то повода не было.
Барахольщик чинно поклонился, отступил от проема и повел рукой, пропуская даму вперед. Кейси хихикнула. Невоспитанный Логан просочился сквозь стену раньше девушки. Остальные призраки тоже потянулись к коридору. Декан последовал за хранителем кладов и чинно прошел в дверь. Но тут же остановился. Лепрекон боковым зрением заметил это и недоуменно обернулся. Свифт хмурился и сверлил взглядом какую-то точку вдалеке. Посмотрев в том направлении, Сиридин увидел еще одно привидение. Мужчина средних лет небрежно прислонялся к стене совсем, как живой. Был он одет как истинный денди, вальяжен и самоуверен.
- Думаю, господин лепрекон, дальше вы справитесь и без меня, - процедил декан. – Вас, несомненно, развлечет общество более тонкого остроумца, чем старый сатирик, над чьими памфлетами даже разучились смеяться.
- Простите? – не понял Сиридин, но Свифт уже исчез.
- Не нравится ему мое общество! – насмешливо сообщил денди. – Никак не может пережить, что не его по сей день считают самым остроумным человеком в Англии. А вы, как я погляжу, из маленького народца! Вот уж не думал, что ваша братия еще появляется в мире людей. Какой, однако, неожиданный поворот сюжета!
Сиридин растерялся. Призрак этого человека вел себя вполне дружелюбно. И какая, в общем-то, разница, сколько приведений уже знают о присутствии фейри в стенах Тринити-колледжа. Но почему-то возникло нехорошее чувство, что именно этот может запросто перевернуть все с ног на голову, а потом сказать, что так оно и было с самого начала. Да еще такими словами, что все ему поверят! Даже те, кто будет делать вид, что не поверил ни на минуту. Уж кто-кто, а лепреконы лучше других чувствуют мастеров каверз и мистификаций. Поэтому на всякий случай он решил не провоцировать нового бестелесного знакомого и вежливо представился:
- Сиридин, хранитель кладов.
- Весьма рад, - изысканно поклонился денди. – Зовите меня просто Оскар[8], уверен, мы оба сумеем получить удовольствие от этого знакомства, - и он заскользил следом за Кейси.
Барахольщик немного успокоился, пожал плечами и тоже поспешил за убежавшей вперед девушкой. Думать о ней и вероятном сокровище в подземелье старого монастыря было куда приятнее, чем о призраках. Сиридин был полон предвкушения. Почему-то любопытному лепрекону казалось, что с Кейси он узнает множество новых тайн, о которых прежде даже не помышлял. Спроси кто-нибудь, что это за тайны, он и сам затруднился бы ответить, но весело подпрыгивающий хвостик закрученных на концах черных волос не отпускал взгляд искателя. Он следовал за Говорящей, не сознавая, что заворожен.
Гулкий холодный коридор закончился широкими ступенями. Если бы Кейси не оглянулась, Сиридину и в голову не пришло бы остановиться и проверить невидимость. Но девушка сама напомнила ему об осторожности.
- Чтобы пройти в старое здание, нам придется подняться наверх, господин лепрекон, - строго сказала она. – Надеюсь, никто, кроме меня вас там не увидит. Мне бы не хотелось объясняться с живыми по этому поводу. Обо мне и так уже судачат всякое... – она прикусила губу.
- О тебе судачат еще с детства, когда ты доказывала, что видела старика Генри, помершего за месяц до того! – заржал Логан, но тут же осекся – дошло, видимо, что Кейси тогда не лгала.
Но девушка тут же завелась:
- А ты и рад позлословить на мой счет! Всегда таким был! – выпалила она.
- Злословие – это сплетня со скучным оттенком морали[9], - сообщил, ни к кому конкретно не обращаясь, призрак денди, и Кейси почему-то поморщилась.
Сиридин проверил невидимость, убедился, что она никуда не делась, и вся компания двинулась дальше. В шумных, полных студентов коридорах Тринити-Колледжа лепрекону пришлось жаться к стенке, чтобы его ненароком не затолкали. Привидениям-то что? Они и сквозь стены и сквозь людей проходят, им и дела нет до каких-то преград, а вот любопытный искатель был хоть и невидимым, но вполне телесным. И будь его проводником не Кейси, а кто угодно другой, наверняка потерялся бы Сиридин во всех этих переходах. Но что-то такое особенное заставляло его неотступно следовать за девушкой, и когда та совсем уж далеко вперед убегала, лепрекон без зазрения совести пускал в ход локти, расчищая себе путь. Он ни на минуту не задумался о том, как странно это должно выглядеть со стороны. А вот Логан заметил и очень веселился, когда один из студентов, преградивших путь целеустремленному фейри, получив незримый пинок под колено, рухнул на ровном месте. Кейси, правда, рассердилась, метнула гневный взгляд на лепрекона и своего мертвого приятеля и поспешила на помощь пострадавшему. Потом уже Сиридин был осторожен. Уж очень не хотелось ему снова чем-то прогневить Кейси и, тем более, задерживаться в этих людных местах. Он впился взглядом в затылок девушки и заскользил вдоль стены, ни на что больше не обращая внимание. Даже когда глупый Логан пытался над ним подшучивать. Даже когда Оскар изысканно высмеял пустомелю. Даже когда остальные призраки начали вежливо прощаться и разлетаться по своим делам.
Только в университетском парке хранитель кладов начал замечать что-то вокруг. Кейси подставила лицо солнышку и тихо засмеялась, радуясь ощущению жизни, такому прекрасному после тишины и холода морга. Тогда и лепрекон позволил себе окунуться в реальность здесь, на поверхности. Теплый весенний день омыл его запахами цветов и молодой листвы, проснулась память древнего племени, и на мгновение почудилось Сиридину, что он оказался в волшебном лесу Оберона.Искатель застыл, впитывая в себя необычные ощущения, не сознавая, что исходят они не только от солнца и сада, но и от его странной спутницы. Он и думать забыл в этот миг о Кейси. Однако девушка сама о себе напомнила. Настроение ее снова резко сменилось, в голосе прорезались капризные нотки.
- Ну что с вами такое, господин Хранитель Кладов! Вы что, птиц никогда не видели, шелест листвы не слышали? Или вам уже не интересно на подземелье монастыря взглянуть?
- Женщины в жизни – прекрасные актрисы, но у них нет никакого артистического чутья. Они желают продолжать спектакль, когда всякий интерес к нему уже пропал. Если бы дать им волю, каждая комедия имела бы трагическую развязку, а каждая трагедия перешла бы в фарс9, - неопределенно изрек денди.
- А вы, Оскар, могли бы и не комментировать каждое мое высказывание! Тем более после смерти вы только и делаете, что цитируете самого себя. Нет, чтобы что-то новое придумать!
- А вы не слушайте, - отозвался призрак. - Слушать – это очень опасно: тебя могут убедить. А человек, который уступает доводам разума, очень неразумное существо9.
Кейси закатила глаза, а потом топнула ножкой, дернула лепрекона за рукав и быстро зашагала дальше.
Сиридин встрепенулся и виновато огляделся. Зря он, конечно, так размечтался, да только подумалось вдруг, что в красоте этого парка есть некое знамение. Никак и вправду не простой ключ попался. Ох, не простой! Дверь, к которой он подойдет, определенно ведет в страну фейри. А если повезет, то и самая главная дверь, та, что весь народ лепреконов вернет под покровительство его эльфийского величества. Найти только ее надо. А может, уже и нашел почти...
«Да что ж я стою-то! Кейси же уходит!» - спохватился Сиридин и вприпрыжку побежал за своей провожатой.
Кейси сразу отмела идею искать потайную дверь в обжитой части подземелья.
- Если она здесь и была, то студенты уже давно нашли и вскрыли, - уверено заявила она.
- Но ключ... – возразил было Сиридин. Ему очень хотелось осмотреть все помещения, чтобы, не приведи Оберон, не пропустить чего.
- Да что им ключ! – фыркнула девушка. – У нас умельцы есть чужие запароленные профайлы взламывать, а тут какая-то дверь волшебная. Что не вскрыли, то взорвали бы. Нет, искать нужно в закрытой части подземелий. Там то ли склад какой-то, то ли коммуникации. Пошли.
И они пошли. Но уткнулись во вполне современную запертую железную дверь с электронным замком. Красивый ключ Сиридина никак не мог к ней подойти. Лепрекон пригорюнился. Сам-то он мог преодолеть препятствие, пройти под полом или внутри толстой каменной стены. Он же фейри! А вот Кейси так не смогла бы. Но бросать ее сейчас, почти у цели, такую заинтересованную и доброжелательную, казалось искателю почти предательством.
Неугомонный Логан засунул голову в панель замка и что-то с любопытством там разглядывал. Дверь вдруг задрожала от его гулкого хохота.
- Фигасе! Эта хреновина электронная эктоплазмы боится! Ишь как задергалась! Умора! Ух! А-а-а! Щекотно! А-а-апчхи!
Несознательный призрак со смехом отлетел к дальней стенке, а в замке что-то загудело, защелкало, заискрило, потом негромко хлопнуло, и тяжелая металлическая створка слегка отошла от косяка.
- Ух ты! – восхитился Сиридин, а Кейси покачала головой.
- Вот уж не думала, что даже от этого олуха может быть какой-то толк. Спасибо, Логан, - и толкнула дверь.
В широком но низком коридоре автоматически зажегся свет – длинные матовые лампы под потолком. Сиридин подумал, что это какое-то волшебство. Вот ведь, до чего только яйцеголовые не додумались после того, как файри ушли из мира! Вдоль обеих стен тянулись стеллажи с какими-то странными приборами. «Уж никак артефакты магические!» - подумалось коллекционеру. Сразу захотелось все пощупать да потрогать, проверить на волшебность. Так и потянулась к новому-неизвестному, к тому же такому загадочному и блестящему душа барахольщика. Но Сиридин себя одернул. Выглядело все чистым и ухоженным, чувствовалось, что здесь бывают и довольно часто. Грабить людские кладовые для лепреконов, конечно, дело самое милое, да вот только непонятные они, артефакты этих яйцеголовых, без золота, без каменьев. Принесешь такой в дольмен, свои же на смех поднимут. Кому надо. Да и не время сейчас было на такие мелочи отвлекаться, ведь впереди ждала дверь в страну фейри.
- Ну, надо же! – возмутилась девушка, приглядевшись к одной из полок. – У них тут такие сокровища пылятся, а мы со всяким старьем мучаемся! – потом присмотрелась и задумчиво добавила: - А может, как раз новое и завезли...
При слове «сокровища» Сиридин чуть не разорвался надвое между барахольщиком в своей душе и искателем. И если б веселый хвостик на затылке Кейси не увлек его снова вперед, не досчитались бы людишки какого-нибудь ценного артефакта. Но лепрекон просто не мог сопротивляться той непонятной силе, что заставляла его двигаться вслед за девушкой.
Потом обжитые места закончились и начались завалы, судя по всему давным-давно сюда снесенных сломанных столов и стульев,скелетов безнадежно устаревшего оборудования и прочего хлама, по каким-то невнятным причинам не вывезенного из здания. Здесь уже было пыльно, царил полумрак, пахло плесенью. И вот наконец сырой сводчатый коридор закончился и обозначился провал крутой каменной лестницы. Фонарей там не было и в помине, а тусклые редкие лампочки под потолком импровизированной кладовки не считали своим долгом освещать еще и какой-то подозрительный спуск чуть ли не в глубь Земли.
Сиридин и Кейси переглянулись. От ступеней веяло манящей тайной, предвкушением открытий, но и то и другое надежно прятала в себе коварная тьма.
- Логан! – требовательно позвала Кейси. – А светиться ты случайно не можешь? Я где-то читала, что бывают светящиеся призраки.
- Я их сам придумал! – фыркнул Оскар.
- Жаль, - вздохнула девушка.
Искатель тоже вздохнул, а потом вызвал волшебный светлячок, замерцавший лиловым светом под сводом пролета. Ох и попадет ему, если кто прознает, но и так уже за ним грешков не меряно в этой вылазке – одним больше, одним меньше. Не останавливаться же сейчас, когда цель кажется такой близкой!
Кейси запрыгала от восторга. Сиридин галантно пропустил девушку вперед, прямо под круг неяркого света, а сам стал спускаться следом, придерживаясь рукой за стену.
Лестница казалась бесконечной. Они все шли и шли, а склизкие ступени продолжали ложиться под ноги. Казалось, этот путь ведет в центр Земли. Становилось все более влажно и зябко. Пару раз Сиридин чихал, чем, похоже, здорово пугал Кейси. Но девушка не подавала виду, что ей страшно, и упорно двигалась вперед. Что-то новое появилось в ней, пока они преодолевали бесконечную лестницу – какая-то сила, возникшая, казалось, из древних способностей Говорящих, целеустремленность, наполненная ее собственной сокровенной магией. Теперь уже ничто не смогло бы отвлечь лепрекона, оторвать его от созерцания спины Кейси. Задумайся Сиридин, и вспомнил бы, наверное, что вот так же предки его шли за Обероном к великим целям монарха, подчиняясь той же волшебной властности. Но он не думал ни о чем, лишь шел и шел за девушкой, а душу его наполнял восторженный покой. Все было правильно, так, как должно было быть. Даже призраки, казалось, это почувствовали и примолкли. Не шумел и не хихикал по каждому пустяку Логан, не язвил в адрес спутников Оскар. Чудесный лиловый свет охранял девушку от мрака подземелья и служил путеводной звездой остальным.
Наконец, спуск закончился. Светлячок выхватил часть ровной площадки, тонущей в вечном мраке. Казалось, в глубоких тенях прячутся злобные стражи этого места. Сиридин не удивился бы, узнай, что его величество специально оставил здесь какие-то охранные сущности, чтобы не подпустить к волшебной двери кого попало. И Кейси вдруг задрожала и снова превратилась в маленькую напуганную девчушку – и не скажешь, что студентка, а тем более медиум, который даже мертвецов не боится. Магия ее, что упорно вела их всех к этому месту, потонула во тьме, и Сиридин на мгновение чуть не задохнулся от мысли, что все было напрасно и нет никакой двери в лето. Но ведь он был искателем! Он не мог отступить! Лепрекон сделал шаг вперед, стал рядом с Говорящей и поднял светлячок повыше.
Она была здесь. И это была именно Она. Уж волшебную-то дверь в страну вечного лета хранитель кладов ни с чем не спутал бы – он очень внимательно разглядывал картинки в старой тетради. Правда, за столетия медные узоры на дубовой панели потемнели, покрылись патиной и пылью и местами стали совсем неразличимы. Поэтому определить по одному внешнему виду, главная ли это дверь, или она откроет проход только для него одного, Сиридин не мог. Но он был уверен, точнее, почти уверен, что его ключ обязательно окажется самым-самым. Ведь не просто так сопутствовала ему удача и с этим заданием и с поисками. А чудесный весенний день в не менее чудесном парке разве не был знамением? Ничто не могло бы убедить барахольщика в обратном, когда он, затаив дыхание, вставил в замочную скважину свою драгоценную находку. Сиридин очень боялся, что в этом сыром подземелье замок мог заржаветь и уже не поддаться, но ключ, хоть и посопротивлявшись немного, повернулся, заскрежетал механизм. Дверь, словно только язычки ее и удерживали, сразу же начала открываться внутрь с протяжным душераздирающим скрипом. А за ней светило солнце, пели птицы, журчал ручей, шелестел эльфийский лес и... стоял Пак.
- Вот ведь! Нашелся-таки настойчивый соплеменничек! – засмеялся он, но тут же осекся и уставился на Кейси. Сиридин, как завороженный, шагнул к двери. – Стой! – закричал вдруг прародитель всех лепреконов. – Ни шагу дальше, родич! Я должен позвать короля.
И исчез. Хранитель кладов не смог ослушаться приказа самого Пака. Он застыл на пороге двери в лето и пожирал глазами благословенную страну фейри.
- Как красиво! – выдохнула за спиной Кейси. – Сиридин, а мне можно туда войти?
Но он не успел ответить. Запели фанфары, застучали копыта, и пара прекрасных оленей выскочила на поляну перед дверью. Пак спрыгнул со спины со спины самца с роскошными ветвистыми рогами, повернулся спиной к хранителю кладов и низко поклонился животным. И в то же мгновение они превратились в их величества Оберона и Титанию.
Сиридин упал на колени. Восторженно вскрикнула Кейси. Кажется, даже призраки заколыхались с особым почтением. А когда лепрекон поднял голову, чтобы поприветствовать своего короля, он увидел странную картину: Оберон украдкой вытирал слезы, а Титания стояла на самом пороге и протягивала руки к растерянной девушке. Пак подошел к искателю и опустился рядом с ним на корточки.
- Вот такие дела, парень, - сочувственно сообщил он.
- Какие такие дела? – не понял Сиридин.
- Невеселые. Для тебя во всяком случае. Пройти в эту дверь может только один фейри...
- Как один? – вскинулся бедняга. Он ведь был так уверен, что его ключ – самый главный!
- Да, только один, - кивнул Пак. – И тебе придется выбирать. Либо пройдешь ты, и станешь жить в стране вечного лета, но их величества всегда будут взирать на тебя с укором и едва ли простят такой выбор.
- Да почему?! – закричал Сиридин, но прародитель не обратил внимания на вопрос.
- Либо пройдет эта девушка – возрожденная дочь Оберона и Титании, потерянная при Исходе, - он покачал головой и вздохнул. – Вот ведь! Знал бы король, что собственная дочь проказничает вместе с лепреконами, глядишь, и не был бы столь суров с нашим народом. А так, выходит, и нас наказал, и себя... Вот только если ты, парень, пропустишь в страну фейри принцессу, самому тебе придется вернуться в дольмен, да... – и чуть бодрее закончил: - Зато ты заслужишь вечную благодарность их величеств, а это, поверь, немало.
- Так значит, Кейси... – пробормотал несчастный искатель и шмыгнул носом. Все происходящее казалось ему ужасно несправедливым. Не только по отношению к себе самому, но и по отношению к Кейси, и ко всему народу хранителей кладов, и даже по отношению к королю с королевой. Ведь лепреконы, как уже говорилось, не любят трагедий, а мелодрам и подавно. Но и грустить они тоже долго не умеют – они же шутники. – То-то она мне с самого начала показалась какой-то странной: то плачет, то смеется, - проворчал Сиридин. – Эльфийка, как есть. Ну и ладно! – он махнул рукой, поднялся и отступил от проема. Почесал в затылке, полюбовался, как поблескивает солнце на узорной головке волшебного ключа, все еще остававшегося в замочной скважине, а потом упрямо выпятил подбородок, посмотрел на прародителя и сказал: – Зато теперь я знаю, что нужно искать! Не успокоюсь, пока не добуду ключ от той двери, что приведет в страну фейри всех лепреконов. А не так, чтобы только для себя. Вот!
- Ах, господин Хранитель Кладов! – Кейси, смеясь и плача одновременно, обняла сразу смутившегося барахольщика. – Я так тебе благодарна! Я никогда – никогда! – этого не забуду! Так и знай, что на твоей стороне всегда будут добрые пожелания принцессы волшебной страны!
- Конечно, ваше высочество, - пробормотал Сиридин, в глубине души уверенный, что такое ветреное существо, как Кейси, забудет о своих обещаниях, как только отвернется.
А потом девушка шагнула через порог, ее охватило золотистое сияние, и через минуту она уже, смеясь, взвилась в воздух на радужных стрекозиных крылышках. Дверь начала медленно закрываться. Последнее, что за ней увидел лепрекон, и что навсегда запечатлелось в его памяти надежней любых кладов – это склонившиеся в благодарном поклоне перед ним, Сиридином, королева Титания и король Оберон. Коллекционер в его душе и так и эдак покрутил это видение и остался доволен, даже горд. Все лучше, чем вечная королевская обида, хоть и в стране фейри. Совсем уже не заботясь о безопасности, искатель снова повесил светлячок, чтобы попрощаться с призраками, прежде чем нырнуть в дольмен. Но тех не было – исчезли. Да и что им делать в Тринити-колледже без медиума? Зато сбоку кто-то завозился. Сиридин обернулся и не поверил своим глазам. Из исчезающей щели, что все еще обозначала теперь уже утраченную дверь, вытаскивал защимленную полу сюртука сам Пак.
- Ты? – изумленно выдохнул искатель.
- Ага, - отозвался прародитель. - А ты что думал? Ты тут такое приключение затеял – главную дверь искать, а я там отсиживаться стану?
- Ну... – протянул Сиридин. Настроение у него опять стало портиться. Он только-только утешил себя тем, что не просто уйдет жить в волшебную страну, а станет именно великим героем своего народа, который поможет вернуться всем. И вот, на тебе! Теперь оказывается, Пак собирается тоже поучаствовать в мероприятии! А ведь лепреконы народ недоверчивый, да и барахольщика не уважают. Как пить дать потом всю славу припишут прародителю, а он, Сиридин и вовсе ни при чем окажется. Обидно!
Пак, наконец, справился с застрявшей одежкой, встал и отряхнулся. Огляделся по сторонам, поморщился.
- И что, наш сумасбродный король все двери в такие вот гадкие места позасовывал? – проворчал он.
- Не знаю, - Сиридин пожал плечами. – Я только одну и видел. Но не думаю, что входы в волшебную страну плохо замаскированы. Наверняка остальные в местах и пострашнее будут.
- Не, ну так не интересно! – обиженно выпятил губу Пак. – Я на такое не подписывался, - с минуту он о чем-то размышлял, а потом беспечно махнул рукой. – Да ну их, эти двери! Лучше скажи, где здесь у вас можно пошалить?
[1]Сиридин – искатель (гэльск.)
[2]Калбхак – лысый (гэльск.)
[3]Тринити-колледж – основан в 1592 году по приказу королевы Елизаветы. Ныне – часть Дублинского университета. Одно из старейших учебных заведений Великобритании и Ирландии. Поначалу под колледж было выделено здание заброшенного монастыря за южными стенами Дублина. Строительство остальных зданий началось почти сто лет спустя. Позднее город разросся в южном направлении. В настоящее время университет находится в центре Дублина.
[4]Кейси – бдительная, бодрствующая (гэльск.)
[5]Джонатан Свифт – английский писатель-сатирик, поэт, общественный деятель, автор знаменитой тетралогии о приключениях Гулливера. В 1686 году окончил Тринити-колледж. С 1713 года по 1727 год – настоятель (декан) собора Святого Патрика в Дублине.
[6]Уильям Стокс (1804-1878) – учился медицине в госпитале Мит при Тринити-колледже, позднее там же преподавал. Его перу принадлежат несколько важных работ о сердечных и лёгочных заболеваниях, в том числе «Трактат о диагнозе и лечении грудных болезней», и «Болезни сердца и аорты», а также одно из первых руководств по использованию стетоскопа.
[7]Деннис Парсонс Беркитт - ирландский врач. Окончил Тринити-колледж в 1935 г. Доказал роль климатических условий и несбалансированного питания в увеличении риска онкологических заболеваний. Работая в Уганде, обнаружил в 1957 г. злокачественное новообразование.
[8]Оскар Уайльд - английский поэт, писатель, эссеист ирландского происхождения. Окончил Тринити-колледж в 1874г.
[9] Оскар Уальд
ЛЕДНИКОВЫЙ ПЕРИОД
Я лед, я холод, я гибель всего живого, я ледниковый период. Я – Армагеддон.
«Повторяй это почаще, глядишь, и сам поверишь», - насмешливо советует Кло.
Я отмахиваюсь. Ее нет. Ее больше никогда не будет. Во всяком случае, для меня. Она мертва, а я мог бы жить вечно - по ее меркам. Она – часть мирового сознания, а я – пришлая смерть. Она подарила мне любовь и отказалась от жизни без меня, растворившись в сознании своего мира. Я поклялся ей не уничтожать его. Я сдержал клятву. За это меня развоплотят. Я перестану существовать, а она сможет возродиться. Мы будем квиты. Ее мир будет жив. Она научится быть счастливой. Без меня.
И меня бесит ее упрямство, ее нежелание оставить меня в покое, ее стремление быть со мной хотя бы ментально, пока я еще не ушел навсегда. Но Кло – это Кло. Она не может наслаждаться возвышенной трагедией. Она будет смеяться и найдет чему радоваться всегда. Она смеялась даже умирая.
- Клянемся нести во множественную Вселенную законы Равновесия! Клянемся быть безжалостными к мирам, поправшим их. Клянемся быть милосердными к мирам, способным раскаяться. Клянемся зреть в корень, дабы увидеть разницу между ними!..
Казалось, эта торжественная церемония никогда не кончится, но слова клятвы наконец отзвучали, и выпускников достигла мыслеформа благословения. А потом полумир завертелся калейдоскопом, в последний раз отправляя нас к наставникам. Меня нагнала полная восторга эмпатическая эманация Эри, и я невольно закрылся. Только не это! В качестве напарника Эри мог устроить меня разве что на пирушке. Но не на задании. Я вообще рассчитывал, что мне, лучшему в классе льда, дадут возможность работать самостоятельно. Я – Уничтожающий. Выравнивающего – одного из тех, кто приводит к Равновесию миры, лишь едва его покачнувшие – из меня не вышло бы. Я же стихийник, так что специализация была предопределена. Труднее всего было принять, что мы стираем одни миры из милосердия к другим. Но я справился и стал лучшим в своем выпуске. Уничтожающий моего уровня может работать без помощников. Правда, меня звали и на кафедру Весов – аналитиков, исследующих отдельные планеты и целые измерения и решающих, не опасны ли они для Равновесия. Но, признаться, меня не привлекал глубокий анализ. Я предпочитал действие. У Весов ответственная работа. Одна ошибка – и ни в чем не повинный мир может быть стерт не только с лица множественной Вселенной, но и из самой памяти Вечности. А для меня восприятие милосердия так и осталось конфликтным. Ведь по сути своей мы выше реальностей, раз решаем, жить им или умереть. Впрочем, Уничтожающий имеет право изменить вердикт Весов. Последний Взгляд – техника мощная и опасная, применяя ее, Уничтожающий платит своей жизнью за жизнь реальности. Равновесие принимает такой обмен, он вполне равноценен. Но мало кому приходит в голову пожертвовать собой ради какого-то мира. Их миллионы, а нас всего лишь десятки. Реальности склонны расшатывать Равновесие, мы - сохранять. В истории миров были известны лишь четыре случая ее применения...
Уловив мысль наставника Сэнны, я почтительно сменил энергетическую форму на материальную. И почувствовал, как во мне поднялась волна раздражения. Эри был уже здесь, в до издевательства гармоничной материальной форме склонялся перед учителем в низком поклоне. Это он умел, да. Всегда отличался по дисциплинам, связанным с поведением биологических видов. Лучше бы пошел в Весы. Вот что меня в нем раздражало – это стремление выслужиться и покрасоваться. Зачем? Мы ведь просто делаем свое дело. Все делаем, на равных. Но почему-то мне казалось, что Эри склонен завидовать чужим успехам...
Перед наставником вспыхнул голубой шарик - высшие энергии, запечатлевшие волю преподавателей о нашем распределении. Не обращая внимания на Эри, Сэнна потянулся ко мне мыслеформой, и я сразу почувствовал облегчение. Мои достижения оценили настолько высоко, что предоставили возможность выбрать самому – редчайший случай, мало кому из стихийников удавалось сдать экзамен по курсу дилемм на высший балл. Нам ведь, в сущности, не нужно право выбора. Пожалуй, в данном случае это было дополнительной проверкой, но для меня она оказалась как нельзя кстати. Сэнна предложил мне сравнительно простое задание, которое следовало выполнить в одиночку, или сложное, с долгим исследованием – вместе с Эри. Я, не задумываясь, выбрал первое и получил эмпатический посыл разочарования и обиды от бывшего однокашника.
«Жалеешь?» – в тоне, каким Кло это произносит, сквозит провокационная насмешка, неверие в положительный ответ.
Мне отчего-то кажется, что она, как раньше, ерошит мне волосы на затылке. Она не может этого сделать. Нет ее. Да и той чуждой телесной оболочки, в которой пребывал я сам, когда ее встретил, больше нет тоже – рассыпалась на атомы при переходе в полумир.
Я жалею. Но не о принятом тогда под влиянием амбиций решении. Только об этом прикосновении, которое больше никогда не случится.
Как бы ни был я уверен в своих силах и способностях, инструкциям следовал четко. Во время обучения нам уже приходилось ассистировать преподавателям при уничтожении поправших Равновесие миров, но наставник Сэнна всегда говорил, что принимать собственные решения можно только после долгого и кропотливого изучения предмета. А здесь мне приходилось полагаться на исследования других. И, хотя предстояло провести еще одну блиц-проверку, оснований не доверять группе опытных Весов не было. Поэтому я, как и требовали того правила, опустился на планету в энергетической форме и принялся искать место и возможность для ассимиляции. Мест мне приглянулось несколько, все – высокогорные курорты. Это и понятно: до назначенного часа уничтожения оставалось около шестидесяти оборотов планеты вокруг своей оси – в этом полушарии в густонаселенных широтах стояла пока бесснежная осень, так что подходящие мне условия можно было отыскать только в горах. В южном же дело и вовсе близилось к лету. Теперь требовалось найти или создать ситуацию, чтобы ассимилироваться. Вот тут, должен признаться, я поторопился. Не стал ждать подходящего тела, а сам организовал лавину, накрывшую группу туристов. Не будь это мое первое задание, я бы, наверное, не стремился поглазеть на обреченный мир и не стал бы так легко разменивать человеческие жизни. Позволил бы им дожить оставшееся. Но искушение одному, без надзирателей, потолкаться по реальности, взглянуть на нее изнутри было слишком велико.
Мне повезло. Из восьми человек, что по моему решению оказались погребены под тоннами снега, один не пострадал совершенно, если не считать нескольких ссадин и гематом. Это был довольно крупный самец: молодой, здоровый и, как я понял по его поведению, не слишком умный и опытный. Он даже не пытался спастись, хотя бы пошевелиться. Я отчетливо видел, что цемент вокруг него рыхлый, и начни он двигаться, утрамбовывать снег, смог бы создать вокруг себя воздушный карман и продержаться до прихода спасателей. Но мужчина был напуган и пассивен, он бы не выжил. Впрочем, как и вся планета, но мир об этом пока не знал. Во всяком случае, так я думал.
Я считал всю логическую информацию с мозга донора, но не стал углубляться в эмоции. Чужие впечатления и установки могли помешать мне оценивать этот мир со своей собственной точки зрения. Затем я переместил тело поближе к поверхности, чтобы спасателям было проще его обнаружить. Большую часть синаптических связей в ассоциативной зоне коры головного мозга пришлось разрушить и подменить своими энергетическими суррогатами. Личность человека, которого, как я узнал, звали Поль-Франсуа Берже, перестала существовать.
«Я, кажется, понимаю, почему ваши аналитики... эти... как их?.. Весы!.. обрекли наш мир на гибель», - задумчиво произносит Кло.
«Они ошиблись, я же доказал!»
«Не совсем... Вот сейчас... сейчас я не могу не радоваться, что ты убил того Поля-Франсуа. Это ведь ужасно, да? Именно такие помыслы людей заставили Весы принять решение не в пользу Человечества. Но теперь, когда я стала частью мира, я знаю, каким был настоящий Берже. Он был... ограниченным. Мне бы такой никогда не понравился. Что бы ты ни думал, я полюбила тебя, а не его»
«Не понимаю, как ты могла... Я – смерть».
Кло снова тихо смеется.
Несмотря на вполне дееспособное состояние оболочки, меня госпитализировали. Как объяснили врачи: чтобы убедиться, что со мной все в порядке. Это было удивительно. Подобное отношение к пострадавшим говорило о милосердии, а милосердие всегда являлось краеугольным камнем Равновесия. Так неужели Весы могли не заметить его проявлений? Я был настолько растерян, что меня признали дезориентированным в результате шока и решили задержать в госпитале на пару дней. Лишь наутро я понял, в чем ошибался. Все встало на свои места, когда речь зашла о медицинской страховке и оплате услуг эскулапов. Этот мир действительно был безнадежен. Только полностью прогнившая реальность может торговать милосердием. Но два дня отдыха пошли мне на пользу. Импринтинг знаний Поля-Франсуа полностью завершился. Теперь я оперировал его памятью так же, как когда-то он сам, хотя многое по-прежнему оставалось для меня непонятным и чуждым. Зато я позволил себе небольшую разминку: сначала заставил нижний слой снега подтаять, а потом застудил его в толстую корку льда, не пропускающую воздуха, уже не греющую почву. Ночью лежал и слушал, как умирают под ней корни и семена, лопаются крошечные сосуды в телах личинок насекомых.
Из больницы я отправился прямиком в отель, собрал вещи Поля-Франсуа, позвонил управляющему и попросил заказать мне билет на самолет до Квебека. Поел местной материальной пищи в ресторане. Это были странные ощущения. Пища грела, и не только из-за температурного режима. А потому, что катаболизм этой оболочки был основан на экзотермических реакциях. Я задумался о том, может ли мне это помешать при выполнении задания, но решил, что просто избавлюсь от тела, когда оно станет нежизнеспособным в новых условиях. Потом я задал кривую понижения температуры в этом городке, зафиксировал его как центр расхождения спирали и инициировал процесс. Сначала он будет протекать медленно, почти незаметно, но затем резко ускорится. Меньше чем через шестьдесят суток вся территория, что находится ниже этой точки в радиусе двух тысяч километров, покроется монолитным слоем льда. То, что выше, вымрет само по себе – к тому времени температура воздуха упадет настолько, что кислород начнет сжижаться.
До Берна я добрался на автомобиле Берже. Моя оболочка отлично помнила, как управляться с этим агрегатом, и даже получала от этого удовольствие. Я его не разделял. Поэтому и не поехал прямо в Бельп, а отправился бродить пешком по Берну – нужно было скоротать время до рейса.
Здесь я и встретил Кло. Она сама подошла ко мне и заявила, что одинокий турист, у которого нет даже фотокамеры – зрелище слишком печальное. И предложила свои услуги гида не только по городу, но и по всей Швейцарии. Я отказался, объяснив, что в Берне проездом и путь мой лежит в Квебек.
- Вы канадец? - чему-то обрадовалась девушка.
Ее улыбка насторожила меня: я никак не мог понять, чем она вызвана. Нет, улыбки на лицах людей я видел все время, но то были улыбки вежливости. Кло же улыбалась не только мне, не только ради приличия. Она словно радовалась чему-то внутри себя, каким-то непонятным мне ощущениям. Это интриговало. И я зачем-то честно ответил ей, что в Квебеке тоже не задержусь надолго, отправлюсь оттуда предположительно в Ванкувер, а потом дальше.
- Счастливый! – вздохнула Кло, уголки ее губ опустились, глаза стали мечтательными. – Я всегда хотела путешествовать, - сообщила она, хоть я ни о чем не спрашивал, - повидать много-много разных городов и просто красивых мест. Сделайте мне одолжение! – огорошила вдруг. Нагнулась, подняла с мостовой крошечный камешек, сложила ладони лодочкой, подышала на эту нелепую находку, а потом протянула мне. Я невольно тоже вытянул руку ладонью вверх. – Возьмите его с собой, пусть он вместо меня увидит все, что увидите вы.
Тонкие пальцы коснулись моей ладони. Оболочка напряглась. Тело мужчины среагировало на тело женщины. Это было неожиданно остро. Это шокировало. И я, вместо того, чтобы изречь какую-то общепринятую здесь формулу вежливости, произнес:
- Давайте, я лучше возьму с собой вас.
И послал мощный ментальный импульс убеждения.
«Так вот почему мне в тот момент показалось, что это лучший шанс в моей жизни! – веселится Кло. – А вы умеете уговорить девушку, господин Уничтожающий!»
«В тот момент я начал путь к твоей смерти. Хотя, как дурак, надеялся, что это не имеет значения».
«Конечно, не имеет! О чем беспокоиться, Поль? – мне почему-то приятно, что она до сих пор называет меня этим именем. И снова возникает ощущение прикосновения – на этот раз к несуществующей щеке. - Я бы все равно умерла вместе со всем миром. А так... Это я в тот момент начала путь к спасению родной планеты. Не находишь, что мне есть чем гордиться? Я в одиночку остановила Армагеддон! Ого-го! Хотя, нет, не буду присваивать чужие лавры: остановил его все-таки ты, я лишь убедила тебя это сделать».
«Я и есть Армагеддон, Кло. Я пришел лишь потому, что твой мир предполагалось стереть из памяти Вечности. Я пришел, чтобы его уничтожить. Но встретил тебя...»
В Квебеке, сославшись на дела, я оставил Кло осматривать достопримечательности в одиночестве. Мне нужно было подняться в горы, найти точку повыше, чтобы и здесь запустить процесс заморозки. Полностью перейти в энергетическое состояние, покинув оболочку, я не мог – приходилось поддерживать суррогаты синапсов. А дотянуться на большое расстояние при этом не получалось тоже. Поэтому я арендовал автомобиль и направился в центр провинции.
Кло не возражала. Я понимал, что она приняла меня за одного из тех, кого здесь называют бизнесменами. Отчего-то наличие материальных благ считалось достоинством в глазах этих смешных людишек. На самом деле Поль-Франсуа Берже не был богат. У него имелись сбережения, пенсионный фонд, кое-какие вклады, но этого явно не было достаточно, чтобы шиковать всю жизнь. Зато на пару месяцев хватило бы с лихвой нам с Кло. А будущего просто не существовало. Я не пытался развеять заблуждения спутницы. Зачем? Я предложил девушке сопровождать меня не ради того, чтобы открывать ей тайны мироздания, но только затем, чтобы самому разобраться в ее неясных мотивах. Кло завораживала меня. Рядом с ней не покидало ощущение какой-то тайны, которую я почему-то не могу разгадать. Никакой анализ не помогал. Я исследовал ее эмоции, влиял на них, но она почти мгновенно снова возвращалась в это свое непостижимое состояние внутреннего ожидания радости. Более того, я поймал себя на том, что она и меня им заражает. Это и вовсе не поддавалось объяснению – Кло определенно не обладала способностями к эмпатии. Загадка не давала мне покоя.
А мою оболочку не покидало желание. Я проанализировал биохимию процессов организма и не нашел никаких отклонений от нормы. Память Поля-Франсуа услужливо подсказывала, что должно последовать дальше. Это было любопытно. Инстинктивное размножение присуще только биологическим видам, а они существуют лишь в реальностях. Сами мы возникаем большими группами, когда, по разным причинам, наша численность снижается до критического минимума. Всегда по решению Равновесия и Вечности – мы лишь принимаем и воспитываем новичков. Мы не сформированные внешними факторами сознания, не организмы, а всего лишь разрозненные частицы множественной Вселенной, собранные в некие наделенные разумом целые для поддержания Равновесия. Впрочем, я знал обо всем этом лишь от учителей. Самому мне никогда не доводилось наблюдать появление молодежи – моя группа была последней на данный момент нашего существования. У людей же почти все основывалось на безусловных рефлексах, и я многого не понимал. Даже пожалел, что полностью уничтожил эмоциональные реакции Берже. Я был бы не прочь приобрести собственный опыт, но все те же воспоминания донора говорили, что сначала необходим некий танец ухаживания, о котором Поль-Франсуа имел весьма смутное представление. Жены или постоянной любовницы у него не было, предпочитал платить за секс и не обременять себя сантиментами. Я же считал подобное неприемлемым. Оболочка желала именно Кло, и мне казалось, что только с ней я смогу быть уверен в аутентичности своих впечатлений. Но то ли я не слишком внимательно ознакомился с отчетами по бихевиоризму, то ли там и вовсе не было таких подробностей, во всяком случае, я не имел представления, как вести себя с этой девушкой.
Отчасти я даже испытал облегчение, отправившись в горы один, без нее. Напряжение, постоянное ожидание сюрприза, возможно, неприятного или унизительного, отпустило. И все же к концу дня я понял, что уже снова хочу ее видеть.
В тот же вечер мы вылетели в Ванкувер, и там все повторилось по той же схеме: Кло осматривала достопримечательности, я ездил в горы. Потом были Камчатка, провинция Цинхай в Китае, Пермь, Кейптаун, Данидин, Мендоса. Большую часть дня я проводил в разъездах по своим делам, а Кло знакомилась с новыми местами. Встречаясь по вечерам, мы ужинали, беседовали, иногда прогуливались, а потом расходились по своим комнатам в безликих отелях. Меня грели наши встречи. В прямом смысле – пища распадалась, выделяя тепло, и в переносном – улыбка в глазах Кло манила тайной. Но, что самое странное, мне это начало нравиться...
«Ты был таким джентльменом! – хихикает Кло. – Признаться, когда я осмыслила, что приняла приглашение помотаться с тобой по всему миру, то испугалась. Эскорт-услуги никогда не входили в сферу моей деятельности».
«Мне бы такое и в голову не пришло!»
«Я это очень быстро поняла. И удивилась... Я думала, ты хотя бы попросишь меня быть твоей спутницей на каких-нибудь корпоративах, но ты всегда был один. Постепенно я полностью расслабилась в твоем присутствии. А потом...»
Мягкие губы, аромат волос, шелк кожи... Я схожу с ума. В этом есть определенная ирония, ведь разум мой больше никому не нужен – меня скоро не станет, как не стало ее.
В Аргентине я решил, что теперь могу отдохнуть. Конечно, запущенное оледенение не должно было покрыть всю сушу, но к тому времени человеческое тело станет уже обузой, а в энергетической форме залатать все прорехи несложно. Оставшееся время я мог употребить на то, ради чего так торопился обрести оболочку. Посмотреть на людей. Понять Кло.
Я предложил ей самой выбрать, куда отправиться, и был вознагражден таким сияющим, полным благодарности взглядом, что уже в тот момент с ужасом понял: не хочу ее убивать. Кло пожелала увидеть индейские пирамиды. Мы отправились в Мехико. Прилетели во второй половине дня, устроились в отеле, побродили по городу. Потом поужинали в ресторане. Теперь, когда обязанности уже не отвлекали на себя большую часть моего внимания, я почувствовал, насколько сконцентрирован весь мой интерес на этой девушке. Это пугало и вызывало восторг.
За последние две недели я повстречал множество людей – и мужчин, и женщин. Я разговаривал с ними, проверял их эмпатический фон, влиял на него. Они поддавались, как и Кло, в принципе, но поддавшись, уже не пытались вернуть собственные эмоции. Иногда их мыслеформы были настолько отчетливы, что я их понимал. И мне они не нравились. Я не встретил ни одного человека, из-за которого стоило бы задуматься о сохранении этого мира. Только Кло. Среди женщин попадались такие, которых моя оболочка воспринимала как сексуально привлекательных, даже красивых. Но воспринимала отстраненно, без физиологических реакций. Одной я, ради интереса, внушил влечение к моему телу, но и в ответ на ее кокетство ничего не почувствовал. Влекло меня, опять же, только к Кло, но она со мной не заигрывала.
В тот вечер, проводив ее до дверей номера в отеле, я едва сдержался, чтобы не сказать ей прямо о своих желаниях. Я боялся, что она оттолкнет меня или испугается и попросит отправить ее домой. Снова просто пожелал ей приятных снов.
А ночью она сама пришла ко мне.
Она была огнем, и я жаждал огня. Меня учили, что огонь – одна из ипостасей уничтожения. Но здесь он был жизнью. Она была плотью, а я тонул в чувствах. Меня учили, что инстинкты не вызывают эмоций. Но инстинкты чужого тела ослепляли эмоциями мой разум. Она была целым миром, и лишь в этом мире стоило существовать. Меня учили, что ни одна реальность не может нам дать того, что дают Равновесие и Вечность. Я растворялся в мире по имени Кло и не помнил о Вечности и Равновесии. Я – лед. Я – холод. Я – гибель всего живого. Я – ледниковый период. Я – Армагеддон. Я познал, что значит быль желанным.
- Почему? – спросил я у нее потом.
- Потому что ты не пришел сам, - ответила она и тихо засмеялась.
- Это не ответ.
- Как раз именно это – ответ. То, что ты не сделал первого шага, помогло мне увидеть в тебе тебя. Я люблю тебя.
Я ей не поверил. Она могла желать мою оболочку, но не могла любить Уничтожающего. Нелепый синтез разрушающей миры сущности и недалекого трусоватого Поля-Франсуа Берже, возможно, создал иллюзию целостной личности, которая и показалась Кло привлекательной. Из отчетов я помнил, что женщины более склонны к проявлению чувств, чем мужчины. Кло могла сказать это, только чтобы я чувствовал себя комфортней. Я не стал акцентировать внимание на ее словах. Подумал, что завтра она сама может пожалеть о них, а так ей будет проще сделать вид, что ничего не случилось. Еще подумал, что, удовлетворив желание, она может уйти. Я не хотел этого – ее близость стала для меня еще важнее, чем прежде. Удерживать не стал бы. Я был смертью ее тела и ее мира, и не считал себя вправе убивать еще и ее волю.
Но Кло не ушла...
Тонкие пальчики пробегают по моим плечам, заставляя кровь быстрее бежать по сосудам уставших мышц. Этих пальцев не существует. Этих плеч больше нет. Но я почему-то откидываю воображаемую голову, словно ища тепла, которое мне вообще не положено.
«Ты напряжен, - укоризненно констатирует Кло и ласково добавляет: – Расслабься. Увидишь, все будет хорошо».
«Все будет никак. Я просто перестану существовать. Каждая из моих частиц и волн окажется в разных мирах. Возможно, когда-нибудь, некоторые из составляющих снова станут частью подобной сущности. Но это буду уже не я».
«Уничтожающие могут принять и другое решение».
«С вероятностью ноль целых ноль десятых процента. Я принял решение, я должен за него заплатить. Уходи, Кло. Тебе незачем это видеть...»
Она молчит довольно долго, а потом презрительно фыркает.
Мы не расставались. Оболочка почти все время желала Кло, а разум продолжал сражаться с загадкой ее личности. Она дарила себя без остатка, не требуя ничего взамен, но с детским восторгом принимая все, что я ей давал. Она легко смеялась – от радости, от умиления. Видела забавное в, казалось бы, самых заурядных вещах: птицах, купающихся в пыли, непоседливых детях, серьезных взрослых. А еще она не уставала повторять, что любит меня. И от этого живущая в ней тайна казалась мне еще менее досягаемой.
- Это так прекрасно, Поль! Я так счастлива, что встретила тебя!
Когда я понял, что рядом с ней забываю о предстоящем оледенении, я испугался. Что я тогда сделал? Наверное, самую большую глупость, какую только можно: попытался развенчать ее заблуждения.
- Я так люблю тебя, Поль!
Кло лежала в моих объятиях, расслабленная после секса, томная, счастливая. Мне не нужен был никто, кроме нее. Слова ответного признания едва не сорвались с губ. Просто. Естественно. Но это не было правдой! Я не мог любить смертную женщину! Вот тут-то я и решил зачем-то, что нужно повернуть все вспять.
– Ты не знаешь меня, ты не можешь меня любить, - отстранился от нее.
Она засмеялась, перекатилась ближе, легла мне на грудь.
- Ты даже не представляешь, как я счастлива от того, что могу. Я боялась, что так и умру, не узнав, что это значит.
Лед во мне восстал, грозя сковать своего повелителя. Она и так умрет. Я убью ее. Но ей не нужно об этом знать.
- У тебя впереди вся жизнь, ты не должна... – начал я, но Кло прикрыла мне рот ладонью.
- Скоро мы все умрем, - в голосе ее прозвучала печальная убежденность. – Двадцать первого декабря. Почему-то я уверена, что на этот раз конец света действительно наступит.
Я застыл. Откуда?! Она не могла знать! Никто из них не мог знать! Мне следовало что-то сказать, но я не находил слов, не мог связать разбегающиеся мысли. Тогда я просто внушил ей желание рассказать мне все. Кло откинулась на подушки, уставилась в потолок.
- Двадцать первого декабря две тысячи двенадцатого года заканчивается отсчет времени по календарю древних майя...
В голосе ее прозвучали странные, незнакомые интонации. Точнее, не интонации даже, а вибрации, который был способен уловить только я. И я понял то, что не мог бы понять больше никто: со мной говорила не Кло. Очень осторожно я нащупал вектор... внушения?.. Я не был в этом уверен. Но мне удалось засечь того, кто пытался говорить со мной ее устами. Я не знал, что могло последовать за этим, поэтому усыпил Кло и лишь потом потянулся к первоисточнику. И я услышал...
Они действительно знали. Не один человек, не несколько. Знал мир. Нет, не все население планеты. Сам мир. Это он тянулся ко мне через Кло. Он обладал разумом, сотканным из мириад сознаний его обитателей. И сами эти сознания были его частью, а люди – детьми. Взбалмошными, неразумными, капризными. И любимыми. Мир предостерегал их, вразумлял, пытался остановить их самоубийственную гонку. Но в своей любви никогда не лишал свободы выбора. Мир хранил Равновесие. Мир проиграл. Тысячелетия назад Весы уже побывали здесь, но усомнились в необходимости уничтожения – сам мир сумел тогда склонить их мнение в пользу людей. Выравнивающие не изменили, а лишь слегка направили помыслы созданий и дали срок до следующей проверки. Но люди суетны, а наделенные свободой выбора – зачастую не ценят своей свободы. Весы вернулись и не увидели ничего, кроме себялюбивых страстей разрозненных личностей. Не увидели душу мира. И теперь я должен был его уничтожить.
Мир был готов к гибели. Он простил мне ее. Но он был полон боли за своих детей. Весы его не услышали, и тогда мир решил попытаться со мной. Он дал мне Кло. Лучшую из лучших? Нет, самую обычную, умеющую ценить жизнь. Я был прав, Кло не любила меня. Она была полна любви изначально и могла бы отдать ее любому. Но мир полюбил меня, своего убийцу. Полюбил лишь потому, что меня заинтриговала непостижимая тайна этой девушки. Тайна мира. Тайна жизни. Тайна любви. Тайна свободы выбора, которой у меня никогда на самом деле не было. Мир поверил в то, что я смогу его понять.
Я почувствовал, как на энергетическом уровне со мной происходит что-то невероятное, противное самому моему естеству.Любовь мира окутывала меня теплым коконом, грела, вопреки моей ледяной сущности. Я мог бы раствориться в ней, забыть себя, переродиться в нечто иное. Если бы не создания, приговоренные к гибели. Боль мира передалась мне, заставив завибрировать нервы оболочки. Я едва не закричал. Вместе с миром я видел миллиарды обреченных людей, видел, как много среди них невинных, как много заблудших. И Кло.
Я посмотрел на спящую. И раскрыл ее тайну. Тайну женщины с душой мира.
Моя оболочка снова желала ее тело. Я снова желал такого чуждого мне тепла. Я прижал Кло к себе, и она сразу же потянулась мне навстречу. На мгновение все смешалось – страсть чуждой плоти, рамки привычных правил полумира, разумная реальность и ее непостижимая любовь – а смешавшись, потеряло всякий смысл. И обрело. Так просто: любить Кло и через нее весь мир, принимать ее выдуманную любовь, потому что она любовь мира. Яркой вспышкой возникло мимолетное прозрение: ни Вечность, ни Равновесие не стоят мгновений такого счастья.
«Душа мира заключена в каждом», - теперь мне кажется, что Кло обнимает меня, прижимается щекой к моей щеке.
«Но не каждый так созвучен ей, как ты. Мир выбрал тебя не случайно».
«Мир меня не выбирал. Я и есть мир. Как любой другой».
«Не как я».
«Может, именно это мне в тебе и понравилось?» - подначивает Кло.
«Как может нравиться тот, кто несет смерть?»
«Как может не нравиться тот, кто умеет так любить?» - смеется она в ответ.
«Я обманул тебя, Кло. Я так и не научился».
«Ты обманываешь только себя...»
Я не мог просто взять и остановить запущенные процессы оледенения. Не учили меня этому! Я – Уничтожающий, а не Выравнивающий. Мир умирал, и вместе с ним умирала Кло. Я не должен был допустить их гибели. Поэтому принял решение. Был только один способ предотвратить катастрофу. Я знал, что им воспользуюсь. А еще я должен был рассказать Кло всю правду. Не имел права ее обманывать. Мир в ее душе не заслуживал лжи. Отсрочку я себе дал только до утра. Пусть выспится.
Она поверила. Сразу, безоговорочно, каким-то шестым чувством определив, что это не страшная сказка. Глаза наполнились ужасом. Я заставил себя не думать, что она может бояться именно меня.
- Я все исправлю, клянусь. Я не допущу твоей смерти, - пообещал я.
- Я знаю, - ответила без тени сомнения и вдруг заплакала. Это было так неожиданно, так нелепо. Я растерялся. – Прости, - всхлипнула, по-детски вытираю кулачком слезы. – Я вдруг поняла, как мало нам осталось быть вместе. Я так не хочу тебя терять, Поль! Как я буду жить без тебя?
- Все будет хорошо, Кло, - я прижал ее к себе, баюкал, словно ребенка. – Все пройдет. Я не стою твоей любви, ты встретишь кого-то, кто подойдет тебе куда больше, вот увидишь, - кажется, я говорил еще много чего-то столь же бессмысленного. Не уверен, что Кло меня поняла – или хотя бы услышала. Она выплакивала свое горе у меня на плече.
Весь день она была задумчива и печальна. Не смеялась. Даже почти не разговаривала. Мне стало казаться, что она отдаляется от меня. К вечеру я не выдержал.
- Хочешь, я отвезу тебя в Берн прямо сейчас? Или просто посажу на самолет. Тебе не нужно оставаться со мной.
- Нет! – вскрикнула так, словно я ее ударил. – Нет, Поль, пожалуйста! Нам и так отпущено слишком мало!
- Я не гоню тебя, Кло, я просто подумал...
- Нет-нет! Поль, я просто боюсь...
- Я понимаю.
- Нет, не понимаешь! Я боюсь... боюсь увидеть тебя мертвым... Я всегда боялась покойников.
- Всего-то? – я испытал невероятное облегчение. – Значит, не увидишь. Если я не скину оболочку во время Последнего Взгляда, ее откатом разнесет на атомы. Не будет никакого покойника. Я просто исчезну.
Тогда мне показалось странным, что такая мелочь смогла вернуть ей почти хорошее настроение.
Я возил ее по всему свету, куда она только желала. Смотрел на быт людей ее глазами, принимал их жизнь ее сердцем. Я оставался с ней, наслаждаясь каждым мгновением, проведенным вместе. Ловил взглядом неповторимую пластику ее движений, вслушивался в звучание голоса, упивался ее смехом. И видел за этим душу мира – щедрую, чистую, полную доброты и сочувствия. Тогда я ужасался себе, проклинал себя и свою сущность. И мир – тот самый мир, который я должен был уничтожить – жалел меня.
Пятнадцатое декабря наступило слишком быстро. Я больше не имел права откладывать. Меньше чем через сутки процессы должны были перейти в завершающую стадию. Кло промолчала, когда я сказал, что мы возвращаемся в Берн.
Из Бельпа мы поехали прямо в ее квартиру. Перекусили какой-то прихваченной по дороге ерундой, занимались любовью.
Когда я поднялся с постели, Кло тоже встала.
- Не надо, - попросил я, - тебе не стоит на это смотреть. Да и смотреть-то не на что.
Но она упрямо покачала головой.
- Я должна. Должна это увидеть. Иначе мне всю жизнь будет казаться, что ты где-то рядом. И, Поль...
- Да?
- Если сможешь, предупреди меня, когда именно.
Я подчинился. Поцеловал ее в последний раз, а потом позволил границам виденья раздвинуться.
- Сейчас, - прошептал одними губами, почувствовав нарастающее давление.
Кло засмеялась и бросилась мне на шею. В следующий миг не стало ни ее, ни моей телесной оболочки. Не знаю, что бы я сделал, если бы не откат, не позволивший мне осознать случившееся до конца. Но, приняв в полумире энергетическую форму, понял, что Кло осталась рядом со мной – невидимая, бестелесная, воспринимаемая на грани тех чувств, которые свойственны лишь нам, Уничтожающим.
- Почему? – мне хотелось завыть.
- Глупый! Разве я могу тебя бросить? – я все-таки убил ее, а она продолжала смеяться.
Нас встретил наставник Сэнна. Он тоже ощутил ее присутствие, и я прочел недоумение в его эмпатическом фоне. На мгновение учитель замялся, потом ровно произнес:
- Ждите, вас позовут.
Я знаю, что уже скоро. Кло откуда-то тоже это знает. Сейчас она совсем близко, и я позволяю себе отдаться безумию. Я чувствую – чем?! – ее быстрые трепетные прикосновения, – как?! – они словно оплетают меня невидимой паутинкой прощальной нежности.
А потом оказываюсь в окружении Уничтожающих. Здесь все, даже кое-кто из Весов присутствует. И у всех одна мыслеформа: «Развоплотить!». Я не хочу, чтобы Кло видела то, что должно произойти. Но ведь не уйдет...
Мысленно начинаю отсчитывать последние секунды жизни.
- Стойте! Мы не можем!
Вздрагиваю, всей сущностью, как и все вокруг. Мыслеформы расплываются, теряют четкость. Только Кло спокойна, и мне снова кажется, что она смеется.
- Что значит, не можем?! – я даже не понимаю, кому именно принадлежит этот рык.
Действительно, они не просто могут, они должны, обязаны. Равновесие требует жертвы за спасенный мир. Иначе не может быть. Тянусь, надеясь понять, кто или что остановило казнь. Эри. Эри? Почему? Что это значит? Я чувствую исходящую от него эманацию превосходства. Грубые гротескные мыслеформы бьют по всем возможным чувствам.
- Разве вы не видите?! Он больше не один из нас! Посмотрите на его энергетическое тело! Он навсегда связан со спасенной им никчемной реальностью! Мы оскорбим Равновесие, принеся ему такую жертву!
Только теперь я замечаю, что оплетающая меня паутинка прикосновений Кло, которую я считал плодом своего агонизирующего сознания, имеет реальную энергетическую основу и тонкой нитью сплетается с такой же пуповиной самой девушки и уходит вдаль, за пределы полумира. На меня наваливаются эманации отвращения, ужаса, презрения. Реальности не ведают Равновесия. Реальности лишь существуют в Вечности, но не во имя ее. Связанный с реальностью не достоин даже развоплощения – оно не будет равноценным обменом. Снова бьют по сознанию обрывочные мыслеформы всех присутствующих, пока одна из них не приобретает четкость.
- Если мы развоплотим его, мир начнет разрушаться, а мы больше не имеем права его трогать...
- Но не оставлять же здесь этого урода! – от визга Эри возникает желание, присущее земной оболочке – заткнуть уши.
И снова в хаосе чувств и размышлений какое-то время ничего нельзя понять. Но вот общая мыслеформа формируется снова, приобретает новый смысл: «Изгнать!»
В следующий миг полумир исчезает для меня навсегда. Спасенная реальность раскрывается мне навстречу объятиями Кло. На мгновение мы с ней становимся тем, чем могли бы быть – двумя сердцами, связанными любовью – а потом начинаем растворяться в душе мира. Но я еще успеваю осознать... сам... Мы теперь вместе... навсегда... А, осознав, поверить... у нас есть шанс снова возродиться... Для жизни. Для любви.
ВСПОМНИ ИМЯ ЕЕ
Но кто же, как не мы любимых превращает
В таких, каких любить уже не в силах мы?
Евгений Евтушенко. «Старый дом»
Тишь ночная[1] укрывает мир, словно капли дождя в волосах бесстыдницы, поблескивают звезды, теплый ветер шепчет запретные слова, играет сбитыми кошмаром простынями, тонкими пальцами пробегает по обнаженному телу. Тьма ночная...
Что ж ты не успокоишься, о чем грезишь? Ах, не прячь свои мечты от той, что видит во тьме, знает тьму и познала ее... И не вздрагивай так, словно не чаешь, что кто-то может оказаться с тобой на узкой кровати. Как раз об этом чаянья твоего нервного сна...[2]
И не надо так дрожать, еще не время для дрожи, оставь ее на потом. Не эту, трусливую, а другую, ты знаешь... Не разочаровывай ночную гостью...
Лучше протяни руки к ней, прикоснись к манящему теплу, забудься в нем... Разве не этого ты желаешь, разве не этих желаний бежишь? Но это лишь сон, не правда ли? Кому есть дело до грез? Стань свободен в объятиях Морфея. Отпусти душу, охлади сердце, дай волю плоти – это так просто. И что за дело телу твоему, кто повергнет его в пламя страсти – неверная змея[3], шерстью покрытая крылатая зверица[4] или солнцеликая возлюбленная самого Громовержца, проклятая обманутой женой[5]. Ну что ты опять вздрагиваешь? Посмотри на нее! Сама богиня страсти пришла, чтобы принести тебе наслаждение, а не пить кровь, дурачок. О да, за все нужно платить, и она еще потребует плату. Но не теперь, потом... Духи ночи[6] в звездной тиши ищут забав, так забавляйся! Утони в глазах, полных вожделения, отпусти похоть на волю, потеряй себя за гранью сна. Стань свободен! И тогда, может быть, ты сможешь себя обрести... Если вспомнишь...
...Зверь рвется наружу из души твоей спящей, зверь, алчущий удовлетворения, зверь невидящий, не думающий, не желающий воспринимать что-либо, кроме собственной жажды. И что тебе в том, кто перед тобой или что - детоубийца, демоница, чужая жена. Глаза твои, искавшие совершенства форм, зажмурены, руки твои, трепетавшие в предвкушении, мнут и терзают, не помня о восхищении, плоть твоя всей мощью своей обрушивается на хрупкий цветок, и победный крик твой заглушает крик боли...
...В тишине ты сам не знаешь, каким чувством различаешь в прерывистом дыхании тихие всхлипывания. Что ей нужно? Чего она ждет? И ждет ли... Почему-то тебе кажется, что да... Вопрос лишь в том, знаешь ли ты, чего именно, захочешь ли вспомнить...
- Адам! Нет! Мне больно!
- Ты моя женщина! Терпи!..
- Адам! Не надо! Опять! Я не выдержу!
- Куда ты денешься!..
- Адам...
- Что?
- Я... я хочу понять... что... что ты находишь в этом... Покажи мне, Адам... пожалуйста!
- Отстань, я сплю!
- Но я же тоже человек!
- Ты – женщина!..[7]
Ты вспомнил... Сейчас, когда первая волна похоти, оглушив, откатилась, когда распрямилась пружина вожделения и прозвенела на самой высокой ноте, когда дрожь ее успокоилась, сменившись покоем, ты боишься посмотреть на ту, с кем только что разделил страсть. Да и разделил ли?..
...Века терзаний твоих, века потерь...Тысячелетия сравнений и раздумий... Ты возненавидел ее за то, что сбежала. А ведь она всего лишь искала себя, хотела познать полноту гармонии. Пряталась от тебя, нашла тихое пристанище, где чистые сердцами люди приняли ее как богиню. Ты все знал и следил с любопытством за ее одинокими метаниями. Она лелеяла свой народ. Оплакивая себя, орошала слезами поля его, скотные дворы и материнские чрева, даря жизнь и плодородие. Но стоило лишь вспомнить о тебе, забывшись в наивных мечтаниях, раскрыть уста для поцелуя, и смерть расстилала черное покрывало вокруг[8]. Разве можно такое вынести? Она бежала и оттуда... Ты тихо посмеивался над ее чувством собственной ущербности, попытками что-то понять в себе, в своей сущности...
В какой-то момент ты потерял ее из виду. Под солнцем Ливии, наслаждаясь покоем, она жила земной царицей – слишком недосягаема для черни, слишком незаметна для богов. Но ты, пресытившись покорностью второй жены, уже окидывал жадным взором земные владения...
Память веков капризна и избирательна.
Ты поворачиваешься к женщине из своего сна, и в глазах твоих задумчивый вопрос. Ты не задашь его вслух, не спросишь, чего она хочет. Пытаешься разгадать загадку сам. Понимаешь, что одно неверное движение – и она исчезнет из грез, из твоей одинокой постели. Инстинктивно тянешься к желанному телу, но останавливаешься и снова размышляешь. Ты утолил первый голод, и быть завоевателем тебе надоело. Не хочешь больше брать сам, мечтаешь, чтобы тебе дарили. Но не понимаешь, как получить дар. И просить не умеешь. И тогда что-то вспыхивает в ее глазах, словно она позволяет вспомнить – тебе или себе? – нечто важное. И на мгновение мелькает в памяти солнцеликая царица, покоренная твоим напором, твоим неуемным желанием. Жаркие, как солнце Ливии, нежные, как утренний бриз, сыплются на тебя ее поцелуи. Громы восторга рождаются в твоей груди от каждого прикосновения. Молниями прожигают тело ее ответные ласки. Она одаривала тебя собой, Громовержец. Ты мог бы одарить ее детьми... Как все быстротечно!
- Проклинаю тебя, Ламия! Смертью детей твоих и всех младенцев, которым ты сама принесешь смерть, в вечном голоде своем пожирая их!
- Нет! Зевс! Любимый! Останови ее!
- Муж мой Зевс! Даже не вздумай вмешиваться!
- Конечно, дорогая, как скажешь...[9]
Этого ты вспоминать не хочешь... Само имя причиняет тебе боль даже теперь. Еще тогда ты постарался выкинуть его из головы и из сердца. Но во взгляде соблазнительницы нет затаенной обиды. Сверкает глазами, как довольная кошка, насытившаяся добычей. Она отомстила. И ей. И тебе. Ты предпочитаешь забыть тот день, когда ваш первенец размозжил брату голову из зависти. И ведь Каин не ее сын, а второй жены твоей![10] Хотя разве не из зависти отдала она приказ убить твоих детей? Нет, этого лучше не помнить...
Если бы здесь и сейчас уже не было твоим сном, ты бы мог уснуть от усталости и от щемящего желания забыться. Но разве она позволит?! Сначала проведет тебя через все круги адского наслаждения и райского отчаянья. Ей некуда спешить. И ты делаешь вид, что не замечаешь ее задумчивых взглядов, не слышишь и не понимаешь тихого шепота: «Дай мне полюбоваться на это восторженное недоумение в полуприкрытых глазах, насладиться солоноватым привкусом кожи на виске, игрой лунных бликов на блестящей от пота груди... Хоть это. Давать больше ты не умеешь. Пока. Или сейчас. Или уже. Как никогда не умел давать свободу...»
Она откидывается на горячие смятые простыни, ты успеваешь ощутить, как раздвигаются в улыбке ее губы, касаясь твоего плеча, и задыхаешься, когда огонь волос скользит по лицу. Отключись в забвении мгновения. Не вспоминай...
...Что жена твоя, с ее страхом и стремлением пресмыкаться, отсутствием самосознания и уважения к себе? Подстилка. Дешевка. Рабыня собственных запретов. Что ее проклятия вечной женственности? Ева – такой же прах извращенного сознания демиурга, как и ты. Как и этот сгусток страсти, что свернулся сейчас почти невинно у тебя под боком. Но когда Он послал вдогонку своих безмозглых исполнителей, что могла противопоставить им кроме божественной лжи беглянка? Поклялась волей Его. И воля Его оказалась сильнее клятвы. Что не смогла жена твоя, смог Он. А предательница защитила имя свое от тебя. Как сумела[11].
Ты не можешь знать, чем стали для нее годы скитаний во мраке, века забвения, потеря себя. Ты думал, что обрел мудрость в одном из потомков своих, ты стал Соломоном и призвал ее. Безумец! Пусть не такой, как прежде, но она ощутила себя живой и тут же начала играть. Смеялась над тобой, когда назвалась одним из имен сущности – глубинной и поверхностной одновременно.[12] Сказала, что цель ее лишь в одном – уничтожать новорожденных, и не сказала – почему. Ты и так знал. Ее голод требовал придушить любого младенца, но мысль была нацелена лишь на твоих с Евой отпрысков. Игры разума демиурга сбили у нее все настройки восприятия. Но даже ужаснувшись злу, ты вожделел ее, ты ею восторгался. И был готов уничтожить ее, чтобы уничтожить в себе эти чувства. А она поняла. И почти хотела, чтобы мудрый царь остановил ее. Даже сказала тебе, как это сделать. Как остановить Обизот – пожирательницу детей. Отдала на откуп одно из имен, и ты воспользовался, покарал, унизил перед теми, чьей плоти она алкала, чьи души мечтала пронзить болью и ужасом – перед своими потомками.
- Свяжите ей волосы и повесьте перед Храмом Бога!
- Благодарю тебя, Соломон. Ты понял...
И корчился ревностью, когда пламенная рыжая грива жгла руки твоим слугам.[13] Сделал – и забыл ненавистное имя...
...Да и зачем тебе его помнить? В нем нет страсти, только зло, а сон дал свободу. Это ведь только сон... И ты сам знаешь, что напрасно притворяешься расслабленным и равнодушным. Разве эта женщина такое позволит? Разве ты сможешь устоять перед искушением? Уже не можешь. Сейчас, когда она наклоняется к твоему лицу и глаза ее сияют, как звезды на безлунном небе. Когда бесстыжие огненные пряди щекочут шею. Когда раздвоенный змеиный язык скользит следом за ними и ниже, по груди, выписывая немыслимые узоры, находя самые потаенные точки, заставляя стонать и вздрагивать. Когда вся она льнет к тебе бархатом своего горячего тела. И требует. Кто ты такой, чтобы отказать? А действительно, кто ты?..
...Был ли ты Сисинием и гнал ее вместе с братом то рыболовом, то соколом, из царской бороды рвал волос?[14] И потом, в Севастии, тонул в ледяной воде вместе с другими мучениками[15], во славу ли Сына Божия или из покаяния за муку в глазах ее, когда совершил чудо и вырвал признание в дюжине ложных имен? Ты умирал, и двенадцать трясяниц[16] хохотали над твоей наивностью, а ее среди них не было. Какая-то другая Гелло[17], лишенная страсти стала причиной твоей гибели.
- Гелло...
- Прости, Сисиний. Я обманула тебя. Забудь это имя...
Ты так и сделал, чтобы не спутать ее потом с одной из злобных дочерей Ирода.
Ты искал ее, сам не зная зачем. Носился от Урала до Балкан в поисках бестии, пьющей кровь по ночам, неясытью[18] заманивающей одиноких путников, соблазняющей мужчин – других, не тебя! Имя ее произносили с ужасом, осеняя себя крестным знамением, но тебе было все равно.
- Стрига! – звал ты ее. - Стрига![19]
Но лишь насмешливое уханье в ночи было тебе ответом, а ты, теряя разум и гордость, заглядывал в чужие окна, смотрел, негодуя и страдая, как совращает она мужчин, чтобы породить армию монстров[20].
Не ты ли, Илия[21], преградил ей путь, когда шла собирать кровавую жатву, пообещал превратить в камень, провоцируя назвать все неизвестные тебе имена[22]? Трясся от счастья и торжествовал, запоминая: Аилло, Моррха, Биза, Кема, Талто, Патрота...[23]
- Не ошибись, Илия, не пропусти ни одного. А то ведь я смогу найти лазейку, чтобы вернуться.
- Я изгоню тебя, демоница!
- Ой ли... И откуда, Илия?..
Что двигало тобой? Признайся хоть самому себе! Только ли забота о душах невинных младенцев? Или кровь бросилась в голову, когда увидел за ее плечом надменную улыбку Самаэля[24]?
Или Самаэль – это тоже ты?..
...Неясные образы застят взгляд – память или фантазия? Было или не было? Тебе ли хватило сердца подобрать на перекрестке мироздания изломанное уродливое существо, заросшее шерстью, с ободранными крыльями, не помнящее себя? Праведник в тебе соглашается с таким великодушием. А не ты ли разглядел под убогой внешностью нераспустившийся цветок страсти, не ты ли поклялся возродить его к жизни, научить всему, сотворить из искалеченного чудовища вожделенного демона похоти? Ужас охватывает тебя, ибо не тебе прозревать замыслы такого масштаба, не тебе их воплощать.Но руки – твои или не твои? – скользят по гладкой коже, и рыжеволосая соблазнительница в твоих объятиях отзывается на каждое прикосновение. Тихие стоны дурманят и кружат голову, прибавляя сил, вливая в тебя могущество демиурга. И ощутив себя творцом, ты вдруг понимаешь, что слышишь пульс мира – биение жизни в единстве ее начал. Шелуха властности и собственничества, ханжества и раболепия облетает серебристой пылью и теряется среди звезд. Разделенные непониманием половины целого сливаются воедино.
Торжествующий крик ночной гостьи на мгновение приводит тебя в чувство, а потом, ангел смерти, ты распахиваешь крылья, и на последнем витке этой умопомрачительной агонии вы умираете вместе...
- Это и есть любовь, Самаэль?
- Глупенькая! Демоны не умеют любить.
- Тогда, что это?
- Власть, девочка моя.
Она уже подходит к распахнутому окну, готовясь сделать последний шаг во мрак. Но слегка поворачивает голову и смотрит на тебя, словно спрашивает: «Ты помнишь, чем должен заплатить за этот миг восторга?» И ты понимаешь, что она заберет души твоих детей, если не назовешь ее по имени. Но тебе все равно. Нет ничего, кроме пустоты в твоей одинокой постели, бездонной дыры, образовавшейся с ее уходом. Позвать... Всего лишь позвать, и, может быть, она вернется. Она? Кто она? Кто ты?
Нет, не о будущих детях своих думаешь ты, когда губы, пересохшие уже не от страсти – от давней боли, шепчут ей вслед, как заклинание:
- Лилит...
И улыбка ночи касается тебя порывом ветерка:
- Ты вспомнил...
[1]דממה לילית — «дмама лейлит» — ночная тишь, иврит. Предположительно, именно от этого слова происходит имя Лилит.
[2] Согласно каббале Лилит является во сне молодым неженатым мужчинам и соблазняет их.
[3] Образ Лилит в поэме «Райская обитель» Данте Габриэля Россетти
[4] Образ Лилит, вредящей деторождению, из иудейских легенд.
[5] Мотив Лилит является архетипическим для многих культур. В данном случае образ ее сопоставляется с Ламией, царицей Ливии, возлюбленной Зевса. В средние века Ламию считали демоницей-прародительницей вампиров.
[6] В ассиро-вавилонской мифологии лилиту – юноша и девушка – демоны, духи ночи.
[7] Согласно средневековому памфлету «Алфавит» Бен-Сиры, Лилит – первая жена Адама – сбежала от него потому, что считала себя таким же творением Иеговы, как и мужчина, и добивалась равных прав с мужем.
[8] По шумерской легенде слезы Лилит даруют жизнь, а ее поцелуи – смерть.
[9] По одной из античных легенд Гера из ревности убила детей Ламии от Зевса и прокляла ее, превратив в чудовище, пожирающее младенцев.
[10] Согласно Россетти, именно змея-Лилит соблазнила Еву отведать яблоко с древа познания добра и зла, чтобы та породила братоубийцу.
[11] Когда Лилит сбежала от Адама, Иегова послал вдогонку трёх ангелов. Ангелы догнали ее и пригрозили убить, после чего Лилит поклялась, что она была послана богом и что, хотя её «функцией» является убийство младенцев, она пощадит любого ребенка, защищенного амулетом или пластинкой с её именем.
[12] Ссылка на Лилит в Завете Соломона явно отличается от каббалистической версии. В то время как персонаж текста названа Обизот, ее собственное само-описание явно идентифицирует ее с той, что была известна, как Лилит.
[13] «И я, Соломон, услышав это, и прославив бога, приказал, чтобы ее волосы были связаны, и чтобы она была повешена перед Храмом бога, чтобы все дети Израиля проходя мимо, могли бы видеть это и прославлять бога Израиля, кто дал мне власть и мудрость, и силу бога посредством этой печати». Завет Соломона.
[14] Образы взяты из болгарского текста о святых Сисинии и Сисинидоре, победивших Гилло (Гелло).
[15]Севасти́йские му́ченики - сорок воинов, в том числе и Сисиний, замученные ок. 320 в Севастии Армянской в гонение Лициния.
[16] В славянских наговорах – 12 дочерей царя Ирода, каждая из которых олицетворяет собой какую-то болезнь.
[17] Имя демоницы, похищающей детей, в греко-византийских легендах, а так же одно из имен Лилит.
[18] В иврите имя Лилит так же означает неясыть. На многих изображениях Лилит предстает с совой.
[19] У славянских и балканских народов – ведьма, пьющая по ночам кровь. Одно из имен Лилит.
[20] Согласно каббале Лилит совокупляется со смертными мужчинами, когда те спят, чтобы зачать от них демонов.
[21] Илия Фесвитянин – ветхозаветный пророк, ревностный поборник иудаизма.
[22] Согласно древней каббалистической легенде, отраженной в последствие на многих средневековых амулетах, Илия встретил Лилит, идущую за душами роженицы и младенца, и остановил ее.
[23] Имена Лилит
[24]Самаэль — первый из серафимов, и в знак своей исключительности имел не шесть а десять крыльев (каббала), второй муж Лилит, предводитель злых духов и ангел смерти (поздняя раввинская литература), князь демонов и колдун (Книга Еноха), демиург (коптское христианство), отец и предводитель Демонов, муж Лилит (Демонолатрия)
О ДРАКОНАХ И ПРИНЦЕССАХ
- Тема сегодняшнего занятия, юные леди и джентльмены, «Как найти настоящую принцессу». И нечего хихикать, господин Граадэн, вы дракон, и должны понимать, что глупые суеверия, свойственные некоторым реальностям, не повод расслабляться. А вы, господин Бергау, извольте почтить нас своим присутствием, покинув высокие эмпиреи, в которых витаете. Я приму зачет только у тех, кто выполнит практическое задание. А без теории сделать это невозможно. Так что, внимайте и не отвлекайтесь. Итак, под принцессой мы подразумеваем женскую особь любой расы, несущую в себе способность...
Бергау сел попрямее, обвил золотистым хвостом лапы, всем своим видом демонстрируя, что внимает. Премудрый мэтр Ардери грешил велеречивостью, за которой уловить смысл лекции было невозможно. Проще прочитать в учебнике. Но обещание практической работы по теме грело душу. Практика – наше все. Искрометный ум юного дракона требовал реализации самых безумных и авантюрных идей. Зачет, можно сказать, был в кармане.
- Спорим, мой аватар переплюнет твой! – язвительно просвистел над ухом сидящий за спиной Граадэн.
Бергау вздрогнул. Размечтавшись, он прослушал почти весь монолог мэтра Ардери. Аватар? Какой аватар? Зачем? Но не сознаваться же в этом давнему сопернику!
- Спорим, - равнодушно пожал плечами Бергау.
- И принцесса моя будет куда принцессистей твоей! – не сдался извечный конкурент.
- Спорим, - покладисто согласился Бергау и на это.
Он слишком точно оценивал свои возможности и понимал, что Граадэн нарывается. Мечтателя это устраивало. Будь хоть какие-то сомнения, Бергау нашел бы способ уклониться от пари.
- Ставка? – азартно поинтересовался заводила.
Бергау окинул его задумчивым взглядом. Ничего, кроме самоутверждения, золотистого дракона не интересовало. Да и что мог дать ему Грааден? Неопределенно описав хвостом дугу в воздухе, Бергау предложил:
- Лучшее воспоминание.
- Хех! – весло крякнул зеленый сокурсник. – Ты своего лишишься! На этот раз я тебя сделаю!
Бергау застыл в раздумьях. Потом отмер, повернулся к Граадэну и искренне поинтересовался:
- Ты уверен?
- Высоси лужу, сморчок! – заржал конкурент.
Щупленький Бергау только передернул крыльями.
Звонок прервал словоблудие лектора. Пора было отправляться в лабораторию...
Спустя три часа золотистый дракон печально парил в небе в направлении родной пещеры.Уверенности в том, что выиграть и этот спор с нахрапистым однокашником будет легко, у него поубавилось. Во-первых, Бергау крупно не повезло с заданием: принцессу предстояло искать в реальности, где магии вообще не было и драконы существовали только в сказках. Да и принцессы там, надо сказать, были все больше какие-то условные, как и подвиги, на которые они должны были вдохновлять паладинов. А во-вторых, до практического занятия учебник удалось просмотреть только по диагонали, Грааден всю дорогу подначивал, отвлекая, и иногда толкал под локоть, и в результате Бергау не учел один из векторов силы, и аватар у него вышел совсем крошечный. Нет чтобы создать что-то солидное, вроде статуи или барельефа, днем присматриваться к людям, а ночью оживать и высматривать среди спящих носительницу искомых способностей... Брелок! У него получился всего лишь глупый брелок для ключей!Золотистый дракон был в таком шоке от собственной неудачи, что чуть было не признал поражения перед до слез хохотавшим над его поделкой Граадэном. Положение спас преподаватель – мэтр Рарграм – похваливший Бергау за оригинальное и логичное для немагической реальности решение. Граадэну пришлось заткнуться и признать, что победу торжествовать пока рано. Тем более что брелок-то вышел довольно симпатичным и очень похожим на своего автора. Чего, кстати, нельзя было сказать о произведении конкурента.
В конце занятия мэтр Рарграм собрал готовые аватары, чтобы перекинуть их в подшефные реальности, и раздал студентам магические шары, через которые предстояло управлять своими проекциями.
Снижаясь у скалистой гряды, испещренной пещерами, Бергау сгорал от нетерпения. Очень хотелось поскорее узнать, куда же закинуло злополучный брелок. На выполнение задания отвели целую неделю, но дракон не собирался терять времени даром. Вскользь поздоровавшись с родителями и отвесив хвостом профилактический подзатыльник сестре Кардиде, студент заперся в своем гроте и приник к шару. И тут же зашипел от негодования. Не иначе как Граадэн что-то подкрутил в распределителе в момент отправки! Владелицей аватара оказалась девчушка лет пяти – ослепительно хорошенькая и еще более избалованная. Да к тому же мелкая фифа почему-то была уверена в том, что она принцесса, а принцессам все можно! Мало того, что с такой капризулей не поработаешь, так еще и смысла никакого нет – потенциал отсутствует, среда неподходящая... Да покажи он подобную «находку» мэтру Ардери, тот его вообще к экзамену не допустит! Нет, все же Граадэн дурак, если думал, что соперник попадется на такую дешевую уловку! Зло плюнув огненным сгустком в и без того опаленную стену, Бергау вдруг усмехнулся. А чего переживать-то? Нужно просто сесть, хорошенько подумать и составить план действий. Уж что-что, а думать он умеет. В отличие от конкурента, между прочим.
Спорщик снова пристально вгляделся в шар. Где-то в совсем другой реальности маленький золотистый дракончик изогнулся, вцепился зубами в карабин, крепивший его цепь к замку «молнии» смешного плюшевого рюкзачка, и со всей силы потянул пружину. Зажим раскрылся, брелок бесшумно плюхнулся в песок и поспешно зарылся в него, подальше от нескромных взглядов. Бергау перевел дыхание и раскрыл учебник.
Анне снился Антошка – почему-то маленький, лет пяти – он бегал вокруг такой знакомой песочницы в центральном парке, смеялся и звал ее, Анну, поиграть вместе. Он что-то твердил о джинне и сокровищах, зарытых в песке, требовал, упрямо встряхивая челкой, немедленно их разыскать. Анна тоже смеялась, а потом невольно поддалась задорным искоркам в глазах сына, шагнула к песочнице и... проснулась.
Привычная боль ударила в сердце, сметая с лица улыбку. Антошка... Антон... мальчик... Летом ему исполнилось бы тридцать...
Оставшиеся до звонка будильника полтора часа Анна проплакала в подушку. Когда пришло время вставать, голова казалась чугунной, а предстоящий день – пыткой. Однако женщина, как и тысячу дней до этого, заставила себя подняться и приступить к обычному утреннему ритуалу. Ледяная вода из-под крана почти не убрала отечность с лица, а лишь заставила кожу пойти уродливыми красными пятнами. Но Анне было все равно. Не то что внешность, собственная жизнь уже давно перестала ее интересовать. Женщина не понимала, зачем продолжает за нее цепляться. Наверное, только воспитанное с детства отвращение к самоубийству удерживало от последнего шага. В череде дней не было ни сегодня, ни завтра – одно сплошное вчера. Работа ради хлеба насущного и квартира, превратившаяся в мавзолей: фотографии сына, его вещи, памятные безделушки. Даже одежда Антона все так же висела в шкафу чистая и отглаженная, словно он мог в любой момент вернуться...
Спустя час Анна уже выходила из дому. Мельком взглянула на себя в зеркало, потерлась щекой о вышарканный воротник уже не по сезону теплой куртки – последнего подарка Антона. «Как пропойца выгляжу», - мелькнула в голове равнодушная мысль, но не задержалась...
Сослуживцы здоровались, привычно отводя взгляд от припухших глаз Анны. Давно знали, что она часто приходит на работу заплаканной. К обеду все следы слез исчезнут, и сотрудники начнут улыбаться вполне естественно. Анна понимала, что не может вешать на посторонних людей свое горе, старалась не проявлять его в коллективе. Не проявляла... Само проявлялось... Иногда вот так, иногда щемящими приступами тоски, когда не было сил, не то что реагировать, даже понимать шутки и причины веселья окружающих. Вот и сегодня...Перед внутренним взором все еще стоял смеющийся маленький Антошка, зовущий маму играть.
День проплывал, словно в тумане. Только работа – бесконечные ряды цифр – позволяла полностью занять мозг, помогала не думать о реальности. Анна была хорошим бухгалтером. Настолько хорошим, что ее до сих пор не пытались заменить кем-то молодым и рьяным, даже повысили. За опыт и трудолюбие ей прощали замкнутый характер, прямолинейность суждений и вечную печаль во взгляде. А для потерявшей смысл жизни женщины удовлетворение от профессионально выполненного дела, пожалуй, оставалось единственной положительной эмоцией в настоящем. Вот и этим пятничным вечером она не заметила, как разбежались по домам остальные сотрудники, засиделась, но закончила отчет по рентабельности, над которым билась с начала недели.
Выйдя из офиса в теплые весенние сумерки, Анна бездумно направилась вместе с толпой к переходу, застыла на остановке в ожидании своего автобуса. Но вдруг вздрогнула, увидев номер подкатившего транспорта. Этот шел к центральному парку, и ноги сами понесли женщину к раздвинувшимся дверям.
Такое уже бывало. Какое-нибудь счастливое воспоминание заставляло сворачивать с прямого пути, направляться в места, которые теперь могли принести только боль. Если бы была хоть могила, чтобы положить на нее цветы!
Тело сына не привезли на родину. Почему – ей не объяснили. Дали понять, что по каким-то политическим соображениям. Анна даже толком не знала, как погиб ее Антошка. Машина взорвалась. Из-за неисправности? Или в нее заложили бомбу? Маленькая независимая страна, в которой сын работал по программе «Врачи без границ», пылала пожарами революций и переворотов. Как Анна просила его не ездить туда! Но Антона словно что-то связывало с этим бурлящим котлом. Отработав год по первому контракту, он пожил дома всего три месяца. И все это время места себе не находил. А потом завербовался снова. Туда же. И больше не вернулся...
Вечером детская площадка была едва ли не самым малолюдным местом в парке. Только в дальнем ее конце стайка подростков оккупировала качели. Анна остановилась в двух шагах от песочницы и снова почти воочию увидела Антошку. Это было невыносимо! Женщина резко отвернулась, собираясь уйти, но тут же остановилась. Что-то блеснула в песке, привлекая внимание. Анна нагнулась и подняла безделушку – брелок для ключей в форме симпатичного золотистого дракончика. Бижутерия, но качественная, не из дешевых. Наверное, какая-то маленькая кривляка посеяла. Женщина мельком подумала, что нужно будет завтра прийти сюда с утра, может, объявится хозяйка. Улыбнулась впервые за день тому, что нашлось хоть какое-то дело на выходные. Бережно отряхнула остатки песка с игрушки и, опустив ее в карман, побрела по аллее к выходу из парка.
- А-а-а!!! Мой брелочек, мой дракошечка-а-а-а!!!! Хочу! Хочу! Хочу! Найди! – требовательно визжала похожая на ангелочка белокурая кроха, топала ногами и время от времени норовила пнуть ползающую на четвереньках по аллее пожилую женщину.
Анна было обрадовалась, что так быстро обнаружила растеряшку и избавит ее бабушку от изнурительного занятия. Но тут к девочке подлетела молодая дама с внешностью фотомодели.
- Ах ты моя лапушка! Ах ты моя бедная девочка! – засюсюкала она. – Ну не плачь, солнышко, не расстраивайся, а то глазки красненькие станут, никто тебя любить не будет некрасивую! Подумаешь, дракончик! Ерунда, дешевка! Мы тебе нового на заказ сделаем, золотого! – тут она повернулась к поднявшейся с колен женщине и совершенно другим тоном – жестким и холодным – пролаяла: - Мария, вы уволены! Завтра можете зайти за расчетом.
Анну передернуло. Пальцы в кармане куртки крепко сжались на брелке, так что острые края безделушки даже врезались в ладонь. Не говоря ни слова, она прошагала мимо, сама себе удивляясь: в жизни ничего чужого не взяла, а тут вдруг чуть сердце не разорвалось от мысли, что придется вернуть дракончика этому маленькому чудовищу. Лучше уж она брелок Наташе из второго подъезда отдаст. Пятнадцать лет девчонке, пофорсить хочется, а семья концы с концами еле сводит.
Нашла и нашла. Случается...
Бергау отвалился от шара и расстроено пыхнул паром. Ну что за невезение! Почему какая-то маленькая девочка с подходящим характером не могла найти аватар в песочнице?! Или хоть кто-то из тех подростков, что шумели неподалеку... Нет, престарелая тетка подобрать должна была! И ведь снова никаких способностей! Ну пусть бы пожилая принцесса, фиг с ним, главное, что нашел. Так нет же! Сильная телом и духом, самодостаточная до безобразия... печальная просто очень. Может, можно было бы и с этим поработать, но она ведь к себе никого не подпустит, сколько не бейся. Даже когда сына своего покойного от какого-то проходимца нагуляла, только радовалась, и никто ей больше не был нужен.
На всякий случай дракон проверил помянутую Наташу из второго подъезда. Но и здесь его ждало разочарование – девчонка оказалась той еще оторвой. Пришлось ненавязчиво подтолкнуть немолодую даму к мысли, что Наташе такой подарок не понравится. И что теперь делать? Опять теряться? Неоригинально... Будь новая владелица аватара не так зациклена на своем горе, стоило бы ее знакомых прощупать – глядишь, где и нашлась бы настоящая принцесса. Но этой даже брелок подарить некому! В прошлом и настоящем у одинокой женщины подходящих знакомых или родных не наблюдалось, а вероятностное будущее казалось совершенно бесперспективным из-за отсутствия потомков.
Бергау накручивал себя, настраивал на то, что нужно покинуть эту замкнутую тетку. Но в глубине души понимал, что просто не хочет делать этого. Когда уже дома, поздно вечером она прижала вдруг к щеке найденную безделушку и прикрыла глаза, дракон отчетливо уловил ее обиду на судьбу даже не за смерть сына, а за ставшую бессмысленной после его ухода жизнь.
Хотя... чем не шутит провидение... Бергау задумчиво почесал крыло хвостом. Провидение шутить любило, дракону это было известно доподлинно. Особенно, когда речь шла о пари. Главное, вовремя выяснить, кто на этот раз стал объектом приложения чувства юмора фатума – он сам или все же соперник.
Проверить возникшую вдруг версию все же стоило. А вдруг? Но, чтобы все выяснить, придется ближе познакомиться с женщиной, а это уже на грани авантюры. Впрочем, чего только не сделаешь, чтобы утереть нос Граадэну! Бергау хихикнул. Соперник и не подозревал, какие отчаянные страсти кипят за флегматичным поведением золотистого дракона. Подобного демарша от него наверняка никто не ждет. Да еще и не известно, получится ли. Но ведь он, Бергау, не может просто так отступить перед вызовом, даже если для этого придется открыть в себе какие-то новые таланты. А Граадэн, сколько бы ни строил из себя умника и великого мага, сам только на словах и крут. Бергау снова весело фыркнул, потом оглянулся на дверь. Потер нос, что свидетельствовало о крайней степени сомнения. Нет, начинать такое опасное, заведомо запретное для студента-первокурсника дело, пока родители еще не спят, было слишком рискованно. Придется делать вид, что он, как образцовый студент, штудирует теорию.
И тут же, словно в подтверждение его опасений, раздался стук в дверь и, не дожидаясь ответа, в грот ворвалась Кардида.
- Чем занимаешься? – весело поинтересовалась она, поднимая ветер мельтешащими крыльями.
Страницы учебника замелькали в воздухе. Бергау поморщился.
- Фу-у-у! – протянула сестренка. – Опять учишься! Зубрила!
- Тема интересная, - обиженно встопорщил гребень золотистый дракон.
- Какая? – Кардида развалилась на полу, явно намереваясь еще долго терзать брата своим обществом.
- Как найти настоящую принцессу, - отозвался тот без особого энтузиазма.
- Ой, а я знаю! Знаю! – непоседливая сестрица снова захлопала крыльями. – Нужно пойти в королевский дворец, а в нем обязательно будет принцесса! А если ты ее найдешь, ты ее съешь?
- Вот еще! – возмутился Бергау. – Откуда только нахваталась таких глупостей! С каких пор драконы принцессами питаются?! Мы их охраняем!
- Охраняем?.. А! Как сокровище! – сделала собственный вывод Кардида
Совсем расстроившись из-за необразованности младшей сестры, Бергау принялся объяснять:
- Принцессами, Карди, мы считаем женщин любой расы, которые способны вдохновить рыцарей на подвиги. Настоящие подвиги, а не глупые выступления вроде убить дракона. Например, искать новые знания, открывать новые земли, сразить зло... Думаешь, это любая может? Вот ради тебя точно никому подвиги совершать не придет в голову!
- Это еще почему? – обиделась драконичка.
- Потому что глупости всякие говоришь! Только благодаря настоящим принцессам можно выявить паладина добра.
- Угу... Значит, мы потому принцесс похищаем и прячем, чтобы до них только паладин мог добраться?
- Карди, передай тому, кто тебе эту чушь рассказывал, что поймаю – крылья оборву! – взвился золотистый дракон. – Никогда драконы принцесс не похищали! Сказки это все! Мы их приглашаем иногда пожить у нас, если уж совсем невмоготу дома становится. Еще и от всяких рыцарей-недоумков отбиваем. А то желающих прославиться на халяву всегда хватает, а единственный подвиг, на который способны – в трактире хвастаться.
- А рыцарей мы едим? – захлопала глазами Кардида.
- Все! – припечатал Бергау. – Иди к маме, скажи, что тебе пора ужинать. А мне заниматься нужно! Иди, иди... А то завалю зачет, пожалуюсь отцу, что из-за тебя.
Кардида надулась, но все же покинула грот брата. А Бергау, вздохнув, принялся снова листать учебник. Утешала лишь мысль, что после ужина все отправятся спать.
Только к завтраку Анна поняла, что, впервые за три года после смерти сына, улыбается без всякого повода. Это было непривычно, но ужасно приятно. Захотелось сделать что-то, чего давно не делала, куда-то пойти, одеться понарядней. Она потрясла головой, но ощущение праздника и ожидания чего-то хорошего никуда не делось. «Это все дракон», - поняла вдруг женщина. С давно забытой резвостью подскочила из-за стола и побежала в спальню. Брелок лежал на тумбочке у кровати, где она и оставила его вечером. В лучах утреннего солнца дракончик игриво подмигивал зеленными стразами глаз. «Это же он! Он мне снился!» - вспомнила вдруг Анна, и сон, о котором еще мгновение назад не было ни одной мысли, вдруг отчетливо всплыл в памяти.
Он приходил к ней, причем появился по-хозяйски, из кухни, словно проводил там ревизию. Был он ростом с человека, и Анну это несказанно удивило – ей казалось, что драконы большие. А гость словно услышал ее мысли и совершенно спокойно пояснил, что это сон, и поэтому он, дракон, может быть таким, как ему удобно. Ну и ей тоже. И улыбнулся. Улыбка дракона производила странное впечатление. Вроде бы она должна была поражать и пугать, но показалась женщине печальной и слегка виноватой. Только тут она заметила, что дракон выглядит каким-то тощим и угловатым. Как подросток. И ей захотелось его покормить. Как всегда хотелось покормить Антошку, когда он стремительно тянулся в рост. Анна не знала, что предложить странному гостю, поэтому достала из буфета коробку конфет, подаренную на восьмое марта кем-то из сослуживцев, решив, что если золотистый ящер примет такое угощение, можно будет спросить, чего бы он хотел еще. Но дракон снова все понял без слов и напомнил, что все происходит во сне, а значит, и угощение ненастоящее. И вообще, он пришел поговорить. Принес из спальни низкий пуфик и сел напротив хозяйки. Женщина хотела было предложить кресло, но поняла, что тогда дракону будет некуда девать крылья и хвост, да и ноги у него слишком короткие, чтобы было удобно было на обычном человеческом сидении.А потом гость снова улыбнулся и стал спрашивать Анну об Антоне. И впервые после смерти сына, она рассказывала о нем спокойно, не надрываясь слезами, не задыхаясь учащенным сердцебиением. Рассказывала с тихой радостью, от того что он был у нее, и каким был. Принесла альбомы с фотографиями, и дракона это очень обрадовало. Тогда Анна села на пол рядом с ним и стала вспоминать, как был сделан каждый снимок. Поначалу, похоже, рассказы не слишком занимали гостя. Но когда пошли фотографии уже взрослого Антона сначала с однокурсниками, а потом с сотрудниками из больницы и пациентами, втянулся, начал выспрашивать подробности обо всех, кто на них изображен. Голос женщины все же дрогнул, когда она перевернула страницу альбома, и взгляд упал на смеющееся лицо сына рядом с эмблемой организации «Врачи без границ». И снова подкатило чувство вины, что не удержала, отпустила... Тогда дракон обнял ее крылом. Дальше он листал альбом сам, когтистой, но вполне ловкой четырехпалой лапой, изредка спрашивая тихим проникновенным голосом, кто изображен на снимках...
Снимок! Анна вспомнила фотографию, которая почему-то больше всего заинтересовала ночного гостя. Сделанная там, в горячей точке, она не слишком нравилась матери – Антон был снят вполоборота, словно обращался к незнакомой черноволосой девушке рядом с ним. К тому же оба они держали на руках детей, и лиц было почти не разглядеть. Сжимая брелок в руке, женщина бросилась в комнату сына, вывалила тяжелые альбомы из шкафа прямо на пол. Она наизусть знала, где какой снимок, но сейчас, видимо от волнения, никак не могла найти нужную страницу.
И тут зазвонил телефон. Анна вздрогнула от неожиданности. Звонили ей редко – в основном друзья Антона, иногда, по делу, сослуживцы. Случалось, проходили недели, а свиристящая трель не разрывала тишину квартиры. Нехотя оторвавшись от своего занятия, женщина встала.
- Анна Степановна! Как вы, моя дорогая?
- Ника! – обрадовалась она.
Однокурсник и лучший друг Антона, Николай все еще работал на «Врачи без границ». Был он шутником и балагуром, а по словам сына, еще и легкомысленным, и рисковым, но преданным и порядочным. Вот и теперь, приезжая в отпуск, Ника никогда не забывал о матери погибшего товарища, всегда заходил, приносил какие-то подарки, рассказывал о себе. И Анна словно оживала, ей начинало казаться, что Антон тоже там, с друзьями, живой, просто занят сильно. Так легко было бы простить ему невнимание!
- Анна Степановна, я только с самолета. Сегодня, наверное, не смогу, а завтра к вам, обязательно. Вы успокойте меня, скажите, как дела, как здоровье?
- Да что со мной может быть, Никуша? Ты же знаешь, я закаленная старая кляча. Ничто меня не берет... – хотела отшутиться, но голос упал на последних словах.
- И все одна, - не спросил, а просто высказал мысль вслух Николай.
- Ну почему одна? – засмеялась Анна, чтобы не заострять внимание на больной теме. – Вот завтра ко мне красивый молодой человек в гости собирается!
- Собирается, собирается! – Ника тоже рассмеялся. – Ну, раз вы шутите, значит, здоровы. Это замечательно! На работе как? Не обижают?
- Еще бы они меня обижали! – хмыкнула женщина. – Они без меня всю бухгалтерию завалят. Наоборот, можешь поздравить, я теперь зам. начальника отдела по финансовому планированию. Зарплату, конечно, подняли, - она не стала добавлять, что ей одной не нужны эти деньги.
- Отлично! – обрадовался Николай так, словно сам получил повышение. – Ох, как вы меня порадовали, Анна Степановна!
- Да ну тебя! Подхалим! Сам-то как? Что у тебя нового?
- Много чего! Очень-очень много! Завтра расскажу все. Потерпите? А то мне сейчас еще несколько зеленых сигнальных звонков сделать нужно.
- Беги уж! Спасибо, что позвонил, Никуша!
- До завтра, Анна Степановна!
Звонок Ники всколыхнул в душе радостную суету. Анна быстро оделась, даже покрутилась перед зеркалом, оценивая свой внешний вид. Покачала головой, глядя на отросшие волосы с седыми корнями. Почему-то не хотелось, чтобы друг сына видел ее опустившейся. И тут же решила, что рынок – рынком, а в парикмахерскую зайти нужно.
Домой Анна вернулась далеко за полдень и сразу взялась готовить – Николай не предупредил, когда именно зайдет, а хотелось встретить его накрытым столом. Слишком редко в последнее время ей выпадала возможность похозяйничать для кого-то. А ведь она так любила побаловать Антошку чем-то вкусненьким! Почему-то в этот раз мысль о сыне не принесла привычной боли, а промелькнула, пронеслась, оставив лишь ворошок тепла где-то на грани сознания.
Когда вечером, скорее, по привычке, чем по необходимости она зашла в комнату Антона, то удивилась разбросанным по полу альбомам. Даже не сразу вспомнила, зачем их доставала. А вспомнив, уже не нашла в себе сил искать ту фотографию. Просто убрала все на место, сжала в руке валявшийся тут же брелок и снова отнесла его на прикроватную тумбочку...
Бергау раздирали противоречивые чувства: ужас от содеянного, восторг от собственной значимости и чужая, ненароком прилепившаяся к сердцу печаль. Магия морфеобщения, которую юный дракон применил к владелице аватара, не была ни сложной, ни сильной – она была особенной, доступной далеко не каждому. Немногие, владевшие этим даром, пользовались почетом и уважением среди сородичей. Бергау давно задумывал попробовать нечто подобное, мечтал, что сможет чем-то выделиться на фоне остальных студентов. И у него все получилось! Теперь бы еще придумать, как рассказать об этом родителям... Они, конечно, обрадуются его успехам, но и по головке не погладят за самодеятельность. Такие эксперименты только с наставником проводить разрешается. А может, не стоит пока говорить? А то ведь и в университет сообщат. А там его сразу в другую группу перекинут, индивидуальные занятия добавят... Нет, кому надо?!
Бергау подумал, что нужно будет потом магически почистить свой шар, чтобы на нем не осталось следов контакта. А то, неровен час, мэтр Аргери решит проверить его работу пошагово. И так пришлось такую многоходовку провернуть, что запутаться можно – будет старик бурчать и требовать объяснений. А если еще и в морфеобщении признаться, то вообще неделю разбираться будет.
Конечно, стоило бы замести все следы сразу, но Бергау никак не мог заставить себя это сделать. Так уж вышло, что после первого сеанса связи с Анной он слишком устал и был откровенно шокирован собственной дерзостью, даже напуган. Поэтому ему и в голову не пришло почистить шар. А на следующий день искушение еще раз проверить свои возможности оказалось настолько сильным, а желание хоть чем-то помочь одинокой женщине настолько пронзительным, что любопытный студиозус не выдержал и снова нанес визит в сон временной хозяйки аватара. На этот раз ему не нужно было выяснять что-то о возможной принцессе – он и так все уже знал и даже успел слегка подкорректировать прошлое. Оставалось только ждать развития желанных событий. Но Анна – вот ведь чудо-то! – поверила, что дракон из ее сна и похожий на него брелок принесут ей облегчение от непроходящей душевной боли. И даже как-то неловко было разочаровать ее, обмануть надежды, не сдержать обещание.
К тому же золотистому дракону пришла в голову мысль, что женщина не просто так оказалась в парке у песочницы. И каково же было его облегчение, когда Анна рассказала о своем сне! Провидение, определенно в этот раз было на стороне Бергау.
Юный спорщик мечтательно вздохнул, предвкушая громкую победу, но тут же подскочил – тяжелая лапа Граадэна опустилась ему на хвост.
- Спишь, что ли?! – заржал соперник. – Спи, спи! Мешать не стану. Пока ты спишь, я принцессу найду!
- Ищи, - Бергау скроил свою обычную равнодушно-флегматичную мину.
- А че такой спокойный-то? – удивился зеленый. – Можно подумать, ты уже задание выполнил!
- Выполнил, - согласился золотистый.
- Чего?! – взревел Граадэн, но вдруг прищурился и язвительно поинтересовался: - Небось сразу к принцессе аватар попал?
Бергау, лишний раз убедившись, что конкурент приложил руку к распределению, индифферентно пожал плечами.
- Сразу – не сразу... Тебе-то что? Мэтр Ардери рассудит, чья принцесса лучше. Со своим корявым аватаром ты уже пролетел. Не дракон, а горгулья какая-то...
Договорить он не успел. Граадэн взревел и вцепился когтями в основание крыла соперника. Бергау, не ожидавший нападения, пыхнул раскаленным пламенем, ослепив задиру...
- Огнем! В товарища! Прямо в глаза! Этому я тебя учил?! Так тебя воспитывали?!
Провинившийся золотистый дракон понуро выслушивал монолог папаши, не смея вставить ни слова. Оправдания вроде «он первый начал» все равно ни к чему бы не привели. Надо отдать должное господину Регразу – отцу Бергау – в Академии его выступления носили совсем иной характер. Там пятый угол искали не только возмущенные родители Граадэна, но и вся профессура во главе с ректором. И теперь нашкодивший спорщик был согласен выслушать лекцию о своем безнравственном поведении, только бы папа не передумал его защищать. Правда, родитель разошелся не на шутку. Нотация грозила затянуться на несколько часов. Да еще и мама время от времени совала нос в грот и подливала масла в огонь папенькиного красноречия. Переминаясь с ноги на ногу, Бергау мысленно давно покинул кабинет отца. Размышления его витали вокруг неопределенного будущего. Сегодняшний инцидент поставил крест на давней дружбе-вражде, на вечном соперничестве с Грааденом. Золотистый дракон совсем этого не хотел и не планировал. Все произошло случайно. Дурная привычка, не пресекаемая, кстати, родителями, выпускать огненные шары в момент испуга и раздражения повлекла за собой серьезные последствия. Бергау оказался кругом-бегом виноват, а на вырванные у основания его крыла чешуйки никто не обратил внимания. Корни, между прочим, до сих пор саднили.
Золотистый дракон передернул плечами, и из крошечной ранки заструилась алая струйка крови. Он бы и не заметил, не загляни в этот момент мама для поддержания воспитательного процесса. Но воспитание воспитанием, а детский травматизм всегда стоял для леди Бридраги на первом месте. Издав пронзительный рык, она обняла сына и принялась залечивать ранки своим теплым дыханием. Господин Реграз сразу замолчал, понимая, что продолжать нотацию в такой ситуации бессмысленно. А Бергау, не сопротивляясь, последовал в свой грот, где ему велено было сейчас же ложиться спать, приходить в себя и не думать ни о чем плохом.
Увы, о плохом все же думалось, причем крайне настойчиво. Конечно, Грааден не лишился глаз, но пару дней ему придется походить с повязкой, а это значит, что соперник может не успеть выполнить задание, и тогда победа Бергау окажется нечестной. А ведь он так старался! Даже морфеобщению научился...
Эта мысль слегка взбодрила опечаленного драчуна. И не потому, что он чего-то достиг, а потому что Анна вдруг показалась единственным существом, которое сможет его понять. И простить совершенную глупость. Точнее убедить простить за нее самого себя. И заставить поверить, что все еще может быть хорошо, все еще исправится. Да стоило просто поговорить с ней ради того, чтобы убедиться: старания были не напрасны.
Даже не опасаясь того, что кто-то может вломиться в его грот, Бергау достал шар...
Ника появился в квартире Анны даже раньше, чем она могла себе представить. В десять утра звонок в дверь заставил ее вздрогнуть, а толпа в белых халатах, появившаяся на пороге, повергла в шок.
- Анна Степановна, не пугайтесь! – засмеялся Ника. – Это мои коллеги со скорой. Вы уж простите мою недоверчивость, но мне нужно точно знать, что вы действительно здоровы.
Сопротивляться напору этих веселых, шумных и в то же время профессионально-сосредоточенных молодых людей было невозможно. В течение следующего часа у Анны взяли все возможные анализы, проверили чуть ли не все органы на каких-то невероятных приборах, о существовании которых она прежде даже не догадывалась.
- Вот уж не думала, что у нас скорые так хорошо оборудованы, - задумчиво произнесла женщина, когда они с Никой остались вдвоем. Задержаться на поздний завтрак бригада отказалась, и Анна едва ли не силой заставила их взять с собой объемный пакет с пирогами и сладостями.
- Я нашел лучшую, - хихикнул Николай. – Нет, ну правда, Анна Степановна, вы когда вообще в последний раз к врачу ходили?
- Давно... – призналась она. – Да не болит у меня ничего, Никуша... Душа вот только...
- Все будет хорошо, мама Аня, - Ника накрыл ее ладонь своей, и Анна едва не расплакалась от этого забытого уже обращения. Почему-то после смерти Антона его друзья перестали так ее называть. Щадили, что ли? Напрасно...
Ночью опять, уже в третий раз, пришел дракон. Он был чем-то расстроен, улыбка казалась особенно виноватой. И Анна снова увидела в нем угловатого подростка, впервые столкнувшегося с недетскими проблемами. И пожалела, что у нее нет таких же крыльев, чтобы обнять и спрятать от всех бед. Дракон, наверное, снова услышал ее мысли, потому что глаза его стали вдруг удивленно-благодарными. В этот раз он почти ничего не спрашивал, просто позволял женщине рассказывать о том, о чем хотелось говорить. И все же его присутствие во сне успокаивало, позволяло надеяться начать следующий день если не с улыбки, то без слез. А еще гость вдруг стал очень настаивать, чтобы Анна доверяла Николаю и ничего не боялась. Она не поняла, чего не должна бояться. Ну, внимательный мальчик Ника, беспокоится о ее здоровье. Вон, даже друзей поднял, на дом передвижную клинику привез. Чего пугаться-то? Возможного смертельного диагноза? Да пусть был бы! Все лучше, чем такая жизнь. Но дракона почему-то очень возмутила эта ее мысль, и Анна невольно устыдилась под его осуждающим взглядом. А он снова обнял ее крылом...
На работе утро понедельника, как и обычно, выдалось суматошным и довольно бестолковым. Анна просматривала сводки, распределяла задания среди младших сотрудников. Самой углубиться в расчеты времени не было. Но, как ни странно, сегодня это ее почти не раздражало, и она удивляла сослуживцев изредка мелькавшей на обычно бесстрастном лице мимолетной улыбкой. А когда столкнулась с выходившим из отдела кадров Николаем, даже нервно рассмеялась от удивления.
- Откуда ты здесь взялся, Никуша?! Неужели мы теперь и врачей в штат набираем?
- Всего лишь навожу справки о вашем финансовом положении, - ответил он, скроив совершенно честное лицо.
- Зачем?! – опешила женщина.
Но Ника только приложил палец к губам, заговорщицки подмигнул, чмокнул ее в щеку и убежал.
Анна покачала головой и нахмурилась. Но в следующий миг вспомнила наставления дракона, пожала плечами и решила не обращать внимания. Мальчик просто о ней беспокоится.
Однако странности в Никином поведении на этом не закончились. Он снова возник перед самым обеденным перерывом и, воззрившись на женщину умоляющими глазами, попросил:
- Анна Степановна! Мне срочно нужны документы на вашу квартиру! Вы не думайте, никаких доверенностей или еще чего. Только подтверждение вашего права собственности. Я уже и в реестре договорился, готово все, вам только нужно прийти, подписаться и получить их на руки. Пойдемте, а?
- Никуша! Да зачем тебе это?!
Николай согнулся в шутовском поклоне, схватил женщину за руку и приник к ней губами.
- Я, может, на вас жениться хочу! Должен же я знать, какое меня ждет приданое!
Анна не выдержала и расхохоталась.
- Балбес! – шлепнула Нику по лбу тонкой папкой. – Правду говори, а то не пойду никуда!
- Ну Анна Степановна-а-а-а! – заныл тот.
И она вдруг почувствовала, что даже если Николай втягивает ее в какую-то аферу, отказать ему все равно не сможет. А возникшее тут же ощущение прохладного драконьего крыла на плече успокоило окончательно...
Вечером Ника позвонил, сообщил, что анализы отличные, вот разве что за холестерином последить не мешало бы. А потом извинился и сказал, что ему срочно нужно уехать на пару дней. Но обещал появиться до конца недели.
Анну холестерин волновал мало, как и вообще состояние своего здоровья. А вот внезапный отъезд Николая расстроил. За эти два дня она почувствовала себя почти живой, небезразличной кому-то, нужной. Пришлось напомнить себе, что и сыну-то старалась ни в чем не стать обузой, что уж говорить о постороннем, в сущности, молодом человеке.
Три дня пролетели, похожие друг на друга. Пару раз Анна задумывалась, зачем Нике могли понадобиться ее документы. Но усмотреть в его действиях какой-то смысл не получалось, а верить в то, что этот чудесный мальчик замыслил что-то недоброе для нее, женщина не хотела и не могла. Да и дракон, когда она спросила у него совета, только улыбнулся и сказал, что все правильно, все так и должно быть.
А в четверг вечером раздался звонок в дверь. Ника стоял на пороге какой-то слишком серьезный и торжественный, не улыбнулся в ответ на улыбку Анны, не шагнул в прихожую.
- Анна Степановна, - произнес он сухо, почти официально, но голос вдруг дрогнул. – Я... – замялся, перевел дыхание и выпалил: - Вот зачем мне нужны были справки! – и шагнул в сторону. – Это Лайза. Вы, конечно, можете отказаться. Она не говорит по-русски, но ведь научится... Ей три года всего... И у нее больше никого нет. Мать тоже погибла полгода назад. Я случайно узнал...
Он продолжал еще что-то объяснять, но женщина уже не слышала. Со смуглого, обрамленного черными волосами личика маленькой девочки на нее смотрели серые глаза Антона. Анна опустилась на колени, протянула руки к крохе, цепляющейся за брюки Николая. Та еще теснее прижалась кмужчине. Женщина подалась вперед, и тут что-то брякнуло тихо и засверкало у самых ее ног – из кармана фартука выпал брелок. Глаза малышки расширились от любопытства. Анна подняла безделушку за карабин, покачивая на цепочке, и протянула девочке. Крошечная ладошка разжалась, робко раскрылась навстречу. Женщина вложила в нее дракончика и мягко сжала пальчики.
- Он принесет тебе счастье, Лайза, - прошептала Анна. – Ты должна быть самой счастливой девочкой на свете!
И кроха, словно поняла ее слова, мгновение внимательно рассматривала золоченый брелок, а потом шагнула вперед и прижалась к груди женщины.
Мэтр Аргери задумчиво побарабанил когтями по скале, служившей ему кафедрой. Золотистый дракон обеспокоенно заерзал. Встопорщенный гребень почтенного старца и оскаленные клыки маячившего за его спиной хмурого мэтра Рарграма не предвещали ничего хорошего. Как и ядовитая ухмылка стоявшего чуть поодаль Граадэна, уже сдавшего зачет на твердую четверку.
- Мне бы не следовало принимать у вас это работу, господин Бергау, - ворчливо сообщил Аргери. – Вся она, от начала до конца свидетельствует о том, что вы ознакомились с теорией весьма поверхностно. Как?! – рявкнул он вдруг так, что несчастный студиозус чуть не сорвался с места в небо. – Как можно было не распознать настоящую принцессу в женщине, которая нашла брелок?! Умная, сильная, самодостаточная! Да вас самого, господин Бергау, не обошло стороной ее обаяние! Ваша авантюрная выходка едва не привела к зависимости! Ради Неба, зачем вам понадобилось вмешиваться в прошлое, подкидывать знакомому Анны информацию о внучке?! Чем вас не устроила она сама?!
- Но... – Бергау растерянно захлопал глазами.
- Что «но»?! – еще пуще вызверился мэтр Аргери. – Разве вы не видели, что Николай в лепешку расшибался ради нее?! Разве не заметили, с каким теплом и сочувствием относятся к ней на работе, как ценят?! Провидение привело ваш аватар прямо к настоящей принцессе, а вы!..
- Вот именно! – обиделся вдруг золотистый дракон. – Провидение привело! А у меня было задание самому найти принцессу!
Престарелый лектор растерянно клацнул челюстью. Встопорщил и снова опустил крылья. С сомнением покосился на коллегу. Мэтр Раграм продолжал неопределенно скалиться. Аргери задумчиво постучал по земле кончиком хвоста.
- Хм... – выпустил он облако пара. – Ну, если так... Да-с... Тогда... тогда должен признать, вы проделали отличную работу... И даже учитывая вашу самодеятельность с морфеобщением...
Бергау в ужасе вздрогнул. Дотянул до последнего, навещал Анну, и даже вчера, когда у аватара уже появилась новая владелица, пытался проникнуть в сон женщины. Не получилось, конечно... И он так расстроился, что даже не вспомнил о том, что шар нужно почистить! До сих пор сердце щемит. Неужели мэтр Аргери прав, и он, Бергау, в самом деле попал в зависимость от Анны?! Но...
- Надеюсь, теперь вы понимаете, господин Бергау, почему драконы иногда похищают принцесс? - старый профессор больше не злился, а смотрел на золотистого студента с сочувствием и долей иронии.
- Похищают?! – совсем растерялся Бергау.
- Ну не на пустом месте же возникают сказки, - наконец вставил свое слово мэтр Раграм. – Вам еще повезло, что вы так ответственно отнеслись к заданию и добровольно переместили аватар в новые руки. Но я бы вам не советовал прибегать к морфеобщению с маленькой девочкой. Прежде следует научиться пользоваться своим даром.
Мэтр Аргери покачал головой и вздохнул.
- Мне будет не хватать вас в своем классе, господин Бергау. С вашими способностями и эмоциональностью не стоит специализироваться на контроле. Мы посовещались с ректором и решили перевести вас на факультет мониторинга. Там вам самое место. Конечно, понадобится пройти дополнительный курс по специальности. Зайдите потом на кафедру морфеобщения, - он помолчал и официально добавил: - Вы провели прекрасную многоходовую комбинацию, чтобы выполнить задание. По своему предмету я ставлю высший балл.
Бергау сник, понимая, что оправдываются его худшие опасения. Выигранное пари уже не радовало. А еще золотистый дракон вдруг понял, что в их спорах с Граадэном именно он всегда был подлецом. Потому что знал, что сильнее. Что умнее. А теперь еще и противника выбил с дистанции запрещенным приемом. Бергау покосился на однокашника. Тот выглядел пришибленным и растерянным, но взгляд соперника встретил открыто, вскинул голову и сделал крошечный шажок навстречу.
- Я могу идти? – спросил Бергау у преподавателей.
- Идите, юноша, - кивнул мэтр Рарграм и, отвернувшись, пригласил следующего студента.
- Держи, - Граадэн хмуро протянул конкуренту дрожавший на ладони непоседливый шарик голубого света. – Ты выиграл. Теперь мое лучшее воспоминание – твое.
Золотистый дракон замялся. Собственная победа уже совсем его не радовала.
- Я выиграл его нечестно, - нашел он в себе силы признаться.
- Брось! Пари есть пари. И не заморачивайся: задание я выполнил в первый же день, так что временная слепота ни на что уже не повлияла.
- Все равно... – начал было победитель, но Граадэн не стал слушать, силой впихнул шарик в лапу соперника, развернулся и пошел прочь.
А Бергау окутало теплое сияние, и через голубоватую дымку он увидел себя и Граадэна, совсем маленьких, только вылупившихся, спорящих о том, кто первый сможет взлететь. Потом они побежали к обрыву, и вот уже упругий ветер наполнил слабые пока крылья, вскинул к небесам двух дракончиков. Они взлетели вместе. Никто не выиграл...
- Постой! – закричал Бергау и бросился вслед за приятелем. Граадэн нехотя обернулся. – Ты... ты не прав... Мы оба... оба проиграли... Вот, держи... - он сотворил простенькое заклинание, и в когтях затрепетал крошечный лиловый светлячок.
- Отстань! – зарычал зеленый, шарахаясь от воспоминания.
– Да нет же! Ты не понимаешь! Может... может, оно и не лучшее, но... важное... И ты... тебе... ты же остаешься, тебе нужно знать, какие они – настоящие принцессы!
Граадэн злобно фыркнул, но все же протянул лапу к шарику. На мгновение золотистому дракону показалось, что он сейчас лишится чего-то очень дорогого. Но не остановился. И почти сразу испытал облегчение и уверенность в правильности своего поступка. Глаза зеленого изумленно расширились, на морде проступила растерянная и счастливая улыбка. Бергау в последний раз ощутил восторженное удивление от желания бескрылой женщины обнять дракона крыльями.
Он не стал ждать, пока Граадэн придет в себя. Повернулся и побрел в ректорат, выяснять расписание индивидуальных занятий. Другу детства полезно знать, каким опасным и благородным делом ему предстоит заниматься. А самого Бергау ждали морфеобщение и мониторинг. Пожалуй, оно и к лучшему... Ну их, этих принцесс!
О ЛЮБВИ, О ВЕРЕ...
Но Медея, Медея, сладкая ведьма, как бы мы могли править вместе!
Генри Каттнер. «Темный мир»
Войдя в ресторан «Церера», Берт на мгновение застыл, остро ощутив собственное несоответствие изысканному интерьеру модного заведения. Мысленно чертыхнулся. Из-за проклятой спешки он плохо подготовился, следовало учесть дресс-код. Впрочем, это не имело особого значения. Годы практики научили его ассимилироваться в любом окружении. Первые недоуменные взгляды на человека в потертых джинсах и тяжелых ботинках, так несочетающихся с фрачными официантами и хрупким фарфором, вскоре сменятся уважительной заинтересованностью. Привлекать к себе ровно столько, сколько нужно, и именно такое, как необходимо, тоже было частью работы. И раз сейчас предстояло стать богатым гурманом, он им станет.
- Чем могу служить, сэр? – выражение физиономии метрдотеля соответствовало словам «пошел вон!», но выучка не позволяла нарушить предписанные правила поведения.
- Столик, бокал «Альбер Бишо» и меню, - взгляд Берта скользнул по прислуге с равнодушием пули, прошибающей картонную коробку. Дорогая, но изрядно запыленная куртка полетела в сторону администратора, и тот, подчиняясь рефлексу, ловко ее поймал. А потом недоуменно уставился на нежданный приз. – Ой, простите, - молодой человек сверкнул белозубой улыбкой, потянулся к карману своей одежды и, выхватив бумажник, незаметным движением престидижитатора приоткрыл его так, чтобы одна из пластиковых карт – платиновая «виза» – выскользнула на пол.
Метрдотель проявил неожиданную резвость и ловко подхватил ее у самого пола. Глаза его дрогнули и приняли подобострастное выражение.
Расположившись за столиком, Берт раскрыл меню и пригубил золотистый напиток из запотевшего бокала, пробежал взглядом по залу. Обеденное время еще только приближалось, а свободных мест уже почти не было. «Церера» явно пользовалась успехом. Найти клиентку в такой толпе будет непросто. Но никаких других зацепок ему не дали. Чем ведьму привлек ресторан для гурманов, еще предстояло выяснить, но то, что посещать каждый день такое дорогое заведение ей по карману, стало сюрпризом. Похоже, Меделайн процветала. Интересно, за счет чего?
Любопытство не было праздным. Ни одному простому смертному не под силу справиться с демоном. Берт не родился волшебником. Так фишка легла, и с этим ничего нельзя было поделать. Как ничего нельзя было поделать и с выбором профессии – Орден не отпускает своих детей. Но он оберегает их и помогает во всем. Сын чистильщика, Берт был обречен пойти по стопам отца. То, что он не унаследовал дар родителя, усложнило жизнь, но в то же время заставило стать лучшим из лучших во всем остальном: во владении любыми видами оружия, в мимикрии, в умении анализировать ситуацию и просчитывать ее на несколько ходов вперед. Когда он впервые обыграл Магистра в шахматы, старик тихо засмеялся, похлопал ученика по плечу и предрек:
- Ты станешь великим, мальчик. Маги еще почтут за честь служить тебе.
Амбиции Берта так далеко не распространялись. Убивать демонов – вот все, о чем он мечтал. Чтобы отомстить за мать, ставшую заложницей в этой тайной войне и застреленную вопреки договоренностям. И за отца, погибшего во время одной из схваток. Это потом он понял, как важно иметь рядом мага, которому можешь доверять. Особенно для него – не-волшебника. Кто еще смог бы зарядить амулеты, создать защиту, да просто наделить способностью справиться с тварью? Только тот, кто нес в себе частичку ее крови. Слишком малую частичку для того, чтобы память предков позволяла принять демоническую ипостась, но достаточную, чтобы черпать из нее нечеловеческую силу. Берт в своей сравнительно недолгой жизни так и не встретил никого, кто стал бы его напарником. Только сам Магистр работал с ним – Магистр, сделавший целью своей жизни уничтожить в мире не только всех демонов, но и себе подобных носителей их генетики. Едва ли не сильнейший из современных волшебников, он укрепил орден, не только давая лучшее во всех отношениях образование его потомственным рыцарям, но и собирая по всему миру тех, кто даже не ведал о своих корнях, но носил в себе искру волшебства. Некоторые его оппоненты считали подобную политику рискованной, ведь среди присоединившихся к ордену молодых магов мог оказаться разведчик демонов. Однако величие Магистра было не только в его уме и способностях. Он умел заразить своими идеями любого, увлечь за собой, заставить принять его доктрину и следовать ей, как путеводной звезде. Возможно, это было следствием волшбы и противоречило букве устава ордена, но от духа великой цели старик не отступал никогда. И вера его была настолько крепка, что Берт не сомневался: приди час избавления от демонов при жизни Магистра, окажись тот последним магом на Земле – сам наложит на себя руки. Для самого молодого чистильщика вера не имела такого значения. Ему просто нравилось убивать тварей, он считал это правильным. Отец, человек религиозный до фанатизма, нередко ремнем учил его богобоязненности, чем на долгие годы отбил у сына охоту задумываться о духовном. Берт даже после его смерти не проникся родительскими убеждениями и оставил себе на память лишь кое-что из оружия и амуниции демоноборца, а все реликвии, бережно хранимые отцом в доме, отдал в церковь. Надо отдать должное Магистру, он никогда не давил на ученика в вопросе веры. Казалось, старику хватает и профессиональных навыков подающего большие надежды рыцаря Ордена.
Но даже духовный отец и наставник не мог надолго дать своему ученику силу. Да и воспользоваться ей в толпе ни о чем не подозревающих смертных, подобных посетителям «Цереры», стало бы непростительным расточительством. Максимальной концентрации могущества можно было добиться лишь в логове демона, в месте, которое он считал своим земным домом. А чтобы не растратить драгоценный дар еще до битвы, проникнуть в жилище твари следовало беспрепятственно, получив приглашение от нее самой. Вот потому Берт надеялся узнать, чем занимается в мире людей ведьма. Появление на пороге ее дома в качестве клиента или делового партнера не вызвало бы подозрения. Однако все, связанное с Меделайн, было окутано плотной завесой тайны. Два часа назад, когда пришло задание с грифом «сверхсрочно», чистильщик даже не слышал о ведьме, а в прилагавшемся досье единственной конкретной информацией оказалось название этого ресторана.
Берт окинул взглядом обеденный зал и снова не смог с уверенностью сказать, что клиентка уже здесь. Любая из элегантных посетительниц могла оказаться ведьмой. Чистильщик с тоской подумал, что придется вглядываться в каждое лицо, стараясь найти ту, чьи черты станут расплываться. Таково уж свойство человеческой ипостаси демона: чем пристальней смотришь в лицо, тем сложнее воспринимать его в целом. Именно поэтому в досье не было фотографии – под беспристрастным оком объектива твари выглядели расплывчато, и изображения не годились для опознания. Ничего, он найдет повод посмотреть в лицо каждой из присутствующих женщин. Это его работа. Но сначала – обед...
В тепле плавно покачивающегося такси Меделайн окончательно расслабилась. Сообщение, полученное всего час назад, разрушило все ее планы на казавшийся таким мирным и спокойным день. За десятилетия, проведенные среди людей, она успела привыкнуть к этому спокойствию и забыть о главной цели своего внедрения. Но не так давно Высший потребовал, чтобы она разделила с ним кров и помогла в построении пентаграмм прохода. А это означало, что операция переходит в завершающую стадию. Спящему агенту Меделайн пришла пора вступать в игру: Высший доподлинно определил Предреченного. Ее выход. Беспокоило только то, что шеф до сих пор не посчитал нужным показать ей фотографию клиента. Настолько полагается на неординарные способности демоницы? Или подстраховался? Если он ошибся, и парень, который сейчас идет по ее, Меделайн, следу, не Предреченный, то в провале операции будет виновата только она. Впрочем, какая разница? Провал будет означать и ее смерть тоже, так что, его просто не должно быть. И не будет.
Ведьма вздохнула и прикрыла глаза. Ведьма! Ей нравилось быть ею. Нравилось человеческое тело, нравилась власть, которую она имела над другими. Не слишком много, но и этого было достаточно, чтобы обеспечить себе в этом мире маленький кусочек такого заманчивого человеческого комфорта. Меделайн завидовала людям. Они были так наивны в своем убеждении, что являются высшей расой! И в то же время, сильны своим неведеньем. Не зная, что хрупки и эфемерны, люди позволяли себе просто жить, к чему-то стремиться, радоваться свершениям. Они поддавались страстям и находили счастье даже в страданиях. Иногда демоница позволяла себе забыть, кто она, и становилась одной из них. И тогда чувствовала себя куда более живой, чем у себя на родине, а порой даже счастливой. Как ни странно, понимание прелести жизни в этом мире пришло к ней совсем недавно. Много лет каждый прожитый здесь день становился для Меделайн преодоленным этапом, выполненной частью большой работы. Она и не заметила, как полюбила этот мир и людей. Но теперь работа была ей в радость. Ведьма даже немного жалела, что когда-нибудь время детских забав для человечества кончится, да и само оно растворится в демонической сущности завоевателей. Неужели час настал? От этой мысли становилось жутковато и грустно.
Столетия назад, когда был найден этот мир, первая волна экспансии принялась готовить плацдарм для масштабного вторжения. Но все оказалось не так просто. У людей была вера – самое мощное оружие против демонов. Казавшаяся поначалу такой легкой задача вдруг превратилась из кратковременной войны в затяжную осаду. Первым переселенцам пришлось переквалифицироваться в разведчиков. Несмотря на возникшие сложности с проникновением во враждебный мир, сеть росла, опутывала самые влиятельные институты человеческого социума, демоны внедрялись даже в церковные организации. Планомерно осуществлялась ассимиляция с местным населением – подготавливалась пятая колонна. А потом кто-то допустил ошибку и выдал себя. Началась охота на ведьм. Под угрозой оказалась работа многих веков. А неблагодарные потомки – в основном, в четвертом и пятом поколении, те, кто уже не знал демонической ипостаси, но еще был способен управлять магией, – восстали против могущественных предков. Так появился Орден. И стал силой, способной раз и навсегда положить конец вторжению.
В родном мире Меделайн лучшие умы занялись решением возникшей проблемы. Предателей было бы проще простого задавить силой, но этот вариант отбросили сразу. Во-первых, тогда пришлось бы рассекретить слишком много внедренных в человеческий мир демонов, ведь канал связи с материнской реальностью слишком ослаб, чтобы пропустить подготовленную группу боевиков. Во-вторых, Орден был надежно законспирирован, его рыцари знали лишь тех соратников, что входили в их небольшие группы, и значит, уничтожить врага одним ударом не получилось бы. Теоретики и оракулы ломали головы, пытаясь определить ставший вдруг сомнительным путь к победе. И наконец прозвучало пророчество: «Когда сильный обоснуется в стане врага, взрастет тот, в ком изжила себя кровь великих. Лишь ему в стремлении уничтожить станет под силу возродить. И вера его обратится против него, и откроет он путь своим предкам».
Демоны принялись внедрять своих агентов в Орден. Попыток было много и далеко не все они оказывались провальными. Несколько раз шпионы даже сталкивались с уже изжившими в себе магию потомками себе подобных. Но ни в ком из них так и не опознали Предреченного. То ли агентам не хватало ума и воли направить подопечных на нужный им путь, то ли люди оказывались не слишком сильны духом или, наоборот, слишком сильны в вере, но пророчество не спешило исполняться. И вот наконец послушником, а потом и воином Ордена стал один из Высших демонов. Понадобилось больше полувека его кропотливой работы, чтобы составить почти полный список рыцарей-демоноборцев. И обнаружить среди них Предреченного. И из всех спящих агентов для выполнения эпохальной миссии была избрана именно она, Меделайн.
Что ж, демоница была одним из сильнейших магов в шпионской сети, давно добивалась повышения и заслужила подобное доверие. Правда, если Высший сомневался в точности своего анализа, выходило, что именно она окажется разменной монетой. Ведьма скрипнула зубами. Прозреть замыслы шефа ей было не дано. Оставалось надеяться на лучшее и готовиться к худшему. На мгновение захотелось забыть о задании, окунуться в мир людей, побыть среди них простой смертной со свойственными смертным страстями и заблуждениями. Каждый день открывать для себя что-то новое в этом мире. Удивляться мимолетным вещам вроде закатов и распустившегося цветка. Кружить головы мужчинам и влюбляться самой, пусть мимолетно. Заводить друзей. Доверять...
«Не расслабляйся!», - одернула себя Меделайн, сообразив, куда заводят ее мечты. Было странно иногда настолько остро ощущать себя человеком. Впрочем... Промелькнувшая мысль заставила ведьму улыбнуться в предвкушении. Она была мастером в своем деле. За столько лет никому даже в голову не пришло заподозрить в ней что-то сверхъестественное, связать с таинственными событиями, происходящими иногда под носом у обывателей. Крайним всегда оказывался кто-то другой. Так почему бы и теперь не загрести жар чужими руками? Итак, решено! Ей нужен спутник и защитник! Не дурак, но и ненастолько сообразительный, чтобы почувствовать неладное, лишенный магии, но сильный и тренированный, чтобы смог хоть ненадолго послужить щитом в предстоящей схватке с Предреченным. Она найдет его. Всегда умела находить нужных людей. Но сначала, раз уж ей предписано работать сегодня в «Церере», – обед. Тем более шеф обещал, что он станет каким-то особенным.
Берт узнал Меделайн сразу, едва та переступила порог ресторана. Ведьма была ослепительно хороша, но красота воспринималась на уровне подсознания – запомнить черты лица не удавалось. Он улыбнулся, слегка удивившись тому, как все оказалось просто. Впрочем, везение нередко улыбалось ему мимолетно. Никогда в большом – тут Берт не полагался на удачу, предпочитал все планировать и предусматривать. Но в малом и незначительном Фортуна не отказывалась облегчить жизнь чистильщику. Внешность ведьмы, атмосфера ресторана и созданное о себе впечатление привели Берта к мысли, что повод для знакомства можно выбрать самый простой. А там, если повезет, Меделайн позволит ему проводить себя до дому. Как напроситься на приглашение, он решит позже, по ситуации. В экспромтах чистильщик был так же хорош, как и в стратегии, и не сомневался, что сумеет найти подходящий повод.
Кельнер как раз принес заказ, и Берт, вживаясь в роль, слегка приподнялся, схватил его за рукав и, не отрывая взгляда от плывущей между столиками Меделайн, прошептал:
- Кто это?..
Фортуна все еще заигрывала с ним. Столик клиентки оказался совсем близко, а бутылка «Шато Марго», отправленная в подарок,произвела впечатление – Берт верно угадал, что ведьма предпочтет красное. Отпив вино, она слегка повернула голову в его сторону. В уголках губ появилась манящая улыбка. А вот это уже было странным. Заигрывает с незнакомцем? Зачем? Ей нужна мужская компания? Кавалер, конечно же, в дальнейшем будет принесен в жертву либо обстоятельствам, либо во время одного из жестоких демонических обрядов. Или чувствует себя настолько неуязвимой, что не заботится о последствиях и решила развлечься? Первое было более вероятным, второе – более предпочтительным. В выводах Берт на удачу решил не полагаться, но продолжил начатую партию – отсалютовал красавице бокалом. Дождавшись, когда ведьме принесут заказ и убедившись, что она поинтересовалась на счет незнакомца у официанта, он подозвал того и велел доставить для дамы изысканный букет орхидей. На этом чистильщик посчитал увертюру сыгранной. В образ выбранного персонажа навязчивость не входила. Он дал понять демонице, что она ему небезразлична. Теперь дело за ней. Если Меделайн не сделает сейчас следующего шага, придется устраивать случайную встречу при других обстоятельствах. Это он умел тоже. Начало было положено, дальше станет проще. Теперь можно было отдать должное изумительным блюдам.
Она подошла. Черная орхидея из заказанного им букета смотрелась в глубоком вырезе кремового платья откровенным вызовом. Берт его принял – наслаждаясь ситуацией, долго изучал цветок, прежде чем поднял глаза.
- У вас хороший вкус... – проворковала ведьма глубоким контральто. – Вы разбираетесь в вине, в цветах...
- И в женщинах, - не остался он в долгу. – Я люблю все прекрасное. А вы прекрасны. Вам идет, - он снова перевел взгляд на орхидею. Меделайн засмеялась и опустилась на краешек стула напротив Берта. Услужливый официант тут же поставил перед ней бокал. - Что вам предложить? Еще вина? Может быть, предпочтете что-то покрепче? «Луи XIII» подойдет?
- Не думала, что на ферме разводят орхидеи... – произнесла ведьма, чуть приподняв бровь. – И для провинциала вы выбираете слишком дорогие напитки.
- Бросьте! – засмеялся Берт. – Я видел, как вы беседовали с официантом, а он наверняка не преминул внимательно рассмотреть мою кредитку. Думаю, моя фамилия не показалась вам незнакомой. Кстати, можете обращаться ко мне просто по имени.
- Альберт... – она произнесла это так, словно дегустировала вино. – Уверены, что не слишком торопите события?
- Я?! – Берт округлил глаза и снова покосился на провокацию в виде цветка. Меделайн хмыкнула.
- Вы несколько излишне самоуверенны, Аль. Я тоже люблю все красивое... Цветы в том числе. И без всяких задних мыслей.
- Разумеется, - Берт стремительно перегнулся через стол, поймал узкую ладонь ведьмы и коснулся губами запястья.
- А вы быстры, - не без доли удивления произнесла она.
- Я фермер, мэм, а значит, крепкий и ловкий парень.
- Еще и напористый.
- Да, Меделайн, - сделал он следующий шаг.
Ее глаза сверкнули.
- Думаете, это что-то доказывает? – надменно поинтересовалась ведьма.
- Только то, что я тоже умею общаться с прислугой, - он хмыкнул. – Правда, вы все получаете бесплатно только за ваши прекрасные глаза, а мне приходится изрядно раскошеливаться.
Пару мгновений она, поджав губы, сверлила чистильщика взглядом, а потом весело от души расхохоталась.
- Вы начинаете мне нравиться, Аль.
- Вступаете на скользкую дорожку взаимности, Меделайн?
- Зовите меня Медди.
Меделайн уже в который раз за вечер подавила нарастающее беспокойство. Ведьма чувствовала, что где-то прокололась, но где именно, никак не могла понять. Нервозность то накатывала, то снова отпускала. Предложенная Альбертом прогулка по парку позволила поначалу немного расслабиться, но теперь снова хотелось шарахнуться от каждой тени. Где же она ошиблась? В «Церере» Меделайн просканировала магическим зрением всех мужчин, но ни один из них не пришел в ресторан, чтобы убить ее. Эта способность была предметом зависти прочих агентов, и ведьма подозревала, что именно из-за нее получила столь ответственное задание. Но то ли собственная магия подвела, то ли шеф что-то напутал, охотника она не нашла. Во всем огромном зале лишь несколько посетителей владели амулетами, но это были мелкие безделушки на удачу, здоровье, любовь или карьеру, из тех, что иногда забавы ради или во время обучения делают не слишком сильные маги. Один такой – на защиту от роковых случайностей – был и у нового знакомого. Довольно неплохой, кстати. Впрочем, ей, истинному демону, не составит труда разнести эту мелочевку на атомы. Амулет, однако, никак не среагировал на появление ведьмы. Меделайн тихо фыркнула и покачала головой.
- Не поделитесь, что вас так развеселило? – сразу же поинтересовался Альберт.
Внимательный! И галантный. И неглупый. Щедрый. Физически сильный и ловкий. Не лишенный юмора. Смотреть на него тоже было приятно. Идеальный. Внезапный поклонник оказался именно таким, какого она сама себе пожелала, когда задумала обзавестись щитом. В подобное везение Меделайн верилось с трудом. К тому же даже магию применять не пришлось, чтобы привлечь его внимание. Сам повелся. Не то чтобы это удивляло, но как-то уж слишком все одно к одному. Она снова просканировала своего спутника. Ничего. Но до чего хорош! Как жаль, что как раз сейчас у нее задание. Рядом с Альбертом хотелось побыть просто женщиной...
- Так не поделитесь?
- Что? – ведьма тряхнула головой. Задумавшись, она не заметила, что проигнорировала вопрос. Но от необходимости отвечать избавил тренькнувший в сумке мобильник. Мельком взглянув на экран, Меделайн вздрогнула. Высший не часто баловал ее прямыми контактами. – Простите, - пробормотала она, - мне нужно ответить, - и торопливо отошла на несколько шагов.
- Он тебя нашел? – ни приветствия, ни уточнения. А если бы звонок приняла не она? Впрочем, Высший бы это почувствовал.
- Нет, - коротко ответила ведьма.
- Странно... Или ты струсила и постаралась хорошо замаскироваться, а, Медея? – низкий рокочущий голос сочился сарказмом. Прозвище резануло железом по стеклу. Меделайн не любила, когда ее сравнивали с бабушкой.
- Я готова к встрече, шеф, - сквозь зубы процедила она. – Чистильщик пока не появлялся.
- Смотри по сторонам внимательно, детка. Может, он и не маг, но хитер и опытен. Не допусти ошибки.
- Я буду настороже, - пообещала ведьма.
- Рассчитываю на тебя, - а дальше короткие гудки.
Меделайн перевела дыхание. Что это было? Высший ей не доверяет? Или проверяет, не угодила ли она уже в ловушку? А если он ошибся, и никакого Предреченного нет? Значит – смерть?
Когда она засовывала телефон обратно в сумочку, руки дрожали. Совершенно человеческая реакция на стресс. Впрочем, ипостась тоже человеческая... Ведьма постаралась нацепить на лицо прежнюю расслабленную улыбку.Губы не слушались. Она снова глубоко вздохнула.
- Хотел бы я знать, кто вас так огорчил, - голос Альберта прозвучал прямо за спиной. Меделайн подскочила от неожиданности.
- Вы... вы что-нибудь слышали?..
- К сожалению, нет, - мужчина смотрел хмуро, даже агрессивно. – В противном случае, я бы сам нашел, что ответить звонившему.
- Вы?..
- Я очень не люблю, когда кто-то расстраивает красивых женщин, Медди, - серьезно сообщил Альберт, но тут же, чуть скривив губы в улыбке, добавил: - Особенно, если сам собираюсь наложить на них лапу.
- Ох, Аль!.. – ведьма невольно рассмеялась. Страх и напряжение вдруг куда-то испарились. На мгновение она испытала прилив благодарности к низшему существу, заставившему ее почувствовать себя такой свободной. И такой желанной. Не ради силы, не ради власти, не ради нового мира для старой расы, а просто потому, что она, Меделайн, такая, как есть, пусть и только наполовину... И тут же с изумлением поняла, что ее влечет к этому человеку. Голова слегка закружилась от его близости.
А потом горячая ладонь легла ей на спину, дыхание мужчины опалило щеку. Не сознавая, что делает, ведьма подалась навстречу. Губы Альберта были нежными и властными одновременно, объятия – сильными и надежными. Настоящий щит. За ним хотелось спрятаться и ни о чем больше не беспокоиться. В нем хотелось раствориться.
В нагрудном кармане куртки задрожал мобильник, передавая вибрацию тесно прижатому к нему женскому телу. Мужчина чертыхнулся и отстранился.
- Я должен ответить, - пробормотал, переводя дыхание и, точно так же, как несколько минут назад сама Меделайн, отошел на несколько шагов.
Берта трясло от бешенства и от желания. Адская смесь. Он злился на самого себя, за то, что потерял контроль и позволил Меделайн испытать на нем любовные чары. Если, конечно чары были. Сомнения оставались и серьезные – ни один амулет не дал понять, что на него направляли магию. Но верить в то, что он потерял голову, как зеленый юнец, было еще унизительней. На ведьму, так искусно им манипулировавшую, он злился тоже. Каждым жестом, каждым взглядом, каждой дразнящей улыбкой она увлекала его все глубже в омут почти бесконтрольного флирта. Подобного с ним давно не случалось. Он любил женщин и легко заводил, романы. Но чтобы так... Хорошо, Магистр зачем-то решил срочно с ним связаться, хоть это и было странным. Обычно, чистильщика никто не беспокоил во время задания. Неожиданное внимание со стороны начальства не прибавило спокойствия. Берт несколько раз глубоко вздохнул, прежде чем ответить на звонок.
- Ты нашел ее? – в дребезжащем старческом голосе Магистра чувствовалось нетерпение.
- Да, - коротко ответил Берт, стараясь не выдать волнения.
- Хорошо. Когда будешь готов?
- Возможно, уже сегодня.
- Молодец. Постарайся. Я буду ждать твоего сообщения о завершении операции.
- Что в ней такого ценного? – не выдержав, спросил Берт.
И нарушил устав. Чистильщику не положено задавать вопросов. Магистр и не ответил – отключился. Но почему-то это еще сильнее разозлило. Берт сжал телефон в руке с такой силой, что корпус жалобно затрещал.
- Не мне одной портят настроение нежеланные абоненты?
Чистильщик не вздрогнул и поздравил себя с возвращением самообладания. Он даже не стал спрашивать, что именно Меделайн услышала. Нечего было услышать. Мало ли какие планы на сегодня могли быть у миллионера Альберта. По роли он должен был их отменить. Берт повернулся к ведьме, посмотрел ей в лицо. Черты привычно расплылись. Только глаза – огромные, черные – дарили совсем не демонское тепло и сочувствие. Он взял Меделайн за руку и медленно, старательно доказывая самому себе, что делает это вопреки собственному желанию, лишь потому, что должен продолжать играть, поднес узкую ладонь к губам.
- Но иногда вместо утешительного приза срываешь главный...
- Льстец! – ведьма нервно усмехнулась.
Берт нехотя отпустил ее руку. Он сделает все, чтобы Меделайн попросила проводить ее до дому. А потом – все, чтобы она его пригласила. Вот только думать о том, что он должен будет сделать после, не хотелось. И совершенно не хотелось спешить ее провожать.
- Вы не откажетесь потанцевать со мной, Медди? – услышал он собственный голос.
- Потанцевать?..
- Я знаю чудесный клуб. Прошу вас, составьте мне компанию...
- А вы уверены, что не втягиваете меня в свои темные делишки?
- Я не хочу думать о делах, Медди. Я хочу думать только о вас. Держать вас в своих объятиях, - Берт правой рукой обнял ведьму за талию, левую заложил за спину, - кружить вас в вальсе, - легко повел женщину в танце по парковой дорожке, - смотреть в ваши глаза... Скажите, что хотите того же, Медди, - и поразился тому, как искренне прозвучали собственные слова. Он действительно хотел всего этого. Но больше всего хотел забыть кто он, кто она, чего не может быть между ними, и что должно случиться.
- Пожалуй, меня устроит все вышеперечисленное... Если, конечно, к нему ничего больше не прилагается... – насмешливый тон Меделайн отрезвил его, как порыв ледяного ветра. Может, ведьма и не применяла магию, но она играла. Просто играла с ним, как кошка с мышкой. Что ж его роль предписывает ему попасться в ее мягкие лапки, но сам он будет настороже. Постарается быть...
- Что еще может предложить вам деревенский парень? – повел свою партию чистильщик. - Только не говорите, что я чем-то вас напугал.
- Меня впечатлило, как вы реагируете на неприятные звонки. Часто меняете телефоны?
- Разве в телефонах счастье? – он уже вполне сознательно вложил в улыбку чисто человеческую магию обольщения.
Пружина соблазнения закручивалась, но голова теперь была холодной. Во всяком случае, Берт на это надеялся. Прилипшая к лицу маска не дрогнула, ритм шага не сбился, когда из-за поворота показалась массивная фигура брата Доминика. Но адреналин едва не взорвал мозг. В чем дело?! Откуда здесь еще один чистильщик?! Случайная встреча? Или Магистр не уверен в своем лучшем ученике и послал Доминика на подстраховку? Это было оскорбительно.
Рыцарь прогулочным шагом приближался к танцующей паре, взгляд его не выражал ничего, кроме одобрительного и чуть завистливого любопытства простого обывателя. Раз-два-три – поворот. Меделайн недоуменно покосилась на мужчину, нарушившего их уединение. А в следующий миг напряглась, сбилась с шага, затрепетала пойманной птицей в объятиях Берта.
- Аль, пожалуйста!
- В чем дело, Медди? Этот человек чем-то вас напугал? – мужчина сделал вид, что собирается броситься вдогонку за прохожим. В голове роились вопросы. Меделайн знакома с Домиником? Просто знает, кто он? Откуда? Или почувствовала в нем мага? Ну и что? Не реализовавших себя, даже не подозревающих о том, чем владеют, магов можно встретить на каждом шагу. Это не повод так дергаться. Не могла же она с одного взгляда определить в нем рыцаря Ордена!
- Нет-нет! - ведьма удержала его за руку. – Нет, просто... просто мне не по себе... и... Вы не могли бы отвезти меня домой?.. Если конечно...
- Желание дамы для меня закон, - Берт многообещающе улыбнулся и снова поцеловал Меделайн руку. В груди разрастался ледяной ком.
Дело было почти сделано. В том, что ведьма пригласит его в дом, чистильщик почти не сомневался. Если появление Доминика не случайно, значит, Магистр просто постарался ускорить события. Что ж, ему это удалось, а Берт должен быть только благодарен за помощь. Лишь одно не давало ему покоя: искренний ужас в глазах ведьмы. Как она опознала рыцаря?! И откуда учитель знал, что она его опознает? Если Меделайн обладает какими-то особыми магическими навыками, то почему этого не было в досье? Из омута затаившегося на дне души отчаяния, в котором верный сын Ордена и сам бы себе не признался, снова поднялась злость. На этот раз она не была иррациональной и субъективной. Берт очень не любил не знать о клиенте, которым занимался, таких важных деталей. А тут, похоже, кто-то пытался разыграть его втемную. Брату Доминику при встрече придется ответить на очень много вопросов...
Меделайн не понимала, что происходит. Прошедший мимо человек выслеживал демона, и он был магом. Она не могла ошибиться. Как не могла ошибиться и в том, что он искал именно ее. Но это невозможно! Предреченный не-волшебник! И Высший тоже не мог так заблуждаться. Значит, либо он с самого начала ставил себе целью уничтожить ее, Меделайн... Но за что?!.. Либо не знал или не посчитал нужным сообщить, что за ней идет, по меньшей мере, пара охотников. Ведьме стало страшно. Если Предреченный так хорош, как говорил о нем Высший, и при этом спину ему прикрывает маг, ей не справиться. Одной уж точно. Только бы шеф был дома! Вдвоем они одолеют рыцарей мгновенно. Да что там вдвоем! Высшему она в этом деле и не понадобится. Нужно ему позвонить. Он придет. Обязательно придет. Без него не провести ритуала.
Звонить при Альберте Меделайн не могла. Но и отпускать его тоже было нельзя. Если шеф где-то в разъездах, щит станет ее спасением, теми драгоценными минутами, пусть даже секундами, что помогут выжить. Слегка повернув голову, она посмотрела на профиль сосредоточенно ведущего машину мужчины.
- Ты ничего не хочешь мне рассказать? – Альберт смотрел на дорогу и не повернулся к ней. – Ты чего-то очень сильно боишься, Медди. Сначала телефонный звонок, потом этот парень в парке... Что происходит?
- Не спрашивай, Аль... – от чего-то этот внезапный переход на фамильярный тон совсем не рассердил ведьму, не расстроило и окончание куртуазной игры, почти невинного флирта, за которым было так легко прятать истинные чувства.
- Я спрашиваю, потому что хочу защитить тебя.
- Я знаю. Но я не могу тебе сказать.
Он промолчал. Но помогая ей выти из машины уже у дома, крепко прижал к себе и поцеловал.
- Какой этаж? – спросил, не разжимая объятий.
- Аль...
- Я не оставлю тебя одну.
Меделайн облегченно вздохнула. Ее идеальный щит не собирался сбежать, трусливо поджав хвост. Вот только разменивать его, как пешку, почему-то расхотелось...
Берт уже не сомневался в том, что ему уготована роль жертвы обстоятельств. Это разочаровывало. От чего-то казалось ужасно унизительным быть просто использованным ведьмой. Даже то, что он отлично понимает ее игру, не радовало. Демоница чего-то панически боялась. Берт призвал на помощь логику, и уже не в первый раз возникла нехорошая мысль об утечке информации. Мог ли кто-то сообщить Меделайн о готовящейся охоте? Если так, то кто? И кем было спланировано появление Доминика?
- Проходи, - ведьма пропустила чистильщика вперед и собиралась последовать за ним, но он жестом остановил ее. Прошел в квартиру и быстро обследовал все помещения. К его удивлению, жилье Меделайн оказалось довольно скромным. И почти пустым, начисто лишенным каких-либо излишков мебели или безделушек. Все практичное и функциональное. Демонически-безликое. На первый взгляд в доме никого не было.
- Чисто, - Берт приглашающе махнул рукой.
Ведьма благодарно кивнула.
- Проходи в гостиную, я сейчас, только переоденусь, - она слабо улыбнулась и скрылась в спальне.
Чистильщик нахмурился. Он мог бы убить ее сразу, как только пригласила его в дом. Ну, во всяком случае, начать убивать. Но промедлил. К тому же прежде хотелось разобраться в происходящем. Что-то беспокоящее, неправильное в квартире все же было. Берт прошел в гостиную и огляделся. Угловой диван, низкий столик, большая плазменная панель. Одно окно – почти во всю стену. Напротив него – встроенный шкаф от пола до потолка. Оживлял интерьер только яркий пушистый ковер, но постелен он был как-то странно – не у дивана, а посреди комнаты, словно пытался скрыть убогость обширного пустого пространства. Мужчина задумчиво прошел к окну, остановился. Несколько мгновений рассматривал унылый урбанистический пейзаж. Что-то было не так в этой комнате. Что-то очень знакомое и в то же время совершенно неуместное. Вдруг Берт резко развернулся. Он понял, что его беспокоило. Запах! В комнате стоял едва уловимый запах свежей крови. Не демонской – человеческой. В два прыжка чистильщик пересек комнату и распахнул самые большие створки шкафа. Под ноги ему скатилось мертвое тело брата Доминика. Вот и поговорили...
- Молодец, мальчик мой! Быстро сообразил! – в старческом голосе прозвучали непривычно веселые нотки.
- Учитель?! – Берт резко крутанулся на каблуках и обмер. Ковер был сдвинут, и прямо на полу пылала напоенная кровью мертвого рыцаря пентаграмма. – Ч-что это?
- Твое будущее, сынок! – голос Магистра, стоявшего по другую сторону горящего символа, внезапно окреп, приобрел сильные, глубокие обертона. – Наше будущее!
- Будущее?..
- А вот и ты, Медея! Ты тоже неплохо поработала. Привела его сюда вовремя, - Магистр расслабленной походкой двинулся к двери. Берт скосил глаза. Ведьма, не отрываясь, смотрела на труп Доминика и на лице ее явственно проступало облегчение. Однако последние слова старика заставили ее недоуменно вскинуть взгляд. – Но проблема в том, дорогая, что у меня несколько иные планы на счет освоения этого мира. Думаю, ты меня поймешь, тебе ведь он тоже пришелся по душе, я полагаю, - голос, каким Магистр заговорил с Меделайн, совсем не походил на его обычный. Только чуть насмешливые и одновременно менторские интонации остались прежними. - Так вот, детка, я не собираюсь ни с кем делиться своей властью и свободой здесь. Я не могу допустить открытия портала. Только вот незадача: наш дорогой Предреченный, - старик отвесил в сторону чистильщика шутовской поклон. Хотя, какой это уже был старик? Берт отчетливо увидел, как начали проступать из-под человеческого облика черты демона, - в своем рвении может спутать мне все карты. Но он, конечно же, не станет этого делать, если получит твою силу.
Ведьма шарахнулась к двери, но та вдруг, повинуясь вытянувшемуся откуда-то из-под руки Магистра щупальцу, захлопнулась и тут же исчезла.
- Учитель... – начал было Берт, еще не веря в происходящее.
- Ты еще поблагодаришь меня, мальчик, - отмахнулся демон. – В этом мире останется не так уж много истинных – ведь мне было бы скучно совсем одному. Правда, здесь не будет больше высших, что мне особенно нравится. Не найдется никого, кто сможет посягнуть на мой трон, - он улыбнулся, и эта улыбка на так хорошо знакомом с детства старческом лице показалась чистильщику нереально счастливой. И безумной. – Впрочем, это не важно. Ты станешь одним из нас. С ее-то силой, - он кивнул на ведьму. - Конечно, ты не сможешь менять форму, как урожденные демоны, но по могуществу будешь превосходить едва ли не всех, кроме меня. Наша девочка далеко не промах, ей многие завидуют, а ты получишь все, что имеет она. Истинные примут тебя в свой круг с распростертыми объятиями. Ведь с ее способностью вычислять охотников ты будешь просто необходим новому сообществу демонов. Поверь, все остальные преданы моей идее. Все – верные рыцари Ордена. А вот ты, получив владение магией, уже не сможешь исполнить пророчество. Но это и к лучшему, не так ли? Иди сюда, Берт, - чистильщик даже не успел понять, что происходит. Мгновение – и он уже стоял на вершине одного из лучей пентаграммы, спеленутый вторым зеленым щупальцем.
- Лучше убей меня! – прохрипел молодой человек.
- Увы, не могу, сынок. Пришлось принять кое-какие меры, чтобы наша умненькая Медея не раскусила тебя сразу. Я основательно над тобой поработал. А к тому времени, как чары иссякнут, ты можешь натворить бед. Но я уверен, тебе понравится быть демоном. Я помогу... Вера, знаешь ли, такой хрупкий инструмент... Мы, высшие, как оказалось, вполне можем ею управлять. Жаль, что такая волшба занимает слишком много времени, и далеко не всегда работает на людях. Но, как я уже объяснил, ты станешь демоном, - он обезоруживающе улыбнулся, а потом, словно вспомнив о ведьме, обернулся к той и просиял совсем уж радушно. – Медея, дорогая, почему ты еще не на месте? - первое щупальце крутанулось в воздухе, и Меделайн оказалась прикованной им к другому лучу. – Вот так! Думаю, вы плотно пообедали, детки. В «Церере» изумительное меню, я над ним поработал. Мои декокты помогут вам расслабиться и не сопротивляться передаче силы.
Демон шагнул в центр звезды и завел какую-то литургию. Ведьма закричала. Тело ее корчилось в попытке провести трансформацию, но магия Высшего была сильнее. А в голове Берта лихорадочно метались мысли о спасении. Как только он получит силу демоницы, у него появится шанс убить Высшего. Да, ее магических способностей не хватит, чтобы одолеть его, но у чистильщика еще оставались оружие и ловкость. Амулеты и заклинания, созданные самим Магистром, разумеется, на него не подействуют, но была еще та фенечка, из-за которой демон не мог его убить. Похоже, Высший обманул сам себя. Зеркальный полог. Берт слышал о нем от самого Магистра, как о заклинании подвластном лишь высшим демонам. У него было множество неприятных побочных эффектов, и еще придется расплачиваться за бесценный дар, но главное, заклинание Зеркального полога не подчинялось даже собственному создателю. Это был шанс.
Голос Высшего взлетел так, что зазвенели стекла. Вторя ему, пронзительно завизжала Меделайн. Берта охватило ощущение могущества. Казалось, оно возносит его под небеса. Хотелось взлететь, дотянуться до звезд, объять необъятное. А потом мир погрузился во тьму.
- Довольно, Берт, просыпайся! - что-то холодное и гладкое коснулось его щеки. Это не было человеческой кожей. И ладонью, в привычном смысле, не было тоже. Берт не шелохнулся, не изменил ритма дыхания, не открыл глаза. Начало боя должно было стать слепым. Первый удар определит дальнейшую тактику. Чистильщик заставил себя отключить все чувства. Кроме слуха. И сразу обнаружил, насколько его новые способности превышают прежние даже в этом. Вибрирующий от движения монстра воздух услужливо обрисовывал очертания тела демона. Как голография.
Берт позволил себе еще пару минут понаблюдать за чудовищем. Магистр – или правильней сказать «Высший»? – нервно походил по комнате, потом вернулся к чистильщику. Вообще-то, «ходил» - это условно.Множество щупалец ритмично шевелилось у основания головы... нет, не головы – пасти, заставляя монстра двигаться. Еще две пары тентаклей, снабженных разнокалиберными крючками и крючьями, по-видимому, заменяли демону руки. Берт дождался, пока Магистр склонится к нему снова. Рука, прижатая телом, конечно, затекла, но не настолько, чтобы не попасть из револьвера с такого близкого расстояния. Чистильщик и сам не понял, что именно произошло, но в выстрел он вложил всю свою ненависть. Пуля словно напиталась ею. Сила удара была такая, как будто Берт стрелял не из пистолета, а из помпового ружья. Высшего отбросило к противоположной стене. Но и только. Чтобы пробить тварь насквозь, револьвера, даже с вложенной в него демонической магией, было явно недостаточно. Монстр зарычал.
- Прекрати дурить, парень! Тебе со мной не справиться!
- Посмотрим, - усмехнулся Берт, мысленно благословляя себя за сентиментальность. Он по сей день пользовался пространственным карманом отца, хотя Магистр не раз предлагал сделать более мощный. Теперь демону было не под силу перекрыть чистильщику доступ к оружию.
Шесть сюрекенов, вылетевших один за другим из ладони Берта, легко, как веточки, срезали шесть ног-тентаклей. Высший взвыл и покачнулся, а охотник потратил пару драгоценных секунд, пытаясь осмыслить случившееся. Не успел. Одно из щупалец выстрелило в его сторону, стремясь схватить, опутать, раздавить. Чистильщик увернулся, выхватил из кармана короткий меч и рубанул по змеящемуся отростку. Меч сломался, не принеся монстру ни малейшего вреда. Берт вспомнил о своей демонической силе и отпрыгнул на другой конец комнаты. Чуть не наступил на тело все еще лежащей без сознания ведьмы и чертыхнулся. Если демоница умрет, станет случайной жертвой схватки, сила навсегда останется с ним, а Берт не был уверен, что этого хочет. Как не был уверен в том, что готов убить ведьму. В конце концов, она тоже оказалась жертвой в игре Высшего. Знания о магии у не-волшебника были скудные и чисто теоретические, но формулу простейшего щита он смог вспомнить. Полог получился примитивным, но мощным, этого должно было хватить, чтобы Меделайн ненароком не пострадала.
Монстр не обратил никакого внимания на манипуляции чистильщика. Похоже, бывшая подчиненная вовсе его не волновала. Как и потеря нескольких частей тела. Нет, на месте срезанных щупалец не выросли новые, но те, что остались, словно приняли на себя их мощь, стали сильнее и гибче. И снова тянулись к охотнику. За те секунды, показавшиеся вечностью, что Берт осваивал азы свалившейся на него магии, демон успел подобраться довольно близко. Оказавшийся в руках «Узи» в сочетании с вложенной силой лишь отодвинул тентакли на полметра назад. Чистильщик отбросил автомат.
Он менял и менял оружие, кружа по комнате, надеясь подобрать хоть пару сюрекенов, чтобы снова ранить монстра. Весь его арсенал, за исключением этих метательных дисков, Высшему был ни по чем. Берт видел, что демон тянет время. Зеркальный полог, постоянно подвергаясь магическим атакам, быстро терял силу. Наступит момент, когда неуязвимости придет конец. И тогда все станет еще хуже. Новоприобретенными возможностями демона чистильщик пользоваться не умел, тратил их бездумно, вкладывая лишь чистую силу в оружие. Да и что могла значить эта сила, пусть и доставшаяся от очень могущественной ведьмы, по сравнению с мощью Высшего. Но сдаваться было рано. В руку знакомой с детства тяжестью лег отцовский дробовик.
Первый же залп, усиленный магией, снес Высшему два тентакля. Еще несколько щупалец, задетые дробью, задергались и, похоже, перестали подчиняться хозяину. По блестящей коже цвета персидской зелени потекли алые струйки крови. И тут Берт понял. Сюрекены тоже достались ему от отца – человека глубоко верующего. Все его оружие было освящено церковью. Сын никогда не находил время на подобные изыски. Безоговорочно верил он лишь Магистру... На мгновение показалось, что в комнате появился призрак отца и печально покачал головой. Вера, внушенная магией, подвела Берта, но истинная вера отца – спасла.
Следующий выстрел не попал в цель, но снес стену, открыв проход в комнату, о существовании которой чистильщик не подозревал.Судя по всему, это был кабинет Высшего, и тот, почуяв спасение, что ли, кинулся к пролому. Одно из верхних щупалец-рук, вытянувшись на несколько метров, скользнуло к старинному телефонному аппарату на письменном столе. Но тут же, срезанное дробью, упало на пол и сжалось. Демон закричал как-то особенно пронзительно. Движения его замедлились. Берт продолжил стрелять, больше не промахиваясь. Брызги крови, ошметки зеленой кожи, красно-серые осколки костей разлетались вокруг. Монстра снесло в кабинет, бросило на стол. Когда сухой щелчок сообщил о том, что патроны закончились, нападения от чудовища можно было уже не ждать. На всякий случай чистильщик все же перезарядил ружье и расстрелял в Высшего еще один магазин. Только после этого он огляделся по сторонам.
Сознание возвращалось к Меделайн медленно и неохотно. Что-то с ней было не так, но что именно, вспомнить не удавалось.
- Очнулась? Как ты?
Смутно знакомый голос был полон тепла и сочувствия. Это было приятно, но в то ж время навевало какие-то нерадостные ассоциации. Меделайн открыла глаза. Мужчина. Крепкий, можно даже сказать, привлекательный. Но совсем не в ее вкусе. В нем было что-то... Человеческие чувства не позволяли определить, что именно. Ведьма потянулась к магическому зрению. И наткнулась на стену собственной беспомощности. Осознание пришло мгновенно. Вспомнилось все: обманувший ее чистильщик, предатель-шеф, обед в «Церере», «приправленный» декоктами Высшего, ритуал...
Меделайн завизжала и шарахнулась от Альберта. Вскочила на ноги, прижалась к стене. Тот, кто отнял у нее все, не шелохнулся, так и сидел на корточках, глядя снизу вверх на свою жертву. Жалкий человечишка, заполучивший демоническую силу и теперь чувствующий себя всемогущим. Она ненавидела его. Ненавидела людей. Всегда. Никогда не понимала тех, кто находил прелесть в их примитивности. Но тогда почему?.. Ведьма прекрасно помнила, что думала и о низшей расе, и о своем несостоявшемся щите всего пару часов назад. Люди казались ей такими милыми и свободными в своей наивности... А Альберт – идеальным. Откуда у нее могли взяться подобные мысли? Ответ услужливо возник в сознании: Высший... Все то время, что она работала с ним бок о бок, шеф испытывал на ней свою новую разработку, заставляющую верить в то, во что верить невозможно.
- Ненавижу! – тихо всхлипнула Меделайн.
- Успокойся, - Берт поднялся, но не попытался приблизиться. – Твоя сила вернется к тебе через некоторое время, а я снова стану человеком. Ты и сама это знаешь. Остаться демоном я могу, только убив тебя, но я не хочу этого.
- Не хочешь? – эхом отозвалась она.
- Ты мне нравишься, Медди. Мне нужен демон, чтобы разгрести тот бардак, который устроил в Ордене подставной Магистр. В себе или в тебе – не важно. Но я предпочел бы остаться человеком. И остаться с тобой.
Меделайн разглядела в его глазах искорки вожделения. Не похоже, что страсть к ней была внушена Высшим. Это убожество всерьез увлеклось демоницей. Ведьма передернулась.
В глазах Альберта полыхнул огонь. Слишком поздно женщина поняла, что не только демоническая сила, но проницательность теперь на его стороне. Чистильщик скрипнул зубами и произнес всего одно слово:
- Жаль!
Бывшая ведьма завизжала от отчаянья и, схватив первое, что попалось под руку – рукоять с обломанным, но острым куском лезвия, оставшуюся от бесславно погибшего меча – кинулась на обидчика.
Теперь, когда перестала быть демоницей, когда можно было отчетливо разглядеть почти идеальное лицо, Меделайн показалась Берту еще прекрасней. И она его ненавидела. Вся та наивная, почти человеческая страсть, что вскружила ему голову, испарилась вместе с заклятием Высшего.
Даже лишенная магии, женщина в гневе может быть смертельно опасной. А когда к ней вернется сила, станет заклятым врагом не только ему, но делу всей его жизни. Этого нельзя было допустить. Чистильщик позволил себе еще пару секунд полюбоваться на это совершенство. Он все еще желал ее, все еще в тайниках души мечтал о том, что все сложится иначе. Но надежды не оставалось. Меделайн схватила обломок меча и бросилась на своего противника.
- Жаль, - повторил Берт и шагнул навстречу взбесившейся женщине.
Короткий стилет, купленный совсем недавно и не прошедший ни магической, ни духовной обработки, беспрепятственно вошел в тело бывшей ведьмы, скользнул вдоль ребер, рассекая легкое, аорту, сердце. Меделайн всхлипнула, мгновение изумленно смотрела на окровавленную руку чистильщика у своей груди, а потом обмякла. Убивать людей так легко...
Берт выпустил рукоять кинжала, не посчитав нужным его вытащить. Отпихнул от себя мертвую красавицу. Отвернулся. На душе было погано. Демон не может стать человеком, но отчего-то так трудно было это признать... И тут же возник испуганный вопрос: а он, став демоном, сможет остаться человеком? «Смогу!» - решительно пообещал Берт сам себе. И он знал, что это так. Нужно просто не переставать верить.
К горлу подкатил ком, голова закружилась. Чистильщик почувствовал, что вот-вот потеряет сознание, и приказал себе держаться. Руки и ноги слушались с трудом. Хотелось опуститься на пол и забыться. Берт понял, что тело так реагирует на рассеивание закрепленного на нем Высшим Зеркального полога. Ничего, он справится. Могло быть и хуже...
Что-то сверкнуло на полу, привлекая внимание. Приглядевшись, чистильщик заметил на последнем отстреленном щупальце перстень Магистра. Подошел ближе, нагнулся, попытался снять реликвию, но не смог – та сидела слишком плотно на крючковатом отростке. Уже плохо соображая, что делает, поднял тентакль и закинул на плечо, равнодушно побрел в кабинет. Следовало обыскать здесь все – информация в папках наверняка поможет выявить остальных демонов. Но сейчас сил на это уже не осталось. Машинально похлопав дверцами шкафов, Берт испытал настоящее облегчение, обнаружив в одном из них почти пустую бутылку виски. Прихватив свой трофей вместе со стаканом, он сел за письменный стол и долго, бездумно, рассматривал жуткую тушу мертвого демона. Наконец перелил содержимое бутылки в стакан и осушил его одним глотком. Потом вытащил из пространственного кармана единственную вещь, не имеющую отношения к оружию – сигару. Она досталась ему вместе с самим карманом. Отец говорил, иногда случаются такие сражения, что после них закурить не грех. Теперь Берт его понимал. Отрезав кончик, он поджег сигару ставшим подвластным ему демонским огнем, закинул ноги на стол и прикрыл глаза.
Сколько прошло времени, он не знал. Он даже не был уверен, что не заснул. Сигара успела истлеть и осыпаться в пепельнице аккуратным столбиком. Плечо затекло под тяжестью тентакля. Берт наконец стянул его на колени, вытащил из ящика нож для бумаг и, отрезав крюк, снял перстень. Задумчиво покрутил его в руках, с сомнением изучая вычурную печатку, но все же надел на палец. Потом встал и потянулся.
Ему предстояла большая работа. Нужно очистить Орден от демонов и их сподвижников, набрать новых достойных людей, которые станут служить за идею, а не за обещание сладкой жизни. Придется развивать пропаганду. Но одно новый Магистр знал точно: никогда, ни за что, он не попытается насадить веру силой или магией. Вера, как и любовь, должна идти от сердца, только тогда она чего-то стоит.
ПАНТЕОН ЗАБЫТЫХ СНОВ
Тяжело опираясь на трость, Глеб с трудом протащил по не чищенной от сорняков дорожке упирающийся маленькими колесиками дорогой чемодан. На мгновение захотелось развернуться и сбежать отсюда тоже. Но, во-первых, бежать было дальше некуда, а во-вторых, такси бодро развернулось на крошечном пятачке перед воротами и уже подмигивало удаляющимися огоньками габаритов.
Глеб вздохнул и рванул застрявший в выбоине багаж. Нога отдалась болью. Закусив губу, молодой человек двинулся дальше, туда, где в конце укутанной вечерним сумраком аллеи уже засветилось одинокое окошко главного здания. Высокие деревья скрывали остальные коттеджи, делая территорию пансионата немного мрачной и готичной. Особенно сейчас, когда весь остальной мир еще нежился в лучах закатного солнца, а сюда не пробивалось ни одного блика.
Чтобы открыть тяжелую дверь и при этом не уронить чемодан, пришлось навалиться на нее плечом. И снова ставшая уже привычной боль в ноге вызвала скорее злость, чем какие-то другие эмоции. На ровном полу, выложенном свеженьким ламинатом, чемодан почувствовал свободу маневра и попытался ударить хозяина под колени, но Глеб извернулся и не позволил багажу самоуправства. Зато вынужден был с силой опереться на трость, чтобы не упасть, а та гулко брякнула резиновым наконечником, словно пресловутое покрытие зависало над гигантской полостью. На этот звук из-за стойки появилась седая шевелюра портье. Взгляд его лениво скользнул по посетителю, зацепился за трость и вдруг дрогнул, но не сочувствием или призрением к ущербному, а некой радостью и предвкушением, что показалось Глебу совсем уж неуместным и оскорбительным. Но странное выражение тут же исчезло с лица седого, сменившись профессиональным радушием. Портье поднялся, и Глеб, никогда не считавший себя карликом, невольно запрокинул голову. Детина был хорошо за два метра ростом, плотный, мощный. Такой не только багаж, самого гостя до номера донесет и не поморщится. Впору бы испугаться, но заученная улыбка гостеприимства на лице портье сменилась немного грустной и виноватой.
- Сейчас-сейчас! – засуетился седой. – Вы садитесь! Как же, предупреждали ж! И номер ваш готов, с утра дожидается. Чего там! Давайте провожу. А оформиться и потом можете. Да хоть завтра. Куда ж вы теперь отсюда денетесь?
Голос верзилы, по-бабьи тараторившего бессмыслицу, почему-то отталкивался от стен эхом, заполнял собой все пространство высокого холла старинного особняка, словно не могли погасить его тяжелые пыльные портьеры на стрельчатых окнах, пушистая ковровая дорожка на лестнице, пузатые велюровые диванчики и кресла.
- Номер? – с сомнением переспросил Глеб.
Сергей, уговоривший его приехать сюда, чтобы собраться с мыслями, надумать, как жить дальше, упоминал об уютных уединенных коттеджах, и уединение было именно тем, в чем Глеб больше всего нуждался. В последние три месяца одиночество обросло для него когтями и клыками предательств, разочарований, безысходности. Но то было одиночество в мелькании лиц, превратившихся вдруг в маски монстров. А хотелось не видеть никого вообще, не ощущать на себе унизительного сочувствия товарищей по команде, скрытого торжества завистников, презрения тех, для кого он стал неудачником. Хотелось остаться наедине с собой и, заглянув в собственную душу, определиться наконец, чем она еще жива...
- А что? – портье, уже вплотную подобравшийся к чемодану, вдруг застыл и настороженно покосился на гостя. – Не в домик же вас селить. Ночами еще заморозки бывают, а там центральное отопление уже отключено. Одним камином не натопишься.
- А... куда?.. – растерянно протянул Глеб.
Вопрос, похоже, поставил детину в тупик. Он недвусмысленно перевел взгляд с трости нового постояльца на изогнутую парадную лестницу на второй этаж, почесал затылок, поморщился, но вдруг хмыкнул и решительно схватился за чемодан.
- Значит, точно судьба, - пробормотал невразумительно и тихо, но Глеб услышал.
Хотел было спросить, о чем это седой толкует, но слово «судьба» неожиданно догнало, ударило, накрыло волной уже ставшей почти привычной безысходности, и тут же на смену ей пришло предчувствие перемен. Хороших или плохих, Глеб не знал, но мрачный холл вдруг полыхнул в глаза прежним своим величием, словно подбадривая, уверяя, что все еще будет, раз было хотя бы однажды, что всегда есть шанс.
Трость снова стукнула по полу, заставив завибрировать тугой воздух и рассеяв наваждение – Глеб сам не заметил, как сделал шаг.
- Туда-туда! – подбодрил портье. – Ты не смотри, что коридор темный. Там комната – всем комнатам комната, еще спасибо скажешь.
«Ты» резануло, заставило подобраться. Глеб гордо вскинул голову, собираясь отбрить нахала, но виноватая и такая сочувствующая, и в то же время, чуть ехидная улыбка седого заставила проглотить резкие слова. Она словно сливалась с любопытным взглядом пыльного зала, принадлежала не верзиле, а самому особняку. Молодой человек поежился под взглядом гиганта, казалось, приглашавшего сделать выбор. Это был вызов, и Глеб вдруг понял, что еще способен принять его. Остался, остался в нем спортивный азарт, хоть травмированное тело твердило, что никогда уже не быть куражу и радости победы. Трость резко взлетела и снова бумкнула о ламинат, приняв на себя тяжесть шага. Сомнения испарились...
Глеб осмотрелся и передернулся. Все в этой комнате было вроде бы нормальным, в меру привычным, в меру подернутым патиной канувших в Лету стандартов. Обычный такой гостиничный номер, выглядевший лет тридцать назад очень даже презентабельно. Да и сейчас, если напрячься и вспомнить фотографии свадебного путешествия родителей, можно было разглядеть за посеревшей, но не пришедшей в негодность обстановкой некую претензию на совковый шик – из тех, что добывались по партийный связям, обрастали завистью соседей и сослуживцев, входили в анналы семейной истории. Почему-то захотелось рассмеяться. Не просто так, а в лицо упомянутой судьбе, преподнесшей этот заплесневевший подарок. Но седой суетился, заталкивал чемодан в покосившийся стенной шкаф, зачем-то оглаживал покрывало на давно не востребованной кровати – и клубы пыли стыдливо вспархивали над корявой подушкой и тут же оседали, словно боялись явить себя, убогих, миру.
- Ты это... – портье смущенно уставился в пол, и Глеб только теперь почему-то заметил его пушистые, явно ручной работы тапочки из натурального меха. Это тоже было смешно. – Спать ляжешь, что ли? Или компанию составить?
- Компанию, - решительно ответил Глеб. Ему до скрипа зубовного не хотелось оставаться наедине с сомнительным уютом полувековой давности.
- Эт хорошо! – сразу развеселился верзила. – Эт по-нашему. Мне ведь тоже... того... поговорить-то тут не с кем. А ты как бы... ну... человек интеллигентный, знаменитость все же...
- Бывшая, - поправил Глеб и поморщился.
- Да ну, че там! – отмахнулся портье. – Поведешь себя правильно, так еще и будущая, ага.
Молодой человек ничего не понял, но промолчал, мысленно махнув рукой на странные предположения верзилы. Больше ничего не добавив, распахнул скрипучую створку стенного шкафа, выволок с таким трудом упакованный чемодан, порылся в нем и достал бутылку дорогого французского коньяка.
- Сойдет? – поинтересовался, с сомнением оглядывая этикетку.
Седой уважения к марочной продукции не проявил, сморщился комично – то ли по-детски, то ли по-стариковски, покачал головой.
- Не наш продукт, - вздохнул обреченно. – Ладно, че там. Есть у меня заначка на такой случай, - он заговорщицки подмигнул Глебу. – Тебе понравится.
Новый постоялец спорить не стал, лишь на мгновение вопросительно воззрился на портье, а тот, словно все для себя уже решил, развернулся и пошлепал плоскими подошвами смешных чустиков обратно к холлу. Глеб последовал за ним, и возникло странное чувство, что в этой совково-стандартной комнате он оставляет последний островок разума. Молодой человек даже недоуменно обернулся к раскрытой настежь двери, словно спрашивая: а стоит ли? Пить, положа руку на сердце, не хотелось. Трусливо хотелось компании, пусть даже этого чудика, хотелось спрятаться за ставшим привычным в последнее время состоянием обороны. Словно один вечер возлияний мог надолго оттянуть момент истины, когда придется взглянуть в зеркало и увидеть себя нынешнего без прикрас. На мгновение стало стыдно за то, что снова пытается спрятать голову в песок, и Глеб чуть было не окликнул седого, чуть было не остался в номере, чтобы собраться с силами и посмотреть в лицо собственным страхам. Но нет, сейчас, когда слово «судьба» уже прозвучало и теперь игриво напоминало о себе каждым бликом и шорохом старого дома, ломиться рогами вперед было не то чтобы боязно, а казалось неделикатным и нахальным, неприличным даже. Глеб сам не заметил, что печально вздохнул, но портье услышал. Обернулся, нахмурился, сделал пару плавных шагов назад и возвысился прямо над молодым человеком.
- Ни-ни! – строго погрозил он пальцем перед носом у Глеба, и тот едва не сжался, таким менторским и начальственным показался этот жест. – И думать не смей! – строго велел седой. – Не зови печаль, гони! А то ведь мало ли... – он вдруг испуганно оглянулся по сторонам, приложил палец к губам и прошептал: - Не все сны стоит будить во сне...
Глеб вздрогнул, но верзила уже снова маячил впереди, словно и не возвращался, не произносил этих странных слов. Ничего не оставалось, как последовать за ним в холл, а потом и за стойку.
Дверца была низкая, да к тому же обклеенная обоями в тон к стене, так что разглядеть ее смог бы далеко не каждый визитер. Седой повернул в неприметной скважине ключик и пригнулся под притолокой. Почему-то представилось, что именно так входил в свою коморку долговязый папа Карло. И сразу вспыхнуло детское любопытство, захотелось встать на цыпочки, заглянуть за массивную спину хозяина, первым разглядеть нарисованный на старом холсте очаг. Но гигант хлопнул по выключателю, и свет залил большую современную студию – сияющую чистотой, изысканно-просторную, обставленную не без вкуса, но явно лишенную женской руки. Глеб недоуменно огляделся. Комната никак не вязалась со старинным особняком и портье в меховых тапочках.
- Ты присаживайся, я сейчас, - верзила небрежно махнул в сторону стеклянного стола, у которого стояли четыре оббитых шоколадного цвета кожей стула с высокими спинками.
Гость растерянно потоптался, все еще неверяще осматривая апартаменты седого, и неуверенно принял приглашение. Хозяин суетился за барной стойкой, но что он там делает, Глеб разглядеть не мог, а потому сидел и ждал – уже чего угодно: от изысканного вина в хрустальных фужерах до борматухи в граненых стаканах. Однако угощение оказалось все же неожиданным. Портье, аккуратно положив перед собой и Глебом пробковые подставки для стаканов, водрузил на них глиняные кружки. Из небольших отверстий в металлических крышках поднимался парок. Запахло почему-то перцем, корицей, кедром и чем-то еще – неизвестным и экзотичным. Глеб осторожно коснулся кончиками пальцев теплых шершавых боков кружки.
- Ну что, за знакомство, Глеб Евгеньевич? – присаживаясь, поднял свою кружку седой.
- Да как бы не помешало бы, незнакомец, - усмехнулся Глеб.
- Ой, да что это я? – смутился портье. – Действительно... Савелий я, смотритель пансионата. Здесь живу, здесь и работаю... Вот и отпуск у меня, как положено. А что? Сам видишь, как охотничий сезон кончается, так и нет никого, один кукую.
- Так закрыл бы по весне свою контору, да на юга, - фыркнул гость, а хозяин лишь покачал головой и пробормотал невнятно:
- Закроешь ее, как же, - поморщился, словно от зубной боли, но тут же схватился за кружку и отсалютовал ею. – Ну, будем?
- Будем.
Глеб прижал большим пальцем рычажок на крышке, горячий душистый пар ударил в лицо. Медленно, боясь обжечься, молодой человек коснулся губами напитка. Горячо не было. Температура оказалась именно такой, какую мог выдержать язык, и осторожный глоток мазнул по нёбу не огнем-завоевателем, а нежной лаской чего-то забытого, но знакомого с детства, согревая, успокаивая. Вниз по пищеводу скользнуло не тепло даже, а таинственный, праздничный какой-то аромат нездешнего, наполняя тело легкостью. Даже постоянно маячащая на заднем плане сознания боль отступила и трусливо спряталась, перестав напоминать о себе. Глеб потряс головой, испугавшись, что седой Савелий подмешал в пойло наркотик. Вскинулся, уставился на своего визави с прищуром недоверия. Но тот, прикрыв глаза и блаженно улыбаясь, потягивал напиток из своей кружки, и на гостя не смотрел. Судьба, заискрившись на полированных поверхностях апартаментов в стиле модерн, рассыпалась насмешливыми переливами, словно подначивала, проверяла на вшивость. И вызов снова зазвенел набатом, заслоняя собой все прочие чувства. «Плевать! - подумал Глеб. – Так и надо! Пусть!», - и приложился к кружке длинным глубоким глотком, впуская в тело и сознание горячую эйфорию. Савелий, не открывая глаз, улыбнулся и кивнул.
Проснулся Глеб от ощущения пристального взгляда. Проснулся резко и полностью, мгновенно осознав, где и почему находится. Вечерние возлияния не оставили никаких последствий. Голова не болела, мысли были кристально чистыми, а воспоминания - четкими и ясными. В нос ненавязчиво вползал запах накрахмаленных простыней. Босая нога нащупала корявую подушку – Савелий принес новенькую, синтепоновую, а пыльный совковый раритет так и остался валяться на кровати. Глеб чуть не захихикал, вспомнив, что и его сюда седой смотритель пансионата принес на руках – нежно, как красну девицу. За собственную пьяную слабость было немного стыдно, но не настолько, чтобы стесняться теперь новой встречи со странным верзилой. Савелий мужик понимающий. В этом почему-то Глеб не сомневался. А еще не сомневался в том, что не вчерашний собутыльник наблюдал сейчас за спящим, точнее, уже проснувшимся гостем. Взгляд неизвестного не был злым и злоумышляющим, но сам факт того, что кто-то вторгся в личное пространство, раздражал. И в то же время интриговал.
Глеб осторожно приоткрыл глаза. Свет полной луны проникал в комнату сквозь распахнутые шторы, заливая все мертвенным светом, придавая безликому интерьеру некую нереальность и заманчивость. В поле зрения никого не наблюдалось, и Глеб решился слегка повернуть голову. Совсем чуть-чуть, но и этого хватило.
Он помнил этот взгляд отца – подбадривающий и одновременно немного осуждающий. Сколько раз тот так смотрел на сына? Какой из образов возник перед Глебом сейчас? Когда это было? Отец казался неправдоподобно молодым и веселым. Само явление призрака Глеба не смутило и не удивило. Скоротечный рак убил отца за какую-то пару месяцев, и смерть эта смешала не только обострившиеся чувства, но и многие планы. А потом, когда все надежды оказались уже не отложенными, а похороненными в той аварии, Глеб много думал об отце, вспоминал часто, почти воочию видел перед собой его лицо. И всегда казалось, что отец чего-то ждет от него. Чего-то такого, что Глеб должен был сделать, но пропустил, не понял, не уловил момент, и теперь вот, пока не вспомнит, так и будет маяться и терпеть немое осуждение покойного. А так хотелось получить от отца какую-то подсказку, хотя бы намек, что же он, Глеб сделал не так, где ошибся в своей жизни, где оступился. Но видения отказывались говорить с ним. До этого момента.
- Проснулся? – губы призрака тронула легкая улыбка. – Ну, вставай тогда. Тебя подарок ждет. С днем рождения, сын.
Отец поднялся, и за спиной его засияла дверь во двор – тот самый из детства, а Глеб вдруг вспомнил, узнал, почти физически ощутил тяжесть гипса на левой руке... И ужаснулся, понимая, что снова оказался в давно забытом кошмаре. Как он боялся этого подарка! Пять лет... тогда ему было всего пять лет – возраст, когда малыши ждут своего дня рождения с вожделением, заранее предвкушая веселье и новые игрушки. Но не Глеб. Ужас обуял его за пару недель до памятной даты, когда отец застал сына в слезах – мальчишки постарше предложили мелкому прокатить того на двухколесном велосипеде. Не понимая во что ввязывается, малыш согласился, чтобы уже через минуту лететь на неустойчивой конструкции с горки вниз, навстречу коварному, выросшему словно из-под земли штакетнику. До заборчика Глеб не доехал. Под колесо попал камушек, мальчика подкинуло, и он вылетел из седла, приложился боком об асфальт, сломал руку. На крик выскочили родители. Мама, еще не понимая, насколько серьезную травму получил Глеб, сразу набросилась на злых шутников, а отец нахмурился, помог сыну подняться и велел прекратить реветь.
- Придется тебе научиться ездить на этой штуке, - строго сказал он, - чтобы подобное больше не повторилось.
- Нет! – взвизгнул Глеб. Сама мысль о том, чтобы не то что сесть, а просто подойти близко к велосипеду, пугала его до темноты в глазах.
- Да! – припечатал отец. – Вот как раз на день рождения я тебе велик и подарю.
Это позже, когда Глеба на всякий случай отвезли в больницу, и выяснилось, что он не ограничился ушибами, а заработал еще и трещину в локтевой кости, отец немного поутих. Но от своей идеи все же не отказался, настаивал, что страхи лучше преодолевать сразу. Тогда кошмары и пришли. И мучили мальчика полмесяца. Он просыпался с криками, ему снилось, что выходит за отцом во двор, садится на подаренный велосипед и несется под откос то навстречу машине, то поезду, то соседскому волкодаву. Родители испугались, снова потащили сына по врачам, и Глебу пришлось рассказать, что его терзает. Повезло с детским психиатром. Сухонький, плешивый, с изрезанным морщинами лицом и невероятно добрыми, не по-стариковски ярко-синими глазами, он почему-то сразу вызвал у мальчика доверие. Что именно доктор сказа родителям, Глеб так и не узнал, но ему самому тот тихонько нашептал:
- В следующий раз, когда будет сниться, что едешь на велосипеде, крепко держись за руль и верь, что можешь обогнуть препятствие. У тебя получится!
Слова врача не вызвали у Глеба сомнения, и ночью, во сне, всплыли в памяти отчетливо, словно подбадривая. Но все равно было очень страшно.
Все это вспомнилось сейчас настолько отчетливо, что Глеб нынешний нащупал трость, поднялся с кровати и шагнул к двери, в которую манил призрак отца. Тот, решив, что дождался, скрылся в сиянии, и молодой человек нерешительно последовал за ним. Но остановился, предпочел сначала заглянуть туда, за грань.
- Правильно, правильно! – неизвестно откуда взявшийся Савелий приобнял Глеба за плечо. – Тебе туда не нужно. Этот сон уже сбылся, сам знаешь. Хороший был сон, правда?
- Ты?.. – изумленно начал Глеб и осекся, разглядев, что седой гигант выглядит не более материальным, чем отец минуту назад.
- Но впрочем, можешь посмотреть, вспомнить, - не обращая никакого внимания на растерянность гостя, продолжал Савелий. – Такое вспомнить приятно, ага.
Он слегка подтолкнул Глеба вперед к двери, но в то же время хватка на плече усилилась, словно бестелесный смотритель пансионата не собирался позволить своему подопечному шагнуть в детский кошмар. И молодой человек, как завороженный, послушался, подался чуть вперед, но осторожно, стараясь не переступить невидимую черту. Он впервые увидел со стороны напуганного пятилетнего мальчугана, которого отец легко подхватил на руки и опустил в седло детского двухколесного велосипеда. Глеб помнил, как в том сне боялся открыть глаза, как судорожно цеплялся в руль.
Вот отец придерживает велосипед, помогая сохранять равновесие, везет сына по ровной дорожке. Потом отпускает и требует, чтобы теперь тот попробовал сам. Взрослый не отходит далеко, он страхует ребенка, готовый в любой момент удержать от падения. Но дорога вдруг предательски изгибается, резко уходит вниз, отец остается наверху и растерянно смотрит вслед несущемуся под откос велосипеду. Из калитки соседского двора выскакивает гигантский пес.
Сейчас, наблюдая события как зритель, Глеб, тем не менее, ощущал все то, что ощущал когда-то во сне. «Крепко держись за руль и верь, что сможешь обогнуть препятствие!» - прозвучало у него в голове. Ребенком Глеб изо всех сил старается обогнуть собаку и удержать при этом равновесие. За спиной раздается недоуменное рычание. Взрослый Глеб перевел дыхание... Остро кольнуло сознание, что тогда, именно тогда, когда он справился с собой сначала во сне, а потом и наяву, судьба впервые пристально вгляделась в пятилетнего мальчишку.
«Дежавю», - подумал Глеб, осознав, что проснулся в пресловутом совковом люксе от ощущения чьего-то взгляда. Судя по лунному свету, замеченному через едва приоткрытые ресницы, с момента его предыдущего пробуждения – буде таковое вообще имело место, в чем Глеб внезапно усомнился, – прошло не больше получаса. И снова невозможно было догадаться, кто нарушил его покой своим пристальным вниманием. Не отец, молодой человек в этом не сомневался. И не Савелий тоже. Новый незваный гость не был доброжелателен. Нет, он не ненавидел, но и любви к Глебу не испытывал. Было еще что-то негативное в его отношении, но определить, что именно, не получалось. А потом остро пришло понимание, что посетитель не один. На мгновение Глебу стало страшно. Кто находился в комнате, и с какой целью, невозможно было даже предположить. Как себя вести – тоже. Да и что может сделать против нескольких злоумышленников один калека? Молодой человек чуть приоткрыл глаза, сфокусировав взгляд на набалдашнике трости у изголовья кровати. Какое-никакое, а все же оружие. Впрочем, попыток напасть на спящего никто не делал, и Глеб наконец решил повернуть голову. Не пришлось. Стоило лишь посмотреть в дальний конец комнаты, и никаких объяснений больше не потребовалось. Он разглядел только пару фигур, третья тоже присутствовала на краю поля зрения, и теперь Глеб знал, кто почтил его своим визитом. Соперники. Бывшие и побежденные. Вон тот, стоящий почти у самого окна вихрастый подросток – первые серьезные соревнования, еще юниорские. Теперь уже и не вспомнить, как его звали. А сколько страху было! Тренер и товарищи по команде возлагали большие надежды на Глеба в спринте. Почему-то все были уверены, что именно он должен победить в гонке парня, уже два года выигрывавшего первенство юниоров. От свалившейся на него ответственности Глебу снова начали сниться кошмары. В тех снах у вихрастого сдавали нервы во время сюрпляса. Он, не дожидаясь подходящего момента, срывался с места на обгон и со всей дури врезался в велосипед соперника. Рвалась цепь и больно била по ноге, неслось в лицо деревянное покрытие трека. Глеб не высыпался, стал показывать на тренировках низкие результаты. Но, после того как тренер на него наорал и пообещал вообще не допустить к соревнованиям, юноша разозлился. Неизвестно, какой именно каприз памяти подкинул воспоминание о синеглазом старичке-психиатре, но в тот день, ложась спать, начинающий гонщик был полон решимости обойти соперника на вираже...
Больше не опасаясь незваных гостей, Глеб сел в кровати. Он помнил их всех. Помнил каждый стрессовый кошмар, навороченный взбудораженным подсознанием. И помнил, как справлялся с навязчивыми снами, как потом побеждал.
- Хорошо у тебя получалось, - счастливо вздохнул призрачный Савелий, присаживаясь в изножье кровати. Потом покосился на Глеба. Тот пристально вглядывался в последнюю фигуру, подпирающую дверной косяк. Молодой поджарый британец. Два года назад Глеб отобрал у него олимпийское золото. Что ж, теперь у парня есть все шансы. – Если охота, можешь посмотреть, вспомнить, - седой сделал неопределенный приглашающий жест. Глеб отрицательно покачал головой. – Ну и правильно, - кивнул верзила, - что было, то прошло. Зачем ворошить? Поспи.
Он заговорщицки подмигнул Глебу и неожиданно толкнул в грудь гротескно вытянувшимися руками...
Проснувшись снова, Глеб даже не удивился. Пару минут лежал с закрытыми глазами, играя сам с собой в угадайку: кто на этот раз почтил его визитом.
- Да не парься, сам взгляни, - хихикнул над ухом вездесущий смотритель пансиона.
Поддавшись легкомысленному тону Савелия, Глеб, не ожидая подвоха, взглянул. И... почувствовал, что готов заплакать. Лика! Лика... звездочка, колокольчик серебряный... Совсем еще девочка, как тогда, когда он ее увидел впервые...
Спорткомплекс всего месяц как открылся, и Глеб успел побывать едва ли не только на закрытом треке. К тому же на носу были отборочные соревнования, и что-то, помимо тренировок молодого человека вообще мало интересовало. Но Сергей – тренер и просто лучший друг – попросил пройти в гимнастический корпус, передать непутевой дочурке, ускакавшей еще утром в школу без шапки, теплую одежку. Скользя на уже плотно утоптанном первом снегу, Глеб тихо злился и на Серого, и на глупых малолеток, повадившихся в последнее время прибегать поглазеть на тренировки чемпионов. Оказаться под софитами взглядов восторженных нимфеток хотелось меньше всего. Такая дешевая популярность претила ему еще с юности. Глеб никак не ожидал, что сам испытает благоговейный восторг.
С трудом выяснив у вахтера, где именно тренируется искомая девица, молодой человек, заранее приготовившись быстренько выполнить поручение и сразу исчезнуть из поля зрения юных спортивных дарований, распахнул дверь в гимнастический зал, обежал его глазами в поисках знакомой мордашки, и вдруг застыл, завороженный. Тонкая, словно нанесенная несколькими штрихами рукой гениального графика фигурка не делала упражнения, нет – танцевала поражающий своей гармонией танец на бревне. Мир сузился до десяти сантиметров, вытянулся в покрытую замшей дорожку, казалось, нависающую над пропастью. Кошачья пластика гимнастки, овеянная бессмертным колоритом Дега, сплелась с зазвучавшей в голове незнакомой мелодией...
День проходил за днем, и Глеб нет-нет да вспоминал удивительную девочку. А вспоминая – улыбался. Почему-то от мысли, что такая талантливая гимнастка просто есть, становилось тепло. Он так и не узнал ее имени, не увидел вблизи. Да и не стремился. Просто хранил ворошок восторга в сердце, скрывая его ото всех. И все же, столкнувшись лицом к лицу, ни на мгновение не усомнился в том, кто перед ним.
Четырнадцатого февраля Глеб провел на треке весь день. Работал на износ, и не только потому, что до соревнований оставалось всего ничего. Толпа мимолетных подружек с замиранием сердца ждала от него знаков внимания, и гонщику совсем не хотелось разрываться на части. Придумали же! Праздновать день влюбленных! А если ты не влюблен вовсе? Но ведь ждут, надеются... Тьфу! Влюблен Глеб был всего один раз, еще в студенческие годы, и повторения подобного эксперимента не желал. Родители, правда, уже не на шутку давили, требуя, чтобы он остепенился, и молодой человек дал себе слово, что сразу после чемпионата мира всерьез подумает о создании семьи. Подойти к вопросу он собирался сугубо прагматически, никаких пламенных страстей не хотел и жену собирался искать не среди фанаток, а где-нибудь, где никто не будет знать, кто он такой. Но это потом, после соревнований, после тридцати лет... Сейчас же Глеб просто прятался.
Из спорткомплекса он выходил уже в одиннадцатом часу. Сразу за ярким сиянием освещающих территорию фонарей улица погружалась во тьму, заранее заметить кого-то, стоящего там, было невозможно. Она метнулась от стены наперерез молодому человеку, и тот вздрогнул от неожиданности. Даже в пушистой шубке и мешковатых штанах девочка казалась хрупкой.
- Г-глеб... – заикалась то ли от холода, то ли от страха. – З-здравствуйте.
- Ты?! – он с изумлением рассматривал гимнастку. – Что ты здесь делаешь в такое время?! – единственным, возникшим на тот момент объяснением было, что девчонка задержалась на тренировке, побоялась идти одна и решила попросить проводить ее первого, кого хоть немного знает.
- Я... Вот! – она вдруг вытянулась в струнку: спина прямая, ступни в первой позиции, руки взметнулись вперед и застыли точно на высоте плеч. – Это в-вам. С п-праздником.
Глеб оторопело уставился на красиво упакованную коробочку с сердечками. Словно во сне подставил ладонь и принял подарок. Девчонка развернулась и бросилась прочь почти бегом.
- Куда?! А ну стой! - в два прыжка догнав беглянку, Глеб крепко схватил ее за плечо. – Куда ты среди ночи одна собралась? – и добавил неловко, вопреки собственному желанию, но понимая, что не может поступить иначе: - Домой отвезу.
- Не надо, мне близко... – попыталась воспротивиться девочка, но мужчина хватки не ослабил, направляя спутницу к автостоянке.
По привычке распахнув перед «дамой» дверцу, помог девчонке забраться на переднее сидение, обходя машину, вытащил из кармана злополучный подарок, сел за руль, бросил на колени малышке:
- Забери!
- Нет! – взвилась та. – Это вам! Я... я...
Глеб с ужасом понял, что она сейчас разревется.
- Тебе сколько лет, чудо? Тринадцать? – спросил со вздохом.
- Пятнадцать... – набычилась, в ответ на недоверчивый взгляд. – Неделю назад исполнилось...
- А мне тридцать скоро, - усмехнулся он. – И что ты себе придумала?
- А мне все равно! Я... я вас люблю...
Подъехав к дому, Глеб долго смотрел на сиротливо лежащую на переднем сидении коробочку, потом все же сунул в карман. В стеклянном шаре кружилась в снежных вихрях балеринка – тоненькая и изящная, как сама Лика. Ночью она ему приснилась.
Она шла над пропастью, танцуя на узкой перекладине, шла к нему, полная восторга и предвкушения встречи. Хотелось подхватить ее на руки и унести подальше от опасного места. Но Глеба оттирали плечами какие-то знакомые и не очень люди. Он пытался пробиться к краю, чтобы встретить Лику, но все вокруг начинали смеяться, дразнить его. Даже Сергей крутил пальцем у виска, хмурился. Людской водоворот оттаскивал Глеба все дальше от бездны. И он сдавался, отворачивался, но почему-то все равно видел, как оступается стройная гимнастка, как летит вниз, на острые камни...
В начале апреля победу на региональных соревнованиях отмечали у Сергея. Глебу хотелось напиться, чтобы хоть раз не видеть кошмаров, но под бдительным оком тренера он весь вечер мусолил единственный бокал коньяка. Тяжелее всего было то, что поведать кому-то об этих своих снах он не мог, считал унизительным, хотя о тех, других, что приходили перед гонками, всегда рассказывал Серому.
Занятый своими мыслями гонщик лишь в самый разгар веселья сообразил, что Настя от чего-то не вертится под ногами. Обычно девчонка всегда старалась принять участие в подобных сборищах и страшно обижалась, когда ее рано отсылали спать.
- Серый, а где Настена? – спросил Глеб.
- Да куксится чего-то, - пожал тот плечами, - видишь, даже не вышла из своей комнаты. Кстати, ты бы заглянул к ней. Она что-то в твой адрес ядом плюется в последнее время.
- В мой? – удивился Глеб. – Да я ее с Нового года вообще не видел!
- Я в курсе, - усмехнулся Сергей. – Но ты бы все же разобрался...
В восемь часов следующего утра Глеб припарковал машину у Ликиного дома. «Лика ушла из секции. Из-за тебя. Не могла больше постоянно с тобой сталкиваться», - слова Насти повергли его в ужас. Сам он представления не имел, когда и где регулярно попадался девчонке на глаза, но отдавал себе отчет, какой потерей для спорта стало ее решение. Накануне он долго не мог заснуть, размышляя, как повернуть кошмар, чтобы все встало на свои места, а когда снова увидел Лику танцующей над пропастью, вдруг понял, что не хочет и не может ее потерять. Во сне он распихивал локтями людей, кому-то, особо настойчивому, врезал под дых, даже Сергею пригрозил все бросить, если тот попробует его удержать. Он успел, подбежал к обрыву, поймал взлетевшую в прыжке гимнастку, прижал к себе и испытал ни с чем не сравнимое чувство облегчения – так и должно было быть.
- Когда ты уже остепенишься? – дня через два завела привычную шарманку мать.
И Глеб вдруг рассмеялся, чмокнул ее в щеку и сообщил:
- Придется подождать, ма. Пока невеста подрастет...
Савелий счастливо вздохнул. Глеб скрипнул зубами. Он не хотел этих воспоминаний.
- Все же ты тогда хорошо справился, - седой улыбался чуть глуповато. – Самая что ни на есть твоя девочка. Судьба...
- Нет, не судьба, - с болью выдохнул Глеб. Черной дырой зияли в душе злые слова, произнесенные неделю назад, перед выпиской из больницы, когда врачи окончательно сдались и сообщили, что даже ходить нормально Глеб уже не сможет:
- Ты прости, Ликуша, что голову тебе морочил. Это чемпиону пристало при себе молоденькую красотку иметь, а мне как бы уже не по статусу...
- Балда ты, - засмеялась Лика и хотела что-то еще добавить, но Глеб перебил:
- Ты не понимаешь. Да, приятно, конечно, когда на тебя юная богиня, будущая чемпионка с обожанием взирает, опять же, друзья завидуют, поклонники с замиранием сердца следят... Паблисити! Только мне теперь не до того. Со своей бы жизнью разобраться, а не твоим капризам потакать...
- Капризам?.. – растерянно повторила девушка. Смысл сказанного до нее еще не дошел.
Глеб усмехнулся, хотя одному Богу известно, чего ему это стоило. Прищурившись, окинул Лику циничным взглядом.
- Детка, сказка кончилась. В создавшейся ситуации меня на тебя не хватит, уж извини. Так что на том и простимся, пожалуй.
- Глеб, но как же... Глеб! Ты что?! Я же тебя люблю! Я тебя не брошу! – нервный смех прорывался сквозь сбивчивые слова, глаза стали огромными от страха.
- Но я-то тебя не люблю, - равнодушно пожал плечами. – Никогда не любил, в общем-то...
- Дура-а-ак! – ласково протянул Савелий, погладил Глеба по голове, как маленького и повторил Ликины слова: – Она ж тебя любит!
- Любит, так разлюбит, - процедил тот сквозь зубы. Настырный смотритель лез в душу, теребил незажившую рану, словно провоцировал пересмотреть решение, но Глеб до сих пор считал, что поступил правильно. – На черта я ей... Калека! Девчонка еще. Найдет себе получше... – потом встрепенулся, сбросил с плеча руку бестелесного верзилы, покосился со злостью. – Ну что, не кончилось еще твое кино?
- Как сказать, как сказать, - хихикнул седой. – Кульминация у нас впереди. Ты перед ней отдохни, пожалуй.
Глеб не заметил, как провалился в сон.
На этот раз, проснувшись, он точно знал, что его ждет. Ощущения чужого взгляда не возникло, но кошмар притаился там, в центре комнаты, осененный лунным светом и безысходностью. Его Рубикон, который он так и не смог преодолеть. Почему? Теперь и самому это было непонятно. Откуда взялась эта бесшабашность, это наплевательское отношение к возникшему из ниоткуда страшному сну? Да просто не было никаких предпосылок для трагедии, не происходило ничего, что могло вызвать стресс, и Глеб не обратил внимания на повторяющиеся видения. Его больше интересовали другие, где в коллективной гонке сдавал товарищ по команде, а в результате проигрывали все. Он обсудил это с Сергеем, поговорил с коллегой, даже нашел выход из ситуации в самом кошмаре. Он и здесь потрафил Судьбе. А когда в следующую ночь снова увидел несущийся на него грузовик, вовсе не придал этому значения. А ведь так легко было остановиться на пару мгновений, не пытаться догнать спешащую куда-то с подругами Лику, а просто нажать на кнопку мобильника, попросить, чтобы подождала, посмотреть по сторонам, прежде чем перебегать улицу.
Наяву не было ни Лики, ни грузовика – только вечерний променад с пакетом до мусорных баков и обдолбавшийся подросток, угнавший отцовскую машину...
Судьба.
Капризная, обидчивая и жестокая дама.
Почему-то больней всего было оттого, что мелкий засранец отделался лишь легким испугом, навсегда сломав жизнь чемпиону.
Глеб тяжело вздохнул, ненавидя весь мир, скинул покрывало и сел, спустив ноги с кровати. Набалдашник трости слепым щенком ткнулся в руку.
Посреди комнаты открывалось окно на подъездную дорожку к его родному дому. У портала стоял Савелий. Вполне материальный. Был он строг и сосредоточен, торжественен даже, что делало и непритязательную комнату, и полную луну, и решительный шаг Глеба от кровати в неизвестность полными скрытого смысла и обещания. Старый дом поскрипывал тихо, словно пела додекафония заблудившегося сверчка реквием несбывшимся надеждам.
Шаг... Еще шаг...
Там, за сиянием была смерть. Лучше бы физическая. Ибо жизнь превратилась в существование, увяла несбывшимися стремлениями. А то, что осталось... Без Лики, без спорта... Нет, Глеб не видел своего места в этой новой реальности. В ней он оставался калекой, никому не нужной, забытой на второй день легендой...
Он застыл посреди комнаты. Идти дальше не хотелось. Совсем. Но то ли повелительный жест Савелия, то ли его насмешливая мина заставили ноги передвигаться в привычном ритме моторики. Путь казался бесконечным.
И снова шаг... и еще...
Крепкие руки седого смотрителя обняли Глеба за плечи.
- Тебе туда, - жарко прошептал в ухо верзила.
- Зачем? – не понял бывший гонщик.
- Это твой шанс...
А потом Савелий со всей силы толкнул его в спину.
Сон слился с явью. В уши врезался шум улицы – голоса спешащих по своим делам людей, шелест шин по асфальту, залихватские трели мобильных телефонов.
На другой стороне широко проспекта Лика уходила прочь в компании подружек. Глеб потянулся к ней. Сейчас еще острее, чем прежде, захотелось догнать, оторвать от привычной жизни, прижать к себе и не отпускать никуда, и уж тем более, не отталкивать. Он, готовый побежать следом, сделал шаг. Где-то на периферии сознания послышался визг тормозов. Глеб замер. Потом медленно подался назад. Лика все удалялась. Сердце стучало в груди как бешеное, тянулось к ней. Но, вопреки инстинкту, молодой человек отступил еще на шаг. Перевел дыхание. Достал мобильник. Отрешенно, словно все происходит не с ним, наблюдал, ожидая ответа на звонок, как промчался мимо на недозволенной скорости грузовик. Наконец Лика ответила...
Глеб проснулся и недоуменно заозирался по сторонам. Комната была незнакомой. Яркие сосновые доски пола, такие же панели на стенах. Легкий кич – занавесочки в цветочек, свистульки и матрешки на резных полочках. Рушник на перекладине у выложенного сероватым камнем камина, в котором через белесый пепел пробивались красноватые отблески не до конца погасших углей. Над головой нависал не обычный потолок, а косой скат крыши. Было немного зябко. Не задумываясь, Глеб встал с кровати, прошел к накрытому вышитой скатертью столу. Недоуменно обозрел свое мелкое барахлишко – мобильник, ключи, бумажник. Покосился на так и не распакованный чемодан. И только тут спохватился: трости при нем не было. Как и привычной не проходящей боли в ноге. Почти бегом кинулся к двери, распахнул заполошно, вгляделся в уходящую вправо аллею и с облегчением распознал затерявшуюся в кронах деревьев крышу центрального особняка. На мгновение возникла веселая злость на силача Савелия, притащившего Глеба спящим в один из домиков. Дурацкий розыгрыш! Но в следующий миг сменилась недоумением: а как же нога? Или экзотическое пойло, потребленное вчера в компании смотрителя пансионата, оказалось еще и панацеей? Хотелось понять, разобраться, и Глеб сбежал с невысокого крыльца, решительно направился к главному дому.
Савелия за стойкой не было. Глеб, как ни старался, не смог разглядеть на заклеенной обоями стене тонкую полоску дверного обвода. Потом сообразил, что апартаменты седого, скорее всего, будут заперты. Огляделся. Холл выглядел при дневном свете иначе: не таким пыльным и таинственным, простым, приземленным и... убогим, что ли. Притворялся. Прятал свою истинную сущность. Только коридор по-прежнему клубился мраком и казался враждебным, словно не хотел впускать постороннего, хранил разгадку необъяснимых перемен от настырного любопытства чужака. Но Глеб чужаком себя не чувствовал, невинные маски старого особняка не могли его обмануть. И когда молодой человек шагнул в темноту коридора, дом словно вздохнул настороженно, но с облегчением. Узкая полоска света, пробивавшаяся из приоткрытой двери древнего люкса, повиливала, как щенячий хвостик – радостно, приглашающе.
Комната выглядела так, словно в нее уже год никто не входил. Покосившаяся дверца стенного шкафа недвусмысленно давала понять, что открыть ее без фомки невозможно. Бугристая подушка бесстыдно выставляла напоказ порванный уголок. Мебель покрывал толстый слой пыли. Пол – тоже, и никаких следов на нем не было. Глеб неверяще обводил помещение взглядом. Может, это другая комната? Но не могут же они все быть идентичными даже в мелочах! Вон тот маленький скол на краю абажура ночника впился в ладонь, когда Савелий менял подушку и Глеб неловко ухватился за светильник. Царапина была на месте, никуда не делась. Взгляд скользнул чуть правее...
Трость стояла у изголовья кровати, там, где, уложив подвыпившего гостя в постель, прислонил ее седой смотритель. В пальцах мурашками пробежало ощущение прикосновения к полированному набалдашнику. Медленно, словно боясь спугнуть видение, Глеб пересек комнату. Трость привычной тяжестью легла в руку, но казалась теперь инородной, чужой. Мешала. Молодой человек зачем-то поднял ее к глазам, изучил внимательно. Да так и понес перед собой. Отчего-то в комнате оставаться было неуютно, словно она, выполнив свою функцию, хотела поскорее остаться одна, погрузиться в сон, избавиться от беспокоящего вторжения.
Савелий возник в коридоре неожиданно, будто из ниоткуда. Выглядел он печальным и сосредоточенным, Глеба заметил не сразу.А заметив, застыл, уставившись не на гостя, а на его ношу, и выражение лица гиганта начало меняться стремительно от недоумения и неверия к надежде и восторгу, и снова к неверию. Глеб молча ждал, пытаясь хоть что-то понять по настроению седого.
Наконец, насмотревшись на трость, Савелий поднял взгляд. Губы его все еще дрожали от потрясения.
- Ты... – начал он и осекся. Вдохнул глубоко и выпалил зажмурившись: - помнишь?!
- Что? – растерялся Глеб.
- Аварию... конец спортивной карьеры...
- Конечно... Только не понимаю... нога... она не болит совсем и...
Неизвестно откуда взявшийся солнечный луч прорезал вдруг темный коридор, рассыпался по стенам, потолку, полу смехом солнечных зайчиков. Глеб на мгновение перестал понимать, кто он и где находится.
- Скорее! – Савелий сорвался с места, крепко ухватил Глеба за плечо, толкая вперед, в холл. Расстояние до стойки они преодолели в считанные секунды. – И это помнишь? – недоверчиво спросил седой, открывая ставшую вдруг отчетливо видимой дверь в свои апартаменты.
Глеб кивнул, и Савелий, не церемонясь, втолкнул его в комнату, захлопнул створку и быстро повернул ключ в замке, словно за ними мог кто-то гнаться.
Помещение совсем не изменилось со вчерашнего вечера, но теперь, при свете дня, отчетливо был виден пейзаж за окнами. Точнее, полное его отсутствие. За стеклами толпились яркие блики на фоне непрозрачного голубоватого ничто. Казалось, любопытные светляки заглядывают внутрь, силятся проникнуть в комнату. Глеб потряс головой. Седой смотритель проследил за его взглядом, скривился.
- Что это? – не выдержал молодой человек.
- Сюда им хода нет, успели, - невпопад ответил верзила.
- Да что успели?!!
Происходящее все сильнее напоминало очередной кошмар, не вписывалось в привычные рамки.
Савелий пристально посмотрел на Глеба.
- Тебе придется поверить, - произнес медленно и очень четко, а потом со скрытой радостью добавил: – Все же это судьба. Нашлась мне замена...
- Да объясни же наконец!!! – взорвался Глеб.
И тот объяснил...
Савелий распахнул дверь в холл, шагнул назад, но Глеб медлил. Не так-то просто было сделать этот шаг. Последний шаг к перерождению, к изменению судьбы. Старый особняк нетерпеливо поскрипывал, солнечные блики в хищном предвкушении подрагивали на лакированной стойке. Они пока ждали, уверенные, что Глеб никуда не денется, но были готовы кинуться в любой момент, ворваться на запретную территорию, если вдруг он захочет отступить.
- Но если я все забуду то... как? – он все же обернулся к смотрителю.
- Всегда остаются сны, - улыбнулся седой. – Ты хорошо умеешь их видеть. Иди, не бойся...
И Глеб шагнул.
Реальность расслоилась, поплыла. Но не та реальность, что видели глаза, а другая, хранимая в памяти, прожитая жизнь. Хорошо хоть не вся. Только последние страшные месяцы. Молодой человек вдруг озадачился, почему они такие страшные? Понимание ускользало, и Глеб принялся лихорадочно перебирать в памяти все, что для него важно.
Лика? Сердце пронзила боль потери. Хотя... какая потеря? Свадьба! У них же свадьба через три дня! От счастья захотелось плакать.
Мать? Нет, здесь все было понятно. За два года, прошедшие после смерти отца, горе сменилось светлой печалью.
Пропустил чемпионат? Откуда это ощущение разбившихся надежд? Да нет же... он победил, как всегда, и еще возьмет золото на следующей олимпиаде.
Все, абсолютно все было хорошо, а мелкие неурядицы никогда не служили ему поводом к переживаниям.
Самое страшное, что удалось вспомнить, это стекленеющие глаза обкурившегося подростка за рулем врезавшейся в мусорные баки машины. Глеб тогда еще подумал, что, не вернись он забрать пакет из корзины в своем кабинете, мог оказаться на пути этого самоубийцы. Или?.. Уверенности в том, что действительно возвращался, не было. Картинка расплывалась, почему-то ассоциировалась с болью, а мертвый мальчишка вдруг выскакивал из машины и кидался наутек.
Голова начала кружиться, по телу прокатилась волна дрожи. Глеб почувствовал, что падает. Чьи-то сильные руки подхватили его, как маленького. Седой верзила побежал по темному коридору, ворвался в смутно знакомую комнату, уложил гонщика на кровать, поправил под его головой синтепоновую подушку.
- Что ж ты такой упрямый-то! – бормотал он. – Что ж ты сопротивлялся! Не нужно, не нужно тебе ничего помнить. Само все вспомнится, когда время придет...
Цепляясь за остатки сознания, Глеб хотел спросить незнакомца, о чем тот толкует, но губы не слушались, слабость превращала мышцы в кисель, казалось, тело сейчас растворится, протечет через жесткий матрас насквозь, а потом испарится, исчезнет из мира. Но тут ужасающая мысль ворвалась завоевателем, заставив снова содрогнуться.
- Он же умер! – прохрипел Глеб, удивляясь, что хватило сил на целых три слова.
- Судьба... – неопределенно пожал плечами седой. – Не думай об этом. Поспи. Да, поспи...
Он коснулся ладонью лба Глеба, отправляя в иной пласт реальности...
Глеб сразу понял, что это один из тех кошмаров, с которыми следует справляться. Он давно научился узнавать подобные сны. Но сначала нужно было выяснить, к чему это все, о каком несчастье пытается предупредить подсознание.
Лику он узнал сразу, хоть выглядела она лет на пятнадцать старше. Впрочем, внешность обманчива, откуда-то Глебу было известно, что их сын учится в магистратуре, а дочь уже давно замужем и подарила им двоих внуков-близнецов. Жена сидела прямая и собранная, не говорила – вела сражение.
- Я не хочу винить во всем тебя, но если бы не твоя работа, эти вечные разъезды... Ты ведь совсем перестал обращать на меня внимание, Глеб. А я еще не старуха... хоть и бабушка...
Глеб слушал, заранее зная, что последует дальше. Лика была права: виноват только он. Как оказалось, тщеславие, присущее ему в спорте, не распространялось на обыденную жизнь. Когда закончилось время побед, он удовлетворился не самой денежной и довольно хлопотной работой – на безбедную жизнь хватало, и ладно. Глеб видел себя со стороны: крепкого, сильного, еще не старого, хоть и совершенно седого. И равнодушного. Он не мог вспомнить чувств, которые когда-то испытывал к этой женщине и уж тем более не собирался сворачивать ради нее горы. Он любил детей, но понимал, насколько ничтожное место занимает в их жизни. Сейчас Лика выскажет все, что собирается, и уйдет. Тогда его существование потеряет даже видимость смысла. Но есть альтернатива. Есть место, где он будет реально приносить этому миру пользу. И сделает счастливым человека, чертовски уставшего от своей работы за последние триста лет. И не только его. Еще многих-многих других, но они никогда не узнают, какую роль в их жизни сыграл смотритель Пантеона забытых снов. И всего-то нужно, что не пытаться изменить концовку одного единственного кошмара. Отпустить во сне жену, уступить ее какому-то более достойному мужчине, а самому удалиться в глушь, куда приезжают лишь охотники в сезон, занять место уставшего от непомерно долгой жизни Савелия...
Разбудил его звонок мобильника. Глеб ругнулся, вспомнив, что вывалил содержимое карманов на стол под окном, мимолетно удивился тому, что заснул днем, вскочил с кровати и босиком прошлепал в другой конец комнаты. Сосновый пол казался теплым, хоть в комнате было прохладно – камин Глеб так заново и не растопил.
- Глеб! Я на тебя ругаюсь-ругаюсь-ругаюсь! – прозвенел в трубке чуть напуганный голосок Лики. – Ты куда смылся?!
- На мальчишник, - улыбнулся он.
- Какой мальчишник?! Ты где?! Сергей тебя обыскался! Ты же со вчерашнего дня вне зоны действия сети! Хорошо хоть меня предупредил, что тебя пару дней не будет! А то бы я уже с ума сошла.
- Постой! – растерялся Глеб. – То есть как это: Сергей меня обыскался? Он же сам сказал, что собираемся сегодня в охотничьем домике. Я просто на день раньше смылся, хоть выспался.
- Куда смылся? В ресторане вас ждут, как и договаривались, только тебя-то там нет.
- В каком ресторане? – опешил он.
- В «Охотничьем домике», конечно.
- Господи! – Глеб обалдело опустился на массивный табурет. – Я ж в пансионат поехал. Ну в этот, куда Серый всегда мотается, чтобы поохотится. Он же сам его всегда своим охотничьим домиком называет!
- Офигеть! – выдохнула Лика. – Это сколько же тебе добираться оттуда теперь? Тебя ребята в восемь в кабаке ждут!
- Ничего, сейчас попрошу портье машину мне добыть. Наверняка он всех из ближайшей деревеньки знает. В этой глуши любой автовладелец будет рад подработать. Даже на самой распоследней развалюхе доеду максимум часа за четыре. Успею, - заверил Глеб и засмеялся. – Нет, ну это надо же было так лохануться!
- Я Сергея лично удушу! Не мог нормально объяснить?!
- А он не объяснял, - еще больше развеселился молодой человек. – Они все от меня в секрете держали, сюрприз сделать хотели. Я сам подслушал. И по собственному разумению интерпретировал.
- Глеб! Нет, ну... У меня просто слов нет! Какой же ты болван! И авантюрист, к тому же! Хоть бы меня спросил!
- Так секрет же! Ты меня тоже не спрашивала, где девчонки тебе вечеринку устраивают.
- Да я и так знаю! Ладно, все, хватит болтать! Ищи своего могикана и возвращайся скорее. Я соскучилась уже.
- Я тоже. Я люблю тебя, Лика, - выдохнул он в трубку.
- Я тоже тебя люблю...
«Савелий! Его зовут Савелий! – вспомнил Глеб, когда седой гигант поднялся из-за стойки. – Точно, он вчера представился».
- Уже уезжаете, Глеб Евгеньевич? – удивился портье. – Я-то наделся, вы у нас хоть пару деньков погостите, развеете мне, старику, скуку.
- Да вот же, - развел руками молодой человек, - ошибочка вышла, как оказалось. Не здесь у нас с Сергеем встреча назначена, перепутал я все. Теперь бы успеть в нужное место вовремя.
- Жаль, жаль! – вздохнул седой. – Давненько Сергей Дмитриевич к нам не заглядывал, и осенний, и зимний сезоны пропустил... Увидите, низкий поклон ему от меня передавайте. А когда вам на встречу-то надо?
- К восьми. Но мне б еще домой успеть заехать, переодеться.
- Так успеете, - успокоил портье. - Ща я вот Мыколе позвоню... А вы уж чай его не обидите...
- Ни в коем разе, - улыбнулся Глеб и протянул вместе с кредиткой крупную купюру. Савелия обижать тоже не хотелось.
Обещанный Мыкола не торопился. Глебу успел изрядно наскучить и серый безликий холл главного здания, и бессмысленный разговор ни о чем с Савелием. Можно было бы выйти на воздух, найти себе какое-то занятие, а не тянуть эту резину, но что-то держало, не давало покоя. Глеб все еще удивлялся тому, что так глупо ошибся, это было слишком на него непохоже. На грани сознания маячила мысль, что должна быть какая-то достаточно веская причина, по которой он сорвался в эту глушь. И почему-то казалось, что портье знает ее, оттого и косит на молодого человека с ехидным прищуром.
- Нет, ну надо же было так лохануться! – в который раз повторил Глеб, а Савелий на этот раз вдруг не усмехнулся молча, а пристально посмотрел на собеседника и строго, почти торжественно произнес только одно слово:
- Судьба!
И запрыгали по полированным поверхностям ослепительные блики, пыльные драпировки подернулись переливами величественного некогда бархата, старый особняк распрямил плечи, демонстрируя все свое великолепие. Воздух задрожал, завибрировал, наполняясь неясными, смутными образами, тасуя воспоминания, фантазии и сны...
Хлопнула дверца, Мыкола повернул ключи в зажигании, старенькая «Волга» медленно покатилась по подъездной аллее. Глеб, расположившийся на заднем сидении, обернулся. Савелий стоял у входа, опираясь на странно знакомую трость. Он в последний раз кивнул гостю и улыбнулся, губы шевельнулись. «До встречи, преемник», - прочитал Глеб и вздрогнул. Он откуда-то совершенно точно знал, что обязательно сюда вернется. Вернется, чтобы занять место Савелия. Потому что кто-то должен охранять забытые сны, помогать им исполниться, или наоборот, никогда не стать явью. Вернется... Нет, не завтра, не послезавтра, не через год. Потом. Лет через пятнадцать, двадцать, тридцать... Когда навсегда закончатся для него спортивные победы и Лика уйдет из его жизни к другому, более молодому и удачливому. Ведь все так и будет? Или это был только сон?..
ПРОСНИСЬ, АВРОРА!
Объявление на столбе
Хорошо, что учительница музыки – одинокая старая дева – назначила урок на вечер тридцать первого декабря. И хотя обычно Саша была не прочь пропустить занятие, сейчас оно ее только радовало. Придет домой поздно, скажет, что устала и предпочитает встретить Новый год с родителями. Мама, конечно, будет тяжело вздыхать, качать головой и всем своим видом намекать, что негоже в шестнадцать лет отказываться от приглашения на вечеринку. Папа будет шуршать газетой или бездумно переключать каналы телевизора, коситься на маму и хмуриться на Сашу – мол, вот до чего ты доводишь родителей своим затворничеством. Но стол все равно будет накрыт, под елкой станут поблескивать упаковочной бумагой подарки, а родители все же развеселятся. Это ведь замечательно – встречать Новый год в кругу семьи. Уж точно лучше, чем в компании одноклассников. Мальчишки еще накануне шушукались о том, кто сколько выпивки принесет. Они и трезвые-то ни умом, ни манерами не блистали, а подвыпившие казались Саше и вовсе отвратительными. Как все шестнадцатилетние домашние девочки она мечтала о прекрасном принце и романтическом первом поцелуе при луне.
Нет, Саша прекрасно понимала, что принцы в реале не водятся, как и романтики, но ведь мечтать никто не запрещал. К сожалению, в реале не водились и другие мифические существа, мысли о которых кружили головы девушкам. Вампиры, например. Бессмертные, благородные и опасные они будоражили воображение. Сколько раз, лежа без сна, Саша представляла себя на месте Бэллы Свон, Елены Гилберт или Бет Тёрнер...
Замечтавшись, девушка тяжело вздохнула, и облачко пара, вырвавшись изо рта, на мгновение застыло перед глазами, стерев картинку вечерней улицы. Каблук поехал на льду. Взмахнув руками, Саша с трудом удержала равновесие. Дальше шла, глядя под ноги, опасаясь поскользнуться на утоптанном снегу. Выбирала, куда ступить, выискивала места, где снег не был совсем уж утрамбован. А потому не заметила, что отклонилась в сторону, и чуть не врезалась в фонарный столб. Затормозила в полушаге и недоуменно подняла взгляд на неожиданную преграду. В глаза бросилось яркое, кричащее даже объявление. Именно объявление, не афиша – и формат не тот, и номера телефона свисают веселенькой разноцветной бахромой. Однако выглядело оно не жалкой попыткой страждущего привлечь к себе внимание, а дорогой рекламой высокобюджетного, но безвкусного шоу.
Девушка старательно сморгнула выступившие от холода слезы, с трудом сфокусировала взгляд на тексте, а когда наконец удалось прочитать, недоуменно отступила на шаг, даже сдвинула со лба шапочку, не веря собственным глазам.
В НОВОГОДНЮЮ ПОЛНОЧЬ!
ВОЛШЕБНОЕ ПРИКЛЮЧЕНИЕ – ПОЕЗДКА НА ПОСЛЕДНЕМ ТРАМВАЕ!
Вы увидите то, что нельзя увидеть, узнаете то, что не дозволено знать!
Ниже более мелким шрифтом следовал текст, который в здравом уме едва ли кто-нибудь написал бы:
Экскурсия «Последний трамвай» начинается ровно в полночь от станции «Поющие фонтаны». В программу входит проезд по всем инфернальным закоулкам города, головокружительное катание по исчезающим путям (вагоновожатый – Призрачный Гонщик).
Остановки:
1 «Стадион» – показательные выступления мастеров квиддича.
(Обзорный полет на метле с инструктором – по желанию и за дополнительную плату)
2 Гала-концерт под открытым небом. В программе выступления Бременских музыкантов, Джессики Рэббит, Плавы Лагуны и других звезд.
(Желающие могут получить автографы)
3 Фуршет в ресторане «У людоеда» (шеф-повар Ганнибал Лектор) или, по желанию, чаепитие с вурдалаком в кондитерской миссис Ловетт (включено)
Для VIP-клиентов – бессмертие (по договоренности).
Саша нервно сглотнула. Взгляд скользнул ниже и задержался на коряво нацарапанной от руки приписке:
Убедительная просьба не терять своих пассажиров! Потерянные или ничейные пассажиры подлежат утилизации без права на возрождение.
Девушка потрясла головой. Захотелось немедленно проснуться. В крайнем случае – сбежать отсюда. Ноги словно приросли к месту, а рука непроизвольно потянулась к объявлению. Шерстяная варежка скользнула по лоскутку глянцевой бумаги, словно не желая иметь с ним ничего общего, но Саша, тихо зарычав, стянула ее зубами с ладошки и резким движением оторвала обрезок листа с номером телефона. Сжала в кулаке, словно боялась, что кто-то может отнять этот клочок волшебства – ужасающего и вселяющего надежду одновременно. А свободная рука уже шарила в сумочке в поисках мобильника.
Замерзшие пальцы на удивление ловко набрали номер, вместо гудков в ухо врезалась показавшаяся смутно знакомой мелодия торжественного, но какого-то тревожного марша. Саша зажмурилась, ожидая ответа.
- Алло-у! – неожиданно быстро прозвучало на том конце – голос был глубоким, но бесполым.
- З-здравствуйте, - пробормотала девушка. – Я... я на счет экскурсии... по объявлению... - тут мозг осознал число, написанное рядом со словом «Цена», и Саша подавилась словами – отцовская месячная зарплата была и то меньше. – Ой! – пискнула она, собираясь извиниться и отключить телефон, но ответом ей стал восторженный рев абонента:
- Поздравляю! Поздравляю вас, моя дорогая! Вы стали нашим сотым клиентом! Для вас экскурсия бесплатна!
- Ч-что?!
- Вы слышите меня? Аврора! Вы ведь Аврора?
- Н-нет... Нет-нет, вы ошиблись, - скороговоркой затараторила Саша, понимая, что повезло, как всегда, не ей, кому-то другому.
- Ах, да что это я?! Александра, ну конечно! Прелэстно! – Саша застыла. – Так вот слушайте меня, дорогая. Вам повезло! Вам несказанно повезло! Даже не думайте отказываться! Ждем вас в полночь на станции «Поющие фонтаны». Поверьте, эта поездка станет для вас незабываемой. Обязательно, обязательно приходите!
- Х-хорошо... – растерянно выдохнула Саша.
- Слово? – строго поинтересовался собеседник.
- Слово, - уже тверже ответила девушка.
- Ну, вот славно! Скоро увидимся, - в трубке зазвучали короткие гудки, а потом все смолкло.
Саша огляделась. Вокруг была все та же вечерняя улица, проезжали машины, спешили по своим делам люди. Никто не обращал внимания на яркое объявление на столбе.
Последний трамвай
Саша боялась. Нет, не обещанных инфернальных закоулков или гонки по исчезающим путям. По большому счету, она была уверена, что речь идет всего лишь о каких-то новых аттракционах. Да и станет ли современная школьница, выросшая на голливудских фантастических боевиках и компьютерных играх, пугаться полетов на метле или Призрачного Гонщика? Девушку страшило совсем не это. Саша никогда прежде ничего не скрывала от родителей. Для них она была самой красивой, самой умной – их принцессой. И хотя в последнее время мальчишки все чаще стали на нее заглядываться, девочки в классе по-прежнему относились с презрением. Слишком уж занятой музыкой, танцами, рисованием была Саша, чтобы вникать в их проблемы. Если и находилось о чем поговорить, разве что о кино... про вампиров. Хотя родители этого ее увлечения не одобряли.
А теперь вот такое! Она собиралась одна отправиться в новогоднюю ночь на экскурсию, которую, может быть, даже не она выиграла. Сказать об этом маме с папой – ни за что не отпустят! Какой бы взрослой Саша себя ни чувствовала, было очень страшно оказаться в незнакомой обстановке среди чужих людей. А ведь она еще и победительница... вроде. Все взгляды будут устремлены на нее. А она... она обязательно сделает что-то нелепое, что-то глупое: споткнется на ровном месте, вымажет нос сахарной пудрой, сломает каблук...
Поначалу эйфория захлестнула девушку с головой. Обещанные ужастики казались заманчивыми и желанными. Было в них что-то по-настоящему таинственное, зловеще-веселое, интригующее. Даже когда соврала родителям, что решила все же пойти на вечеринку, чувствовала себя почти героиней, отправляющейся на настоящее приключение. А вот потом пришлось изо всех сил тянуть время. Выходить на холод и убивать невесть где два-три часа совсем не хотелось. И снова, не глядя маме в глаза, солгала, что сбор назначен на одиннадцать...
Такси, вызванное отцом, девушка остановила, не доезжая до трамвайной станции метров триста. Почему-то совсем не хотелось, чтобы водитель – симпатичный дядька лет пятидесяти, старавшийся всю дорогу развлекать ее разговорами – знал, куда она отправляется. Не просто же так отец с ним пошушукался. И, похоже, была права. Таксист смотрел ей вслед, пока не скрылась в ближайшем подъезде, и только тогда уехал. Саша выждала еще минут пять и лишь потом направилась к цели.
Сияющая огнями остановка бросалась в глаза издалека даже на фоне расцвеченной иллюминацией улицы. Девушка невольно замедлила шаг. Но от пятна света отделилась невысокая коренастая фигура и заспешила навстречу гостье.
- Александра, дорогая моя! Как я рад вас видеть! – Саша узнала голос, улыбнулась, но тут же смутилась из-за того, что пришла так рано.
- Здравствуйте! – пролепетала она, не зная, как обращаться к собеседнику – коротышке средних лет с пухлым улыбчивым и женоподобным лицом. Одет он тоже был довольно странно для мужчины – слишком много рюшей, кружев оборочек выглядывало из рукавов, подола и выреза короткого, больше похожего на камзол пальто.
- Вы вовремя, дорогая, - заметив замешательство девушки, правильно истолковал его незнакомец. - Воистину, точность вежливость королей! Ах, да! Я забыл представиться. Я распорядитель экскурсии, как вы уже догадались. Зовите меня... О! Зовите меня Карабас! Ха-ха! Прелэстно!
Саша не поняла, чему так развеселился этот странный человек, но послушно позволила взять себя под руку и повести к станции.
Последний трамвай был явно предназначен для развлечений. Старый открытый вагончик с деревянными перилами был увит гирляндами замерзающих на холоде декабрьской ночи живых цветов. Резные балясины изображали каких-то странных сказочных зверушек, но Карабас не дал девушке полюбоваться на трамвай снаружи. Крепко ухватив за локоть, распорядитель чуть ли не втолкнул ее в вагон.
- Позвольте представить вам вашего вагоновожатого! – самодовольно пропел он.
Из кабины показался Призрачный Гонщик. В призрачной ипостаси. Пылающий череп оскалился навстречу девушке. Саша вздрогнула, чуть не отшатнулась инстинктивно, но любопытство пересилило. Она была уверена, что в фильме это чудовище создавалось компьютерной графикой, но сейчас перед ней стояло вполне реальное существо и протягивало руку для пожатия. Ладонь, затянутая в шипастую перчатку показалась невероятно тонкой, словно там, под черной кожей с металлическими заклепками, и впрямь были только кости скелета.
- Рад приветствовать нашу сотую гостью! – пробасил Гонщик и снова скрылся в кабине.
Сразу повеяло теплом, заиграл музыка – мелодия вальса заполнила замкнутое пространство. Только теперь Саша поняла, что вагончик на самом деле закрытый – совершенно прозрачный пластик отгораживал внутренность трамвая от зимнего холода. Стало немного жаль, что не сможет перегнуться через перила и рассмотреть затейливую резьбу снаружи.
- Присаживайтесь, где вам удобно, дорогая! – Карабас легонько подтолкнул девушку в спину. – Сегодня у вас еще есть право выбора.
Саше почему-то сделалось зябко от его слов. Она решительно шагнула в проход, подальше от этого странного человека. Хотела поначалу устроиться на одиночном сидении, но от чего-то в последний момент передумала. Села на сдвоенное, возле окна. Карабаса в трамвае уже не было, и это успокаивало.
Почти сразу стали входить и другие экскурсанты. Выглядели они все заинтригованными и веселыми. Некоторые были одеты вполне цивильно – в современные пальто, шубы и куртки, зато другие... От некоторых просто жуть пробирала. Саша с восторженным любопытством разглядывала фантастических персонажей. Костюмы выглядели на них, как родные, а грима вообще нельзя было различить, так мастерски он был наложен. Девушка догадалась, что все они участники шоу – загримированные приятельски махали руками Призрачному Гонщику. Зато цивильные останавливались на подножке и глазели на инфернального вагоновожатого. Тот лишь вежливо кивал в знак приветствия, но из кабины ни к кому не вышел. Последней ввалилась шумная компания из восьми человек. Пятеро – трое парей и две девушки – были молоды, симпатичны и, судя по одежде, успешны. Хотя, вспомнила Саша, неуспешные не смогли бы заплатить за такую дорогую экскурсию. Еще с ними были трое в костюмах. Халку пришлось пригнуться, чтобы протиснуться в дверь, один из ребят даже подталкивал его сзади, чтобы монстр не застрял. Хэллбой вел под руки девушек и умудрился не выпустить их, даже поднимаясь по ступенькам. Третьего Саша не узнала. Был он тощ невероятно, даже могло показаться, что это такой же скелет в одежде, как Призрачный Гонщик. Но странный персонаж не пылал и не прятался. Вот только кожа у него на руках и лице была пергаментно-серой и так плотно обтягивала кости, что казалось, мышц под ней нет вовсе. Остальная фигура была скрыта длинным, в пол, черным пальто, перетянутым поясом на нечеловечески тонкой талии. Совершенно седые волосы рассыпались по плечам. А потом тощий поднял взгляд и посмотрел прямо на Сашу. В провалах глазниц полыхнуло всеми цветами радуги, дрожь пробрала девушку, но в то же время, что-то в душе сжалось и сердце потянулось к незнакомому монстру. Саша быстро отвела глаза.
За спиной жуткого существа плавно закрылись двери.
Ничейный пассажир
Как уж там расселась вся эта компания, девушка не видела. Было боязно обернуться и снова встретиться взглядом с тощим чудовищем. Саша смотрела в окно, ожидая отправления и повернулась лишь когда сидение рядом дрогнуло под чьим-то весом. Возле нее устроился симпатичный парень – один из той пятерки. Да что там, симпатичный! Он был настоящим красавчиком! Смуглый, черноволосый и сероглазый, с задорной улыбкой и обаятельными ямочками на щеках.
- Привет! – обратился он к девушке. – Я Александр. Можно просто Саша.
Саша фыркнула и почувствовала, что краснеет. Но ладошку для пожатия протянула.
- Привет! – ответила в тон новому знакомому. – Я Александра. Можно просто Саша.
Парень засмеялся и неизвестно откуда вытащил бутылку шампанского и пластиковые стаканчики. Один вручил девушке. И тут же где-то забили куранты. Александр ловко откупорил бутылку, налил вино.
- С Новым годом, тезка!
- С Новым годом! – ответила она, почувствовав себя совсем взрослой.
- Ты одна? – Саша кивнула. – И даже без пассажира? – удивился новый знакомый.
- Да я вообще случайно здесь оказалась. Сотый клиент, - сказала и смутилась вконец, сообразив, что только что расписалась в финансовой несостоятельности свой семьи. Но Александр сделал вид, что не заметил. Наоборот, он так взглянул на Сашу, словно она была особенной.
- Да ты, оказывается, везучая! – восхитился молодой человек. – Говорят, в этой экскурсии везение просто необходимо.
- А ты откуда знаешь? – удивилась она.
Ответить Александр не успел.
- Внимание! – пророкотал в динамиках голос Призрачного Гонщика. – Через двести метров путь исчезает. Берем разгон. Держитесь крепче!
Трамвай качнулся, слегка притормозив, а потом словно ринулся с горки, набирая скорость. Девушка вцепилась в спинку переднего кресла, порадовавшись, что не села на самое первое.
Ах, что это была за гонка! Саша никогда не подумала бы, что обычный трамвай может развивать такую скорость. Впрочем, ничего обычного ни в трамвае, ни вагоновожатом не было. Теперь уже и поверить не получалось, что управляет этим невинным на вид транспортом человек в гриме. Адский хохот гонщика рвал динамики, а вагончик то гремел по рельсам так, что перестук колес сливался в сплошной гул, то затихал совсем и парил над пропастью, чтобы затем снова рухнуть и вцепиться в рельсы, заставляя пассажиров подскакивать чуть ли не до потолка. Люди кричали, визжали, ахали, монстры издавали какие-то и вовсе неопределимые звуки, хотелось заткнуть уши, но было слишком страшно отпустить руки, перестать держаться. На крутых виражах Саша падала на своего соседа и чувствовала себя от этого ужасно неловко – никогда в жизни она так не прижималась к парню. К тому же казалось, что своим весом она может просто спихнуть того с сидения. Но Александр держался. Сам, когда заносило в другую сторону, старался девушку не придавить, а потом и вовсе обнял за плечи, и Саша уже не знала, от чего сильнее бьется сердце – от бешеной гонки или от близости красавца.
Наконец, в последний раз поймав рельсы, трамвайчик стал замедляться и наконец остановился. Пассажиры кряхтели и постанывали, потихоньку осознавая, что все уже кончилось, а потом... начали аплодировать. Призрачный Гонщик вышел в салон и раскланялся, чем вызвал совсем уж безудержную овацию. Пылающий скелет вернулся в кабину, и двери стали открываться. На подножку тут же вскочил Карабас.
- Дамы и господа, надеюсь, вам понравилось кататься! Правда, наш вагоновожатый прелэсть?! – распорядитель экскурсии радостно потер ладошки. – Итак, мы прибыли на станцию «Стадион», и вам предстоит стать свидетелями изумительного шоу! А желающие, как вы знаете, могут еще и поучаствовать в нем. Итак, прошу!
Он с поклоном указал на выход, а потом спрыгнул на снежную улицу, давая экскурсантам выйти.
- Пошли? – спросила Саша у соседа, стараясь выскользнуть из-под его руки. Теперь, когда страшно уже не было и ничто не заставляло их прижиматься друг к другу, девушка со всей остротой ощущала неловкость ситуации.
Александр обернулся, махнул свободной рукой кому-то сзади.
- Подождем ребят, - бросил он Саше, - они в нашу сторону продвигаются. Да и куда торопиться? Без нас шоу не начнут, - снова повернулся к девушке, и лицо его оказалось вдруг как-то слишком близко. Горячее дыхание скользнуло по щеке. Саша изо всех сил постаралась отстраниться, но за спиной был пластик. И рука Александра. А сам он все ниже склонялся к девушке.
Саша пискнула и попыталась освободить хотя бы руку, чтобы прикрыть лицо. Не таким представляла она себе свой первый поцелуй! Не в ярко освещенном экскурсионном трамвае среди веселящейся толпы, не с парнем, которого знает всего полчаса, пусть и обаятельным красавцем. Но Александр, словно почувствовал ее намерение, обнял второй рукой, окончательно лишая свободы. Саша зажмурилась. И тут какая-то сила рывком оттащила от нее парня. Девушка качнулась вперед и чуть не упала носом в освободившееся вдруг сидение. Оттолкнувшись локтями, резко выпрямилась. Тощее седовласое чудовище держало Александра на вытянутой руке за воротник, ноги красавчика едва касались носками пола, лицо покраснело.
- Отпусти его! – истошно завизжала одна из девиц.
Вторая схватила ее поперек талии, не подпуская к страшилищу. Товарищи Александра придвинулись к монстру, но Халк и Хэллбой, словно не замечая происходящего, невозмутимо оставались на своих местах.
- Ты больше к ней не приблизишься, - ровным, ничего не выражающим голосом произнес тощий, встряхнул парня разок и отшвырнул к выходу.
- Да я ж тебя! – вызверился Александр.
- Стой! – один из его приятелей повис у него на руке. – Ты не можешь драться с личем, ты не настолько прокачан!
Александр зашипел, но рваться в бой перестал. Развернулся и, не глядя на Сашу, вышел из трамвая. Двое других ребят последовали за ним. Девушки подхватили Хэллбоя и Халка и удалились через заднюю дверь. Седой опустился на одно из одиночных сидений и уставился в окно. Он тоже больше не смотрел на Сашу.
А она не знала, что делать. Выходить сразу за ставшей теперь неприятной компанией не хотелось, а оставаться рядом с этим монстром было страшно. Хоть он и спас ее. Лич, он ведь мертвый, так? А Саша панически боялась покойников.
- Александра, дорогая моя! – Карабас козликом запрыгнул в вагон. – Чего же вы сидите? Все уже в сборе, представление вот-вот начнется. Поторопитесь! – тут он заметил седого, лицо его из благодушного резко сделалось злым и холодным. – А это у нас кто? – Карабас шагнул к личу. – Пассажир? Забытый?.. Или ничейный? – последние слова он произнес с такой ненавистью, что Саша вздрогнула.
Тощий ничего не ответил, но вдруг повернулся и посмотрел прямо на девушку. И снова пронзительные всполохи в глубине его глаз заставили сердце забиться быстрее, отозваться, откликнуться. «Потерянные или ничейные пассажиры подлежат утилизации без права на возрождение», - всплыла в памяти сделанная от руки приписка на объявлении. Саша вскочила.
- Это мой пассажир! – воскликнула и удивилась тому, как жалко и неуверенно прозвучал собственный голос.
- Ой, Сашенька, душечка, да что вы такое говорите! Зачем он вам? Если вам так нужен мертвец, выбрали бы себе симпатичного вампира! – Карабас, сияя улыбкой, двинулся к девушке, словно старался стать препятствием между ней и монстром. А ей казалось, что лицо распорядителя плывет, плавится, все время меняя не только выражение, но и очертания. И было в нем что-то настолько отталкивающее, страшное, непостижимо отвратительное, что никак, ну никак нельзя было отдать Карабасу того, кто только что помог.
- Это мой пассажир! – повторила Саша уже совершенно спокойно и твердо, оттеснила распорядителя плечом и протянула руку личу.
Романтичный лич
Холод костлявой ладони ощущался даже через варежку, но Саша не отпускала руку своего спутника, словно боялась, что Карабас может этим воспользоваться, как-то навредить седому. Толпа у стадиона уже рассосалась – а может, ее и не было. Гигантская раковина казалась подозрительно тихой, но тут донесся голос конферансье, объявившего первый номер, и зрители взорвались аплодисментами. Девушка заторопилась. Ей очень не хотелось пропустить хоть что-то в этом невероятном шоу. К тому же в гулком проходе они были одни, и Саша остро ощутила, что рядом с ней шагает самый настоящий мертвец. Стало жутко.
- Ты удивительная девушка, - произнес вдруг молчавший до сих пор лич. Голос его – бесплотный, ровный, лишенный каких либо интонаций – заставил Сашу неловко подскочить и споткнуться. Седой моментально развернулся и перехватил спутницу за талию, поддержал, не дал упасть. Девушка застыла. От живого трупа веяло холодом, точнее, казалось, что вся зимняя стужа вокруг тянется к нему, окутывает со всех сторон, обволакивает, словно старается отгородить от всего мира. Или мир от него. – Осторожней! – все так же бесчувственно произнес лич, но Сашиной щеки вдруг коснулось некое подобие дыхания – живого, нежного. Она подняла взгляд, и снова в провалах глазниц мертвеца полыхнула радуга. Седая голова качнулась. – Ты вообще чего-нибудь боишься по-настоящему? – девушке показалось, что в этих словах прозвучала усмешка. Зажмурилась, потрясла головой и выпалила:
- А я должна тебя бояться?
- Нет, - лич отпустил ее талию, но не руку. – Я никогда не причиню тебе зла. И другим не позволю... насколько это в моих силах, - он сказал это так твердо, что Саша ему поверила. Стало стыдно за свои страхи. И, что уж было совсем странным, жаль, что он больше ее не обнимает. Как будто нежная, немного печальная мелодия, звучавшая только что для нее одной, теперь растеклась по всему стадиону. - Идем, - седой потянул девушку вперед. - Ты же хочешь увидеть вейл?
- Вейл? – переспросила Саша и только теперь поняла, что музыка льется с арены. Фыркнула, покосилась на спутника. – Или ты их хочешь увидеть?
Лич передернул плечами и ничего не ответил, только ускорил шаг...
Саша как завороженная следила за изумительным танцем красавиц-ведьм, поэтому не сразу заметила, что седого рядом нет. А заметив, запаниковала. Она не имела права потерять его! Ведь потерянный пассажир, как и ничейный... Почему-то казалось, что Карабас не упустит момент, чтобы уничтожить лича. Взгляд заметался по трибунам, выискивая его впереди, среди обезумевших мужчин, рвущихся на поле. Но высокой фигуры в черном пальто нигде не было видно. Протолкавшись к лестнице, девушка понеслась вверх – оттуда был лучше обзор. А столкнувшись со своим спутником, едва не упала. Но тот снова успел ее поддержать.
- Ты... ты... – запрокинув голову, Саша гневно уставилась на лича. – Что ты тут делаешь?! Я думала, ты опять потерялся!
Он легко подхватил ее за талию и поставил на пару ступенек выше. Теперь их лица были почти на одном уровне.
- Пока прожектора светят вниз, на поле, отсюда видны звезды, - произнес без малейшей интонации. А потом посмотрел в небо. Девушка проследила за его взглядом и замерла. На черном бархате ночи, замерзая, дрожали звезды. – Люди так редко смотрят вверх и почти не вспоминают о том, что где-то там есть другие миры, и в них, возможно, кто-то, так же как мы, любит и ненавидит, ждет, убегает, боится, надеется... Иногда мне кажется, что и вечности не хватит, чтобы познать даже не иные реальности – микрокосмы, их чаянья, их мысли и чувства... – голос мертвеца, лишенный эмоций никак не вязался со смыслом слов. А смысл этот завораживал непознанным, будоражил, манил... Саша зябко передернула плечами.
- А ты романтик... – протянула, стараясь разрядить зазвеневшую вдруг от напряжения атмосферу.
- Это плохо? – седой сверкнул на нее разноцветным огнем глаз.
- Нет... – девушка замялась, не зная, как ответить. – Просто... просто романтики вымерли... Наверное... В нашем мире это непрактично...
- В нашем мире... – повторил лич и на этот раз совершенно отчетливо усмехнулся. Но вдруг добавил снова ставшим безликим тоном: - Ну, вот и все...
- Что? – не поняла Саша, но сразу же увидела взмывшие в небо лучи прожекторов. А звезд больше видно не было...
- Тебе очень хочется покататься на метле? – спросил лич спустя час.
Представление, как ни странно, не произвело на Сашу особого впечатления. Все это она уже видела в кино, а командный спорт никогда не был в числе ее любимых. Она не разбиралась в футболе, регби или поло – это были темы бесед мальчишек, а она никогда не стремилась поддерживать с ними разговор. Сами эти разговоры были ей настолько неинтересны, что и стараться не стоило. А квиддич, по большому счету, отличался от прочих игр разве что полетами.
Лишь один момент пощекотал нервы. В какой-то миг шальной бладжетт понесся прямо к их трибуне. Зрители в ужасе заорали и попадали под скамейки. Лич толкнул Сашу на пол и закрыл собой. Мяч просвистел над их головами. Все произошло так быстро, что девушка даже не успела испугаться. Зато благодарность и смущение охватили сразу. Он снова ее спас, этот живой труп.
И вот теперь мертвый спутник задал вопрос, который мучил Сашу с самого начала представления. Конечно, она хотела покататься! Еще как хотела! Но... слишком хорошо помнила, что за это нужно платить. А денег у нее было не так уж много. Напрашиваться же на приглашение со стороны седого ни за что бы себе не позволила.
- Нет, - отказалась решительно и снова взяла лича за руку. – Я высоты боюсь.
- Ладно, - согласился он, и почему-то в ровном голосе Саше послышалось облегчение.
Они отделились от толпы и направились к выходу.
- Александра, дорогая моя! – девушка вздрогнула и шагнула в сторону, закрывая спутника собой. Движение вышло непроизвольным, но Карабас его заметил, и лицо его снова на мгновение перекосилось злобой. Однако распорядитель быстро овладел собой и расплылся в елейной улыбке, глядя только на Сашу. – Куда же вы? Разве вы не хотите полетать? Как же так? Вы же сегодня наша почетная гостья! Заметьте, для вас это совершенно бесплатно!
Девушка чуть не завизжала от восторга, но тут же вспомнила, что уже успела неудачно соврать личу. Стало стыдно. На плечо ей легла почти невесомая рука, обтянутая пергаментной кожей.
- Если все же хочешь, то только со мной, - не прошептал, а, скорее, едва слышно выдохнул мертвец на ухо спутнице.
И стало вдруг так спокойно! Саша позволила представить себе, как свистит в ушах ветер, как она несется над миром, сидя на метле, а лич обнимает ее, не давая упасть. Это было бы замечательно! И совсем не страшно. Разве можно бояться за свою жизнь, когда ее охраняет сама смерть? А потом девушка тряхнула головой и посмотрела в глаза Карабасу.
- Спасибо, но мне не хочется, - произнесла решительно и, улыбнувшись, добавила: - Я боюсь высоты.
Лич тихо фыркнул.
Саша чувствовала спиной недобрый взгляд пухлого распорядителя все время, пока они шли к трамваю. Но в тепле салона расслабилась, даже почувствовала, что начинает засыпать, и заснула бы, если бы не вернулись остальные пассажиры – с шумом, делясь впечатлениями. Девушка немного побаивалась новой встречи с Александром, однако тот с компанией поднялся через заднюю дверь и даже не попытался приблизиться к новой знакомой – лич с невозмутимостью скалы возвышался на сидении рядом с ней и всем своим видом демонстрировал, что никому не даст Сашу в обиду.
А потом была медленная, но наводящая ужас поездка по ночным улицам. Реклама не обманула – закоулки, по которым провез пассажиров Призрачный Гонщик, наверное, не значились ни на одной карте города. Как и кошмарные существа, бросавшиеся на выглядевший беззащитным трамвайчик – ни в одной переписи населения. Одна жуткая морда, казалось, собирается разорвать тонкий пластик и достать именно Сашу. Но седой повернул голову, сверкнул потусторонним светом глаз на чудовище, и тварь с визгом отвалилась от вагона и исчезла в темноте.
На площади, где была смонтирована временная эстрада, девушка сначала почувствовала, что замерзает. Но на сцену вскочили Бременские музыканты, и их задорная музыка заставила всех пуститься в пляс. А вот потом стало скучновато. Немножко оживила ситуацию Джессика Рэббит. Она спустилась на площадь, в толпу, чем вызвала у зрителей бурю восторга. Саше показалось, что певица идет прямо к ней. Но лич вдруг шагнул вперед и встал на пути Джессики. На мгновение на лице очаровательной сексапильной мультяшки промелькнула такая злоба, что Саша отшатнулась. А потом певичка развернулась и двинулась обратно на сцену. Девушка хотела уже предложить спутнику вернуться в трамвай, не дожидаясь конца представления, но тут на сцену вышла Плава Лагуна, и Саша забыла обо всем на свете...
Карабас снова появился после концерта. Саша еще пребывала под впечатлением. Лич как раз собирался что-то сказать, когда пухлый распорядитель возник прямо перед ними.
- Александра, дорогая моя! Наша неподражаемая звезда Джессика Рэббит прямо-таки жаждет познакомиться с вами! Разве вы не хотите получить ее автограф?
Сразу вспомнилось, как Джессика смотрела на лича. Саша собиралась решительно отказаться, но седой ее опередил.
- Я как раз хотел предложить тебе посетить мою хорошую знакомую, мисс Плаву Лагуну, - ничего не выражающим голосом произнес он.
У Саши перехватило дыхание. Неужели этот живой труп понял, какой восторг она испытала, слушая божественное пение дивы? Она ведь так старалась скрыть свои эмоции, которые смотрелись бы совсем по-детски в присутствии невозмутимого лича.
- Но вы никак не успеете повидаться с обеими! – встрял Карабас. – Трамвай скоро отправляется!
Девушка привычно вложила ладошку в холодную руку своего пассажира и взглянула на него снизу вверх. Узкие губы лича раздвинулись, демонстрируя ровные, но слишком острые зубы. Саша подумала, что два часа назад могла бы в обморок хлопнуться от такой улыбочки, но сейчас мертвый спутник совсем не пугал ее.
- Извините, - она посмотрела на распорядителя, - я очень хочу познакомиться с мисс Плавой Лагуной...
В уборной дивы витал аромат сирени.
- Вы оба здесь! – воскликнула она, словно встретила старых друзей. Лич молча поклонился, а Саша во все глаза смотрела на звезду. Следовало что-то сказать, но все слова вдруг куда-то делись. – Я не стану вас задерживать, ведь самое важное еще впереди, - Плава Лагуна склонилась к изящному старинному секретеру, достала из кожаной папки нежно-сиреневый листок и быстро что-то на нем написала. – Обещанный автограф, дитя мое, - дива протянула Саше бумажку и вдруг резко наклонилась вперед. Лицо ее вплотную приблизилось к лицу девушки, щупальца с затылка упали вперед, заслонив их двоих от всего мира. – Сделай правильный выбор, девочка, - скороговоркой прошептала певица. – Умоляю тебя, не ошибись! От этого зависит твоя жизнь! И держись Дезире. Он единственный, кого я смогла провести сюда даже в ночь столетия. Остальным – не верь, они лишь фантомы. И глазам своим не верь тоже. Все не так, как кажется в мире...
Вдруг, не договорив, она резко выпрямилась и шагнула в сторону. В следующий миг дверь распахнулась, и в уборную влетел Карабас. Он быстро окинул взглядом всех троих и, просияв слащавой улыбкой, обратился к Саше:
- Поторопитесь, дорогая! Трамвай скоро отходит!
Чаепитие с вурдалаком
- Только не фуршет у Ганнибала Лектора! – передернулась Саша.
Трамвай остановился на небольшой площади, тоже никогда раньше девушкой не виданной. Два явно конкурирующих заведения старались переплюнуть друг друга броской рекламой. По правде, Саша с радостью отказалась бы от угощения вовсе. Кто такая миссис Ловетт, она не помнила, но маньяк-людоед в качестве альтернативы наводил на размышления. Однако что-то подсказывало, что это приключение нужно пройти до конца. После таинственного напутствия Плавы Лагуны Саша уже не смогла бы остановиться на полпути. И, что бы там не думал о ней живой мертвец, сейчас она боялась.
- Как пожелаешь, - ответил лич после короткой заминки, и девушке показалось, что в этот раз ему было трудно сохранить привычный равнодушный тон.
- Каков ваш выбор, моя дорогая? – Карабас выскочил перед ними, как чертик из табакерки. Саша вздрогнула, не столько от его неожиданного появления, сколько из-за этих слов. – Фуршет или чаепитие?
Девушка покосилась на своего спутника. Лич лишь крепче сжал ее ладошку, но ничем не дал понять, что лучше. Саша даже обиделась немного. Почему она все сама должна решать?! Ее жизнь на кону, а он помочь не хочет! А она-то решила, что таинственный Дезире – это именно он. Спросить, правда, постеснялась. Ну и ладно! Она все равно не пойдет к людоеду!
- Чаепитие! – гордо вскинув голову, сообщила она Карабасу.
- Прелэстно! – пропел тот. – Прошу за мной!
Кафе было празднично подсвечено разноцветными гирляндами. Даже елочка имелась – пушистая, нарядная. Это слегка успокаивало. Пока Саша не увидела Суинни Тодда. И не вспомнила, кто такая миссис Ловетт. Девушку сразу затошнило. А потом она обвела взглядом зал и тех, кто расположился за столиками. Вампиры! Красивые, надменные, бессмертные. Пусть они не очень походили на свои кинематографические копии, но Саша сразу узнала и братьев Сальваторе, и частного детектива Мика Сент-Джона, и, конечно, Калленов... И все они с любопытством смотрели на нее, словно ждали, чей именно столик она выберет! Однако распорядитель уже тянул в центр зала, где отвратительный лысый старикашка помешивал что-то в тонкой фарфоровой чашке.
- Позвольте представить вам, дорогая – Носферату, граф Орлок, - проворковал Карабас, а лысый кивнул Саше и сверкнул клыкастой улыбкой.
- Присаживайтесь, дитя мое, - прокаркал хрипло и, поведя рукой над разложенной на столе в изящных тарелочках выпечкой, поинтересовался: - Что предпочитаете?
- С-спасибо, ничего, - тут же отказалась девушка. Она присела на отодвинутый для нее спутником стул напротив вампира. Сам лич остался стоять за ее спиной.
- И правильно, - одобрил ее отказ Носферату. – Я тоже терпеть не могу мертвечину. Да вы расслабьтесь! – захихикал он, заметив с каким ужасом смотрит девушка на его наполненную не чаем чашку. – Это часть меню, а не какого-нибудь гостя. Суинни рачительный хозяин, у него ничего даром не пропадает, - но Саша все равно отшатнулась и смогла успокоиться только тогда, когда ощутила у себя на плече холодную руку седого. – Деточка, вы так трогательно пугаетесь, - фыркнул вурдалак. – Можно подумать, вы ничего не знаете о вампирах! В кино, что ли не ходите? – он подался вперед. – Мы ведь не звери. А в наше время, когда существует столько донорских пунктов и вошло в моду вампирское вегетарианство, нас и вовсе можно считать белыми и пушистыми. Что из того, что мы пьем кровь? Разве это такая большая плата за бессмертие?
И тут грянул туш. На небольшой подиум в углу, около стойки, где, видимо, обычно располагались музыканты, запрыгнул Карабас.
- А теперь, дамы и господа, главный приз для наших VIP-клиентов! – прокричал он в микрофон. Носферату ухмыльнулся и откинулся на спинку стула. В зале произошло движение – кое-кто из экскурсантов, видимо выбравших фуршет, сейчас входил в кафе. Саша узнала Александра и его спутников. – Поприветствуем... Марианну!.. – толстая тетка лет сорока с небольшим, взвизгнув, побежала к сцене. – Святослава!.. – бритоголовый качок, криво ухмыляясь тоже проследовал к подиуму. – Александра!.. – Саша ойкнула, а юноша с видом победителя направился следом за остальными. – И нашу сотую гостью, прекрасную Аврору! Ох, простите, дорогая, вы же Александра! – хихикнул Карабас, а девушка застыла, не веря своим ушам. Ледяная рука лича сползла с ее плеча, и от этого почему-то стало неуютно. Саша обернулась к спутнику за поддержкой, но тот смотрел куда-то поверх ее головы и сейчас, больше чем когда-либо, походил на мертвеца. – Ну что же вы, дорогая? – пролаял распорядитель. – Пожалуйте сюда!
И Саша пошла, хотя ноги почему-то отказывались слушаться.
Бессмертие. Они предлагали бессмертие. Вот так просто. Бессмертие и вечную молодость вампира. Ах, сколько девичьих грез позволено было ей воплотить в реальность! Нужно было только прийти к соглашению. У троих VIP-клиентов уже была договоренность с организаторами. О чем – Саша не знала. Перед ней стоял Носферату – самый отвратительный из всех. Но ведь только он был таким. Остальные – прекрасны!
- Итак, любезный граф, что вы попросите у юной девы за бессмертие? – восторженно вопросил Карабас.
- Сущую безделицу! – осклабился старикашка. – Всего лишь оставить прошлое в прошлом. Отказаться от всего, что было в прежней жизни. Не так уж много, не находите?
Всего лишь... Отказаться от чего? От глупых одноклассниц и несимпатичных одноклассников? От ненавистных занятий музыкой? От родителей?.. Расставаться с мамой и папой было жаль. Сердце защемило. Но потом вспомнила, как папа утешал ее после смерти бабушки. «Боль пройдет, детка, останутся только светлая печаль и хорошие воспоминания, вот увидишь», - сказал он тогда и оказался прав. Саша не забыла бабушку, но плакать о ней больше не хотелось. Вот и родители, наверное, рано или поздно утешатся...
Девушка шагнула навстречу вампиру. Зал разразился аплодисментами. Носферату раскланялся. Саша тоже повернулась к зрителям. И увидела лича. Он так и стоял, устремив провалы глазниц куда-то в пространство. «Оставить прошлое в прошлом... Его – тоже?.. Он перестанет быть моим пассажиром... Станет ничейным... Без права возрождения...» - пронеслось в голове.
- Нет! – закричала девушка, и все стихло, застыло. – Я отказываюсь! – произнесла она чуть тише. – Мне не нужно бессмертие! – тут она встретилась взглядом с Карабасом. Лицо его выражало такую неприкрытую ненависть, что Саша отшатнулась. Но за ненавистью было и торжество, и девушка сообразила, что лича не спасет даже ее отказ. – И пассажира своего я забираю с собой! – рявкнула она.
Ее мертвый спутник вздрогнул и опустил голову. «Что еще? - не поняла Саша. – Что еще нужно сделать, чтобы сохранить его?»
- Договор, - ехидно произнес распорядитель, словно прочитал ее мысли. – Нужно скрепить договор, моя дорогая.
- Скрепить?..
- Можно было бы кровью, но откуда она у этого высушенного трупа, - мерзко хихикнул Носферату.
- Т-тогда, как?..
- Если тебе так нужен Дезире... – значит, это все же его имя... Саше стало стыдно, что она так и не рискнула спросить. Тебе придется скрепить договор поцелуем! - прошипел Карабас и торжествующе воззрился на девушку.
Она уставилась на своего пассажира. Целоваться с ним?! Все тело обдало холодом, словно живой труп уже обнял ее, губы скривило судорогой от одной мысли о прикосновении мертвеца. Но...
Девушка сделала шаг. Остановилась на краю низкого подиума. Лич все так же не поднимал головы. Саша преодолела ступеньку... Сегодня он весь вечер спасал ее...
Прекрасные принцы и благородные вампиры – это ведь вымышленные персонажи. От ее выбора зависела псевдожизнь лича, который умел смотреть на звезды. О своей собственной жизни Саша в этот миг совсем не думала.
Огненная радуга изумленно полыхнула ей навстречу. Ледяные губы мертвеца коснулись Сашиных губ первым в ее жизни поцелуем...
Эпилог
Аврора проснулась и посмотрела в глаза Дезире – живого, реального, теплого, в глаза своего принца, никогда не бывшего личем.
- Я так рад, что ты не выбрала вечность в кошмаре, навеянном Карабос, - прошептал он и снова склонился к ее губам. – Тебе снился такой ужасный мир, моя принцесса.
- Эй, голубки, поторопитесь! Скоро будет бал! – в дверном проеме мелькнула лиловыми змеями шевелюра феи Сирени.
Королевский замок постепенно наполнялся голосами, шорохами шагов, звоном посуды – он просыпался от столетнего сна.
Я ВЕРНУСЬ К ТЕБЕ ВЛАСТЕЛИНОМ
Интрада
Цок-цок! Цок-цок! Каблучки впечатывали в асфальт каждый шаг. Высокие бедра покачивались в такт. На нее оборачивались. Взгляды мужчин прикипали к стройной фигуре. Когда-то и мой взгляд намертво застрял в вырезе ее блузки. Когда-то она сказала мне «да». Моя жена. Теперь уже моя бывшая жена. Не сошлись характерами. Ей нравились море и пляжи, а я не умею плавать и мгновенно обгораю на солнце. Ей нравились кошки, а у меня на них аллергия. Ей нравились узкие платья и широкие пояса, а я мечтал о детях. А еще ей нравились деньги.
Плелся за ней и чувствовал, что каждый встречный читает в моем облике одно единственное слово: неудачник. Да, это про меня, самое точное определение. Уже с месяц, как стало известно, что мой нехитрый скобяной бизнес вылетел в трубу. Пару дней назад все, что у меня было, ушло с молотка. А сегодня мы развелись...
- Послушай... – начал я, но она не обернулась.
Второй раз я не попытался. Просто шел следом, стараясь не отставать. У нее сильный характер. Не то что у меня. Любил ли я ее? Теперь ответ на этот вопрос затерялся в истории. Но осознать всю полноту утраты никак не удавалось.
В подъезд мы вошли вместе и застыли у лифта, как два совершенно незнакомых человека. Поднимаясь, молчали. У двери она оттеснила меня плечом и сама отомкнула замок. Шагнула в прихожую, дождалась, когда я тоже войду, протянула руку ладонью вверх и требовательно произнесла:
- Ключи!
- Послушай...
- Нет ничего такого, что бы я еще не слышала! - отрубила она. – Это квартира моих родителей. Ты не имеешь к ней никакого отношения. Так что, собирай свои вещи и выметайся!
Я продолжал топтаться на месте, не зная, как объяснить, что мне некуда идти. Да и зачем объяснять? Она и так это прекрасно знала.
Не дождавшись реакции с моей стороны, она промаршировала в комнату. Я продолжал стоять на месте. Что-то звякнуло, скрипнули дверцы шкафа, раздался шелест. Мой пухлый старый портфель, невесть как сохранившийся с тех пор, когда я еще пытался заработать на жизнь профессией искусствоведа, она вынесла на отставленной руке, словно боялась, что прикосновение к телу этого атрибута неустроенной жизни осквернит ее. Заискивающе протянул ей ключи, надеясь на мимолетное касание. Она вырвала их одним резким движением, швырнула портфель к моим ногам.
- Здесь все, что ты еще не успел профукать! – презрительно выплюнула и, развернувшись, захлопнула за собой дверь гостиной.
Я поднял с полу свое нехитрое имущество и вышел из дому, который перестал быть моим.
Фуга
Проснулся от толчка притормаживающего поезда. Почему мы остановливались? Где? Я не знал. Даже не задумывался, куда именно еду. Но был уверен, что узнаю это место. Кто – я? На этот вопрос тоже не было ответа. Когда и на каком участке пути я потерял себя, в памяти не сохранилось. Это не имело значения. Как только попаду туда, куда должен попасть, все вернется. Я не сомневался. Точнее, пытался убедить себя, что не сомневаюсь, но предавшие меня воспоминания издевательски посмеивались где-то в глубине сознания. Они порождали неосознанный страх, гнавший вперед. Впрочем, едва я об этом подумал, понял, что уже давно их не слышу. И бояться перестал. Только жажда двигаться никуда не делась.
Состав медленно, рывками подполз к какому-то захудалому вокзальчику в захудалом городишке. Название этой дыры терялось во мраке, едва освещаемом зловещими всполохами покосившейся ресторанной вывески. Смысл последней разобрать тоже было невозможно – часть неоновых букв либо не горела, либо отсутствовала вовсе. Единственным островком незыблемой реальности в неверной темноте перрона был круг желтого света от фонаря с кривоватым жестяным плафоном.
Под фонарем стоял мужчина. Расслабленное спокойствие его позы навевало мысль о равнодушии статуи. Казалось, этого человека не касается ни агрессивное стрекотание умирающих неонок, ни зловещее шипение поездных тормозов. Он просто был там, потому что должен был быть. Едва мое купе поравнялось с этим памятником невозмутимости, поезд остановился окончательно. Я все смотрел на незнакомца, пока не сообразил, что он так же пристально смотрит на меня. А потом темный силуэт подался вперед, мужчина поднял руку и поманил меня к себе. Я понял, что достиг цели.
Схватив портфель, ринулся прочь из вагона. Состав тронулся и начал неоправданно быстро набирать скорость. Я успел выскочить в последний момент, с трудом удержал равновесие на самом краю платформы и побежал сквозь тьму к фонарю и человеку под ним. Мужчина больше не двигался, ждал там, в пятне света, словно понимал, что уйди он в тень, и мы никогда не встретимся. Платформа казалась длинной, как марафонская дистанция. Я затормозил в полушаге от незнакомца, согнулся, упираясь руками в колени, переводя дыхание. И тогда он, словно не мог себе позволить быть выше меня, опустился на одно колено.
- Приветствую тебя, мой повелитель! – прозвучал под аккомпанемент шорохов ночи чуть дрогнувший то волнения хрипловатый баритон. – Час настал. Ты вернулся.
И прежде чем я успел осмыслить сказанное, легко поднялся, схватил меня за руку и потянул в дрожащий неверными отсветами мрак.
Который тут же сменился спокойным приглушенным светом. Мы стояли посреди необъятного зала. Пустого. Холодного. Темно-серый базальт колонн, светло-серый гранит пола. И монументальное черное обсидиановое кресло на возвышении в дальнем конце. Окон не было – свет, казалось, лился отовсюду, но был он робким и каким-то неживым.
- Где я?! – мне казалось, что я кричу, но шелестящее эхо разнесло по помещению придушенный шепот.
- В тронном зале Вечной Башни, мой повелитель, - отозвался незнакомец.
- Кто вы? – смог я произнести уже громче.
- Нихиль, господин. Хранитель Башни. Я ждал вас.
- Ждал... меня... – мысли разбегались. – Что это за место?.. Почему... почему тут так пусто?
- Здесь давно никто не жил, владыка. Не каждый достоин стать Черным Властелином Вселенной. Теперь это ваш дом, мой повелитель, и вы вправе устроить здесь все по своему вкусу.
Взгляд мой заскользил по голым стенам, а в мыслях они уже превращались в нечто совсем иное. И, превращаясь, вызывали узнавание. Свет больше не казался таким мертвым, а стеклянный трон – холодным. Я медленно поворачивался по кругу, отмечая каждую мелочь в монохромной гамме зала. Стоило мне завершить полный оборот, в глаза брызнули яркие краски. Те самые, что только что виделись мне в воображении.
- У вас безупречный вкус, господин, - Нихиль любовно провел ладонью по отполированной до глянца поверхности лазуритовой колонны, шагнул через проход к стене, которая была теперь облицована зеленой яшмой, притопнул по голубому мрамору плиточного пола. – Так скромно и так изыскано! Я восхищен! Вы только что уничтожили три мира ради этой красоты. Один, - он прильнул к колонне щекой и даже прикрыл глаза от удовольствия, - населенный разумными существами.
- Что?!
- Это прекрасно, мой повелитель! – Хранитель Башни мечтательно улыбнулся. – Нашей Вселенной пора вспомнить, что значит жить под железной дланью Черного Властелина. В последние века миры слишком расслабились, успокоились. А покой – это застой, не так ли? Пора пнуть их под зад в нужном направлении. В направлении, угодном вам, господин, - я ничего не понял, а он, без всякого перехода добавил: - Пойдемте, владыка, я покажу вам остальное.
Он снова бесцеремонно схватил меня за руку и рванул за собой. Стена раздвинулась, мы оказались у подножия пыльной винтовой лестницы. Такой же серой, как недавно был тронный зал. Лишь местами на этом фоне проступали более темные пятна то ли влаги, то ли какой-то слизи. Стертые каменные ступени казались скользкими и ненадежными. Свет снова лился ниоткуда. Нихиль покосился на меня с любопытством. Я содрогнулся, понимая, чего он ждет. Но в следующий миг что-то словно подстегнуло. Я осознал... Нет! Вспомнил!.. как должна выглядеть эта лестница! Но в то же время чувствовал, что точного повторения не будет. Не может быть. Да и не нужно оно мне! Снова огляделся, усмехнулся и резко крутанулся вокруг своей оси. Под ногами пружинил толстый ковер цвета маренго, скрывавший облезлый камень, весело посверкивали латунные крепежи. Кружевную кованую решетку перил венчали мягкие, обитые шоколадной кожей поручни. В молочно-белых ониксовых стенах клубился таинственный туман.
- Магнифико! Экселенто! – восторженно прошептал мой странный гид. – Вы неподражаемы, мой повелитель! Никакой показухи в тронном зале, но на эту лестницу вы угробили двенадцать реальностей! И каких!.. Впрочем, они сами виноваты, не нужно было зарываться, - он усмехнулся, гордо вскинул подбородок и взглянул на меня с обожанием. – У вас отменное чутье, владыка!
Я почувствовал, как наползает в уголки губ презрительная ухмылка. Отчего-то я точно знал, что в лести холопа есть немалая доля истины. А еще был уверен, что сделал именно то, что нужно: показал всем, что Черный Властелин вернулся, что анархии их золотого века пришел конец. Теперь правила устанавливаю я!
Всплывший из глубины сознания жест: повелительный кивок в сторону ступеней. И вот уже Нихиль, едва не кланяясь, засеменил впереди меня по спиральной лестнице. После первого же витка я знал, где искать следующий проход в комнату, и не удивился, когда Хранитель Башни шагнул к стене. На столовую я угробил больше всего миров –тридцать девять! Она предназначалась не только для особо дорогих гостей, но и для того, чтобы основательно пустить пыль в глаза нежелательным, но навязчивым визитерам. После объяснений Нихиля я твердо знал, что и то и другое того стоило. Потом были кухня, спальня, рабочий кабинет, малая и большая гостиные... Я не считал, сколько реальностей уничтожаю. Зачем? Я был Черным Властелином Вселенной и имел право взять все, что мне нужно. А еще меня не покидала уверенность, что интуиция не подведет, и пострадают лишь самые нахальные, самые зажравшиеся и самоуверенные миры. Я думал о них именно так – как о подчиненных или подрядчиках, отчего-то решивших, что меня можно обманывать безнаказанно.
Лестница внезапно закончилась круглой площадкой, накрытой тусклым, непрозрачным от грязи куполом. Все было таким же серым и запущенным, как во всех предыдущих помещениях. Но у меня в груди запорхали бабочки предвкушения. Я знал, что здесь будет. Что должно быть. Даже Нихиль шарахнулся в сторону, услышав торжествующий хохот Черного Властелина.
Я закружился. Один оборот, второй, третий. Миры умирали. Мозаичный горный хрусталь купола сменился разноцветными витражами, затем – огромными витринами, потом – бронированным стеклянным монолитом, и наконец – жидкокристаллическими экранами. Миры умирали. Хрустальные шары и тарелочки с наливными яблочками возникали тут и там на изящных столиках и подставках, но сразу же исчезали, а на их место приходили сначала зеленоватые экраны непонятных приборов, а затем громоздкие телевизоры на вакуумных трубках. Миры умирали. Но и мониторы, в конце концов, испарились без следа.
Посреди круглой комнаты стояли два полупрозрачных предмета – нечто среднее, между креслами и кроватями. В таких удобно расположиться полулежа и смотреть на небо. Но неба не было. Была панорама бесконечных реальностей множественной Вселенной. Некоторые из них еще догорали в пламени пожаров. Я сделал приглашающий жест Хранителю Башни и сам шагнул к одному из кресел. Нихиль согнулся в благодарственном поклоне, а потом последовал моему примеру.
Зрелище завораживало. Своей волей я мог менять изображения на экранах, рассматривать реальности, постигать их. И выносить приговор. Или не выносить. Если мне хотелось, я мог расширить и усилить любой мир, поменять законы его физики или общества. Я осознал это в одно мгновение. А вместе с тем осознал и свое могущество. И даже ответственность. Я не упивался властью, нет. Но мне, черт возьми, нравилась такая работа! Теперь, когда я обустроил свой дом, не было нужды интуитивно выбирать миры на заклание. Я мог позволить себе методично исследовать каждый и уничтожать или менять его обдуманно. Чем я и занялся с азартом неофита.
Впрочем, уничтожение некоторых миров шло нам если не на пользу, то уж в удовольствие наверняка. К примеру, мы с Нихилем любили за умной беседой расслабленно потягивать изысканный выдержанный коньяк. Впервые напиток появился после того, как я своей волей сжег один периферийный мир. Он этого заслуживал, поскольку умудрился породить героя, решившего со мной сразиться. И на что только он рассчитывал?
Спустя какое-то время к нам начали наведываться делегации из разных реальностей. Как правило, это были льстивые лицемеры, которых заботило только не попасть под раздачу. Они приносили дары, в которых я не нуждался. В основном. Разве что это были экзотические наложницы. Но несчастные так боялись Черного Властелина Вселенной, что я почти не получал удовольствия от близости с ними. Скорее, испытывал жалость к неудачницам, избранным в жертву своим народом. Миры подобных дарителей я потом уничтожал просто из отвращения.
Иногда среди посетителей попадались и такие, кто смел что-то требовать. Этих я приглашал в панорамную комнату и наглядно демонстрировал конец их собственной реальности. После чего Нихиль вежливо провожал гостей до двери. Куда потом девались незадачливые парламентеры, не имею понятия, но постепенно ручеек визитеров иссяк. Из этого я сделал вывод, что они донесли-таки до остальных светоч великого знания: беспокоить меня – себе дороже.
В какой-то момент я понял, что покидаю круглую комнату лишь для того, чтобы поесть. Клозет я себе оборудовал тут же, уничтожив некую коалицию реальностей, возжелавших автономии от моей Вселенной. Изредка вспоминал, что надо принять душ, но разворачивающиеся на поверхности купола захватывающие события зачастую отвлекали мое внимание от личной гигиены. Хорошо хоть завел привычку чистить зубы каждый раз после еды. Как-никак стоматологов в моем жилище не водилось, а взимать их, как дань, с подотчетных миров казалось мне унизительным. Пути по винтовой лестнице от панорамного зала до столовой и обратно вполне хватало на физическую разминку, растением я себя не чувствовал. А на то, как выгляжу, мне, в принципе, было наплевать.
Нихиль время от времени тенью исчезал из своего кресла. Готовил ли он нам то изысканное меню, что всегда ждало меня на обеденном столе, занимался ли уборкой этого невероятного здания, я не знал. Да и не интересовался. Механизм жизни в Вечной Башне был отлажен, как швейцарские часы, и меня совершенно не занимало, в чем заключаются обязанности ее Хранителя.
Не знаю, прошла ли неделя, месяц или год с того момента, как я принял пост Черного Властелина Вселенной. Я был абсолютно доволен жизнью и ни за что не пожелал бы променять ее на какую-либо другую. Мне нравился мой дом, нравился Нихиль, оказавшийся умным и терпеливым собеседником, но больше всего мне нравилась моя работа.
- Что скажешь, дружище? – бывало спрашивал я у Хранителя Башни, размышляя о судьбе очередной реальности.
- Интересное местечко, - усмехался он и принимался рассказывать.
Послушать его стоило. Иногда мне казалось, что нет такого мира, о котором бы Нихиль не знал ничего. Впрочем, случалось и так, что он морщился и отмахивался. Меня это веселило.
- Сомневаешься в моих силах? – подначивал я его.
- Да просто они там такие все до омерзения законопослушные, - кривился Хранитель, - что и придраться не к чему. Снесете такую реальность, в других буча поднимется, доверие к вам упадет. Оно вам надо, владыка? И вообще, зачем льву ловить крыс? Антилоп на ваш век хватит, повелитель.
Как правило, я с ним соглашался.
Чем именно заинтересовал меня конкретно тот мир, я и сам не знаю. Пару раз, когда обращал на него внимание, Нихиль ненавязчиво меня отвлекал. Я забывал, переключался на что-то другое. Но через некоторое время мое любопытство снова тянула на себя именно эта реальность. У один из таких моментов Хранителя Башни рядом не оказалось – он снова куда-то испарился. Заговорить мне зубы было некому. Этот мир был чем-то мне неприятен, и я разглядывал закоулки и детали, размышляя, засоуживает ли он уничтожения или полной переделки. Разглядывал внимательно и придирчиво. Что-то не давало мне покоя, будоражило подсознание. Из-за этого я все приближал и приближал изображение.
Цок-цок! Цок-цок! Каблучки впечатывали в асфальт шаги. В такт им покачивались высокие бедра.
Кода
Я полулежал в силиконовом кресле посреди огромной круглой комнаты и не мог понять, как здесь оказался. Потолок был увешан мониторами и на них мелькали какие-то немыслимые панорамы, от которых начала кружиться голова. Апофеозом этому мельканию был центральный экран, демонстрировавший крупный план знакомой улицы, по которой шагала моя жена. Моя бывшая жена. Я поспешил отвернуться и оглядеться. Подобные помещения видел только в фантастических фильмах. В первый момент мелькнула паническая мысль, что на мне ставят какие-то эксперименты. Но я не был привязан к ложу, а рядом на маленьком столике в ведерке со льдом покоилась бутылка шампанского. Поблескивали два изящных хрустальных фужера. Впрочем, компаньона, для которого были предназначены и бокал, и второе кресло, поблизости не наблюдалось. Нет, с подопытными кроликами так безалаберно не обращаются.
Я поднялся, сделал несколько шагов. Отчего-то мышцы казались дряблыми, слабость разливалась по телу. Я снова огляделся. Выхода из помещения не было. Снова подкатила паника.
- Никак не можете определиться, мой повелитель? – раздался справа спокойный, чуть хрипловатый голос.
Мужчина в неприметной серой одежде как раз поднимался по уходившей в пол лестнице. И как я ее раньше не заметил? Тут до меня дошло, что он спросил, и я невольно оглянулся в поисках того, к кому обратился вошедший. Никого не нашел.
- Кто вы? - выдавил я.
Глаза незнакомца расширились.
- Мой повелитель? – неуверенно переспросил он.
- Я?!
- Проклятье! – взвыл мужчина. – Опять! Опять я не доглядел!
- Что?
Он грубо схватил меня за руку, толкнул в кресло, сел напротив на неизвестно откуда появившийся стул, внимательно посмотрел в глаза и принялся рассказывать. Чем дольше говорил этот странный человек, назвавшийся Нихилем, тем больший ужас меня охватывал. Я?! Я уничтожал целые миры?! Да я в своей жизни мухи не обидел! Но пугало не это. Тюремщик – а именно им он мне казался – просил, умолял, требовал, чтобы я снова стал убийцей.
- У вас дар, господин! У вас невероятно развита интуиция! А какую красоту вы способны создавать из гибели реальностей! Да вы истинный художник и созданы для этой работы! Вы просто не можете отказаться! Подумайте о то, кем вы были там и кем стали здесь. Только здесь вы царь. Царь этих диких зверей, которым время от времени приходит в голову шальная мысль, что они могут быть свободны и никому не подчиняться. Здесь вы лев!
- Нет! – от отчаянья и страха я почти визжал. – Вы с ума сошли! Я не владыка и не уничтожитель! Я боюсь думать даже о том, чтобы убить какого-нибудь котенка, не то что население целого мира! Многих миров!
Нихиль вдруг застыл, и лицо его исказила гримаса презрения.
- Ты прав, - равнодушно произнес он, и от этого внезапного перехода на «ты» холод продрал меня до костей. – Ты не убийца. Ты не царь. Ты не лев. Ты всего лишь трусливый блохастый котенок, случайно приблудившийся в Вечную Башню, - он поднялся, а я вжался в странное лежбище. – Брысь! – заорал вдруг Нихель и взмахнул руками...
Цок-цок! Цок-цок! Цок-цок! Цок-цок! Все ближе и ближе. Она? Мысль вызвала одновременно страх и ненависть. Я открыл глаза и увидел элегантную лодочку на высокой шпильке. Туфелька была... огромной!
- Что за черт? – выпалил я, но не услышал собственного голоса. Вместо него вырвался жалобный котячий писк.
- Малыш! Что ты здесь делаешь? Как ты оказался в портфеле этого неудачника? Он что, выкинул его? И тебя? Ты такой же одинокий, как и я? – она! Точно, она! Проклятье! А я... Я – котенок?! И я целиком поместился в ее ладони! – Какой же ты лапушка! Черненький! Совсем-совсем! Без единого пятнышка. Пойдешь ко мне жить? С тех пор, как выперла бывшего, у меня никого не осталось. А так нас будет двое, да? А двое – это целая вселенная...
- Мяу! – не задумываясь, согласился я и почувствовал, как из глубины души поднимается злорадство.
О да! Возьми меня, отнеси в тот самый дом, из которого выгнала на улицу, посели в нем снова и окружи заботой. И тогда... тогда я буду драть когтями ненавистные итальянские обои, катать по всей квартире и скидывать с балкона дорогие кольца с брильянтами и гадить в твои цок-цок лодочки, когда ты не видишь. Но ты станешь прощать мне все, потому что будешь любить котенка так, как никогда не смогла бы полюбить неудачника.
Я стану Черным Властелином твоей Вселенной!
ДУША НАСЕЛЕНИЯ
Люблю запах цитрусов. Апельсинов – особенно. Есть в нем что-то такое... возвышенное и солнечное, что ли. Габриэлла, которой положено пахнуть корицей и гвоздикой, пахнет апельсинами. Отчего-то ими же пахнет песенка про Деда Мороза и лето. А еще портрет Жанны Самари и сороковая симфония Моцарта. Возможно, это аромат несбыточной и прекрасной мечты, которая могла бы воплотиться и в этом мире, но почему-то предпочитает развиваться совсем в другом – вымышленном. В том мире все подчинено простой логике, там я ничего не боюсь и сам устанавливаю правила. Царь и бог, но царь и бог мудрый, способный учитывать желания, а соответственно и поведение подданных, которые так или иначе вынужденно попадают в поле моего зрения. Этот мир я строю сам. Он тоже пахнет апельсинами, но там они реальны. Бергамотовые деревья растут вдоль улиц, поблескивают глянцевыми листьями в палисадниках сицилийские taroccodal muso, прихорашиваются флердоранжем, подобно юным невестам, в кадках на балконах померанцы, сияют солнышками спелых плодов в парках «Валенсии». В моем мире они вольны цвести и плодоносить, когда заблагорассудится. В моем апельсиновом мире...
Звонок телефона выдергивает меня из состояния блаженного покоя. Вздрагиваю, испуганно озираясь, на мгновение забыв, где нахожусь. Не люблю телефоны. Никогда не знаешь, чего от них ждать. Смотрю на ненавистный аппарат, размышляя, кому и что могло от меня понадобиться. Мне редко звонят. В основном – родители. Друзья... А есть ли они у меня? Сам не знаю. Знакомые есть. Еще Влад – однокурсник. Мне раньше нравилось с ним поболтать. И сейчас нравится... наверное. Смотря о чем. Когда он возвращается из экспедиций и взахлеб рассказывает о раскопках, я его не понимаю. Я сделал свой выбор, стал кабинетным ученым, переводчиком с древних языков, дешифровальшиком истории. А Влад носится по всему свету. Вот именно, что носится! Две недели назад умчался в Тибет, полный восторга и предвкушения. Не мог он так быстро вернуться. И из Непала звонить не стал бы. А с мамой я сегодня уже говорил...
Жмурюсь, трясу головой, а проклятущая дребезжалка не желает умолкать. Да кто ж такой настойчивый?! Открываю глаза и натыкаюсь взглядом на плетеную миску, заполненную каркаде и апельсиновыми корками.Чувствую, как губы раздвигаются в недоверчивой улыбке. Она? Телефон все звонит. Она! Кто еще может быть настолько терпелив со мной? Кто еще станет ждать, пока я соберусь с силами ответить на звонок? И, конечно, она знает, что я дома. Где мне еще быть?
- Привет, Майя! – шепчу в трубку, прижимая ее щекой к плечу, словно бездушная пластмасса может передать мне тепло той, чей звонкий голос через секунду взрывается в ухе. Я никогда не скажу ей, что думаю о ее тепле. Тепло – это мама, она всегда все понимает и прощает. А Майя?
- Опять ты меня вычислил! – она хохочет, и смех ее пахнет апельсинами. А имя – тайнами. Мечта, иллюзия – коварная и манящая. Мне всегда нравился санскрит, полифония его смыслов, неопределенность древнего звучания. Может, поэтому я позволил Майе войти в мою жизнь. Хотя, нет, я себя обманываю. Я не позволял – она сама так решила. Не вошла – ворвалась, оккупировала, расположилась завоевателем. А я не сопротивлялся. Почему? Не знаю. Как не знаю и того, что ей от меня нужно. Иногда кажется, что ничего. Совсем ничего. Но разве так бывает?
За своими мыслями и мелодичными звуками ее голоса я теряю нить смысла, поэтому вздрагиваю, когда понимаю, что она о чем-то спросила.
- Что? Прости, прослушал... – бормочу неуверенно.
- Ох, Данька! Да выгребись ты уже из-под пыли веков! Я говорю, всего неделя до открытия выставки! Неделя, понимаешь?!
- И что? – ловлю панические нотки в ее голосе, но не могу сообразить, что заставило этот тайфун оптимизма так волноваться.
- Как что? Я же объяснила! Не можем найти твои записи! Сравнить не с чем! Данька! Приезжай! Пожалуйста! Я себе не прощу, если в чем-то ошиблась!
- Нет! Я не могу! – сердце на мгновение сбивается с ритма, все во мне восстает против мысли выйти из тишины дома, ехать куда-то по раскаленным улицам одуревшего от жары города, а потом толкаться в бессмысленной суете незнакомых людей, формально отвечать на приветствия и улыбки, тщиться выглядеть частью этого чуждого мне целого. – У меня... у меня перевод срочный. Майя, никак!
Майя – художник. Батик – легкий, летящий, яркий – как нельзя больше соответствует ее натуре. Из-за него мы и познакомились. Мне стыдно, что вру ей, и я почти готов сказать правду, но язык предает меня.
- Данька, пожалуйста! Не бросай меня! – срывается она на мольбу.
- Успокойся! – ее настойчивость раздражает. – Майя, я, правда, не смогу.
- Я за тобой такси пришлю!
- Я и сам могу взять такси, - отвечаю раздраженно. – У меня просто нет времени, понимаешь? Да и поздно уже.
- Хорошо, тогда завтра, а? Дань! Это же не надолго! Приедешь, посмотришь, скажешь, где поправить, если что. Я для тебя мороженым запасусь. С карамелью. Честно-честно!
Я невольно улыбаюсь этой невинной попытке подкупа. Майя знает, что мне нравится. Откуда? Этого я тоже не могу понять. Никто прежде не обращал внимания на мои слова и прочие мелкие знаки, не задавался целью понять, что я люблю и не люблю, и уж тем более запомнить. Майя не такая. Я и не вспомню сейчас, откуда она знает про карамельное мороженое. Это так странно и в то же время приятно. Не понимаю, чем заслужил такое. Но еще меньше мне хочется думать, что она относится так ко всем, растрачивает свои дары направо и налево. Как луч солнца, которому все равно, куда светить. Как запах апельсинов... От этого немного обидно.
- Май, ну зачем тебе я? – говорю почти резко и невольно сжимаю зубы в злости на самого себя. – Давай я пришлю тебе все записи. У меня же все сохранено. Вот и проверите.
Но линейная логика на нее не действует.
- А вдруг мы что-то пропустим, не увидим неопытным взглядом? И потом, здесь принтер накрылся, а техник уже домой удрал – не распечатать. Только ты проверить сможешь. Дань, ну пожалуйста! Я же знаю, у тебя нет ничего такого, от чего нельзя оторваться на пару часов. А для меня это важно. Знаешь, даже лучше, если завтра. Часам к двенадцати. Я тебя познакомлю с чудесным человечком – Дашенькой. Она организатор выставки и обязательно тебе понравится, я уверена, - морщусь и понимаю, что теперь меня только силой можно заставить поехать в выставочный зал.
Дашенька! От Милочки, Светланки, Ляли и иже с ними она может отличаться ростом, весом, цветом волос и глаз, но никогда – умом и тактом. Где только Майя их берет?! И ведь свято верит, что все они замечательные, добрые, интеллектуальные и просто призваны составить мое счастье. Потом, когда, от силы после третьего свидания, я навсегда прощаюсь с очередной претенденткой, этот апельсиновый вихрь врывается в мой дом, кусает губы и извиняется. Гладит по голове, как котенка, заглядывает в глаза и обещает, что в следующий раз обязательно получится. И все потому, что однажды я пожаловался на одиночество...
- Май, я не хочу... – понимаю, как неубедительно звучит отказ, но для себя я уже все решил, так какая разница.
- Брось, Данька! Мне вправду без тебя не справиться. И я не так часто тебя о чем-то прошу. В общем, я тебя жду к двенадцати, да?
- Нет.
- Да-да! – она снова хохочет. – Никуда ты не денешься! Ты, только ты способен довести все до идеала, я же знаю! И не закатывай глаза! – нет, вот как она догадалась?! – Я в тебя верю, Данька! Честно-честно! – я почти вижу ее теплую улыбку, и продолжением этого тепла меня окатывает ее прощание: - До завтра, мой хороший!
Прикрываю глаза и слушаю короткие гудки.
Безумие! Иллюзия в погоне за иллюзией. Идеала достичь невозможно. Но Майя, как и я, к нему стремится.
Историей росписи по тканям я заинтересовался еще в университете. Одно время и Влад разделял это пристрастие, что, в общем-то, нас сблизило. Но Влад – натура увлекающаяся, уже через год его захватило что-то новое. Я же, однажды прикипев душой к веточке цветущего померанца эпохи династии Мин, остался верен батику навсегда. Увлечения – странная штука. Меня часто упрекают в перфекционизме, но я не понимаю, что в этом плохого. Если мне что-то нравится, я хочу знать о нем все, а узнав – упорядочить знания, привести их к идеальной гармонии с собственным восприятием. Не моя профессиональная деятельность переводчика с древних языков, а статьи по истории батика создали мне некоторую известность в узких кругах. Они же привели ко мне Майю два года назад. Она просто позвонила, представилась и, не обращая внимания на не слишком радушный ответ с моей стороны, спросила, когда можно будет приехать на консультацию.
Масштабность планов меня поразила и захватила сразу. Идея создания нескольких тематических коллекций, повествующих об истории раннего средневековья Ближнего и Дальнего Востока не только через сюжет, но и через саму технику создания рисунка невольно втянула в круговорот Майиного творчества. А может, сама Майя втянула. Я узнал много нового о современном искусстве батика. Но больше всего интриговала она сама. Ее не оттолкнули ни долгие занудные объяснения, ни еженедельные поездки через весь город в мою берлогу – сам я в мастерскую художницы наведываться отказался. В конце концов, это Майе были нужны мои консультации, а не наоборот. Но она не сдавалась. Не знаю, в какой момент я понял, что могу говорить с ней обо всем, не только о батике. Точнее, не говорить – писать. Отстукивать на клавиатуре ноутбука безликие сообщения и ждать, затаив дыхание, что ответит Майя. Интернет – магия анонимности. Не нужно реагировать сразу. Обдуманные ответы, пришедшие с опозданием в десять-пятнадцать минут, все равно создают в чате иллюзию искрометности, динамичности диалога. Всегда ведь можно сделать вид, что занят и на переписку реагируешь постольку поскольку.
Иногда меня пробивает на философию – знаю, водится за мной такой грешок, которых многих отталкивает. Но не Майю. Мне отчего-то кажется, что она примеряет на себя мои размышления, а потом соглашается или не соглашается с ними. Сам я так не умею. Я долго и скрупулезно, подвергая сомнению любую информацию, ищу ответы на свои вопросы, а найдя, бываю настолько в них уверен, что переубедить меня невозможно. А Майя и не пытается это сделать. Но от чего-то ей зачастую удается так повернуть даже самые простые вещи, что невольно задумываюсь, насколько верна моя собственная точка зрения. Я поначалу пытался с ней спорить, но это бессмысленно. Она вникает в мои аргументы и тут же и их переворачивает с ног на голову. А потом, ничего не требуя, не подгоняя, терпеливо ждет, когда сам дойду до верных, по ее мнению, ответов.
Раз за разом искренне пытаюсь понять ее мировоззрение. Но что-то всегда ускользает, теряется, Майя остается для меня непостижимой. Зато все это ускользающее просачивается в мой апельсиновый мир, наделяя его неким подобием самостоятельной, даже мне неподвластной жизни: в бликах солнечного света на кожуре золотистых плодов, в мелькании неясных теней за пастельными шторами на окнах, в щенячьей возне ветерка в траве на газонах... По чайной ложке тепла на душу населения выдуманного мира. Или по чайной ложке души для каждого, кто населяет этот мир...
Я бросил это неблагодарное занятие – пытаться ее понять. Стал воспринимать сам факт существования Майи как некую праздничную данность, дарованную мне во спасение. От чего? Может, от бесконечности одиночества. Майя дает мне надежду: раз есть она, способная понять меня, то, возможно, найдутся и другие. Хотя я сам не всегда могу объяснить, зачем мне это нужно.
Мне хорошо одному. Никто не мешает погружаться в мир известных лишь мне символов или проникать в душу мастера, творившего волшебство на ткани больше тысячи лет назад. А еще никто не лезет с глупыми вопросами и не требует отчета в каждом шаге. Сейчас уже и представить трудно, как я прежде уживался с родителями. Если мне нужен отклик на мои собственные чувства и впечатления, я пишу Майе. Она отвечает. Почти всегда. И не обижается, если не пишу. И если не сразу реагирую на ее послания.
Звонит она редко, только если хочет достать меня немедленно. Вот как сегодня. Мне приятно слышать ее голос, но такое прямое вторжение все равно раздражает. И она знает это. Еще реже приходит. И почти никогда – без приглашения. Впрочем, на это самое приглашение ей почему-то очень легко удается меня спровоцировать, когда после очередной попытки сойтись с девушкой я выбит из колеи. Первые пару месяцев нашего знакомства мы назначали встречи по работе каждую неделю. Потом надобность в этом отпала. Интернет – магия сближения и разделения одновременно.
Хорошо, что Майя сейчас в выставочном зале. Ей не до меня, и, пожалуй, она считает, что добилась своего. Возвращаюсь к компьютеру, некоторое время смотрю на фотографию папируса, но могу лишь идентифицировать старо-арамейский. Мозг отказывается воспринимать символы. Сворачиваю окно – ничего я сегодня не переведу. Открываю заветную папку. Моя тайна. Здесь есть все: от творений старых мастеров – не только батик, любые техники, до невероятных пейзажей, созданные чудом фотошопа. Я собираю эти картинки уже несколько лет – кропотливо, дотошно, с упорством, достойным лучшего применения. Собираю и оживляю. В странной мультипликации поворачивают к солнцу головки подсолнухи Ван Гога, сплетаются с шумом ветра этюды Шопена, что слышны из-за едва колышущихся занавесок, неспешно бредет под апельсиновым дождем одинокая девушка с терьером Тулуза Лотрека. Все это – закоулки мира, которого нет, в котором я на своем месте. Мира, придуманного мной. Созданного мной. Мира гармонии солнечных плодов.
Пахнет каркаде и апельсинами.
Когда краем глаза замечаю подмигивающий оранжевым трей чата, не открываю его. Лишь поздно ночью я желаю Майе приятных снов и, не дожидаясь ответа, выключаю компьютер.
- Дядя Данила, а это какой язык?
Принимаюсь объяснять, терпеливо отвечаю на все вопросы. А они не кончаются. Максу девять, и я не знаю, как с ним общаться. Но вот почему-то парнишка мне симпатизирует. Майя говорит, это оттого, что трачу на него свое время, не отпихиваю. Но я люблю разъяснять свою позицию другим независимо от возраста. Я же зануда. Не понимаю, как это может нравиться ребенку. Тем более такому непоседливому. Макс – точная копия матери. Не внешне. Он субтилен и светловолос, как его отец. Зато характером в Майю – такой же открытый и смешливый. И так же, как она, способен выворачивать любые утверждения наизнанку и при этом придавать им новый смысл. Я теряюсь от некоторых его выводов. И в то же время именно Макс, а не его замечательная мама, способен зародить во мне желание нестись вперед очертя голову. Увы, не в реальности. Но в те редкие дни, когда мы встречаемся с ним вот так – на выставках, куда Майя всегда приводит с собой семью, у меня дома, если Макс напросился вместе с ней, на каких-то еще незначимых для меня, но важных для художницы богемных перекрестках, когда ей не с кем оставить сына – мой апельсиновый мир наполняется бесшабашной радостью, веселой интригой, духом неиссякаемого любопытства и авантюризма. Он зовет меня все дальше и дальше, к новым открытиям и приключениям, что хранит только для самых отважных. И тогда мне кажется, что я могу таким стать. Или вспомню, что когда-то был.
Как я здесь оказался? Думаете, я знаю? Нет! Точнее, знаю, но не хочу себе признаваться. Майя! Все дело в ней. Она таки достала меня. Она просила, канючила, умоляла, ругалась, орала, обзывала меня самыми ужасными словами. Почему я сдался? Да потому что слаб! Я не способен противостоять подобному напору. Мне легче притвориться, что согласился, чем объяснить, почему для меня это не приемлемо. Я ненавижу и эту выставку, и ее атмосферу. А этот мальчик – любопытный, внимательный, жаждущий новых знаний – пожалуй, единственное спасение для меня здесь и сейчас. Но... я в долгу перед Майей. Сказать ей об этом – засмеет. Может даже, обидится. Она не приемлет благодарности за сам факт своего существования и не мыслит жизни без света, который дарит другим. Я не в силах объяснить ей, что это для меня значит. К тому же, Майя не догадывается, что дарит душу моему апельсиновому миру. Даже ей неизвестно о его существовании. А я не спешу открывать ей свою тайну. Слишком это... интимно, что ли. Я очень боюсь показаться ей наивным. И еще более одиноким, чем она думает.
- Добрый день. Вы, наверное, Дан?
Макс хмурится, недовольно косится на подошедшую ко мне сзади женщину. Подмигиваю мальчишке, успеваю уловить на его мордашке робкий промельк надежды и поворачиваюсь к незнакомке. Она хороша. На мой вкус – даже слишком. Не просто красивая – яркая. А значит, всегда окруженная толпой. К тому же, я вижу, что она знает себе цену и привыкла к восхищению. И недоумеваю: зачем она мне? Зачем Майе понадобилось нас знакомить? Или это не обещанная Дашенька?
- Здравствуйте, - отвечаю ровно, почти физически ощущая, как смыкаются щиты привычного вежливого равнодушия. Выглядеть заинтересованным щенком, трепетно ожидающим знакомства с девушкой, совсем не хочется. Особенно перед этой. Она – акула. Такие берут все, что нравится, не задумываясь об окружающих. Не приемлют отказов, не привыкли к ним, воспринимают, как личное оскорбление. Она даже пахнет морем – северным, штормовым. Зло, холодно, беспощадно.
- Рада познакомиться, - улыбается она обворожительно. – Я Александра, хозяйка галереи.
Мысленно перевожу дух. Даже испытываю легкие угрызения совести из-за возникшего на мгновение недоверия к Майе. И тут же нахожу ее взглядом. Несется к нашей троице хмурая, недовольная, тащит на буксира невзрачное существо в тяжелых очках и слишком длинной мятой серой юбке. Во взгляде – решимость, в движениях – целеустремленность. Мне становится стыдно. И за нее, и за себя. Даже не знаю, за кого больше. За себя – потому что она считает необходимым меня защищать. За нее – потому что я не нуждаюсь в защите. Впрочем, Майе этого не докажешь.
- Шурочка, простите! Мой сын и мой консультант иногда бывают такими занудами!
Акула вздрагивает и на долю секунды теряет лицо. Мы с Максом переглядываемся, как заговорщики. А Майя сияет заискивающей и в то же время насмешливой улыбкой, ямочки на круглых щеках едва заметно меняют форму – мимическая морзянка для посвященных выдает гнев и раздражение.Кого она сейчас пытается прикрыть собой? Мне очень хочется надеяться, что все же сына.
- Не беспокойтесь, Майя, мы едва успели познакомиться. Во всяком случае, с Даном, - надменно-ледяной тон на мгновение смягчается, я получаю кокетливый взгляд из-под ресниц.
Вот только этого не хватало! Все равно не поверю, что мог заинтересовать этот айсберг, как мужчина. Красивые, уверенные в себе женщины не падают к моим ногам после первого же приветствия. Положа руку на сердце, никакие не падают. Я не умею им нравиться. Заурядная внешность не цепляет взгляд, хотя, пожалуй, и не отталкивает. Просто от одной мысли о традиционном ритуале флирта и ухаживания мне становится скучно до оскомины. Противно говорить лживые комплименты и выслушивать бессмысленный треп ни о чем, противно ощущать липкие оценочные взгляды на себе, на своей одежде, на необходимых по правилам подарках, которые ничего для меня не значат, но, по идее, должны что-то донести до сознания предмета моих стараний. Интересно, что? Хотя, нет, не интересно. Опять же, противно.
Нелепое чучело в очках подается вперед, Майя начинает поворачивать голову, открывает рот, собираясь нас представить. Меня окатывает паника. Обложили! Три женщины – это слишком много. Мне не справиться.
Детские пальцы незаметно касаются моей руки, и воздух на мгновение наполняется запахом апельсинов.
- Майя, если я тебе не нужен, мы с Максом прогуляемся за мороженым, - слова срываются с языка раньше, чем успеваю их осознать. Крепко сжимаю ладошку мальчишки, скашиваю глаза, в надежде поймать его одобрительный взгляд. Не знаю, к чему приведет дурацкая затея, но лучше непонятный ребенок, чем чего-то ждущие от меня женщины.
Щеки Снежной Королевы, сошедшей с полотна Гейнсборо, окрашиваются оскорбленным румянцем. Обиженно сопит бесформенная серость Пикассо. Майя недовольно суживает глаза, на миг становясь похожей на гейшу с ширмы периода Нара.
- Мам, можно? – вовремя поддерживает меня Макс, и она сдается.
Но когда мы идем к выходу из галереи, я ощущаю на своей спине три взгляда, и в каждом – свое недовольство.
Я провожаю Дашеньку. Снова не устоял перед Майиным напором. Но отчего-то не жалею. Бесформенное пугало оказалось приятной собеседницей и, судя по всему, неплохим человеком. Даже немного жаль, что она совершенно не симпатична мне, как женщина. Мысль о том, что мы могли бы стать друзьями, вызывает горькую усмешку. Я не умею заводить друзей. Иногда знакомые просят меня о помощи, и я помогаю, если это в моих силах. Но людям этого мало. Они требуют еще и понимания, хотят, чтобы я принимал их точку зрения. Не вижу в этом смысла. Как не вижу смысла и в том, что совпадение взглядов в некоторых вещах свидетельствует о некой духовной близости. Да и в чем вообще – смысл? Он так же эфемерен, как солнечный блик на пупырчатой кожуре апельсина. От Дашеньки пахнет ванилью и кошками. Это только запах, возможно, выдуманный мной. В девушке нет ни уюта домашней сдобы, ни грации прирожденной независимости. Только в глубине поблескивающих за толстыми стеклами глаз проглядывает юмор с привкусом беспощадного самобичевания. Ловлю себя на странном желании защитить ее от самой себя.
У подъезда обмениваемся безликими прощаниями. Чувствую себя виноватым - не оправдал ожиданий Дашеньки. И злюсь. На себя - за это ощущение вины, на Майю - за то, что снова втянула меня в эмоциональную авантюру.
Долгие летние сумерки удушливы и безнадежны. Неизвестно откуда возникает острое желание сделать что-то безумное, взорвать монотонность существования. Угнать первую попавшуюся машину и мчаться по прямой в бесконечность, выжимая из мотора максимум. Прыгнуть с тарзанки. Провести ночь, полную жаркого секса, с незнакомкой. Записаться во Французский легион. Осчастливить весь мир. Хоть что-нибудь! Вместо этого бреду в сторону остановки и ненавижу себя сильнее и сильнее. К черту все! К черту автобус! Такси – поскорее оказаться дома, в тихой прохладе своего кабинета, сбежать, спрятаться там, где мне подвластно все. Хочу к своим апельсинам!
Резко сворачиваю на проспект. Голосую первому же такси, но оно занято, проезжает мимо. Вместо него тормозит черный, похожий на старинную карету гробовщика «Хаммер». Я даже не оборачиваюсь. Зачем? Водителю просто понадобилось остановиться именно здесь.
- Дан!
Однако! Ей больше подошел бы низкий серебристый седан, чем этот морально устаревший катафалк. Такой же холодный и беспощадный. Такой же самоуверенный.
- Александра?
- Увидела вас из окна. Вы торопитесь?
- Просто предпочитаю комфорт, не люблю общественный транспорт.
- Если не спешите, может, согласитесь выпить со мной? Комфорт гарантирую, - улыбается маняще и многообещающе. Что ей от меня нужно?!
- Не люблю алкоголь. И почти не употребляю, простите.
- Ну что ж, может, я тогда довезу вас?
Мимо проносится еще одно занятое такси. И я сдаюсь, понимая, что надежда попасть домой поскорее может оказаться несбыточной. Этой женщине что-то от меня нужно, и она не отступится.
Уже пристегивая ремень, замечаю нелепую фигуру в длинной серой юбке, выскакивающую и резко останавливающуюся на углу того же проулка, откуда недавно вышел я сам. Вижу, как взлетают брови над широкой оправой очков, и отворачиваюсь, трусливо радуясь, что за стеклами невозможно разглядеть выражение глаз...
Бурная ночь с незнакомкой, говорите? Иногда я ненавижу свои желания. Не потому, что они могут исполниться, а потому, что у меня никогда не хватит смелости воплотить их в жизнь. Двусмысленное приглашение на чашку кофе я не принял. Да что там, благополучно сделал вид, что не понимаю намеков и томных взглядов. Ну не верю я, что мог произвести на Александру такое впечатление! Что-то было, что-то, что ей требовалось из меня вытащить – какая-то информация, которой, возможно, даже не располагаю. Или поддержка в деле, о котором не имею представления. И потому что не знаю, это пугает еще больше. Лучше бы прямо сказала! Но нет, людям свойственно вести непонятные игры, покупать партнеров там, где их невозможно обвести вокруг пальца собственными силами. Покупать деньгами, властью, сексом. Проклятье! Я хотел эту женщину! Иррационально. Вопреки еще более иррациональным страхам. Вопреки страхам рациональным. Да что там, до сих пор хочу, и от этого самому противно.
Поэтому, открыв дверь своей квартиры, не зажигаю света, будто опасаюсь увидеть в одном из немногих зеркал похотливое, животное выражение собственных глаз. В темноте прохожу в кабинет, вслепую выбираю диск, на ощупь включаю музыкальный центр и падаю в кресло. Немилосердно хочется курить – давно отвергнутая привычка в стрессовых ситуациях змеей поднимает голову. Нежная печальная мелодия скрипок сменяется тревожным крещендо ударных, отдаваясь вибрацией во всем теле. И тут же снова возвращается, успокаивая, убаюкивая. Но это не то, что нужно. Словно в ответ на мою кривую мину, вступают фанфары, а за ними – ария Генриха Птицелова. Угораздило же выбрать! Мечусь между желанием немедленно выключить музыку и каким-то странным осознанием собственной ничтожности перед непонятными мне страстями. А Эльза мечтает о чем-то несбыточном. Как и я. Господи, полцарства за сигарету! Но я точно знаю, что в квартире нет ни одного загашника. Впрочем...
Все же зажигаю торшер, чтобы порыться в заветном ящике. Дыня. Ананас. Кофе. Все не то! Пальцы, вопреки здравому смыслу, находят немаркированный пакетик из фольги. Ненавижу наркотики! Не приемлю. В принципе. Интересно, это инстинкт самосохранения в действии или моя вечная трусость? Но что-то в глубине подсознания словно подталкивает к эксперименту. Аккуратно делю содержимое алюминиевого свертка пополам. Потом на четыре части. Потом – на восемь. Нет, все же на шестнадцать. Что я делаю?! Одну восьмую привезенной Владом откуда-то с Востока травы все же смешиваю с пародией на табак, наделенной кофейным ароматом. Методично, со вкусом, раскочегариваю кальян. О чем-то надрывно просит Генриха Эльза. Вместе с первой затяжкой вступает божественный тенор Пласидо Доминго.
Я хочу эту женщину! Хочу Александру! Почему? Потому что она красива? Красивых женщин много, это не повод. Или потому что почти беззастенчиво предлагала себя? Если бы она еще при этом ни о чем не просила! Пусть не прямо, пусть в анамнезе. Ненавижу торговлю! Не хочу подковерных игр! Хочу, чтобы все было просто! Сизые клубы дыма выписывают невнятные узоры в неярком свете. Генрих ратует за честный поединок. С кем? Кто не струсит? Я? Я струшу. Наверное. Или нет? Смотря как. Смотря почему. Смотря где. Эльза искренне радуется моей победе. Мне нравится быть рыцарем Грааля. Да! Я хотел бы быть им. Честным. Великодушным. Преданным. Лелеющим некую тайну, достойную сохранения. Но и Фридрихом, способным обернуть любую ситуацию себе на пользу, я хотел бы быть тоже. Если бы не Ортруда! Вечно она думает, что знает все лучше всех! Вечно любое мнение способна вывернуть наизнанку! Все из-за нее! Она во всем виновата! Я... я ей отомщу. Я посмеюсь над ней. Я ведь могу, да? Пусть не здесь, пусть там! Всегда есть «там». Мое «там». Отчего-то эта мысль веселит меня. Смеюсь. Хохочу до слез, до колик, представляя, как разозлится Ортруда, когда Фридрих станет поступать по-своему. У нее лицо Майи. Обманчивое лицо. Но оно плывет и меняется, образ Снежной королевы проглядывает, маня и интригуя. Я гоню его прочь.
Едва ноутбук загружается, чат подрывается апельсиновым мяуканьем. Почему я не завел кота? Хочется, чтобы он сейчас вздыбил шерсть и завыл угрожающе, давая понять, что это его территория и сопернику здесь не место. Кот обязательно должен быть рыжим, решаю я. Имею право, я ведь здесь всемогущий. Своего защитника нахожу среди работ Поля Монтигла. Кот матер, непробиваемо-серьезен и себе на уме. Как Фридрих. Так его и назову. Все равно этот зверь не отреагирует на банальное «кис-кис».
Не знаю, сколько проходит времени, наверное, не очень много. Ортруда пытается что-то доказать Эльзе. Кот оживает. Чат продолжает раздражающе мигать и подвывать.
- Вперед, Фридрих, - бормочу я и отпускаю апельсинового кота в апельсиновый мир.
Он чихает. Не думал, что коты не любят запах флердоранжа. Тянется и брезгливо отряхивает задние лапы. Принюхивается. Рычит тихо, но агрессивно. А потом срывается с места и исчезает в переулках несуществующего города. Я знаю, что теперь все будет... хорошо? В этом не уверен. Но весело будет точно. И снова смеюсь.
Какое-то время слежу за котом Фридрихом, даже подбадриваю его. Собственный голос в тишине квартире звучит странно. Нелепо. Смешно. Хохочу. Еще смешнее свадьба Эльзы. Свадьбы вообще смешны. Столько невыполнимых обещаний... И я еще думал, что хочу быть похожим на Лоэнгрина?! Да ну! Главное, обмануть Ортруду, и мы с Фридрихом победим.
Утро начинается с головной боли и попыток вспомнить, что вчера было. Вагнер и кальян – последнее, что сохранилось в памяти. Еще какой-то рыжий кот. Откуда он взялся? Я даже не знаю, как оказался в собственной постели. Одетым. Хорошо хоть без обуви. Хочется потрясти головой, но страшно. Боль давит на глазницы изнутри, катается по черепу раскаленными шарами. Во рту – мерзость, и нос кажется то ли забитым, то ли пересохшим. Хочется пить. И есть. Есть – нестерпимо.
Медленно поднимаюсь и принимаю сидячее положение. Рискую открыть глаза. Шторы задернуты. Это счастье! Но дышать нечем. На тумбочке стакан с водой. Высокий, запотевший. Пью жадно, и мне не хватает. Но возникает мысль: откуда он здесь, такой холодный. И тут до меня доносится запах. Яичница. С беконом. Рот наполняется слюной. Кто?! Маме такая благотворительность не свойственна, это уж точно. Мучительно пытаюсь вспомнить, запер ли вчера дверь. Безнадежно.
До ванной добираюсь по стеночке. Заглянуть в кухню очень хочется, но нет сил. Контрастный душ отчасти снимает головную боль.
Кулинарные изыски неизвестности захлестывают ошейником голодного спазма. Мне страшно встретиться с тем, кто сейчас хозяйничает на кухне, но еще страшнее снова вырубиться - на этот раз от слабости. И я делаю шаг.
- Проспался? - Майя стоит спиной, колдуя над плитой. В голосе - сталь.
Пытаюсь спросить, как она здесь оказалась, но вместо этого хриплю что-то невразумительное. Почему-то испытываю стыд, хоть и понимаю, что это глупо. Кто она мне? Какое право имеет судить? А Майя поворачивается и в глазах ее - печаль.
- Как? - наконец удается мне выдавить из себя.
Она качает головой.
- Совсем плох, - вздыхает и ставит на стол сковородку.
Молча сажусь и начинаю есть. Жду. Ну да, я... надрался? Вроде выпил немного, пару глотков всего. Что ж так хреново-то? Майя все молчит. Сейчас от нее не пахнет апельсинами. Чувствую слабый аромат нежных цветочных духов, разбавленный едва уловимой нотой химии. Почему я раньше не замечал, что от Майи всегда пахнет красками? К этой гамме примешивается еще что-то. Что-то, что мне не нравится, что заставляет чувствовать себя еще более ничтожным. Смутно догадываюсь, что это соленый аромат разочарования.
После третьей чашки кофе я не выдерживаю.
- Добей уже. Вываливай, на что тебе пришлось вчера насмотреться. И как ты вообще здесь оказалась, а?
- Сам позвал, - пожимает она плечами. – И, слава богу, что позвал, - хмурится, но не зло, а как-то болезненно. - Что с тобой, Данька?! - губы начинают дрожать, и я с ужасом понимаю, что она вот-вот заплачет. - Скажи, это давно?
- Что? - решительно не понимаю, что ее так расстроило.
- Не прикидывайся! - она хлопает ладонью по столешнице так сильно, что я вздрагиваю. - Уж как-нибудь запах травы я могу отличить от ароматизаторов кальяна! И твой ящик с "сокровищами" тоже видела! И выкинула, слышишь, ты!!!
Она кричит, и это так странно, так на нее не похоже.
- Сокровищами? - переспрашиваю и задумываюсь. В памяти всплывают собственные дрожащие руки. Проклятье! - Майя, ты что? Ты решила, что я... - и тут понимаю, отчего мне так плохо. И ненавижу себя. Хочется побиться головой об стол. Что я и делаю. - Послушай... Майя, пожалуйста, выслушай меня. Это случайность. Я идиот. Я не помнил про эту траву. Ее друг привез, а я и не пробовал ни разу. А вчера... вчера рассыпал все. Развезло от виски. Случайно смешалось, наверное... Ты... правильно сделала, что выкинула. Я ведь даже не понимал, почему мне так плохо...
- Ох, Данька! - вижу, что она испытывает облегчение. Смотрит на меня, как на непослушного ребенка, и что-то отпускает в душе. В воздухе разливается едва заметный запах флердоранжа. - А теперь объясни, по какому поводу вообще был вчерашний срыв, - спрашивает уже без агрессии, даже с ноткой вины в голосе. - Что тебе наговорила Александра?
- А что ей от тебя нужно? - отвечаю вопросом на вопрос, чтобы не вдаваться в подробности собственных вчерашних потрясений.
- От меня? - хмурится и кусает губы. Вздыхает. - Просила что-нибудь? - спрашивает наконец.
- Пока предлагала. Чтобы заручиться моей поддержкой, полагаю. Хотелось бы знать, в чем именно.
- Предлагала? Что?
- Себя, - усмехаюсь криво, а Майя свистит, и глаза ее округляются. - Потому и хочу понять, за что такой щедрый аванс.
Она задумывается, но, мне кажется, не о том, что стоит или не стоит мне рассказывать.
- Ты отказался, - не спрашивает, а утверждает.
- Я не покупаю кота в мешке.
- Даже такую кошечку? - фыркает презрительно.
- Такую - тем более.
- Правильно. Это не про тебя, Данька.
- Я что, по-твоему, так плох? - язвлю и сам удивляюсь: вот с чего вдруг? Ведь знаю, что Александра птичка не моего полета.
- Так хорош, - смотрит в глаза серьезно, без тени насмешки. - Я думаю, ей нужен карманный эксперт.
- В смысле?
- Она предлагала мне искусственно состарить некоторые ткани. Ты ведь знаешь, моя техника может быть идентична работам древних мастеров. Я, разумеется, отказалась. И ей не советовала, сказала, что любой эксперт просечет. Но ведь художников много. А ты эксперт. И если ты подтвердишь подлинность, батик уйдет за десятикратную цену.
Теперь моя очередь свистеть.
- Почему ты раньше не сказала?
Пожимает плечами.
- Не думала, что она откроет на тебя охоту.
- Странно... Мне Александра не показалась дурой.
- В каком смысле?
- Один эксперт ничего не докажет.
- Брось, это же афера для нуворишей. Пройдут годы, прежде чем кто-то из них проведет повторную экспертизу. И потом, предлагать тебе себя... Это ли не признак "великого ума"? - ухмыляется.
- Я что, не мужик?
- Надеюсь, ты все же мужчина, - уже смеется Майя. - Мужик бы купился.
- И на том спасибо, - отвожу глаза. Никогда не сознаюсь ей, что лишь трусость заставила меня превозмочь желание, которое вызвала эта женщина. - Ты так и не ответила, как здесь оказалась.
- Ответила, - фыркает уже совсем весело.
- Я не помню, чтобы просил тебя приехать, - признаюсь виновато.
- Ты бы не попросил, если бы я не позвонила. Ты не отвечал в чате, а мне позвонила Дашенька и сказала, что тебя увезла Александра. Вот зачем ты ее обидел? - спрашивает вдруг.
- Кого, Александру?! - теряюсь.
- Нет, конечно. Дашеньку. Ты ведь ей понравился.
- Майя!
- А что Майя?! Она же действительно замечательная. Умная, добрая.
- Страшненькая.
- Скотина! Она очаровательна!
Не спрашиваю, в каком именно месте. Не хочу спорить. Во-первых, Майя вообще находит очарование в самых неожиданных вещах и людях. Во-вторых, она женщина, и не ей судить о мужских вкусах. Ну и в-третьих, Дашенька мне действительно понравилась, но только как человек. Может, если Александра уже тогда не обосновалась в моем подсознании, я тоже рано или поздно разглядел бы за бесформенными тряпками нечто, не лишенное сексуальной привлекательности. А может, и не разглядел бы. Кто знает. Наверное, просто не судьба.
- Я все равно не помню, ни твоего звонка, ни своей просьбы.
- О-о-о! - тянет Майя. - Просьба была, прямо скажем, неожиданная. Ты потребовал помочь тебе искупать кота, который, по твоим словам, весь перемазался в апельсинах.
- Кота?
Снова кот. Так он был или не был?
- Угу. Когда я примчалась - не из-за грязного кота, как ты понимаешь, а из-за твоего неадекватного поведения – зверушку ты мне продемонстрировал. Нарисованную. На экране ноутбука. Называл кису Фридрихом и поведал мне, что он редкостный затейник. Заявил, что не можешь заснуть от цитрусового запаха. Пришлось уговаривать тебя отправиться в постель и обещать, что в спальню я животинку не пущу.
- И я пошел?
- Пошел. Но сначала выключил ноут, заявив, что твои тайны не для моего скудного умишки.
- Прости.
- Забей.
- Ты что, ночевала здесь? - доходит до меня вдруг. Испытываю чувство неловкости.
- Не парься. Я приехала час назад. Мне же пришлось запереть тебя твоими же ключами. Вот они, кстати, - достает из кармана джинсов и кладет на стол связку. - Ты как, оклемался?
- Жить буду, - вздыхаю, делая вид, что все уже в порядке.
На самом деле бесит, что не могу толком вспомнить, что же я вчера чудил. И кот. Почему-то он кажется очень важным. А еще страшно даже думать, что кроме картины Монтигла умудрился вчера ей показать. Надеюсь, ничего. Иначе уже забросала бы вопросами и мнениями.
Майя собирается мыть посуду, но этого я ей уже не могу позволить. Она мне не домработница. А для заботы у нее Макс есть. И муж тоже.
- Ну тогда я побежала. У меня дел еще куча.
- Спасибо тебе, - обнимаю ее и чувствую еще большую неловкость.
- Данька, ты балбес. Не пугай меня так больше.
- Не буду.
Она чмокает меня в щеку и выскакивает из кухни. Слышу ее "пока", шелест замка, хлопок закрывшейся двери, но не двигаюсь с места. Посуду сваливаю в раковину. Потом помою.
В гостиной как-то особенно остро пахнет апельсинами. Аромат каркадэ даже не пытается пробиться через засилье цитрусов. Подхожу к столу, включаю ноутбук, выдвигаю кресло. И все время, пока загружается компьютер, неотрывно смотрю на сидение. На черной обивке отчетливо видны рыжие кошачьи шерстинки.
Неделя проходит в благословенной тишине, нарушаемой лишь воплями чата и музыкой, которую я сам изредка включаю. Тихо радуюсь, что многое успел: закончил переводить папирус, написал статью о культуре батика на острове Ява, населил апельсиновый мир новыми персонажами и подарил ему первый звездопад. Фридриху зрелище понравилось. Он пытался допрыгнуть до небес и поймать летящие искорки. Не смог и долго рычал на меня разочарованно. Потом фыркнул и умчался куда-то по своим кошачьим делам.
Кот – самое самодостаточное и независимое существо в апельсиновом мире. У меня странное чувство, что, живя там, в выдуманной реальности, Фридрих постоянно ждет, когда открою заветную программу, чтобы появиться и проверить, как у меня дела. Когда увидел его впервые после своего ночного буйства, даже немного испугался. Впрочем, радость была сильнее. Я точно знаю, что зверь защищает мой мир от вторжения чего-то лишнего, неправильного. Вот только этого ему мало – меня он старается защитить тоже. Скорее всего, от самого себя, больше на меня некому покушаться. Иногда кажется, что у него даже может получиться. Но меня это совсем не радует. Не хочется верить, что я придумал Фридриха, чтобы потакать в себе тому, что считаю нелогичным в других. Мне не нужно ни понимания, ни заботы. Глухое раздражение на кота время от времени дает о себе знать. Почему я такой непоследовательный? Или здесь, в мире, принадлежащем мне одному, имею на это право?
Я уже успокоился после потрясений того дня. Сейчас все случившееся кажется далеким и странным, словно произошло не со мной. Скоро и вовсе забуду и о меркантильной шлюхе Александре, и о милой, но убогой Дашеньке, и о своем позорном срыве и впервые по дурости опробованной марихуане. Я умею забывать ненужное и неприятное. Так легче не стыдиться себя.
А еще я уже несколько дней не переписываюсь с Майей. Пару раз она присылала сообщения, но я то ссылался на занятость и сразу прощался, принеся извинения, то вовсе не отвечал. И она замолчала. Так лучше. Не хочу выяснять отношения, не хочу ничего объяснять. А она спросит. Обязательно. В шутку или всерьез, но найдет лазейку и снова разбередит душу. Скучаю по общению с ней, но, стиснув зубы, заставляю себя отвлечься от навязчивого желания написать первым. И без того есть, чем заняться. А нет - так найду.
Закрываю окно чата, в которое бессмысленно пялился последние минут пять. Не поддамся искушению. Но едва успеваю развернуть на экране заветную папку, оказывается, что кому-то понадобился. С трусливой надеждой жду, что это Майя не выдержала моего молчания, но с удивлением обнаруживаю сообщение от Дашеньки. Когда я успел добавить ее в свои контакты? Снова вечер, из которого я не помню почти ничего, но все равно не могу забыть, врывается в сознание унизительным намеком. Так и подмывает сделать вид, что не увидел сообщения. Но Дашенька ни в чем не виновата, и я открываю окно чата.
"Данила, здравствуйте! Простите, что беспокою, но у меня безвыходное положение! Не могли бы вы подъехать ко мне?"
Это еще что? С какой стати? Воспитание не позволяет проигнорировать крик о помощи, но в душе появляется нехорошее предчувствие подставы.
"Что случилось?"
"Понимаете, входная дверь, ее иногда клинит. У меня сил не хватает самой сдвинуть с места. Не могу попасть домой. А брат в командировке. Мне больше не к кому обратиться".
Скриплю зубами. Есть много тупых бабских способов привлечь мужское внимание, но Дашенька, похоже, решила поставить рекорд глупости. Какая на фиг дверь?! Что за идиотский способ приглашать в гости?! Она что, с первого раза не поняла, что никак меня не интересует?! А вдруг девушке действительно нужна помощь? - ехидно подсказывает совесть. И что с того? - не уступает бешенство. Почему я? Мы виделись-то раз в жизни! - вопит недоверие. Это точно подстава, потом окрутят, и не выпутаешься, - кивает трусость. А как же установка всегда быть джентльменом? - качает головой воспитание. И что ты с нее имел по жизни? - усмехается эгоизм.
"Даша, извините, боюсь, ничем не могу помочь. Я за городом и едва ли смогу приехать до вечера. Обратитесь к кому-нибудь еще".
"Конечно, Данила. Простите. Не стоило вас беспокоить".
"Желаю удачи".
Со злостью захлопываю крышку ноутбука и иду заваривать чай. Когда возвращаюсь, хочу лишь одного: забыть об этом дурацком разговоре. В моем апельсиновом мире никогда не заклинивает двери. Фридрих, увидев меня, шипит, выгибает спину и, одарив презрительным взглядом, уносится прочь по улице. Не одобряет. Ну и черт с ним! Тоже мне, истина в высшей инстанции! Захочу - и его здесь не будет. Злость поднимается с новой силой. Сотру к чертям из самой памяти придуманного мироздания!
Сканирую леса, поля, улицы, дома. Мой апельсиновый мир затягивает своими красотами, неясным трепетом чувств, которые я могу ощутить лишь здесь. Растворяюсь в них, не постигая, но пропуская через себя. Кажется, становлюсь лучше, честнее, искреннее. Вот только злость не отпускает так легко.
Кота нахожу на крыше ратуши. Я перенес ее сюда с гравюры Питера Брейгеля Старшего и добавил деталей, характерных для французской готики. Фридриха трудно заметить, он кажется одной из химер на фасаде здания. Яркое солнце золотит темный камень, косые тени контрфорсов нивелируют контраст между рыжей шерстью и серым гранитом. Но я лучше знаю, где и что должно быть. Останавливаю кадр. Тянусь к рыжей бестии, чтобы навсегда удалить его из моего мира. Кот дыбит шерсть, показывает клыки, а потом, игнорируя ловушку фотошопа, прыгает, цепляется мне в руку. Острые ножи когтей рвут кожу от локтя до запястья. Боль кажется реальной.
И тут звонят в дверь. Настойчиво, яростно.
Пообещав Фридриху, что еще доберусь до него, снова захлопываю компьютер и иду открывать.
- Скотина! - плюет мне в лицо с порога Майя. - Данька, как ты можешь быть таким ублюдком?!
Она выглядит помятой и потной, на боку светлой майки притаилось мазутное пятно.
- Май, что случилось?
- Ты еще спрашиваешь?! Я, черт возьми, художник, а не слесарь! Это ты, а не я должен был воевать с этой долбанной дверью! Урод! А я еще считала тебя мужиком!
- Ты считала меня мужчиной, - отгавкиваюсь, чтобы заглушить поднявшееся чувство вины. - С какой стати я должен нестись через полгорода помогать полузнакомой девице? Да я вообще не поверил, что у нее реальные проблемы!
- То есть как? - растерянно останавливается Майя.
- А вот так! Почему она решила связаться именно со мной? Я что, ее единственный знакомый парень?!
- Да, - отвечает она и вздыхает. - По сути - единственный. Нет у нее никого, понимаешь?!
- Здрасьте! - провожу ладонью по лицу. - Майя, это абсурд. Люди не живут в вакууме.
- Ты же живешь, - пожимает она плечами и вдруг хватает меня за руку. - А это откуда?!
Только теперь замечаю три глубокие длинные царапины. Кровь ручейками стекла к тыльной стороне ладони и уже начинает подсыхать между пальцами. Боль никуда не делась, я просто не обращал на ее внимания. Трясу головой и не знаю, что сказать. Где я мог так ободраться? Не Фридрих же, в самом деле! Но почему-то очень не хочется, чтобы кто-то, даже Майя, знал о нашей с котом конфронтации. А в голову не приходит никакой правдоподобной отмазки. Поэтому вырываю руку и прячу за спину.
- Отстань!
- Данька, не ерунди! Нужно промыть и обработать. Давай помогу, - она двигается в сторону кухни, знает, что там аптечка.
- Хватит, Майя! Ты мне не нянька! И если тебе своей семьи не хватает для заботы, всегда найдется кто-то, кто подкинет застрявшую дверь – для разнообразия! А я сам способен разобраться со своими травмами и со своей жизнью!
Вздрагивает и останавливается.
- Конечно, - произносит негромко. - Извини, что побеспокоила.
Когда поворачивается, лицо кажется пустым. Почему-то чувствую, что задыхаюсь. Нужно что-то сказать, извиниться, что ли, хоть и не понимаю, за что. Не успеваю. Майя протискивается мимо меня, распахивает входную дверь.
- Май!
- Всего хорошего, Данила, - бросает, не оглядываясь.
От злости темнее в глазах, и в то же время во рту появляется мерзкий привкус паскудности. Шарахаю дверью, но легче не становится. В комнате долго смотрю на закрытый ноутбук.
- Живи пока, - разрешаю Фридриху и иду, наконец, на кухню промыть царапины.
Я согласился встретиться с Александрой. Таксист что-то вещает о нравах молодежи. Не слушаю. И о нравах думать не хочу. Хочу тишины, но вместо этого подаю невнятные реплики. Откуда взялась эта культура общения с разговорчивыми извозчиками? От извозчиков. Почему-то представляется паланкин с богатой росписью на ткани и рикша, бормочущий что-то себе под нос. Мне хочется оказаться в этом паланкине, где не слышно его монолога. И чтобы пахло апельсинами, а не бензином. И не северным морем, как женщина, которая ждет меня в дорогом ресторане.
Майя не пишет третий день, с тех пор как ушла от меня тогда. Отправил ссылку на статью о батике, которая не могла ее не заинтересовать, но ответа так и не получил. Обиделась? Это так на нее непохоже! Ну и пусть!
Зачем я еду на встречу? Сам не знаю. Где-то в мечтах хочется побыть Лоэнгрином и Ниро Вульфом в одном флаконе. Раскрыть аферу и поднести ее Майе на блюдечке. Чтобы оценила. Чтобы считала меня мужчиной. Достойным уважения. Хотя она всегда твердит, что прежде чем завоевывать уважение других, нужно научиться уважать себя. Для этого следовало бы перестать быть трусом. А мне страшно. Во что я ввязываюсь? Паника накатывает волнами. Таксист косится на меня через зеркало заднего вида и замолкает. Как же я выгляжу-то?
Машина останавливается в ста метрах от ресторана. Ближе - никак. Как же не хочется окунаться в душный вечер! С омерзением думаю о том, что рубашка успеет промокнуть от пота, пока преодолею это расстояние. Таксист роется в бумажнике в поисках сдачи - мелких купюр у меня не оказалось.
И вдруг вижу смутно знакомую фигуру. Узкие джинсы обтягивают довольно тяжелый зад, но ножки кажутся невероятно стройными и длинными. Девушка поворачивается, и я узнаю в ней Дашеньку. Ужасные очки портят все впечатление. А мне нужно пройти мимо нее! Желудок сжимается спазмом. На что я рассчитываю?! У меня даже не хватит смелости кинуть ни к чему не обязывающее "Привет!" едва знакомой наглой девице, а я тут строю планы кампании против акулы!
- Поехали обратно, - говорю таксисту. Тот недоуменно оборачивается. - Поехали. Сдачи не надо.
Водила кивает и на обратном пути больше не развлекает меня беседой.
Дома отключаю мобильный телефон, уверенный, что Александра станет звонить. Хорошо, что я не давал свой домашний номер. К запаху каркадэ и апельсинов примешивается едва уловимый аромат северного ветра. Он пугает и возбуждает одновременно. Хочется поговорить с Майей. Она единственная, с кем бы я мог поделиться своими терзаниями. Но Майя не ответит. Остается только Фридрих. Мы с ним заключили временное перемирие. Кот больше не навязывает мне свое мнение о моем поведении, а я не пытаюсь его стереть.
Вхожу в апельсиновый мир. Рыжей бестии не видно, и я испытываю что-то сродни обиде. Почему Фридрих изменил своей привычке именно сейчас, когда так мне нужен? Бреду неспешно по улицам, вглядываясь в подворотни, задирая голову к крышам, стараясь уловить движение в листве. Кота нигде нет. Зато за столиком открытого кафе с картины Кристы Киффер сидит герцогиня Девонширская. Зябкий ветерок обнимает плечи. А ветерок ли?
Небрежно отодвигаю стул и сажусь напротив. Здесь мои правила. Здесь я могу позволить себе быть рыцарем Грааля, графом Монте-Кристо, Эркюлем Пуаро.
- Вы опоздали, - едва приподнимает бровь моя визави.
- Пробки, - отвечаю небрежно, и она благосклонно кивает.
- Надеюсь, вы понимаете, Дан, что это сугубо деловая встреча, - произносит женщина и при этом смотрит на меня так, что хочется немедленно сменить декорации на томный будуар в стиле Людовика XV. Но Принц Парадоксов во мне лишь насмешливо улыбается. - Взгляните, - она протягивает мне сверток.
Раскрываю небольшое полотно, позволяя ему затрепетать ощущением свободы. Апельсины тянутся к шелку запахом флердоранжа, ласкаются отраженными от солнечных плодов бликами. Нежная мелодия сямисена льется откуда-то издалека, заставляя подрагивать веера кокетливых гейш на произведении батика.
- Майя гений, - констатирую, любуясь игрой красок.
- Вы так уверены, что она?
- Конечно, - салютую бокалом с шампанским и небрежно подношу его к крошечной закорючке в самом углу картины.
- И что стоит это убрать? - фыркает герцогиня.
- А потом состарить полотно, - усмехаюсь.
- Мы сработаемся, Дан?
- Как знать, как знать.
- Чего вы хотите?
Я хочу придушить Александру голыми руками. Майя не предупредила, что речь все же пойдет о ее работах, поэтому художницу мне хочется макнуть головой в фонтан, что так успокаивающе сейчас журчит неподалеку. Но это не те ответы.
- А что вы предложите?
- Многое, - мурлычет моя визави и одаривает меня страстным взглядом поверх своего бокала.
Макиавелли во мне начинает игру...
На прощанье я склоняюсь к руке Джорджианы, но поддаюсь соблазну, обнимаю за талию и ловлю губы Снежной Королевы, обещая все кары небесные. По ее виду нельзя подумать, что она поняла мои намерения.
А я настолько доволен собой, что уже не хочу видеть Фридриха и терпеть его брюзжание. Закрываю программу, откидываюсь на спинку кресла, все еще ощущая на губах соленую морскую прохладу. И тут звонит телефон. Домашний. Смотрю на него с недоверием, мечтаю заглушить вспыхнувшую вдруг надежду. Простила?
- Данька! - голос растерянный и даже напуганный.
- Майя! Наконец-то. Я скучал.
- Данька, скажи, что это неправда, - я отчетливо представляю, как она кусает губы.
- Что случилось, ангел мой?
- Ты... ты встречался сегодня с Александрой...
- Что?!
- Данька, только не ври, Дашенька вас видела, - видела? Что она могла видеть?! Я даже из такси не вышел. - И вы... Дашенька сказала, вы целовались... Ты все же закрутил с ней, да?
- Майя, что ты несешь?! Да, Александра просила меня о встрече, но... я не пошел. Точнее...
- Как не пошел? Хочешь сказать, что не виделся с ней?!
- Нет, не виделся. Я хотел. Хотел понять, что она замышляет. Хотел сделать что-то... что-то, что заставит тебя меня простить... и уважать... Но... это не для меня, Майя. Я не герой и не детектив. И Александра меня пугает.
- Но как же?.. Дашенька...
- Она врет! - меня начинает трясти от злости. И эта мелочная интриганка еще показалась мне хорошим человеком! А Майя? Вот так сразу и поверила! И откуда эта лажа о том, что мы целовались?
- Данька, это правда? Ты не встречался с Александрой?
- Нет, Майя, я с ней не встречался. И если ты мне не веришь, нам просто не о чем говорить, - цежу сквозь зубы. От обиды хочется что-то сломать.
- Хорошо... - но в голосе почему-то не слышно облегчения.
- Значит, не веришь, - произношу как можно спокойнее и вешаю трубку.
Телефоны выключены, чаты тоже. Родителям наврал, что уехал к Владу в Непал. Мне никто не мешает. Зачем-то нахватал кучу работы и зарылся в нее с головой. Но и работа закончилась. Мне нечего делать, не с кем поговорить. Я чувствую себя несчастным. Казалось бы, выйди на связь и все разрешится, ведь Майя не могла уже не убедиться, что я не соврал. Но почему-то хочется, чтобы она сама меня нашла, чтобы озаботилась моим исчезновением. Раньше ведь такого никогда не случалось.
Отправляться в свой мир я пока не готов. Там придется встретиться с герцогиней Девонширской, но не чувствую себя ни интриганом, ни борцом. Хотя... Это ведь мой мир, не так ли? Я сам его создал, сам сделал так, что в той реальности все существует по моим правилам. Да, правилам... Правилам свободы от условностей. И Александра, попав туда однажды, свободна от них тоже. Вот только мне страшно, что с ней из моего мира может уйти тепло. Она же Снежная Королева. А еще я знаю, чувствую, что ей не досталось той чайной ложки души, что делает живыми мои выдумки. И именно поэтому я ее встречу. Вот такая парадоксальная логика выдуманной вселенной. И в дополнение к этому парадоксу сегодня я хочу построить ивовый дом и поселить в нем ту самую гейшу со старинной ширмы.
Может, натравить на незваную гостью Фридриха?
Хватаюсь за соломинку. Кис-кис! Иди сюда, рыжий вредина! Помоги мне. Спаси меня от женщины-айсберга и от себя самого. Пожалуйста, Фридрих! С этой неозвученной мольбой открываю программу. Кот валяется в солнечном пятне посреди тротуара, щурит на меня презрительно-насмешливый взгляд.
- Ты со мной? – вопрос, который должен был прозвучать почти повелением, наполнен неуверенностью. Почему я чувствую себя таким слабаком перед этой бестией?!
Не отводя взгляда от кота, делаю шаг. Фридрих плавно перетекает в стоячее положение, оказывается у моей ноги. Смотрит вдаль, нервно подергивая хвостом, по спине его пробегает огненная волна недовольства. А я перевожу дыхание. Он меня не бросил. Так мы и идем: уверенно, не спеша. Осознаю, что не я один теперь здесь хозяин. Даже не понимаю, кто в большей степени – я или кот. А может, именно меня Фридрих считает своей собственностью? Ну и все, что ко мне прилагается. Не скажу, что меня это устраивает. Но я ведь сам струсил, так что потерплю. По крайней мере, сегодня. С этим решением на меня нисходит покой. Мой апельсиновый мир подмигивает солнечными плодами, ласкает ароматом белых восковых цветов, утешает ненавязчивыми далекими мелодиями. Все как всегда, как должно быть здесь.
И все же перед поворотом, за которым находится летнее кафе, я напрягаюсь. Мой спутник вдруг дыбит шерсть и несется вперед. Выскакивает на перекресток и останавливается. Всего лишь на одно мгновение мне кажется, что кот растерян. Разве такое может быть? А потом он садится, оборачивает лапы хвостом и застывает.
- Фридрих, - зову я. – Фридрих!
Но рыжий дьявол не двигается. Да и он ли это? Картинка кажется плоской, нарисованной с куда меньшим мастерством, чем было доступно Монтиглу.
- Фридрих...
Уже примерно представляя, что ждет меня за поворотом, я делаю оставшиеся несколько шагов.
Созданная мной реальность рассыпается кубиками пикселей, леденеет в своей несбыточности. Раковая опухоль бездушия планомерно съедает действительность апельсиновой гармонии. Это парадокс удаления.
Но ведь еще не все потеряно... Разве нет? Всего лишь немного души...
Когда захлопываю ноутбук, меня трясет. Холодный пот градом катится по лицу. Мобильник... Где мой мобильник? Не помню.
Кидаюсь к городскому телефону, лихорадочно набираю номер.
- Василий? – как с ним говорить? Я почти ничего не знаю о ее муже. - Добрый вечер. Это Данила. Могу я поговорить с Майей?
- Не можете, Данила.
- Почему?!
- Майя не хочет с вами разговаривать...
- Что?!
Пауза тянется, я жду ответа, как манны небесной, надеюсь, надеюсь, надеюсь...
- Это ее решение, Данила, - я чувствую, что ему не легко даются слова. – Не знаю, что вы сделали, но Майя утверждает, что вы ее предали. Она просто не хочет иметь с вами ничего общего... Простите.
С каждым коротким гудком по капле утекает душа. Утекает. У-те-ка-ет...
Нет! Этого не может быть! Не должно!
Снова кидаюсь к ноутбуку, дрожу, ожидая, пока он загрузится. Я докажу! Я... я все ей покажу! Сейчас! Нет, позже, конечно, но покажу. А сейчас я просто снова сделаю мой мир идеальным. Каким он был. Каким должен быть.
- Фридрих!
Бегу навстречу коту в свой апельсиновый мир. Рыжий дьявол показывает клыки и прыгает.
Как долго он летит...
Ко мне...
В меня...
Угораздило же! Опять заснул в ящике с апельсинами! Ненавижу запах цитрусов!
Выпрыгиваю на улицу, запыленную ассоциациями. Этюды Шопена проносятся мимо перекати-полем. Туда им и дорога! Бр-р-р! От меня все еще воняет! Вылизываюсь в тщетной надежде победить вездесущий запах. Сволочь! От него не избавиться! Отомщу! Карабкаюсь на дерево и долго, самозабвенно обкусываю цветы.
Вот так! Никакого флердоранжа!
Я здесь главный, и я так решил!
Теперь нужно победить Снежную Королеву. Да запросто! Мне это, разумеется, по силам. Вот только бы не повредить ненароком солнечный свет. Или как он тут называется? Душа? Какое странное понятие...
ДАР РЕЧИ
Непреложное правило Венецианского карнавала:
маски никогда не разговаривают, лишь вежливо
раскланиваются друг с другом и всегда позволяют
туристам фотографироваться рядом с собой.
Печаль Её разрывала душу. В выходные часами могла смотреть в окно, не видя, что там, за стеклом. Или рассматривать фотографии. Кошачье зрение не позволяло разглядеть, что на них изображено, но к нормальному для этих картинок запаху химии примешивались противные миазмы застоявшейся воды. И еще немного аромат Её духов.
В будни вставала с постели, как робот. Правда, кормить не забывала, даже ласкать. Уходя, всегда останавливалась, возвращалась в комнату, касалась маски. Иногда вздыхала. Совсем, как тогда, когда грезила о ветреном соседе с пятого этажа.
Когда оставался один, тоже подходил к этому уродству. Обнюхивал. Терся лбом, в тщетной надежде на ответ. Даже на зуб пробовал. Гадость! Когти скользили по глянцевому лаковому покрытию. Хотелось впиться в картон, разодрать в клочья. Если бы не Её печаль... Чем, спрашивается, бутафория лучше живого?! Маска походила на кота очень условно. Сравнение оскорбляло. В гулкости пустой квартиры звучало возмущенное шипение.
И так день за днем с той кошмарной недели, которую провел в одиночестве. Тогда только соседка раз в день заходила насыпать сухого корма и налить воду. И не ласкал никто. К такому не привыкнешь. А к тоске постепенно приноровился. Научился относиться к раскрашенному папье-маше с долей свойственного всем усато-полосатым саркастичного юмора.
Печаль окутывала стены, оседала пылью на мебели, скрипела не выбитым половиком под ногами. Ночью, забираясь под одеяло, мурлыкал, уговаривая тоску отступить, оставить Её, ворожил, как умел. Тщетно. Безысходность врастала в саму ткань бытия, делая его беспросветным.
Только маска не теряла своей нелепой, вызывающей праздничности. Садился напротив нее и подолгу вглядывался в затянутые черной сеткой глазницы. Казалось, если понять, что там, за мраком, появится объяснение и неизбывной грусти. Но ответа не находилось. Безразличная картонка отказывалась открывать свои тайны.
Это случилось в пятницу, через пару месяцев после появления в квартире маски и печали. Заканчиваясь, апрель дарил тепло и солнце, некоторые прохожие за окном уже сменили зимние куртки на легкие ветровки. Весна манила и требовала, красавицы на соседних крышах зазывно выгибали спинки, соперники надменно косились друг на друга и готовились к сражениям. Рвался к ним, твердо обещал себе прошмыгнуть в дверь, когда Она войдет в квартиру, обрести свободу хоть ненадолго. Свободу от тоски и безысходности. Но они, тоска и безысходность, напоминали, как опасно оставлять Её наедине с пародией на кота. И тогда давил в себе порывы и решал остаться. Природа и преданность боролись друг с другом, поочередно одерживая победу.
Двойственность желаний бесила, злость требовала выхода, а вожделенный объект приложения этих бурных чувств ехидно поблескивал серебром тонких узоров. И оставался неприкосновенен. Нельзя, нельзя было выместить на нем свою ненависть к Её печали, выпустить на волю жажду жизни! А так хотелось!
Вспрыгнул на полку, обошел кошачье притворство по кругу, стелясь вдоль корешков книг, чтобы не задеть ненароком. Ненавидел! Презирал жалкое подобие! Естество требовало мести. Естество прорвалось. Едва-едва, успел подавить его. Но легкое папье-маше не выдержало и этого, полетело на пол. Оскорбленный, отчаянный мяв прорезал комнату. Маска, спланировав зигзагом, зацепилась за ножку стола, дернулась и встала вертикально. Спрыгнул и застыл, впервые увидев неприглядную изнанку. Буро-серую, пористую.
Шерсть вздыбилась непроизвольно, хвост задергался. Мр-р-р-рмяу-ау! Прыгнул, тараня лбом убожество. Липкое, мерзкое вцепилось в морду, склеивая вибриссы, ломая, вытягивая кости. Орал, как даже в марте не снилось. Было больно. Невыносимо больно.
Потом все закончилось. Посмотрел на лапы. Увидел пальцы. Человеческие. Торс длинный. Как и задние ноги. Пол был слишком далеко...
Зеркало поблескивало, маня и дразня, но два шага дались мучительно. Отражение удивило. Костюм – откуда взялся? – был изыскан и поражал великолепием. Сразу понял, что он маскарадный. И с этим знанием навались воспоминания. Чужие. И в то же время, свои. Нет, не свои – маски! Точнее, уже лица – ненастоящего, но такого интригующего. Впрочем, заглянуть далеко в прошлое не получалось.
Первое и самое яркое впечатление: Её рука тянется к щеке, тонкий палец с нежностью обводит серебристый узор, щекочет картонное ухо. Желание ответить на ласку кружит голову, от бессилия хочется завыть или разрыдаться. Но нет ни слез, ни голоса, есть лишь понимание, что это прекрасное мгновение сейчас завершится, а затем, уже безвозвратно, наступит небытие. И вдруг звенит весенней капелью, серебряными колокольчиками, но кажется, гремит, как гром среди ясного неба, как победные фанфары:
- Я покупаю эту маску.
Снова тепло Её рук, кристально чистый смех восторга, едва уловимый аромат духов. Ощущение полета и бесконечного счастья. И вдруг – потерянный мяв. Она останавливается, делает шаг назад, вскрикивает. Магнитная застежка больно бьет по нарисованному носу, свежий воздух сменяется удушливостью сумки, запах духов становится густым, невыносимым. Голос больше не звенит, кажется приглушенным.
- Малыш, погоди, не плачь, сейчас помогу.
Она приседает, сумка летит на землю, клапан откидывается, и становится видно, что ее так взволновало. Матерый котяра тигрового окраса каким-то чудом умудрился защемить лапу в решетке водостока.
- Сейчас, сейчас, потерпи...
Кот шипит, дергается, воет дурным голосом. И приходит осознание: вот он, настоящий. Он, а не... Горько, как же горько! А Она продолжает бормотать что-то успокаивающее, совсем не обращая внимания на валяющуюся в пыли маску.
От боли и страха, зверь не понимает, что в Ней – спасение. Когти пропарывают запястье. Она вскрикивает, трясет рукой. Бисерные алые капельки разлетаются веером – на Её юбку, на мостовую, на серо-полосатую шерсть, на нарисованную морду-лицо.
От испуга ли, от того ли, что Ей каким-то чудом удалось расшатать прутья, кот обретает свободу и стрелой мчится прочь. Но вот незадача: лапа цепляется за резинку-крепление маски, и зверюга тянет ее за собой. Змеящийся над землей зябкий февральский ветерок подкидывает легкое папье-маше, и оно летит то наравне с котом, то даже опережая его. Словно живое.
А Она радостно смеется, совсем не придав значения потере.
У ближайшей подворотни серый закладывает крутой вираж, ныряет в полумрак арки. Маска бьется о стену, отскакивает, падает на морду, закрывая обзор, и...
Боль первого слияния пережил почти так же, как ту, что крутила несколько минут назад. Привалился к стене, тяжело дыша. Воспоминания меркли медленно, будто не желали отпускать. Но исчезли, совсем. На миг испытал облегчение, но почти сразу взыграло любопытство: а что потом? Мрак прошлого не желал рассеиваться. Лишь через несколько минут сообразил: оно вернется, если снова взглянуть в лицо-маску. Понимал, что нужно это сделать: и чтобы привыкнуть к новому облику, и чтобы узнать, что было дальше. Ведь тот серый сумел как-то расстаться с человеческим телом. Значит, есть выход, можно вернуть свое, кошачье. Но тут же что-то сжалось в груди – маска заранее страдала от такого исхода. И она уже не была ненавистным куском картона, жалкой пародией. Стала частью души, поделилась желаниями и надеждами. Какими? Пока не получалось понять. Но тоже было необходимо.
Постояв еще какое-то время и убедившись, что трясти перестало, пришел к выводу, что выяснить нужно все, а потом уже решать, что делать дальше. Еще пара минут понадобилась на то, чтобы собраться с силами и снова шагнуть к зеркалу.
Человеческое тело вызывает восторг и неприятие одновременно. Оно странное, нелепое в чем-то. Но оно человеческое, а значит... Значит, теперь можно приблизиться к ней, заговорить, прикоснуться. Победный вопль вырывается из груди и отражается от сводов арки воем мартовского кота.
- Гатто! Гатто! – кричит оказавшаяся неподалеку малышка и звонко хохочет.
Рука непроизвольно зажимает сомкнутые бумажные губы. Растерянность сменяется горьким разочарованием: к телу не прилагается дар человеческой речи. Впрочем... нарисованное лицо позволяет не произносить ни звука. Маски всегда молчат, что бы ни делали. В этом есть что-то правильное. К чему разговоры? Нужно действовать!
Звуки, запахи, яркие краски карнавала дрожат навязчивым маревом, мелькают перед глазами, бесят совей ненужностью. Длинные человеческие ноги позволяют отмерять одним шагом невозможное прежде расстояние, локти – расталкивать толпу. Час за часом проходит в бесплодных поисках, и начинает подкрадываться страх, чтобольше Её никогда не встретить.
Но очередной поворот выводит на тихую набережную канала. Облокотившись на перила, Она грустно смотрит вслед удаляющейся гондоле, на корме которой обнимается красивая молодая пара. Нимб одиночества колышется над Её головой туманной дымкой, и это кажется возмутительным. Вложенные мастером в свое творение вековые традиции побуждают к действию: рука легонько касается локтя прекрасной и единственной, тело само изгибается в куртуазном поклоне. В Её глазах изумление и признательность.
А дальше – феерия.
Гондола медленно скользит по каналу, и нежная мелодия гитары сливается с шелестом воды. По Её лицу блуждает растерянная улыбка, взгляд из-под ресниц все время задерживается на маске.
Спонтанные карнавальные шествия вихрятся с площади на площадь, из переулка в переулок. За очередным поворотом задорная тарантелла подхватывает Её, и кажется, унесет прочь. Тонкие пальцы впиваются в черную перчатку, в глазах – мольба: «Не потеряй! Не отпусти меня!». Ритм танца кружит обоих.
Комедианты дают представление дель арте прямо на улице, и Она смеется и печалится, как дитя, переживает за юных влюбленных, а когда пьеса подходит к счастливому финалу, от радости за них восторженно кричит и вдруг обнимает. Губы, как перышко, легко касаются картонной кошачьей щеки.
Над маленькой площадью неожиданно взлетает бессмертная увертюра к «Травиате». Фланирующие неподалеку маски мгновенно выстраиваются парами. Это флешмоб. Вокруг основного действа туристы тоже поддаются магии – начинают танцевать. Смотрит на них с восторгом белой зависти, разрываясь между постановочным зрелищем и искренней радостью самовыражения. На протянутую руку глядит с недоверием, качает головой, шепчет, что совсем не умеет танцевать. Прочь комплексы и условности! Ладонь уверено ложится на тонкую талию, направляя, подсказывая. Вести Её в танце – чуткую и чувственную – наслаждение.
А потом снова гондола, снова музыка, льющаяся отовсюду...
Не выдержал, отвалился от зеркала, с трудом переводя дух. Вон оно как бывает! С тоской взглянул в окно на нежащуюся на подоконнике в доме напротив кошечку. На нее всегда приятно было смотреть, вот только принюхаться не получалось. Домашняя избалованная киса во двор выходить считала ниже своего достоинства. И на ухаживания не реагировала. А ведь пытался из окна лестничной площадки с ней заигрывать. Спинкой подергала, хвостом махнула и скрылась в квартире. Гордая! Но, кстати, не расстроился совсем. Ну ушла и ушла. Кошек много.
Другое дело – Она. Знал ведь, всегда знал, что не стал бы, не захотел жить с кем-то другим, греть постель по зиме, подставлять голову под пальцы, ловя мимолетную ласку. И рыбку с тарелки выпрашивать, перебирая лапами по коленям, прижимаясь боком к груди, ненароком проводя хвостом по подбородку. Не будет Её, и проще украсть ту рыбку и дать деру от людей. Люди, они ведь разные. Да с Ней повезло, но к чему искушать судьбу?
Она – единственная! Пусть не своя, мысль пробилась в размышления и настойчиво позвала досмотреть до конца ретроспективу.
Целая ночь праздника, принадлежащая двоим. Усталое утро приводит в вестибюль отеля. Она сдает в ателье фотоаппарат, просит распечатать фотографии. Зависть к клерку, который смотрит на Неё, слушает Её слова, захлестывает петлей шею.
Но вот поворачивается и глядит в затянутые черной сеткой глаза.
- Ты... ты не проводишь меня?
Как отказать? Как лишиться этих мгновений? В пустом коридоре Она мешкает, но потом решительно отпирает номер. И тянет внутрь. Изящная рука касается резинки-крепления. Нет! Нельзя! И не сказать, не объяснить...
- Пожалуйста! – шепчут губы, они так близко. – Только сегодня. Вечером я улетаю.
Ей можно отдать все, бросить к ногам весь мир, свою жизнь. Но...
Бегство – единственный выход. Надрывный всхлип за закрывшейся дверью разрывает душу.
Остается, не ощущая усталости, бессмысленно бродить по праздничному городу и вспоминать, понимая, что больше никогда...
И вдруг – озарение. Она купила маску. Если отпустить кота... Но сначала тихонько пробраться в номер. Только бы успеть, пока она спит! Спешить! Спешить со всем безрассудством стремящегося сердцем, с отчаяньем безнадежно опаздывающего. И все же, надежда сильнее. Бесшабашный кураж заставляет выхватить с лотка цветочника алую розу. Продавец хмурится, но машет рукой. Это же карнавал, маскам здесь позволено многое.
Наверное, тот самый рок, что соединил случаем с серым кошаком, не торопится отворачиваться. Дверь в номер не заперта, а коты умеют двигаться бесшумно. Спящая, Она прекрасна. По-детски прижимается щекой к сложенным лодочкой ладошкам, скатившись на самый край кровати. Едва припухшие от недавних слез веки заставляют всколыхнуться чувство вины. Прости! Прости! Больше никогда!
Алая роза ложится на свободную подушку. Вес человеческого тела, придавливающего матрас, заставляет Её пошевелиться. Нет права делать это, но как не украсть мгновение хотя бы в мечте? Кажется, жизнь можно отдать за возможность прикоснуться к Ней. Но нельзя, нельзя! Слишком рискованно!
Вот и все. Ступай, серый бродяга. Ты свободен. Туманящееся самосознание еще успевает отметить мелькнувшего в оконном проеме кота.
Опустился в кресло и только сейчас понял, почему Она всегда была непреклонна в своих претензиях на это местечко. Удобно! Но мысль ускользнула под наплывом своих и не своих эмоций. Отчаянно захотелось снять маску и никогда не знать того, что она таит. Но стоило об этом подумать, и в морду впились сотни мелких иголочек – не больно, но ощутимо. Предупреждение. И что теперь делать?
Похоже, этот вопрос застал врасплох и гатто из папье-маше. У него тоже не было ответа.
А времени на раздумья не осталось: в замке заскрежетал ключ, Она вернулась.
Вскочил, попятился подальше от двери, словно это могло оттянуть миг встречи – желанной и невыносимой. Уперся задницей в подоконник. Какие же длинные ноги у людей!
- Киса, ты где? Ты почему меня не встречаешь? – донеслось из прихожей.
По морде побежали мурашки – маска панически заметалась.
Она появилась на пороге комнаты и застыла, расширенными глазами глядя на гостя. Тряхнула головой, словно отгоняя видение. Судорожно вздохнула. Снова помотала головой.
- Ты?! – не сказала, прохрипела.
Сил не было даже на то, чтобы согласно кивнуть.
А Она шагнула вперед. И еще раз. И еще. Уже совсем близко. И вот рука тянется к маске, чтобы сорвать ее. Тогда закончится чудо. Для всех. Для Нее – в первую очередь.
Инстинктивно отпрянул назад. Прогнулся. Но Она была упорна. Запах духов, прикосновение тела к телу... Головокружение. Нельзя! Нельзя! Шарахнулся, как только мог. Подоконник оказался слишком низким. Корпус перевесил. Теряя опору под ногами, последним приветом неугомонного гатто послал Ей воздушный поцелуй.
Восьмой этаж. Двадцать четыре метра. Две с половиной секунды падения. Её крик, быстрый взгляд, а потом отшатнулась от окна и бросилась прочь – наверное, вниз, во двор. Умница, не заистерила. Кто это подумал? Какая разница? Хуже то, что человеческое тело не способно сгруппироваться и упасть на четыре лапы. Нет у него четырех лап. Что дозволено коту, не дозволено человеку. Несущийся навстречу асфальт – верная смерть.
Осознав это, рванул маску в отчаянной надежде успеть от нее избавиться, снова стать котом, выжить. Получилось! Но слишком поздно. За считанные метры не успеть принять правильное положение. Отчетливо встала перед глазами картина: разлетевшиеся в разные стороны треснувшая маска и кот со сломанным позвоночником. Еще один вариант конца чуда. Наверное, ему все же нет места в этом мире.
Зажмурился, ловя последние мгновения полета перед смертельной встречей с твердью. Приготовился.
Не долетел.
- Оп-па! – гадкий сосед с пятого этажа, подхватил на руки, прижал к себе. Прыгнул – легко, не задумываясь – поймал медленно планирующую маску. – Эй, котяра, ты что так хозяйку пугаешь? – встряхнул за загривок.
Неприятно! Унизительно! Жажда отомстить и за этот миг, и за Её прежние страдания ударила в голову. Извернулся и со всей дури полоснул когтями по незащищенной руке. Кровь брызнула на шкуру, на светлую куртку, на картонную пародию на кота. Вырвался! Кинулся в кусты, прячась от погони. Но ее не последовало: обидчик пробормотал что-то нелестное, усмехнулся явственно, но с места не сдвинулся.
Рискнул высунуться и посмотреть, что будет дальше. Парень покрутил в руках маску, примерил... и застыл. Потом медленно поднял голову к Её окну. Ветровка незаметно сменилась черным, вышитым серебром колетом и плащом. Гатто возвращался.
Она выскочила из подъезда и снова замерла, как несколькими минутами ранее у входа в собственную гостиную. Неверяще рассматривала спокойно стоявшего на тротуаре человека. А тот, словно почувствовав Её присутствие, повернулся. Вздрогнул. Робко сделал шаг. Остановился, переминаясь с ноги на ногу.
- Жив! – всхлипнула Она. – Как?!
Гатто передернул плечами в неопределенном жесте.
- Жив! Жив! Жив! – повторяя, как мантру, Она кинулась к нему, обвила руками шею, прижалась всем телом.
Парень обнял Её – жарко, отчаянно. Почему-то показалось, что даже в кустах можно услышать стук его сердца.
Они так и стояли, слившись в объятии. Словно боялись утратить друг друга. По спине прошла волна нетерпеливой дрожи. Ну скажи же Ей, болван! У тебя же есть дар речи!
Бесполезно. Не докричаться. Люди такие странные. Ну и пусть их! Проскользнул тенью вдоль кустов, выскочил на середину детской площадки, осмотрел окрестности. С крыши котельной зазывно косила зеленым глазом очаровательная рыжулька. Желтоглазая трехцветка выгнула спинку в окне второго этажа. И даже домашняя красавица вылезла на подоконник и поглядывала с интересом. Кошек много...
ДИРИЖЕР ДЛЯ ВАСИЛИСЫ
Алька тихо напевала себе под нос популярную песенку, крепя к карнизу шелковые занавески. Чуть влажные, они так и норовили пристать к рукам. Противное занятие. К тому же плечи затекают. Но раз маме обещала, нужно сделать. Да и Славка может вернуться из консерватории не один, все время друзей притаскивает. Нехорошо получится, если люди придут, а дома окна голые. Зажим-крокодил неловко выскользнул из мокрых пальцев, больно прикусив кожу. Девочка невольно взвизгнула, а получилось, что взяла особо фальшивую ноту.
- Я же говорю, полная бездарь! – раздался за спиной веселый голос брата.
Алька резко развернулась, едва не загремев со стремянки. Жаркая волна смущения прокатилась по всему телу, иголочками впилась в щеки с приливом крови. Ильдар! Славка пришел с Ильдаром! От осознания, что именно он увидел ее в таком непотребном виде – в стареньком вылинявшем халатике, с глупыми детскими косичками, да еще и услышал, насколько она лишена таланта к музыке, Алька снова покачнулась. На этот раз лестница не выдержала издевательства, фиксатор с тихим звоном соскочил со штыря, ножка поехала. Девочка неловко взмахнула руками, взлетели короткие толстые жгуты заплетенных волос, больно хлестнули по лицу, сбивая очки, нога соскользнула со ступеньки.
Славка поймал ее за мгновение до удара об пол, рванул за руку, впившись пальцами в плечо так, что наверняка синяки останутся.
- Корова неуклюжая! Подарили же родители сестру-недоразумение! – зарычал, встряхнул, как тряпичную куклу.
От стыда, от боли, от этих обидных слов у Альки перехватило дыхание. Дернулась, вырываясь из хватки.
- Ты уронила, - в ладонь ткнулась такая знакомая наощупь оправа очков, а голос – этот невероятный глубокий голос – окутал бархатным покрывалом.
Пальцы соприкоснулись, и словно электрический ток, близость Ильдара – такая мимолетная, такая ничего не значащая – заставила вздрогнуть все телом. Смущение окончательно снесло самообладание: Алька не поблагодарив рванулась прочь и, громко хлопнув дверью, умчалась в свою комнату.
Плакала она хоть и недолго, но горько: о своей никчемности и бездарности, о судьбе, устраивающей такие позорные неожиданности, об Ильдаре, который никогда не обратит внимания на пухлую неуклюжую девчонку. Но вот слезы кончились, и Алька поняла, что не мешало бы умыться и привести себя в порядок. Все-таки Ильдар в гостях. И, как бы стыдно перед ним не было, сильнее позориться не хотелось. Опухшие веки еще никого не красили, так что холодная вода стала целью номер один. Ну и оставшиеся занавески не мешало бы все же повесить. Не дело это – начатое на полпути бросать.
Но сначала Алька все же переоделась. Хватит уже голыми ногами сверкать. От мысли, что чертов халатик задрался во время падения, демонстрируя все ее сомнительные прелести, снова захотелось заплакать, но девочка решительно тряхнула головой, отгоняя слезы. Осторожно приоткрыв дверь, выглянула в коридор. Там царили тишина и спокойствие, не омраченные чьим-либо присутствием. Облегченно вздохнув, Алька двинулась в сторону ванной.
Увы, миновать дверь кухни спокойно не удалось. Именно там заседали брат с другом, и младшая сестра испуганно прислушалась к их разговору.
Лучше бы она этого не делала!
- Не, ну ты пойми, Иль, я с этим чучелом каждый божий день сосуществую! – вещал Славка. – И каждый божий день она откалывает что-нибудь эдакое. Сил уже нет!
- Ты неправ, - негромко отозвался Ильдар, и Аля прикрыла глаза от удовольствия. – Мы сами виноваты в том, что она упала. Ты виноват. Напугали ребенка, - девочка закусила губу, чтобы не застонать от обиды. Ребенок - вот кем Ильдар ее считает. – Я бы на ее месте тоже свалился от неожиданности.
- Не свалился же, - хмыкнул Славка.
- Так я знал, что ты сзади стоишь, и привык от тебя подлянок ждать, - усмехнулся Ильдар.
О чем это они? Неужели Славка друга припахал занавески вешать?! Вот же!..
- Да ей, думаешь, много надо? Вечно своей толстой задницей что-то снести норовит, в собственных ногах путается – тридцать три несчастья. Вот уверен, это она партитуру утопила, а теперь сознаться боится, - Алька задохнулась от обиды: на край аквариума ноты Славка бросил сам – к телефону спешил, а свернула их Лушка, мамина кошка. - Серьезно, Иль, - продолжал братец тем временем, а девочка закипала все сильнее, и больше всего бесил этот его тон – как будто и вправду беспокоится о младшенькой, - я на нее смотрю, и прям обидно делается: моя сестра и такая убогая. Четырнадцать скоро, а ни одной подруги. Вечно в какие-то неприятности влипает в школе – то класс с уроков сбежать подобьет, то педагога доведет до слез. Родители замаялись ее отмазывать. С мальчишками дерется. Ну вот скажи, тебе бы понравилась такая девица? Да ее парни боятся все! Тем более, там и посмотреть не на что.
- Перерастет еще, - не очень уверенно отозвался Ильдар.
Почувствовав, что сейчас или взвоет в голос, или кинется на брата с кулаками и тем самым выдаст себя, Аля шмыгнула в ближайшую дверь. Стремянки в гостиной уже не было – убрали. И занавески действительно повесили. Задвинуть только забыли. Можно, конечно, дернуть, поправить, но звук, хоть и тихий, привлечет внимание. Стул-то рядом стоит, но до карниза с него не дотянуться. Девочка окинула комнату задумчивым взглядом и с мстительной радостью обнаружила то, что ей сможет помочь: наградная дирижерская палочка поблескивала золотыми буквами на белом фоне. Лежала она на подставке с табличкой, на видном месте – Славка любил выставлять напоказ свои успехи, а победой в том конкурсе гордился особо: часто брал палочку в руки, дирижировал одним ему слышимым оркестром.
Тонкая, но прочная, драгоценная награда беззвучно протолкнула «крокодилов» по струне. Алька перевела дух. И тут из кухни раздался взрыв хохота. Девочка сжалась. Отчего-то показалось, что смеются над ней, что Славка снова рассказал какую-то байку, выставляющую ее, Альку в неприглядном виде. Даже думать о подобном уже не осталось сил и хотелось бежать сломя голову подальше от этого злого смеха. Забыв о желании привести себя в порядок, девочка выскочила в прихожую, сунула ноги в балетки и, уже не стараясь оставаться незамеченной, громко хлопнула входной дверью, закрывая ее за собой.
Она неслась, не обращая внимания на дорогу и направление. Впрочем, ноги сами знали, куда двигаться. Остановилась Алька, когда легкие начали гореть от напряжения. И не где-нибудь, а на изящном мостике с кружевными перилами, перекинутом через пруд в парке. Вроде и не далеко убежала, а устала, как после марафона. Может, братец и прав, корова она неуклюжая. Разве же такая может понравиться Ильдару? Вот и мост этот. Парочки тут свидания назначают – традиция. Только она могла оказаться здесь одна и со злости. Слезы снова покатились из глаз, Алька шмыгнула носом, попыталась утереть их рукавом. И чуть не поранилась дирижерской палочкой, которую, как оказалось, так и сжимала в руке.
- Да чтоб тебя! – в сердцах воскликнула девочка и с размаху зашвырнула Славкину награду в пруд.
Василиса не страдала ложной скромностью и была уверена, что Премудрой ее прозвали не напрасно. Этой своей мудростью она гордилась особенно, когда глупые девчонки рыдали на берегу пруда о своих разбитых сердцах. Сама она сделала правильный выбор, сбежав от опостылевшего недалекого мужа в припрятанной на черный день личине лягушки. Впрочем, даже в такой ипостаси Василиса старалась держать лапку на пульсе времени. Именно поэтому селиться она предпочитала в водоемах городских, где незаметно можно было приобщаться к новейшим веяньям.
Однако в последнюю сотню лет Премудрая начала испытывать беспокойство. Мир менялся слишком быстро, и она просто не успевала узнать и постичь все его новые грани. На берегу облюбованного ею пруда по лету нередко устраивали пикники семейные или молодежные компании. Убирать за собой мусор они почему-то не считали нужным, и Василисе нередко перепадали газеты и журналы, а то и книги. Разбираться со всеми неизвестными ранее словами и понятиями приходилось подолгу, но доставляло огромное удовольствие, давая пищу для ума. Иногда, когда парк затихал на ночь, заколдованная лягушка предпринимала вылазки по обширной территории и находила и другие интересности – про запас. Ведь потом наступала зима, пикники заканчивались, снег покрывал дорожки и газоны, и охотиться за печатным словом становилось намного труднее. Правда, лягушачья природа требовала своего: в холода Премудрая становилась сонной и заторможенной и иногда засыпала на долгие недели, а иногда, зарывшись в снег, бездумно вслушивалась в постоянно меняющиеся ритмы звучавшей в парке музыки.
Она уже не раз задумывалась о том, что стоит скинуть шкурку невзрачного земноводного и побыть человеком хотя бы недолго, чтобы как следует сориентироваться в существующих реалиях. Но вот беда: у любого волшебства есть условие для его исполнения, и в данном конкретном случае нечего было и думать о новой жизни без стрелы добра молодца. А откуда ей взяться? Перевелись лучники на свете. Даже наличие добрых молодцев вызывало сомнение – какие-то они все пошли… хлипкие, а то и женственные. А если и встречались богатыри, то впору было бывшего супружника добрым словом поминать – тот хоть не матерился через слово. О, времена! О, нравы!
Нет, совсем уж безнадежно все не было. Слушая разговоры людей, заколдованная лягушка выяснила, что лучники все же встречаются иногда, но считаются спортивной экзотикой и обитают исключительно на каких-то турнирах. Что это за турниры, кто и где их проводит, и есть ли поблизости от места соревнований какие-нибудь водоемы, Премудрая не знала, а то давно уже перебралась бы поближе к потенциальному семейному счастью. В конце концов, не повезло один раз, так может, во второй раз сложится благополучно. Светская хроника пестрела сообщениями о браках и разводах современных звезд, и Василиса полностью одобряла подобный подход к свободе выбора. На мостике через пруд часто назначали свидания влюбленные. Наблюдать за ними было не то чтобы интересно, но давало некоторую пищу для размышлений. Нет, люди не менялись в сути своей, но совсем иначе строили теперь отношения, и это позволяло планировать собственное поведение в будущем. Для себя Василиса твердо решила, что если добрый молодец, чудесным образом одаривший ее стрелой, окажется героем не ее романа, надолго она с ним не задержится.
К сожалению, пока, если что и прилетало к Василисе Премудрой, то все больше камни и палки от ребятни. Нравилось мелким в воду всякой дребеденью швыряться. Можно было, конечно, сделать вид, что какая-нибудь из этих палок как раз стрела и есть. Но, во-первых, коряжки да гнилушки ну никак по своей куцей длине и неевклидовой кривизне на стрелы не тянули. Это ж совсем незрячей и глупой быть надо, чтобы не заметить. Ни на дурость, ни на слепоту Василиса не жаловалась и опускаться до настолько вопиющей подтасовки фактов считала ниже своего достоинства. И во-вторых, не подбирать же привет от пятилетнего босяка! Несолидно и бесперспективно.
Впрочем, о некоторой условности требуемой стрелы задуматься стоило. Стрелы, они ведь тоже разные бывают. Даже тогда, в ее далеком прошлом расколдовать лягушку мог и копейщик, к примеру. Просто никто в болото копьем швыряться не стал бы – вещь, все же штучная и недешевая. Зато стрел уж точно не считали – ни к чему. В любом перелеске нарежь веточек, подсади наконечники, кои кузнецы ковали в избытке, да перышками хоть от дворовой куры снаряди – вот тебе и стрела. Иные сомнительные умельцы и без наконечников обходились – просто деревяшку затачивали. А то и без перьев – куда долетит, туда и долетит, авось попадет во что-то.
В тот теплый ранний вечер Василиса как раз размышляла об альтернативах традиционному решению проблемы. Увы, современный мир не баловал идеями просто потому, что ее знания о нем были слишком скудны и поверхностны. Подозрение, что знаменитая мудрость требует немедленной подпитки, иначе может попросту сбежать от своей обладательницы, настраивало на меланхоличный лад. Душа просила полета, но жизнь устанавливала собственные рамки, и, разрывая этот диссонанс, лягушка запела. Даже сейчас голос ее выгодно отличался от кваканья собратьев-земноводных глубиной и широким диапазоном. Петь Василиса любила и умела с детства, а будучи существом волшебным, создавала и общий настрой, отчего все лягушки пруда хором поддержали ее соло.
Мелодия оборвалась внезапно, когда Премудрая подавилась на середине особенно переливчатой рулады – на нее свалилась стрела. В первый миг Василиса не поверила своим глазам. Увы, уже в следующую секунду она поняла, что снова ошиблась: тщательно отшлифованная, даже местами позолоченная палка стрелой не являлась – хотя бы в силу наличия резной и явно лишенной аэродинамических качеств ручки. Указка, что ли? Коротковата… И тут лягушку осенило: вот же оно! Точнее, вполне может стать тем самым спасением от заклятия. Схватив палку, Василиса тщательно ее обследовала длинным гибким языком. Стрела или нет, вещица, определенно, хранила следы прикосновений молодого мужчины. Женские, правда, тоже присутствовали, но их было намного меньше, а значит, в расчет можно было не принимать.
Премудрая счастливо вздохнула и прижала трофей к груди. Теперь осталось только дождаться суженого.
Аля прекрасно понимала, что ей движет отнюдь не проснувшаяся советь. Стыдно перед братом не было – заслужил мелкую гадость. Но как только пропажу обнаружат, виноватый определится сразу. Точнее, виноватая – она, Алька. И если Славка даже промокшую партитуру на нее повесил, тут уж точно отвертеться не выйдет. Мама расстроится, отец станет нотации читать… Кому надо? К тому же от одной мысли, что и эту историю подлый братец станет рассказывать друзьям, Ильдару в том числе, перевирая, унижая сестру, становилось так тошно, что не только в пруд, в болото полезла бы.
Земля еще не успела как следует просохнуть после недавнего дождя, ноги скользили, и Алька, спускаясь к воде, больше смотрела, за что бы ухватиться, чем вперед. Тем сильнее был шок когда добралась до пологого берега. В двух шагах от края пруда сидела лягушка. И держала в лапках Славкину палочку. Как стрелу – в сказке. Нет, никакой мультяшной короны на голове у земноводного не наблюдалось, да и во всем остальном лягушка выглядела самой обыкновенной. Ну, кроме взгляда. Он был какой-то оценивающий, даже скептический.
- Ой! – сказала девочка.
- Девчонка?! – сказала лягушка.
Причем произнесли они это одновременно, поэтому Аля не сразу поняла, кому принадлежит голос, и принялась озираться. Но взгляд все время возвращался к серой обитательнице пруда.
- Не это ищешь? – произнесла та, неуклюже помахав палочкой, и у девочки больше не осталось сомнений, что говорит она именно с лягушкой.
Что это? Бред? Сон? Или действительно чудо? В чудеса Алька верила, во всяком случае, очень хотела, чтобы они действительно были. Но здоровый практицизм современного подростка давно ограничил места обитания всего волшебного книжками и фильмами. Ну не могло быть говорящей лягушки на берегу паркового пруда! На всякий случай девочка пребольно ущипнула себя за руку.
- Ой! – повторила Аля, а лягушка никуда не исчезла.
- Вот тебе и «ой!», - совсем по-человечески кивнула она и покрутила палочку перед глазами. – Стащила у кого или потеряла, пока несла?
- Что? – захлопала глазами девочка.
Лягушка издала какой-то неопределенный звук – то ли вздох, то ли смешок, не выпуская драгоценную ношу, проскакала к поваленному дереву, запрыгнула на него и приглашающе постучала лапкой рядом с собой.
- Садись, подруга, в ногах правды нет. А разговор нам с тобой предстоит долгий.
- Ой! – произнесла Алька в третий раз и наконец спросила: - Ты настоящая? Волшебная? Царевна-лягушка?!
- Настоящая. Волшебная. И царевной когда-то была, но с тех пор столько воды утекло, что даже вспоминать неприлично. Ты садись, садись. Давай что ли знакомиться. Я – Василиса.
- Аля, - ответила девочка и все же присела на бревно – ноги не держали.
В голове у нее царил сумбур. Лягушка. Говорящая. Пропажу подобрала. Нет, такого просто быть не может!
А Василиса Премудрая – так ведь, да? – аккуратно пристроила дирижерскую палочку в развилке обломанной ветки и не смущаясь запрыгнула Альке на колени. Посмотрела в глаза. На миг мелькнул нелепая мысль: и как ей это удается, далековато же для такой крохи. Но тут же пропала, потонула в завораживающем взгляде.
- Рассказывай! – потребовала лягушка.
Причем так потребовала, что девочка ни на мгновение не усомнилась: расскажет все. О себе, о брате, о палочке этой дурацкой... Замялась. Говорить о том, как смеется над ней Славка, как с его слов она все время оказывается виноватой, как чувствует себя белой вороной в музыкальной семье и никак не найдет дела, которое окажется только ее и самым важным, о непохожем на других немногословном и даже загадочном парне Ильдаре, запавшем в душу, было неловко. Но выговориться хотелось. Наверное, давно уже. И Алька заставила себя поверить, что это просто сон. Чудесный, волшебный сон, где мудрая лягушка ответит на все вопросы, посоветует, как жить дальше, и, может быть, даже подарит что-то неосязаемое, но необыкновенно важное, что-то, что заставит Ильдара, да и всех остальных взглянуть на нее, Альку по-новому.
Рассказывать почему-то начала с конца – с этой вот самой палочки, как братец поиздевался и довел до истерики. Алька раздумывала, как объяснить, почему так сорвалась именно сегодня, но не успела. Оказалось, Василисе нужно многое растолковывать. К примеру, что такое оркестр, она знала, любила послушать, когда в парке играла живая музыка, а вот о работе дирижера – нет. О современном обучении вообще и о школе в частности имела весьма смутное представление. В общем, много чего. Разговор сам собой ушел в сторону от больной темы. Алька не обижалась. Скорее, наоборот: детали, о которых спрашивала лягушка, словно давали право вдаваться и в другие подробности, раскрываться, объяснять причины своих поступков, которые в устах того же Славки оборачивались чуть ли не преступлениями. Ну да, увела она класс с двух уроков, было такое. Так ведь не насильно, и вообще заводилой случайно оказалась. Просто первая вспомнила, что у Лады Алексеевны, любимой классной руководительницы день рождения. Вот и помчались всем скопом за цветами – вовремя же никто не озаботился. А что дура Анфиса ревела – так дура и есть. Написала на доске решение задачки с ошибкой, а когда Алька популярно ей объяснила про «полтора землекопа» - в слезы. И драться приходилось, да. А что делать, если у других смелости не хватает то девчонку, то мелкого какого защитить? А ей, Альке, не трудно, она большая: где не ударит, там массой задавит. Хоть какая польза от лишнего веса, не все же посмешищем быть.
- Как это – хоть какая-то?! – удивилась Василиса, до сих пор кивавшая вполне одобрительно. – А красота?! Красота, дорогая, это великая сила!
- Да какая же это красота? – вздохнула девочка. – Уродство одно. Ни стройных бедер, ни талии. Вся надежда, что грудь еще вырастет.
- Погоди-ка! – перебила лягушка, и Алька могла поклясться, что та нахмурилась. Хотя как это должно было у нее получиться? – Хочешь сказать, что девки ваши голодом себя морят, чтобы парням понравиться?! Вот глупость-то! Да кому ж кости нужны?
- Ну, я вот точно никому не нужна, - обиженно пробурчала девочка и вдруг всхлипнула.
- Та-а-ак! – протянула Василиса. – Ну-ка выкладывай!
- Что?
- По кому это сердечко твое трепещет?
Алька шмыгнула носом, помялась. Хотела же рассказать? Хотела. Но отчего-то было стыдно. За все сразу: за свою некрасивость, за безнадежность влюбленности и за то, что ничего не может, да что там, даже не пытается изменить.
Лягушка квакнула-муркнула что-то нетерпеливое, снова заглянула в глаза, и Алька решилась. Поведала, как год назад, в такой же примерно теплый день бабьего лета Славка, тогда еще первокурсник, пришел из консерватории с новым другом, тоже будущим дирижером. Из глаз снова потекло, но девочка больше не пыталась прятать слезы, а Василиса делала вид, что их не замечает.
- Понимаешь, я его как увидела… Он такой… такой… Ну вылитый Лелуш*!
- Кто? – переспросила Премудрая. – Артист что ли какой французский? Небось, из новых, я и не слышала.
- Да нет же! Ну… Лелуш… Ой, я покажу!
Алька порадовалась, что даже в расстроенных чувствах не забыла прихватить телефон. Приподнялась с бревна, вытащила гаджет из заднего кармана, раскрыла галерею.
- Хм… - Василиса с сомнением всмотрелась в картинку. – А фотографии у тебя нет?
- Э-э-э… - девочка не сразу сообразила, о чем речь, а потом тихо фыркнула. – Нет, конечно. Откуда? Это же не живой актер! Это аниме! Ну, мультфильм такой, японский. А мультфильм, это…
- Я знаю, - перебила лягушка почему-то очень недовольным тоном.
- А хочешь, я тебе Ильдара покажу? Правда, снимок не очень, я издалека делала, чтобы он не заметил, - она полистала фотографии. – Вот. Правда, похож? А вот Славка…
Василиса пребывала в легком раздрае. Мир, как оказалось, стал куда сложнее, чем она предполагала. Тянуть дальше с превращением было просто нельзя – эдак совсем уж реликтом стать можно. Значит, выбирать не приходится, надо брать, что подвернулась. А то, что подвернулось, признаться, вызывало сомнения. Нет, судя по фотографиям, Славка был парнем видным, почти богатырем: высок, в кости крепок, лицом пригож, да и дело его скоморошье, как Премудрая давно уже поняла, в нынешней жизни далеко не последнее. Вот только, сколько правды было в Алькиных рассказах о нем? Где детская обида девочки, а где желание ее брата выглядеть лучше, принизив слабого? Впрочем, судить об этом Василиса собиралась по собственным впечатлениям, а для этого нужно было с тем Славкой как-то встретиться. Да не просто встретиться, а еще и сделать так, чтобы он ее поцеловал. Лягушку-то! Хоть и не любила Премудрая хитрить с приятными ей людьми, к коим и Альку уже отнесла, а без доверия и помощи девочки ей с такой задачей было не справиться.
Впрочем, добиться расположения этой малышки было несложно. Влюбленным девочкам так нужна моральная поддержка! Выбор Альки показался ей странным только в первый момент, пока стоял перед глазами нарисованный тощий глазастик. Нет, Василиса кино любила и жалела, что в парке разрушили летний кинотеатр – уж такого развлечения вечернего лишили! Мультфильмы ей видеть тоже доводилось, и даже японские. Красиво! И сказки новые всегда посмотреть интересно, чего уж. Но этот Лелуш выглядел каким-то совсем заморенным. Что в нем Алька нашла?
А вот парень на фотографии понравился. Вспомнилось вдруг, как отец сестрицу свою младшую за басурманина замуж отдавал – мир выкупал красной девицей. Сама-то Василиса тогда еще совсем мелкой была, мало что понимала, а вот в памяти осталось. И как мамки-няньки ревели белугами – невесту оплакивали, да и девки слезами заливались. Аграфену трясло от ужаса: будущий муж ей то с рогами, то с клыками мерещился. А потом приехали сваты с дарами драгоценными, и вошел он… Премудрая и сейчас заново переживала свой детский восторг. Да, необычен жених был, странен даже в одеждах своих иноземных, однако статен. А лицо, чуждое, непривычное, но четкое и соразмерное, тонкое, словно тушью выписано. Вроде и красавцем не назвать, а глаз не отведешь. Да, мог такой инородец понравиться. Да что там тот давний басурманин, тут вот недавно парочка на мосту целовалась. Она – тонкая-звонкая, беленькая, что на лицо, что на волос, чисто Леля*, а он – мавр! Вот и пойми, кто этим нынешним вертихвосткам глянется!
Жаль только вся детская любовь Альки сводилась к внешности. Ничего токового о своей пассии она рассказать не могла. Парень, судя по всему, болтуном не был, оттого казался девочке загадочным и романтичным. Василиса решила: если все сложится, она не пожалеет сил и времени на то, чтобы узнать, что этот Ильдар на самом деле из себя представляет. Уж на такую благодарность с ее стороны Аля может рассчитывать. Но сначала, конечно, нужно решить собственные проблемы. Поэтому приходилось слушать восторги новой знакомой, поддакивать, задавать наводящие вопросы и ненавязчиво подводить девчонку к мысли организовать встречу и романтический поцелуй брата с лягушкой.
Как ни странно, Алька не считала, что пресловутый поцелуй может стать проблемой.
- Ты Славку не знаешь, - отмахнулась она от сомнений Василисы. - Главное, подловить, когда рядом его друзья будут. При них он на слабо на раз-два ведется.
- Да где ж мне его ловить? – не без намека вздохнула Премудрая.
- Да дома у нас, скорее всего… - начала девочка, но сама себя оборвала: - Ой! А ты согласишься пойти ко мне жить? Ну, хотя бы, пока в человека не превратишься.
- Приглашаешь?
- Конечно. Как иначе заставить Славку тебя поцеловать? Только я не умею за лягушками ухаживать, - опечалилась она. – Не знаю, что тебе нужно. Ты же без воды не сможешь, наверное? А если из-под крана будет – нормально? Или отстаивать, как для аквариума?..
- Ай, не бери в голову… - начала отвечать Василиса, но Алька вдруг вскочила, прижимая ее к груди. – Что?..
- Вон они! – радостно воскликнула девочка. – Смотри! – она приподняла лягушку на ладони, и та увидела компанию молодежи, как раз вступившую на мост. – И ждать не придется, – радостно сообщила Алька и вдруг закричала: - На помощь! Славка! Славка! Помоги!
Как по команде, парни и девушки приникли к перилам моста, а едва разглядев девочку на берегу, бегом бросились туда, где начинался спуск к воде.
Аля сама поражалась собственной смелости. Вот так привлечь к себе внимание не только брата, но и его друзей, стать для них пусть на несколько минут, но событием, маленьким приключением было совсем не в ее характере. И она прекрасно это знала. Но Василисе нужна была помощь, и если не рискнуть сразу, потом Алька будет долго выбирать подходящий момент, чем дальше, тем больше бояться, что что-то не получиться, что снова станет посмешищем. Сейчас это почему-то не имело значения. Да, было страшно и неловко, но гораздо сильнее хотелось увидеть своими глазами чудо, убедиться, что беседа с лягушкой не пригрезилась на почве стресса.
- Алька! Что случилось?! Что с тобой?! – Славка вылетел на берег первым, кинулся к сестре.
Следом за ним с пригорка посыпались остальные: Санёк, Ильдар, Лена, Ксюша. Брат схватил девочку за плечи, заглянул в глаза, и вид у него при этом был по-настоящему напуганный. Ребята обступили Алю со всех сторон.
- Стой! Стой! Со мной все в порядке! – девочка даже отпрыгнула в сторону – а то еще опять синяков наставит из лучших побуждений. – Ей! Вот ей нужна помощь! – и протянула на вытянутых руках Василису.
- Кому?! – растерялся Слава, словно не мог понять, что именно видит перед собой.
Девчонки захихикали. Фыркнул Санёк. Даже Ильдар улыбнулся. Какой же смешной она сейчас им казалась!
- Слав, ты только не смейся, пожалуйста! – Аля попыталась изобразить глазки кота из «Шрека», хоть и знала, что у нее так никогда не получится. – Это лягушка. Царевна-лягушка. Настоящая! Ее… ее поцеловать надо. Чтобы расколдовать.
Заржали в голос все, кроме Славки – тот за голову схватился. А потом метнул на сестру такой взгляд, что Алька поняла: мстить будет долго и страшно.
- А что, Славик, слабо? – хлопнул брата по плечу Санек. – Может, это твоя суженая, а ты мимо пройдешь.
Все снова рассмеялись, а девочка незаметно вздохнула с облегчением. Главный триггер Славкиных безумств сработал даже не с ее подачи. Брат презрительно фыркнул, криво усмехнулся и аккуратно забрал Василису из Алькиных рук – к братьям нашим меньшим он всегда относился с куда большей нежностью и осторожностью, чем к людям. Уж точно лучше, чем к сестре.
- Чтоб вы знали, клоуны, нет ничего противного в том, чтобы поцеловать лягушку. Самые чистые животные – на них никакие паразиты не живут.
- Полагаешь, вода, в которой она плавала, пастеризована? – едва сдерживая смех спросила Лена.
- Не отравлюсь, - отмахнулся Славка и, поднеся животинку к лицу, неловко клюнул ее куда-то между глаз.
Алька порадовалась, что успела отступить за спину Саньку до того, как началось представление. Потому что в следующее мгновение брат отлетел на пару шагов назад и некрасиво плюхнулся на пятую точку. И точно так же, раскинув ноги под широким сарафаном, приземлилась на попу незнакомая девица.
- Ух ты! – только и смогла выдохнуть девочка, пока остальные молчали в изумлении.
Немая сцена длилась не меньше минуты, а Алька разглядывала Василису. Да, теперь было понятно, о какой красоте она говорила. Премудрая казалась не просто огромной – бесформенной. Или это сарафан такой? Перевела взгляд на лицо и чуть не застонала от восторга. О таких говорят «иконописное». Идеальные черты совсем не казались расплывшимися, чего просто не могло быть при подобных габаритах. Как так?
Но тут губы девицы задрожали, раздвинулись в робкой улыбке, из глаз выкатилось по слезинке, а лучистый взор обратился на Славку.
- Спасибо! Спасибо тебе добрый молодец! Век у тебя в долгу буду.
От этого голоса – низкого, глубокого, казалось, завибрировала даже гладь пруда. И все пришло в движение. Первым кинулся помогать Василисе подняться Ильдар, за ним резво вскочивший на ноги братец, а уж потом отмерший наконец Санек. Девушки переглядывались, явно не понимая, стоит ли смеяться над этой толстой незнакомкой: как-то совсем к веселью не располагало поведение парней. А Алька отступила еще на шаг, в тень. Отчего-то казалось, что она стала лишней здесь. Для всех, даже для Василисы, которую так легко получилось расколдовать.
Та покачнулась, поднявшись на ноги, и мужская часть компании в едином порыве придержала бывшую лягушку – кто за руку, кто плечо подставил. А Премудрая кокетливо улыбнувшись, отстранилась, прошептала что-то и провела руками вдоль тела. Сарафан вмиг сменился вполне современными серой декольтированной маечкой и узкими джинсами. Парни не сдержали вздох восхищения. Василисы по-прежнему было много, но теперь это «много» сконцентрировалось в стратегически важных местах, выгодно подчеркивая не такую уж тонкую, но пропорциональную талию. Что-то недовольно фыркнула Лена, завистливо вздохнула худенькая Ксюша. Алька отвернулась и отошла еще дальше, туда, где густая тень кустов почти полностью скрыла ее от остальных. Этого, разумеется, никто не заметил – все были поглощены Прекрасной и Премудрой. Стало обидно. Девочка попыталась утешить себя тем, что после такого чуда Славка не станет ей страшно мстить и делать гадости, но легче от этого не стало.
Любопытство все же победило: Алька обернулась, досадуя, что не прислушивалась к разговору. Брат склонил голову, прижав одну руку к сердцу, а другую протягивая Василисе. Надо же! Девочка и не подозревала, что он так умеет. Но не это было главным, а взгляды Ильдара: восторженный – на бывшую лягушку, и откровенно презрительный – на Славку. Как и остальные, он сейчас начисто не помнил о сестре друга. Впрочем, неудивительно.
Вот Премудрая приняла руку брата, и он сделал шаг прочь от берега. А она… она вдруг оттолкнулась двумя ногами и… прыгнула. Славка не устоял от резкого движения, покачнулся и упал бы, если бы Санек не успел его поддержать. У Василисы нога тоже поехала на влажной земле, и Ильдар метнулся, подхватил за талию, неловко – или наоборот, слишком ловко? – прижал к себе.
- Ох! – выдохнула Премудрая, колыхнув пышной грудью, но от спасителя отстранилась решительно. – Простите. Отвыкла. Совсем отвыкла ходить.
- У каждого свои недостатки, - хмыкнул Санек, и все засмеялись, избавляясь от смущения.
Славка почти грубо отодвинул друга от Василисы, расставил ноги пошире и подхватил красавицу под руку.
- А мы не будем торопиться, - просиял он ослепительной улыбкой.
Алька смотрела вслед удаляющейся компании. Ильдар ушел вперед. Славка, приобнимая свою царевну-лягушку вел ее осторожно, внимательно следя за каждым движением – та все время норовила не шагнуть, а прыгнуть. Санек подхватил под руки Лену и Ксюшу и что-то тихонько им говорил. Девушки посмеивались.
О девочке никто из них так и не вспомнил.
Тогда она опустилась на то самое бревно и оглянулась вокруг, словно впервые. В пруду отражались звезды. Их не все было видно – некоторые терялись за светом фонарей. Но там, где тень деревьев и моста падала на воду, небесные огоньки перемигивались и катались на легкой ряби. Наверное, им было весело, так же как брату и остальным. А Альке – нет. Вздохнув, девочка достала телефон, открыла картинки и долго смотрела на Лелуша. Все же Ильдар совсем на него не похож. С чего она вообще это взяла? Жаль, что такие, как Лелуш, встречаются только в аниме. А в жизни… в жизни все совсем иначе.
Взгляд упал на верхний угол экрана, и Алька вскочила. Одиннадцатый час! Хорошо, если со всей этой суматохой из-за Василисы, мама не обратит внимания, что дочь до сих пор домой не явилась. Выбравшись с берега на ровную дорожку, девочка побежала.
В этот раз у нее не было адреналинового стимула обиды, поэтому уже к выходу из парка запыхалась, пошла шагом, стараясь перевести дыхание. И вдруг увидела Ильдара, направлявшегося навстречу. Тот ее тоже заметил, остановился. Молча дождался, пока девочка приблизится.
- Провожу. Поздно, - сказал коротко.
И Алька вдруг поняла, что совсем этому не рада. Словно ее, как дитя неразумное, за ручку домой тащат. Ничего не ответив, пошагала дальше, а Ильдар просто пошел рядом. Точнее, на шаг сзади. Как конвоир. Или нет?
ВЫШЕЛ МЕСЯЦ ИЗ ТУМАНА…
Сказать по совести, слушать пьяные бредни нечаянного собутыльника Имре не хотелось. Напиться вот хотелось, да, но ведь не комильфо – в одиночестве. Был бы бармен вменяемый, Имре, может быть, и не подсел к первому попавшемуся мужику сомнительной наружности. Но как назло вчерашняя потасовка уложила милягу Зеро в больничку на неделю как минимум, и вместо него на дежурство заступил молодой да ранний. Имре даже имени его не знал. Зато понимал, что улыбочку эту голливудскую мальчишке быстро подправят: не любит местная публика таких самоуверенных. Стало быть, пить с ним – под мордобой подставляться, а махать кулаками хотелось еще меньше, чем надираться с незнакомцем.
До того, как приехал в этот заштатный городишко, Имре и помыслить не мог, что опустится до поиска собутыльника. Напротив, его влекли сюда близость к первозданности, тишина и неспешность существования. Казалось, именно в такой атмосфере, которую городок сохранял не первое столетие, родится самая захватывающая история. И станет бестселлером. Ну, когда ляжет на бумагу.
А вышло… как вышло. Близость к природе оказалась некомфортным отсутствием нормальной инфраструктуры, тишина – умиранием производств, а неспешность – болотом безысходности. Здесь не рождались захватывающие истории, здесь они теряли свое предназначение.
По-хорошему, следовало бы давно свалить и забыть, как страшный сон, проведенные в неуютном съемном коттедже полгода. Но трясина, она такая трясина! Держит, зараза, не дает вырваться. Хоть по пять раз на дню обещай себе покидать наконец вещи в старый помятый чемодан, утрамбовать их хоть как-то, чтобы в багажник микролитражки влезли, и рвать когти куда подальше от всего этого. Бессмысленность таких обещаний ощущается еще на вздохе, до того, как успеешь произнести. Да что там, даже подумать. Болото засасывает несбыточными надеждами, подспудным ощущением чего-то непонятого, но важного. А его нет, не может быть в умирающем мирке.
Имре знал это, понимал умом, но прокрастинатор в нем шептал жарко и нежно ласкающий призыв к бездействию. Тогда Имре открывал ноутбук и подолгу пялился в девственно чистый лист на экране, порой, забывая даже, кто он есть и зачем. И к концу дня приходило желание напиться. Вот как сегодня.
Имре пристально посмотрел на соседа по столику, надеясь на хоть какой-то отклик, но незнакомый бледный мужчина неопределенного возраста словно и не заметил взгляда, продолжал искать что-то одному ему известное на дне своего стакана. Тогда Имре залпом опрокинул в себя виски и подал знак бармену повторить. Почему-то именно его жест привлек наконец внимание потенциального собутыльника. Он остро глянул на Имре, на бармена, как раз готовящего заказ, и что-то буркнул. Красавчик за стойкой кивнул, вынул второй стакан и непочатую бутылку, поставил на поднос и толкнул его по стойке. Незнакомец стремительным движением кинулся наперерез этому снаряду, подхватил едва ли уже не в падении, и так же быстро оказался снова за столиком.
- Все проходит, - сообщил прописную истину, едва выпивка оказалась перед ними. Голос у него был… никакой. Без интонаций, без эмоций. Ровный. Бесцветный. – Поверь, парень, проходит все. Стремление – иллюзия. Все просто заканчивается, начинается что-то другое. Или не начинается.
- Заканчивается? – горько переспросил Имре. – Кое-что может закончиться лишь вместе с жизнью, - и тяжело вздохнул.
- Может, и так. Чем плохо?
- Смертью? – хмыкнул Имре и даже немного возгордился удачным ответом –словно нашел оригинальную метафору для второстепенного персонажа еще не сложившейся истории.
А сосед по столику вдруг засмеялся. Так же безлико и монотонно, как говорил.
- Смерть… - произнес нечаянный собутыльник, и впервые в его голосе Имре почувствовал хоть что-то. И испугался, потому что этим чем-то была нежная мечтательность: так говорят о любимой девушке, о самом прекрасном в жизни рассвете, о надеждах юности. – Она ведь добрая, парень, - он прикрыл глаза. – Добрая… от всего избавляет. От обязанностей и долгов, от болезней и боли, от мести и предательств. Так хорошо… Даже завидно.
- Кому?! – передернул плечами Имре.
Его визави улыбнулся. Мертвой улыбкой.
- Ты пришел сюда за историей, - не спросил – констатировал.
- Я пришел сюда напиться! – зло ответил Имре, болезненно вздрогнув от всеведения собутыльника.
- Я расскажу, - продолжил незнакомец, словно не услышав. – Напишешь. Потом. Если в тебе еще хоть что-то осталось… Осталось от тебя.
Имре захотелось заткнуть уши. А еще лучше – сбежать. Забыть, как страшный сон, свое мимолетное желание выпить в компании. Да кто он такой, будь оно все неладно?!
- Я – это я, - гавкнул Имре резко. – И буду, что бы ни…
Сосед по столику засмеялся – тихо, зловеще, зато эмоционально и искренне, хоть и недобро.
- Брось, ты сам в это не веришь. Ты живешь здесь уже несколько месяцев и должен был почувствовать умирание. Здесь всё умирает. И все. Ты тоже. И я. Но у тебя пока еще есть шанс, парень. Поэтому – слушай. Готов?
И Имре, сам от себя не ожидая, кивнул. Потому что история… Потому что надежда – вырваться… А еще потому что нельзя было отказать этому… этому… Никак нельзя. И узнать хотелось.
- Кто ты? – прошептал Имре и не услышал собственного голоса.
А собеседник услышал.
- Я? Я некромант. Веришь в некромантию? Нет? Ну да, откуда тебе… - добавил, снова перейдя на этот свой безликий тон. – Тогда… Знаешь что, дай-ка руку, - он протянул вперед ладонь.
Имре застыл, хотя инстинкт требовал шарахнуться в сторону. Но что-то оказалось сильнее заложенных самой природой страхов. Может, воля незнакомца? Пятерня, сжимавшая стакан, внезапно ослабла, сползла на столешницу, расплескалась дрожащей медузой. Ледяные пальцы незнакомца коснулись ладони. Имре не вздрогнул, потому что был слишком занят – смотрел в глаза своего визави. Они вдруг оказались не черными совсем, как вначале виделось, а светлыми, серо-голубыми. И тоже ледяными.
А потом стало не до глаз и пальцев, не до всего стало. Потому что пришлось окунуться в водоворот чужих воспоминаний, настолько реалистичных и ярких, что Имре даже потерялся, перестал понимать, где его жизнь, а где – чужая. Только глупая детская считалочка почему-то всплыла в памяти и теперь не давала полностью раствориться в не-своей жизни. И Имре принялся шептать ее, едва шевеля губами:
- Вышел месяц из тумана,
Вынул ножик из кармана.
Буду резать, буду бить.
Кем ты хочешь быть?..
- И кто это будет, юный господин?
Мальчик лет восьми, чьими глазами Имре глядит сейчас на мир, сосредоточенно всматривается в обнаженный труп молодого сильного мужчины и медленно обходит по кругу стол, на котором лежит покойник. Подобострастный вопрос лакея – что с того, что он первый советник отца? – ребенок оставляет без ответа. Убитый – его двоюродный дядя Луи. Нельзя позволить уйти ему окончательно. Семья не простит – никто не любит терять своих. Значит, нужно что-то делать, возвращать незадачливого дядюшку, опрометчиво позволившего себя укокошить, назад, в клан.
Мальчик прекрасно умеет создавать зомби. Но кому нужен безмозглый и беспамятный слуга? Их можно наделать из кого угодно. Член семьи достоин большего. Глава рода мог бы вернуть его призрачным воином, но у ребенка нет такой силы. И личем дядюшка Луи не станет – не маг. Значит, только дух. Должно получиться. Обязательно должно. Старшие же посчитали, что он справится!
И мальчик начинает читать заклинание…
Вышел месяц из тумана,
Вынул ножик из кармана…
Юноша лет шестнадцати-семнадцати весело смеется, стоя у гроба в компании таких же молодых людей. На этих похоронах нет плакальщиков. Глава рода не может уйти навсегда. Джованни вернется, совсем скоро, чтобы стать еще одним сотником в Призрачном легионе. Как только сменится власть. Как только отец станет новым Главой. Больше некому. Что бы ни говорили напыщенные прихлебатели, хоть бы и тот же Джеронимо, сын усопшего Джованни, Сила, истинная Сила осталась только в их ветви. Вот и красотка Дора смотрит зазывно, хотя еще вчера смеялась над мальчишкой и строила глазки Джеронимо. Она, может быть, и дура, но хитрая, свою выгоду не упустит.
Хочется стереть с собственного лица веселую улыбку, плюнуть им всем под ноги и уйти. К отцу, которому сейчас несладко. Ритуал будет ночью, однако Смерть – их покровительница, их властительница – уже протянула жадные щупальца к новому Главе, еще не защищенному ритуалом. Но надо держать лицо, чтобы никто не понял, что ждет истинного наследника. Им, бездарным, не нужно знать…
Буду резать, буду бить.
Кем ты хочешь быть?
-А тебе выпадает быть куртуазной придворной дамой!
Смеются все, и все смотрят на него в предвкушении каверзы.
- У тебя такая тонкая талия, милый, что мой корсет вполне подойдет! Сейчас принесу, - хохочет Дора и выскальзывает из комнаты.
Дурацкая игра в фанты. Нелепая, ненужная. Все они давно переросли ее, осознали свою ценность в семье и обществе, презрительно фыркают в адрес любого лицедейства, хотя сами шлифуют актерское мастерство день ото дня. И гордятся этим. Только им, недопескам, еще расти и расти до старшего поколения, для которого дух интриг и лицемерия давно превратился в рефлексы.
Но сегодня слишком долгая ночь, слишком напряженная. И молодость тешит себя игрой, чтобы не думать о страшном, понятном пока лишь на уровне интуиции. И он не сопротивляется, когда упаковывают в жесткий корсет, когда пышные юбки опутывают ноги.
Веселый кураж заставляет идти дальше.
- Где там твоя косметика, Марион? Нарисуйте мне личико великосветской дурехи!
Все снова смеются.
Вышел месяц из тумана,
Вынул ножик из кармана…
Суд? Какой к чертям суд?! Нелепость этого разбирательства не позволяет поверить, что все взаправду. Отец мертв. Убит страшно – собственным ритуальным ножом. А значит, без посмертия в миру. Дух его не останется с потомками, не станет защищать их или хотя бы наставлять, как дядюшка Луи. Смерть приняла несостоявшегося Главу рода в свои объятия в пустом коридоре, на пути к Залу возрождения, где тот должен был пройти посвящение.
Возмущенно, брызгая слюной и неприлично тыча пальцем в юношу, что-то вещает троюродный дядюшка Аксель. Джеронимо – грудь колесом, подбородок вздернут – взирает на присутствующих свысока, и Дора виснет у него на локте. Левый глаз щиплет попавшая туда с ресниц крупинка туши, и почему-то кажется невероятно важным не дать ей вытечь со слезой.
- Порченое семя... Хоть в такой момент можно было не потакать своим дурным наклонностям?! Так и ходит размаленванным и не стыдится! Никогда в семье не было извращенцев!.. Раньше таких топили в младенчестве, как котят, а теперь помешались все на толерантности... Но не мы. Не мы. Не мы…
Злые шепотки вонзаются в уши острее, чем гневная речь обвинителя. Ее юноша почти не слышит. Он ищет взглядом кого-нибудь, кто перебьет Акселя, скажет, что это была всего лишь игра. Правду скажет.
Но все молчат.
Невесомые руки ложатся на плечи, теплые пальцы касаются подбородка, заставляя слегка повернуть голову.
- Смотри! - шепчет Смерть. – Смотри, мой любимый мальчик.
И он видит. Кровь отца на руках Акселя и его жены, Джеронимо и его младшего брата, и еще многих-многих других, собравшихся здесь.
- Требую изгнать извращенца из рода! – провозглашает обвинитель.
- Изгнать! – вскидывают руки в едином порыве убийцы.
Буду резать, буду бить.
Кем ты хочешь быть?
- Пожалуйста! Пожалуйста! Умоляю тебя! – красотка Дора валяется у него в ногах. – Мой брат уйдет. Уйдет навсегда! Только ты можешь его вернуть!
- Ты замужем за Главой рода, Дора, - мужчина равнодушно пожимает плечами. – А я никто. Я вообще не понимаю, зачем ты пришла ко мне, изгнанному.
- Я… подумала, что тебе нужно вернуть это, - она неловко поднимается, лихорадочно роется в сумочке, роняет на пол какие-то дамские безделушки. Блестящий тюбик губной помады с тихим шелестом закатывается под диван. – Вот, - протягивает найденные наконец черные кожаные ножны. – Я знаю, это твое… твоего отца… В общем, он принадлежит вашей семье.
- Где ты нашла его? – мужчина неверяще смотрит на нож, но не торопится забрать.
- Он всегда был… лежал в усыпальнице на саркофаге. Никто не мог взять в руки. Джеронимо говорил, нож мстит. Я, правда, не понимаю, кому и за что.
- Не понимаешь, - горько усмехается изгнанный, - действительно не понимаешь, - и все же забирает дар из дрожащих пальцев женщины. – Потому и смогла взять. Но почему ты не пошла за помощью к мужу? Почему ко мне?
- Джеронимо, он… Смерть отвернулась от Главы, - рыдает она. – От всех нас! Только ты…
- Вот как… - на миг его охватывает удивление, потом – злорадство. Но, если и выдает себя чем-то, все происходит так быстро, что Дора не успевает заметить. – Это проблемы рода, - качает он головой. – Я к нему не принадлежу.
- Не надо! Не надо – так! Я… я поговорю с Джеронимо. Со всеми поговорю. Они изменят решение, вот увидишь. Они…
- Не о чем говорить, Дора. Уже не о чем…
Он крепко сжимает в кулаке нож, так что жесткая кожа скрипит под пальцами.
Имре тяжело откинулся на спинку стула. Голова кружилась, тошнило, озноб поднимался откуда-то изнутри, из солнечного сплетения. Словно эти мгновения чужой жизни высосали его собственную.
- Как тебе история? – равнодушно спросил некромант. Имре не ответил – он был занят, пытался сфокусировать взгляд на собеседнике. Отчего-то не получалось. – Только это еще не конец, - незнакомец вдруг хохотнул весело и зло, и это оказалось столь неожиданно, что Имре мгновенно протрезвел – и от не своих воспоминаний и от выпивки. – Но конец уже близок. Хочешь увидеть все своими глазами?
Ответ «нет», судя по тону, даже не подразумевался.
- Вышел месяц из тумана... – снова прошептал Имре – считалочка его успокаивала, позволяла не думать о том, что еще принесет этот странный вечер в странной компании.
- Золотые слова! – ухмыльнулся некромант, дослушав стишок. – За это надо выпить!
Он лихо плеснул из бутылки, наполнив оба стакана до краев. В нос ударил запах спирта и торфяного дыма, заставив тошноту снова всколыхнуться. Пить уже не хотелось совсем, но Имре, прижмурившись и задержав дыхание, опрокинул в себя огненную воду и едва не закашлялся, как мальчишка, впервые хлебнувший алкоголя. Сдержался. Удивился, что причиной тому – нежелание показаться слабаком. Вместе с горячей волной, скользнувшей по пищеводу, в голове вспыхнула огнем чужая история. Имена, лица, жесты, ужимки, интонации, костюмы, интерьеры – картинки рисовались в воображении и сразу же облекались в слова. Такие неуловимые в иное время метафоры рождались и гасли, как звезды, требуя немедленного воплощения. Руки задрожали от желания немедленно припасть к клавиатуре, писать, писать, пока все это видимо и ярко, пока не ушло желание.
Но куда там! Тяжелая ладонь некроманта опустилась на плечо, и Имре даже через фланель рубашки почувствовал ее холод. Скинул, передернулся, но безропотно поднялся и последовал за собутыльником прочь из бара, в ночь, наполненную ароматами поздней весны и тлена.
Особняк неподалеку от центральной площади – трехэтажный, помпезный – прежде казался Имре нежилым. Но он особо и не приглядывался, жил-то в другом конце городка и думать не думал иметь дела с хозяевам дорогой недвижимости. Но так и оставшийся безымянным некромант шагал уверенно, словно всю жизнь ходил этой дорогой. Кованая створка ворот едва скрипнула, отзываясь на толчок раскрытой пятерней, гравий дорожки зашелестел приветливо, как будто узнавая.
У широкого крыльца в пять ступеней проводник остановился. Покосился на Имре через плечо. Лицо снова ничего не выражало и было похоже на посмертную маску. Но вдруг этот айсберг прорезала улыбка, глаза сверкнули.
- Ты понял, почему я вернулся? – спросил некромант. Имре отрицательно мотнул головой. Понимать что-либо он перестал, кажется, с того момента, когда позволил незнакомцу коснуться своей ладони. Да и не хотел уже ничего понимать. Писать он хотел, а вместо этого плыл по течению, как много дней до этого, и уже почти смирился с тем, что кураж пройдет, так и не став страницами текста. – Хм… Я же тебе показал. Вот это, - и вынул невесть откуда нож с костяной ручкой, в жестких кожаных ножнах.
- Ты… - прохрипел Имре, осененный внезапной догадкой, - ты хочешь всех их зарезать?!
- Ты идиот? – поморщился собутыльник. – Еще не понял? Они не боятся умирать. Не-е-ет! Они слишком долго не верили в Смерть, знали, что гибель оболочки – это еще не конец. Они и сейчас еще не сознаются себе, что все кончено. Думают, Она простит и обратит на них свой взор. Смотрят на предков, живут под их защитой, пользуются их мудростью. И каждый убеждает себя и остальных, что и их ждет вечность во благо рода. Зарезать? Пф-ф! Этим их не проймешь. Я сделаю лучше: лишу их надежды.
- Как? – выдохнул Имре, но некромант его не услышал. Или не захотел услышать.
- Они изгнали меня, но так и не поняли, что весь их комфорт, все привычные реалии держатся лишь на моей Силе, - он говорил горячо, страстно. Или выговаривался? Имре не знал, но сейчас было трудно поверить, что еще час назад не мог уловить в этом голосе никаких эмоций. – Теперь им придется это осознать. Не будет меня, и предков больше ничего не удержит на грани. Им ведь по сути не интересны живые. А защита и обучение – это так, время скоротать. Вечность, она же длинная. Нет, всех ушедших моего рода держит здесь Сила некроманта – они просто не способны расстаться с лакомым кусочком, которым их привязали в нашем мире. А не будет Силы – не будет и посмертия. Ни для мертвых, ни для еще живых. Хотя, какие они живые? Сами пока не поняли, что уже трупы. Как этот их городишко. Пошли! – он схватил Имре за руку и резко дернул вперед.
Не ожидавший подобного споткнулся и едва не пропахал носом ступеньки. Но хватка у некроманта была железная – он фактически втащил Имре по лестнице. А тот лихорадочно пытался сообразить, что же такое задумал этот безумец. Но понимание ускользало, пряталось за произнесенными от всего сердца словами. А ведь в них наверняка были ответы на все вопросы!
Громко, протяжно, басовито, как колокол на часах ратуши, хлопнула створка тяжелой двери, и Имре вдруг обнаружил себя в огромном полутемном холле, со всех сторон обвитом галереями и лестницами, как беседка – плющом. Некромант отпустил его руку, даже слегка подтолкнул назад и сделал несколько шагов к центру помещения. С минуту во всем особняке царила тишина – пыльная, равнодушная. Потом, сначала едва слышно, но постепенно набирая силу, скрипы, неясные стоны и шепотки словно ветром принесло из дальних коридоров, пустых залов, спящих комнат. «Кто? Кто? Кто?», - вопрошали они удивленно, растерянно, напуганно, с долей надежды. Скрип половиц, шуршание тканей, робкий перестук шагов – и вот уже вокруг начали появляться люди. Они выходили к холлу и застывали на разных уровнях, впивались пальцами в резные перила балконов и лестниц, а взглядами – в человека в центре. «Вернулся! Вернулся? Вернулся. Вернулся…», - носилось вокруг эхо невысказанных мыслей, а тишина, опять теряющая разноголосые звуки дома, разрасталась, давила.
Взгляд Имре выхватывал то одно знакомое по чужим воспоминаниям лицо, то другое, и снова оживали образы будущей книги, требовали писать немедленно. Но разве можно было не досмотреть развязку драмы? Вжавшись спиной в дверь, единственный посторонний на семейном сборище ловил малейшие проявления характеров и эмоций.
- Вы осудили меня за детскую шалость, - произнес некромант, и голос его, негромкий и опять ничего не выражающий достиг, казалось, самых дальних уголков старого дома. – Вы вычеркнули мое имя из рода. А сегодня я пришел, чтобы судить всех вас. За убийство моего отца, - вскрикнула женщина. – Нет, Дора, ты ни при чем, - отозвался изгнанный. - Тебе не доверили тайну заговора против моей семьи. Использовали втемную. Да тебе и не надо было, и без того липла к тем, кто у власти.
- Ты!.. – на пару ступенек спустился крупный мужчина, от которого так и веяло уверенностью в себе и превосходством над окружающими.
- Я, - подтвердил некромант. – Я обвиняю вас в убийстве, подтасовке фактов, неправедном суде. И приговариваю к лишению посмертия.
То, что произошло в следующую секунду, Имре прозевал – пялился на Дору, завороженный ее красотой, подбирал слова, которыми можно описать и эту изысканную прелесть черт, и растерянный испуг на лице. Отвлек странный звук, похожий на треск разрывающегося полотна, а потом – хрип.
Картина запечатлелась в сознании до мельчайших деталей. Далеко в сторону отставленная рука некроманта, нож в ней и узкая черная лента, вьющаяся от него к полу, такая же черная дробь, летящая во все стороны, искаженные ужасом лица. Лишь спустя бесконечно долгое мгновение пришло осознание: это же кровь! А потом тело недавнего собутыльника рухнуло ничком, и кто-то закричал.
Имре не запомнил, как выскочил из особняка, как оказался на улице. Он бежал, не соображая, куда именно, но ноги, слава богу, несли к коттеджу. В какой-то момент дыхание сбилось окончательно, и Имре привалился к стене ближайшего дома. Прикрыл глаза, но тут же распахнул. Только и это не помогло: перед внутренним взором так и стояла жуткая сцена самоубийства некроманта. Он сказал: «Не будет Силы – не будет и посмертия. Ни для мертвых, ни для еще живых».
- Он их приговорил, - прошептал Имре. – Их всех… И себя. Боже, какой финал! А я даже имени его не спросил…
И снова побежал.
Имре шел по улицам, прижимая к груди папку с распечатанным романом, и не верил своим глазам. Заколоченные окна, опущенные жалюзи еще недавно бойких магазинчиков, болтающаяся на одной петле дверь бара. Непонятно откуда взявшийся ветер гонял по мостовым обрывки мусора. Ни души. Словно городку надоело цепляться за уходящую жизнь, и он в одночасье перерезал себе горло. Как некромант.
В последние недели три Имре не выходил из коттеджа. Он писал как одержимый, спал урывками, ел, если вспоминал, что поесть нужно. Что именно? Кажется, сплошные консервы из кладовки. Но это было не важно, ведь текст летел, история ложилась на бумагу, оживали персонажи...
Да что же могло случиться за это время?!
Неясный звук какого-то движения заставил свернуть с главной улицы. Имре почти бежал на непонятные шорохи. Отчего-то ему было жизненно важно найти хоть кого-то. Скверик выглядел ухоженным: пассифлора нахально глазела на мир с невысоких оградок, отчаянные ноготки соревновались с солнцем в яркости на аккуратных клумбах, а над пузатыми вазонами ровными холмами поднимались разноцветные примулы. Поэтому особо нелепо в этом буйстве красок выглядела согбенная женская фигура, зябко греющая руки над разведенным прямо посреди дорожки костром.
- Привет, - негромко произнес Имре, подходя ближе.
Женщина повернула голову, и он увидел, что она все еще красива, несмотря на огромный, уже начавший желтеть синяк, сползавший от правого глаза по щеке ниже, на плечо и руку – почти до пальцев. Руку эту женщина неловко прижимала к телу и старалась лишний раз не беспокоить. А левой, похоже, не владела, оттого движения казались дергаными, как у куклы.
Она молчала долго, вглядываясь в лицо Имре, словно пытаясь что-то понять или вспомнить. Но наконец произнесла:
- Ты живой.
- Да, - кивнул он и добавил: - И ты тоже.
- Я испугалась, - она отвернулась, словно стыдилась этого своего страха. – Я сбежала оттуда.
Проследив за ее взглядом, Имре содрогнулся. Особняк, в котором покончил с собой некромант, исчез. Осталось одно пепелище. Дыма, да и запаха гари не было – похоже, все случилось сразу после смерти ненормального собутыльника.
- Значит… - он не смог договорить, отчетливо представив себе гибнущих в пожаре людей – всех тех, кого он так ярко и жизненно описал в романе, придумав каждому дальнейшую судьбу, наметив ее пунктиром в развернутом эпилоге.
Имре опустил взгляд на папку – пухлую, самодовольную. Чужая жизнь, чужая история… Здесь, в этом городке ей пришел конец. Никто не вернется.
Он решительно шагнул к костерку, щелкнул зажимом. Листы ворохом посыпались в огонь, радостно вспыхивая.
Женщина внимательно следила за действиями Имре, но молчала. Потом болезненно передернула плечами.
- Меня муж бросил, - сообщила вдруг и, подумав, добавила: - с лестницы, - снова принялась о чем-то размышлять, кивнула, видимо, найденным выводам. – Я к нему не вернусь. Я не хочу умирать. Насовсем.
- И не надо, - ответил Имре и протянул руку ладонью вверх. – Пойдем со мной. У меня тут машина неподалеку. Мы уедем из этого мертвого болота.
- Уедем? Куда?
- Прочь из тумана. В другой мир. Где все умирают навсегда и поэтому боятся смерти. Ты научишься.
- Зачем?
- Чтобы… - он помолчал, подыскивая ответ. – Чтобы жизнь была яркой. Чтобы каждый день – как последний. Пойдем, Дора, поверь, ты не пожалеешь.
ЧУДО ДЛЯ ЧУДЕСНИЦЫ
- Это просто возмутительно, Лизетта! – нахмуренные брови смотрелись инородно на обычно добродушном морщинистом лице Бефаны. – Мы обязаны понимать, как важны чудеса в Рождество для всех. Абсолютно всех! Каждая фея впитывает это знание с первым глотком нектара! Даже мы сами не чужды желания получить чудо хоть раз в жизни, но… - она вздохнула, покосилась на Лизетту и продолжила с прежним энтузиазмом: - И только вы, моя дорогая, почему-то считаете, что наша работа заключается исключительно в том, чтобы дарить подарки детям. А как же взрослые?! Как, я вас спрашиваю! Думаете, раз они перестали в чудеса верить, то им уже и не положено?! И так пришлось ввести строгое ограничение: не больше одного чуда на человека, а ведь все равно на всех не хватает. Чудеса нужны всем. Всем, понимаете?! И то, что вы, видите ли, желаете работать исключительно с детьми, это… это… Это просто саботаж!
«Ты-то сама давно что-то для взрослых делала? Только и знаешь, что раз в год подарки детям разносить», - мрачно думала юная бунтарка, опустив взор долу. Лизетта мечтала стать зубной феей. Это же так здорово – радовать малышей в любое время, не ожидая того же Рождества, как вредная Бефана, или первого бала, как те коллеги, что выбрали работу фей-крестных. С детьми вообще было интересней: в чудеса они верили, всегда ждали их с предвкушением и радовались искренне и открыто. А вот со взрослыми у начинающей феи пока не складывалось: то ее чудес попросту не замечали, то действовали они совсем не так, как задумывалось, то вообще доставались не тому, кому надо. В общем, одна морока, век бы такой ерундой не заниматься. Но разве со старушенцией поспоришь? Лизетта смиренно выслушивала нотацию, делала виноватый вид и надеялась, что на этот раз обойдется без наказания.
Не обошлось. В своем праведном гневе Бефана дошла до того, что потребовала совершить два чуда для взрослых не позднее Сочельника. В противном случае обещала лишить крыльев! На целый год! От одной мысли о такой несправедливости Лизетте становилось дурно. Когда Амалия ошиблась в расчетах и вместо чуда устроила своему объекту автомобильную аварию, ее лишили крыльев на месяц. Всего на месяц, но Лизетта видела, как это было невыносимо для подруги. Фея лишилась не только волшебства полета, она словно погасла изнури. В первую неделю Амалия еще улыбалась, хоть и вымученно, но вскоре вовсе перестала реагировать на окружающих и заперлась дома. Даже когда срок наказания закончился, она не сразу пришла в себя, и долго еще не могла свободно парить, расправив крылья.
От этих воспоминаний Лизетте стало совсем худо. Если Амалия так сдала за месяц, то что же станет с ней самой за год?! Она же просто не выживет! Да что там за год, умереть хотелось уже сейчас от одной мысли о том, что на Рождество будет лишена своих чудесных радужных крылышек. А ведь она так мечтала украсить их на праздник пушистыми снежинками! Впрочем, и праздника для нее будет, если не справится с безжалостным заданием Бефаны.
Лизетта сжала кулачки и тряхнула головой. Ну, нет! Она все сделает как надо. Она выберет самые нужные и правильные моменты в жизни людей, те самые, когда только чудо может спасти ситуацию. А потом это чудо устроит. И все получится. Не может не получиться! Вот только времени-то до Рождества оставалось всего два дня – по одному на каждое чудо…
Патриция в последний раз ласково провела по руке подруги, вздохнула, тихо вышла из палаты и, прислонясь к стене рядом с дверью, прикрыла глаза. Потом зажмурилась, стараясь не дать навернувшимся слезам пролиться, часто задышала. Злость не должна быть иррациональной. Злость нельзя растрачивать впустую. Злость нужно использовать, как движущую силу для поиска решения. Встряхнув головой, девушка решительно направилась прочь из госпиталя, на ходу вынимая из сумочки телефон.
Пару часов спустя она сидела в кафе на втором этаже отеля. От той самой всесокрушающей злости на себя осталось лишь тоскливое чувство собственной никчемности. Патриция Пламер, наследница многомиллионного состояния бездарно растратила на шмотки и развлечения почти все деньги, выделяемые ей на содержание. Каждый раз, скидывая маску обычной студентки, она ввинчивалсь в бессмысленный шопинг, словно пыталась доказать самой себе, что богатство ничего для нее не значит. Так и выходило: эти эскапады выматывали не хуже сессии. Увы, не только вложенный капитал, но и счета с основными накоплениями семьи были Патриции недоступны. И не будут еще четыре месяца – до совершеннолетия. Господи, ну почему дату рождения нельзя подделать во всех документах так же, как в студбилете! Чтобы покупать выпивку вместе с веселой компанией сокурсников, выкрутиться оказалось на удивление легко, но вот когда дело дошло до чего-то действительно важного…
Пластическая операция Марии-Долорес нужна была именно сейчас, в одно время с основной. Патриция не могла допустить, чтобы подруга увидела себя изуродованной. Разве не достаточно той боли, что ей приходится терпеть? И потом, будь на месте Марии-Долорес кто-то другой, то и ладно бы. Но каково потерять не только красоту, но работу? Прекрасная мисс Эрреро, восходящая звезда подиума, стоящая в шаге от больших контрактов, кому она будет нужна с перекроенной скулой и шрамами?! Почему, ну почему Мария-Долорес не послушалась, когда Патриция предлагала ей застраховать лицо?! Гордая, не захотела одалживаться у подруги. А теперь за то, чтобы восстановить кости и кожу в том же виде, что и раньше, нужно платить эскулапам. А денег нет. Есть тряпки, автомобили, квартиры, побрякушки.
И ничего из этого мисс Пламер даже продать не имела права без разрешения опекунского совета! Боже, что эти маразматики ей наговорили! И злость не помогла убедить никого из них хотя бы выдать авансом содержание за следующий квартал. Ведь всего-то на три недели раньше! Можно подумать, она собиралась потратить деньги на какого-нибудь альфонса или проиграть в казино. И ведь объяснила же, зачем. Но нет, милосердие и дружба не те ценности, которыми можно пронять прожженных финансистов.
Дружба – странная вещь. Она по-настоящему не имеет никаких предрассудков – ни расовых, ни сословных, ни финансовых. Если, конечно, она действительно дружба. Две шестнадцатилетние девушки, прятавшиеся в туалете от навязчивого внимания противоположного пола на показе летней коллекции молодого, но уже активно набирающего поклонников модельера, неожиданно обнаружили, что им не только есть, о чем поговорить, но еще и интересно это делать. Они любили одни и те же книги и фильмы, одинаково относились к человеческим порокам и слабостям, и обе мечтали о славе. И не важно, что для одной из них эта самая слава означала окончательное избавление от бедности, а для другой – возможность доказать, что чего-то стоит без родительских миллионов. Они смогли понять мечты друг друга, и именно это связало их на годы.
А теперь все мечты Марии-Долорес оказались разбиты так же, как ее любимый бирюзовый «Шевроле Спарк», не пережившийстолкновения с фурой. Зима, заносы, поворот… Никто не виноват. А отвечать всей своей жизнью придется двадцатилетней девчонке.
Патриция тряхнула головой. Не время. Нужно мыслить конструктивно. Что еще можно сделать? Одолжить у кого-нибудь? У кого? Друзья богатой наследницы, такие же, как она сама, студенты-художники даже не знали о существовании подобных сумм. Друзья Марии-Долорес, с которыми та росла, и вовсе прозябали в нищете. Конечно, у подруги были поклонники – совершенно ненужные. И вот чем ей придется потом расплачиваться за сегодняшнее их милосердие? Нет, так подставлять и без того пострадавшую девушку Патриция не могла.
Был, конечно, еще один вариант: скоропостижно выйти замуж, заключив с женихом жесткий брачный контракт. Тогда опекунский совет будет обязан передать наследство в ее с мужем совместное управление. Но, во-первых, никого на роль этого самого мужа не было даже теоретически, а во-вторых, бюрократическая машина не заработает раньше конца праздников, да и потом будет ворочаться медленно и печально. Так что добраться до семейных капиталов удастся разве что через месяц и помогать Марии-Долорес будет уже поздно.
Патриция стукнула кулачком по столу и с неприличным звоном опустила на блюдце чашку с остатками капучино. Лишь теперь она почувствовала, как устала: телефонный звонок из больницы разбудил ее в два часа ночи – поспать удалось всего ничего. Потом были бой в аэропорту за единственное место в самолете в канун Рождества и короткий перелет, гонка в такси по еще спящим улицам, взятая штурмом больница…
- Пойти что ли в бар, выпить? - негромко произнесла девушка и вдруг поняла, что да, это именно то, что сейчас нужно. Порылась в сумочке, с облегчением обнаружила тот самый поддельный студбилет, согласно которому была на два года старше, чем на самом деле. – Может, утром придумается выход. Пока все равно никаких идей нет.
Лизетта высунула голову из салфеточного букета и посмотрела вслед уходящей Патриции. В отличие от девушки, у феи идея как раз-таки была. Сложилась за почти сутки кропотливой работы. Марию-Долорес было жалко до слез, и Лизетта использовала все свои возможности, чтобы убедиться: спасти красоту начинающей модели могут только очень хорошие врачи. Даже чудо бы не смогло вылечить девушку – разве что волшебство, а на него никто санкции начинающей фее не дал бы. И преданная подруга могла помочь Марии-Долорес только чудом. Вот его и собиралась организовать проштрафившаяся малышка.
Адриан Мэнсон невидяще смотрел на расстилавшийся за панорамным окном гостиничного номера заснеженный мегаполис. Руки молодой человек сейчас предпочел засунуть в карманы брюк, чтобы, не дай бог, Рэткинс не заметил, что кулаки сжаты до побелевших костяшек пальцев. Фамилия очень подходила этому человеку – не только потому, что он и внешне был похож на крысу, но еще и из-за хватки, с которой тот вцеплялся в любое задание. Джону Рэткинсу Адриан поручал самые щекотливые и сложные дела, тот был мастером по добыче любой информации, и благодаря ему Мэнсону не раз доводилось провернуть выгодные сделки или, наоборот, своевременно отказаться от сомнительных.Но даже после пяти с лишним лет совместной работы Рэткинс почему-то побаивался Адриана, а сейчас пугать его совершенно не хотелось: парень и так выше головы прыгнул, разузнав о планах Джой. Вот, даже с одного побережья на другое примчался, чтобы сообщить все лично и конфиденциально.
Адриан понимал, что сам во всем виноват, но ему и в голову не могло прийти, что Джой вытащит на свет божий тот древний, составленный в шутку договор. Что бумага будет считаться заверенной, поскольку идиот Вербаум использовал официальный бланк куратора – с подписью и печатью – который ему доверили совсем для другого дела. Тогда это казалось крутым и веселым, а они с Джой были влюблены друг в друга. Во всяком случае, так он думал.
Через год они поженились, хоть родители невесты и не были в восторге от новоявленного зятя: довольно состоятельная семья посчитала мезальянсом брак с парнем, который сам пробивал себе дорогу в жизни. Пришлось соответствовать. Адриан успешно делал карьеру в солидной юридической фирме. А еще через полтора года как снег на голову свалилось наследство деда. Мэнсон даже не знал о существовании этого родственника: мать тот бросил чуть ли не в младенческом возрасте. Однако, став владельцем торгового дома, молодой человек неожиданно увлекся новым для себя делом. Плохо было только то, что уже из-за своей карьеры Джой наотрез отказалась переезжать в другой город, и Адриан разрывался между бизнесом и семьей.
А потом… потом все произошло, как в плохом анекдоте: он приехал неожиданно и застал жену в постели с другим. Развод получился скандальным. Джой пыталась урвать как можно больше, но у Адриана неожиданно появилось немало свидетелей ее измен – спасибо Рэткинсу. Жена, как оказалось, действительно была неплохим юристом: составленный ею самой брачный контракт не оставил Джой шансов отсудить больше минимума. Ведь когда брак заключался, она была состоятельной невестой, а он – никем, вот и старалась защитить себя. На этом и обожглась.
Джой не простила проигрыша. К счастью, в бизнесе бывшая мадам Мэнсон разбиралась ни шатко ни валко, так что ее попытки разорить Адриана удавалось пресекать в зародыше. А теперь откуда-то возникла эта старая бумага, на которой он лично поставил свою подпись под обещанием жениться на Джой, если до тридцати лет не найдет никого лучше. Тридцать Адриану исполнялось 28 декабря. И ни один суд не примет во внимание то, что они один раз уже были женаты. Не нашел лучшей – терпи Джой.
- Прямо хоть женись на первой встречной, - пробормотал Мэнсон.
- Не стоит, босс, - тут же отозвался Джон. – Первая встречная может оказаться еще хуже вашей бывшей.
Адриан обернулся и посмотрел на Рэткинса с любопытством.
- Альтернативные предложения?
- Может, заплатить какой-нибудь дамочке? – пожал плечами тот.
- Это вряд ли, - покачал головой Адриан. - Какой бы брачный контракт я ни составил, никто этой дамочке рот не заткнет. Не сразу, так постфактум она проговорится. Вот тогда Джой разгуляется! Или у тебя есть кто-то на примете, кому стоит довериться?
- На примете нет, босс, но поискать можно.
- Нет, не успеем. Кого бы ты ни нашел, нужно еще будет проверить эту женщину. А у меня меньше четырех дней, - он вздохнул. – Ладно, Джон, свободен. Но я буду благодарен, если ты подумаешь еще. У меня пока никаких идей нет. Такое чувство, что спасти от Джой меня может только чудо.
Рэткинс кивнул и бесшумно испарился из комнаты. А Адриан вдруг испытал непреодолимое желание спуститься в бар на первом этаже и немного выпить, пусть и в самой завалящей компании. Рождество все-таки… Покидая номер, он, конечно же, не мог видеть маленькую фею, напутственно помахавшую ему рукой из-за шторы.
Патриция гипнотизировала взглядом выставленные перед ней аккуратным рядком шоты с текилой. Почему-то сейчас глотать алкоголь не хотелось совершенно. Девушка и сама себе не могла бы ответить, с чего вдруг решила наведаться в бар, зачем заказала именно кактусовую водку, которую всегда терпеть не могла. Может, это такой способ наказать себя за бестолковость? Но это же не конструктивно!
А с другой стороны, сегодня она уже все равно ничего не сможет сделать. Напиваться, конечно, не стоило, но может, хоть заснуть удастся, раз уж Рождество испорчено окончательно и бесповоротно. А завтра утром, может быть, появятся какие-нибудь дельные мысли. Или случится чудо. Рождественское, да… Патриция горько усмехнулась и решительно опрокинула в себя первый стаканчик.
- Поражаюсь, как девушка может пить эту дрянь. Терпеть не могу текилу.
Мужчина, присевший у стойки рядом с мисс Пламер, был явно чем-то раздражен и искал повод сорвать на ком-то злость. Патриция смерила его недовольным взглядом. Незваный критик категорически ей не понравился: ну кто является в рождественский вечер в бар в костюме?! Типичный офисный планктон! Ну… из высшего звена, похоже, – если судить по одежке. Фу-у-у! Эта его тройка и галстук живо напомнили девушке сушеных сморчков из опекунского совета. И отчего-то стало обидно за свой выбор выпивки. Патриция уже набрала полную грудь воздуха, чтобы сообщить нахалу, что ничего он не понимает в крепком алкоголе, но тут бармен поставил перед незнакомцем два стакана.
- Угощайтесь, - мужчина решительно подвинул к ней емкость с янтарной жидкостью. – Если уж топиться, то в хорошем скотче.
- Я не собираюсь топиться! – возмутилась девушка. – Я пью текилу! Может, она мне нравится, вам-то какое дело?!
- Не могу на это смотреть, - скривился ее визави, потянул к себе подставку с шотами и с непередаваемой скоростью принялся заливать их в себя.
- Вы!.. Вы!.. – у Патриции не хватило слов, чтобы выразить свое возмущение. Так бесцеремонно с ней никто никогда не обращался.
- Зато вы будете напиваться хорошим напитком, - резюмировал свою выходку незнакомец, передернулся, сунул в рот ломтик лимона и подвинул к девушке второй стакан скотча. – Уж не знаю, зачем вам это понадобилось, но лучше пейте что-то приличное. Вы слишком молоды, чтобы травиться кактусовкой.
Лучше бы он этого не говорил. О да, она слишком молода! Какие-то жалкие четыре месяца отделяют ее от официальной взрослости и от денег, способных спасти Марию-Долорес. Но, черт возьми, это не станет преградой! Молода? Ну и ладно! Она все равно справится! Назло замшелым финансистам, назло обстоятельствам, назло этому хлыщу, неизвестно, какого рожна решившего ее воспитывать! И не ему ее судить! И ее возраст! Планктон! Нет, одноклеточное!
Патриция зашипела. Мужчина вскинул левую бровь и посмотрел на нее с веселым интересом – похоже, алкоголь слегка поднял ему настроение. И все же в глазах незнакомца плескалось презрение пополам с обреченностью.
- Не злитесь, мышка, - протянул он, - вам не идет. Вам бы найти ту норку, где вы сможете спрятаться от всех бед и прочих охотничьих котов. Хорошую надежную норку. Самой вам не справиться.
Это стало последней каплей. Когда-то, когда еще были живы родители, Патриции захотелось научиться стрелять. Отец обожал старинное стрелковое оружие и был прекрасным учителем. Наверное, попадись мисс Пламер какая-нибудь современная «Беретта», она бы не сразу сообразила, что с ней делать. Но два стакана скотча метнулись в руки, как парные «Кольты». Янтарная жидкость потекла по лицу, галстуку, крахмальной сорочке и дорогому костюму наглеца, посмевшего усомниться в ее самодостаточности.
В следующий миг Патриция развернулась на каблуках и рванула прочь из бара, мечтая лишь об одном – чтобы боги никогда больше не свели ее с этим самодовольным уродом.
Она была похожа на мышку: темно-русые волосы, правильные, почти нарисованные, но мелкие черты лица, и только глаза – большие, черные, блестящие – выделялись на фоне светлой, не тронутой косметикой кожи. А еще она выглядела слишком юной и не просто расстроенной, а беспомощной. И пила текилу. Причем пила так, словно дала обет преодолеть вершину из злополучных пяти шотов. Адриан и сам не знал, почему обратил на нее внимание. Он злился – на себя, на Джой, на жизнь, и ему было плохо. А мышка показалась достаточно жалкой, чтобы хотя бы на миг поверить, что ей хуже, чем ему самому, побыть рядом с ней мужчиной, защитником, убедиться в том, что он еще чего-то стоит.
Мэнсон заказал два стакана лучшего скотча, но опоздал. Девушка таки приложилась к первой из рюмок и сделала это с такой ненавистью и отвращением, что искусственно выпестованное покровительственное отношение к ней вмиг стало настоящим. Скотч он ей предложил с искренним состраданием, которое постарался скрыть за развязным обращением. И через мгновение понял, что сделал это совершенно напрасно: девчонка ответила резко и явно была недовольна вмешательством в процесс пития. Вот чем ей так дорога кактусовая водка? Растерявшись и отчего-то разозлившись еще больше, Адриан просто отнял у незнакомки ее шоты. И выпил – чтобы ей не досталось. Что, он не может угостить юную девушку приличной выпивкой?
Вот тут маленькая мышка распушила капюшон не хуже королевской кобры, и внезапно Мэнсону это понравилось. Куда только делась обреченная серость? И все же девушка казалась слишком хрупкой и какой-то неприспособленной к жизни. Ей бы встретить нормального парня, чтобы любил и берег, баловал… А не текилу хлестать по барам. Стараясь не обидеть, он иносказательно и почти ласково высказал ей свою точку зрения.
Того, что случилось дальше, Адриан никак не ожидал. Серая потерянная мышка за какой-то неуловимый миг превратилась в валькирию а-ля Дикий Запад. Стаканы со скотчем, словно по мановению волшебной палочки, переместились к узким бедрам девчонки и выстрелили медовыми струями прямо ему в физиономию. После чего мелкая пакость с громким, похожим на выстрел стуком водрузила их на стойку, развернулась и дала деру. А он ошалело пялился ей вслед, даже не удосужившись вытереть лицо и не думая об испорченном костюме.
Боже, спаси мужчину, который окажется с ней рядом!
Лизетта не выдержала и разрыдалась. Она же все сделала правильно! Свела их: мужчину, мечтающего срочно жениться без особых моральных и материальных потерь, и девушку, которой всего-то и нужно было, чтобы ей одолжили довольно крупную сумму в счет капиталов, которые станут доступны со дня на день. Что, вот что мешало им поговорить нормально и найти не только общий язык, но и точки соприкосновения?! Но нет, объекты возненавидели друг друга с первого взгляда, и теперь ничего не могло спасти ситуацию! Вот как так могло случиться?! Она же все рассчитала, устроила чудо обоим, а они…
- Эй, подруга, по какому поводу слезоразлив? – Нинель опустилась на полку с бутылками рядом с Лизеттой и пихнула ту плечом. – Что такого страшного произошло?
- Чудо! – давясь плачем, сообщила начинающая фея, не слишком удивившись появлению старшей подруги. – Мое чудо! Даже два! Я их спланировала, я свела вместе объекты, а они… они поруга-а-ались!!!
- И? – вскинула бровь Нинель.
- Теперь… теперь ничего не получится. И… мои крылья… на год… на целый год… Бефана обещала… не прости-и-ит!
- Так, - строго произнесла старшая фея,- рассказывай по порядку! При чем тут Бефана, что за чудеса и для кого ты творила, зачем нужно было сводить вместе объекты, ну и все остальное заодно.
Малышка и рассказала. Нинель слушала не перебивая, время от времени барабаня пальчиками по колену.
- И теперь вот… - попыталась закончить историю своих злоключений Лизетта, но снова расплакалась.
- Ха! – Нинель вскочила и притопнула ножкой. – Все поправимо, подруга. Кончай реветь, лучше посмотри, как я буду работать. Тебе пригодится. Считай, что делюсь опытом.
Патриция остановилась у лифта и прижалась лбом к холодной стене. Ну вот что она натворила, а? Чего так взъелась на этого парня? Он-то не виноват в ее проблемах. И в тараканах тоже. У него своих хватает, судя по всему. Воспитанная девочка из хорошей семьи рвалась вернуться и извиниться. Уставшая, измученная тяжелыми сутками и переживаниями за подругу девушка внезапно подумала, что планктон был не так уж плох. Симпатичный, хоть и хамоватый, выпивку поставил. И, судя по всему, ему тоже не с кем встречать Рождество. Могли бы составить друг другу компанию. А теперь он в ее сторону и смотреть не захочет. Хорошо, если претензии за свой дорогущий костюм не предъявит. Нет, все же нужно извиниться. И предложить оплатить химчистку. Уж на это-то средств на ее счету должно хватить. А нет, так и до середины января подождет.
Вздохнув, мисс Пламер отлипла от стены, собираясь вернуться в бар…
Адриан понимал, что оставаться на людях в грязном костюме и благоухая скотчем, по меньшей мере, неприлично. Нужно пойти в номер и переодеться. Но в номер не хотелось. Что там делать? То ли действительно сменить один костюм на другой и отправиться куда-то напиваться дальше, то ли вообще завалиться спать. Ни того, ни другого не хотелось тоже. А хотелось почему-то найти сумасшедшую девчонку и выяснить, с чего она так взбеленилась. И, может быть, помочь. В конце концов, пусть хоть кому-то повезет, раз не ему самому. На этой мысли Мэнсон застопорился, удивившись возникшему вдруг комплексу Санта Клауса.
Усмехнувшись, порылся в карманах, нашел монетку и подкинул ее, позволив упасть на барную стойку. Подлая железяка, красиво покрутившись в воздухе, приземлилась на ребро и весело покатилась по столешнице, пока не провалилась в прорезь пивного слива.
- М-да-а-а… - задумчиво протянул Адриан.
Судьба явно не планировала давать подсказки. Ну что ж, видно,она и так знала, что ему преподнести. Больше не размышляя, Мэнсон поднялся и, выйдя из бара, направился к лифтам…
Лизетта даже не заметила, что следы ее остреньких зубок давно утвердились на зажатом во рту пальце. Она больше не плакала, просто переживала за происходящее, боясь надеяться, что с помощью Нинель все получится как надо. К сожалению, чудо творила не она, поэтому приблизиться, чтобы услышать, о чем говорят объекты, постеснялась.
Но вот они встретились в холле, застыли на мгновение, глядя друг на друга, потом Патриция шагнула вперед и, опустив голову, что-то сказала. Адриан улыбнулся, ответил, взял ее за руку и повлек к стоящим неподалеку диванчикам. Усевшись, они снова заговорили, сначала одновременно, потом, вдруг засмеялись, успокоились и стали уже нормально беседовать. Диалог продолжался довольно долго, Лизетта извелась, не зная, договорились ли эти двое о самом главном – помощи друг другу. Она совсем уж было собралась с духом и решила подлететь поближе, но тут произошло странное: Адриан подался вперед, привлек девушку к себе и поцеловал.
- Ой! – удивленно произнесла маленькая фея.
- Ага! – хихикнула Нинель, появляясь рядом. – Здорово вышло, правда?
- Что? – не поняла Лизетта.
- Да чудо же! Неужели не поняла? Они просто влюбились друг в друга! Смотри, смотри!
Адриан Мэнсон, прижав к себе Патрицию, устремился к стойке портье. Быстро что-то сказал тому, вынул телефон, отдал кому-то короткое распоряжение. Выслушал, что сказал портье и потащил девушку к выходу. Даже без куртки! Та, впрочем, не сопротивлялась, хоть и выглядела слегка дезориентированной. Похоже, Патриции Пламер нравилось происходящее.
- Куда?! – растерянно вопросила Лизетта.
- На самолет – у объекта свой есть.
- Зачем?!
- Как зачем? Жениться! Как раз до Рождества успеют. Вот и останется Бефана с носом!
- О нет!!! – схватилась за голову Лизетта. – Нинель, что ты натворила?! Ладно бы Патриция, я ей чудес не дарила, это все для Марии-Долорес делалось. Но Адриан! Он же уже получил от меня свое чудо! А два чуда одному человеку – это же почти преступление! Да Бефана меня на всю оставшуюся жизнь крыльев лишит!
- Ой, вот ты глупая! – рассмеялась Нинель. – Он свое чудо получил от тебя. Эта богатенькая дурочка, конечно, правильная девчонка, но ей и без чудес неплохо живется. А то, что сделала я, это не для них. Это чудо для тебя, Лизетта.
- Но как же… я же… Я же фея, Нинель, а Бефана говорила, что нам, феям… ну, не перепадает чудес, что ли. Мол, и так на всех не хватает.
- Ха! - топнула ножкой старшая фея. – Ты Бефану слушай поменьше. Ей, может быть, и не перепадет никогда. Кому для такой старой грымзы чудеса творить захочется? А если кто и додумается, так разве она со своим характером оценит? Чудеса, подруга, нужны тем, кто уповает на них тогда, когда уже больше ничего не остается. Понятно? – Лизетта растерянно кивнула. – Ах да, чуть не забыла. Это тебе. Не чудо, просто подарок к Рождеству.
Она взмахнула волшебной палочкой, и на радужные крылышки Лизетты осели сияющие кружевные снежинки.
О ПОЮЩИХ КОЛОДКАХ И ЛЕБЕДИНЫХ КРЫЛЬЯХ
Начальнику Таксопарка №2 города Раздраконска
Свиристелкину Вольфгангу Воландовичу
От водителя третьей смены автомобиля КВАС-24 «Малина»,
государственный номер 123 НАХ,
Невкуряева Ивана Гаутамовича
Объяснительная
30 июня сего года я, Невкуряев Иван Гаутамович, водитель третьей смены автомобиля ГАЗ-24, государственный номер 123 НАХ, явился на работу, как и положено, в 23:30, чтобы принять машину у сменщика. Сменщик, Джон Громобоевич Всезнаев, транспортное средство сдал согласно ТО, однако сообщил, что тормозные колодки ведут себя излишне возбужденно. А именно – поют. Я поинтересовался, уж не скрипят ли, но Всезнаев отмахнулся, мол, скрипят испорченные, а эти перед 31 числом распеваются.
Техперсонал повреждений в тормозной системе не нашел, что зафиксировано в журнале обслуживания. Я провел тест-драйв на парковке таксопарка, однако колодки молчали, из чего я сделал вывод, что сменщик либо перестраховывается, либо ему виднее. После чего вышел в рейс.
В 00:24 я получил вызов по адресу ул. Невидимая, дом №13, куда и отправился подобрать пассажира. Пассажир, точнее, пассажирка, гражданка Неудержимая Наина Моровна, заказала поездку от своего дома в пригород, в дачный поселок Лысогорье, что отмечено диспетчером в сводке за 31 июня сего года.
К дому №13 по улице Невидимой я подъехал в 00:31. Гражданка Неудержимая не заставила себя ждать, вышла сразу после звонка диспетчера. При ней был длинный тубус, который пассажирка наотрез отказалась класть в багажник, в салоне пристроила. От дома ее отъехали в направлении Лысогорья в 00:33. Маршрут был проложен диспетчером (что, опять же, зафиксировано в сводке), и я выехал по Незнайкинской на шоссе Энтузиастов, по которому и покинул пределы Раздраконска.
Границу дачного поселка Лысогорье мы пересекли в 01: 08, и далее я ехал согласно указаниям пассажирки Неудержимой. Считаю своим долгом отметить, что гражданка Неудержимая в пути говорила много, о вещах странных и не всегда понятных, а нормальную беседу здравомыслящих людей поддерживать отказывалась. К примеру, ее не интересовали семейные ценности – не прореагировала, когда я стал рассказывать о жене и дочке, а перевела разговор на все то же непонятное: кармические связи душ и прочую хрень; материальное благосостояние общества – тоже, поскольку разговор о ценах на предметы первой необходимости поддерживать отказалась, завив, что яйца и хлеб это ерунда, а вот цветок папоротника нынче ни за какие деньги не купишь.
В дачном поселке Лысогорье гражданка Неудержимая потребовала, чтобы я точно следовал ее указаниям, даже если они пойдут вразрез с правилами дорожного движения. На мое возмущение ответила, что здесь, мол, никакие знаки силы не имеют. Дорожное покрытие в вышеозначенном дачном поселке в некоторых местах отсутствовало от слова «совсем», поэтому я вынужден был согласиться, посчитав, что, как местная жительница, пассажирка знает, где машина не завязнет, а куда лучше не соваться. Дожди же всю прошлую неделю лили не переставая, а здесь асфальт через раз, остальное – проселки. Тем более что никакого другого транспорта, как и пешеходов, среди ночи на улицах не наблюдалось и аварийных ситуаций не предвиделось.
Так и ехали, согласно ее указаниям, пока я совсем ориентиры не потерял. Навигатор, кстати, тоже – сеть там не ловилась. А потом пассажирка велела налево свернуть. Вот тут и началось. За поворотом тем сразу уклон пошел, градусов под сорок – машина сама скорость набирать начала по такой-то горке. Да еще как назло асфальт там прям шелковый и блестит, как вчера положили. Я - по тормозам, а колодки как запоют! И причем душевно так, прям словно лично для меня. Слова еще такие…
Не держи закрытой душу.
Чай не тать и не злодей.
Отпусти бежать, Ванюша,
Подкапотных лошадей.
Ну да, виноват, заслушался, потому не сразу понял, что, пока колодки мне хоровое пение изображают, тормоза-то и не работают. А тут еще вперед глянул, а там… Ничего там не было. Дорогу словно обрезало, а за ней – только небо звездное. На педаль тормоза жму – колодки только громче голосить начинают, да уже как-то немузыкально, мимо нот и понимания, и не падает скорость. Я за ручник схватился, хоть так, думаю, выкрутимся. А пассажирка, гражданка Неудержимая эта, Наина Моровна, чтоб ее… любили все, кому не лень, в плечо мне вцепилась, не дает рычаг поднять. Да еще жарко так в ухо шепчет, мол, не торопись, добрый молодец, от полета отказываться. А оно вот мне надо – полет этот в один конец?! Я эту бабу чокнутую, ну гражданку Неудержимую, отцепить от себя пытаюсь, сам уже ору дурниной – обрыв-то все ближе. А тут еще колодки как грянут!
Время сказку сделать былью!
А чтоб не зудел Госстрах,
Отрастим Ванюше крылья,
Пусть взлетает в небо НАХ.
Тут пассажирка как свистнет, как гикнет! Меня выпустила, руки в стороны развела, встряхнула, а потом хлопнула так оглушительно, что я аж зажмурился. А тут и дернуло. Смотрю в лобовое стекло и глазам своим не верю: летим! А у автомобиля моего, КВАС-24 «Малина», государственный номер 123 НАХ, крылья белые, лебединые. И он ими так плавно, я бы даже сказал, медитативно помахивает. Красота! Ну, то есть непорядок же! Не положены крылья автомобилю.
Я пока думал, как бы эту Неудержимую уговорить лишнюю деталь с чужого имущества убрать, не заметил, как впереди гора встала. Та самая, Лысая. Едва снова не заорал. А пассажирка тубус свой открыла и вытащила из него метлу. Потом дверь распахнула, да как кинется в нее! На высоте-то! Я руль кручу так и эдак, как опуститься – понятия не имею: не предусмотрен в КВАС-24 «Малина» рычаг набора/снижения высоты. А ведьма, ну то есть гражданка Неудержимая, верхом на метле прямо к моему окну подлетела, деньги протягивает. Все правильно, по счетчику - я проверил.
А потом снова свистнула, и тут у меня машина даже руля слушаться перестала. Заложила вираж и обратно полетела, к городу. Так я и не узнал, как крылья-то убрать. Так что, гражданин начальник, не моя то вина. Не приделывал я к казенному автомобилю лишних деталей и непроверенных технологий на пассажирах не тестировал. Скорее уж, они на мне.
А что техотдел тоже разобраться не может, как машине первоначальный вид вернуть, так то нужно к гражданке Неудержимой обращаться, уж она-то знает. Только я вот думаю: в Москве вон к 2025 году летающие такси обещают. Так чем мы хуже? Они там только изобретают летунов этих, а у нас своя, раздраконская разработка уже, можно сказать, испытания прошла. Рычаг высоты только добавить нужно. Ну и колодкам репертуар расширить да отрепетировать. А то ж они то фальшивят, то за песнями своими тормозить забывают.
С уважением
Водитель третьей смены автомобиля КВАС-24 «Малина», государственный номер 123 НАХ, НевкуряевИван Гаутамович.
Резолюция: Водителя Невкуряева Ивана Гаутамовича считать прошедшим испытательный срок. Техническому отделу пригласить гражданку Неудержимую Н.М для консультаций, с тем чтобы к 2020 году оснастить весь парк автомобилей лебедиными крыльями.
Начальник Таксопарка №2 города Раздраконска Свиристелкин В. В.
Памятка: все тормозные колодки автопарка обязать посещать уроки вокала для создания концертной программы к Самайну. Водителя Джона Ячменное Зерно Всезнаева назначить ответственным хормейстером.
НЕДОВАСИЛИСК И ТАЙНЫ СУПРУЖЕСКОЙ ЖИЗНИ
- Дамы и господа, у меня для вас пренеприятнейшее известие! – черный котище воздвигся посреди комнаты и обвел почтенную публику печальным взглядом неестественно зеленых глаз.
- Ох! - театрально схватился за сердце трепещущим крылышком кенар Люциус. – Баюн, когда ты так серьезен, мне аж плохо делается. Не томи, рассказывай. Что у нас случилось?
- Чего-чего? Опять, небось, дорогая хозяюшка какую-нибудь особо едкую плесень под видом средства для похудения кому-то впарила. А нам глаза страже отводить, - фыркнула вислоухая сука Матрёна и демонстративно принялась выкусывать из толстого зада несуществующих блох. С Баюном она перманентно находилась в состоянии тихой конфронтации: не могла простить коту, что хозяйка позволяет тому спать в своей постели, а ей, Матрёне – нет.
- Не страже, а полиции, отсталое ты существо, - лениво протянула лиса Кларинда и, прикрыв нос хвостом, выжидающе уставилась на кота.
Мыши Фаня и Филя резво шмыгнули под приставленный в углу веник – на всякий случай. Петух Леонард взлетел на спинку стула, склонил голову на бок, изображая крайнюю степень внимания, и подло обгадил спящего в корзинке полоза Пафнутия. Тот приоткрыл глаза, с трудом сфокусировал взгляд на Баюне и тяжело вздохнул. Внутри длинного тела нервно колыхнулось что-то объемное.
- Пафнутий, верни, пожалуйста, Зимфиру, - вежливо попросил кот. – Ты же прекрасно знаешь, что неспособен переварить кого-то из нас.
Полоз снова вздохнул, широко распахнул пасть и отрыгнул изрядно потрепанную, но воинственно настроенную крольчиху. Впрочем, нападать на обидчика та не стала, хоть и дрыгнула презрительно задней лапой в сторону сонной змеиной морды. Потом отряхнулась, кокетливо расправила уши и уселась столбиком.
- Баюн, милый, ну рассказывай уже! – пропел Люциус.
- Итак, друзья мои, у нас все плохо, - снова сообщил кот. – И даже хуже, чем вы можете себе представить. Наша хозяйка снова выходит замуж.
Застонали и загалдели все разом, даже флегматичный Пафнутий прошипел что-то возмущенное. Только ворон Конрад все так же сидел нахохлившись на краю шкафа и не обращал внимание на переполох. Он вообще редко снисходил до мирской суеты. Баюн терпеливо ждал, пока улягутся первые страсти и в общем гвалте можно будет хоть что-то разобрать.
- Хватит уже! - не выдержала и рявкнула Кларинда. – Развели курятник! Извольте мыслить конструктивно, бестии!
Баюн благодарно прищурился.
- Вот же послал Творец в хозяйки бабу озабоченную! – прорычала Матрёна. – Все ведьмы, как ведьмы, блудят в свое удовольствие на шабашах, а этой семейную жизнь подавай! Дура!
Снова поднялся гвалт, на этот раз – согласный. Правда, обсуждать то, что и так давно известно, было скучно, и продлился ор недолго.
- Итак, что мы имеем? – заговорил кот, когда зверинец снова затих. – Что из себя представляет новый муж хозяйки, мы не знаем, но смело можем предположить: ничего хорошего. И что нам всем грозит, если этот самый муж узнает, на ком женат, никому объяснять не нужно. А совместная жизнь она такая… совместная… В общем, узнает наверняка.
- Да ладно! Что мы не справимся, что ли? – презрительно оскалилась собака. – Не в первый раз!
- Это-то и создает сложности, - философски заметил Пафнутий. – Склерозом хозяйка не страдает и на старые уловки не поведется.
- Стало быть, надо придумать что-то новое, - протянула Кларинда. – Дух усопшего дедушки?
- Было, - встопорщил хвост Леонард. – Духом мы четвертого мужа выжили, пока хозяйка сообразила, что призрак не настоящий.
- Может, кладами поманить? – пискнул, выглянув, Филя.
- За кладами у нас седьмой супруг убег, если не ошибаюсь, - отмахнулся Баюн и задумчиво переспросил сам себя: – Или восьмой?
- С последним-то как ладно вышло, - мечтательно вздохнула Зимфира.
- Да, Зеленый Змий – это сила, - покивала Фаня. Убедившись, что дератизации не предвидится, она осмелела, выбралась из-под веника и устроилась в корзинке рядом с Пафнутием. – Вот только хозяйка наша наверняка уже на суженого оберегов понавешала.
- Может, мухоморчиков ему? – с сомнением предложил Люциус.
- Да ну! Откачает в момент, - фыркнула лиса. - Да и были уже мухоморчики – первый наш эксперимент. Неудачный, кстати: муженька потом мавки сманили – по нашей просьбе, разумеется. Расплачиваться с ними долго пришлось – меркантильные заразы.
- А если зелье обращения своруем? – предложил Леонард. – Кого она там нынче выводит? Ёжиков?
- Было уже, не помнишь, что ли? – недовольно дернул хвостом Баюн. - Шестого же супружника как раз и превратили. В белку. Так хозяйка с тех пор все декокты в сейфе держит – не нашими лапами его вскрывать. Нет, если уж превращать, так не ее варевом и во что-то надежное. Хоть в камень.
- В камень, говоришь? – Зимфира прикусила губу длинными резцами. Подумала. – В камень – это можно, - подняла морду и сощурившись уставилась на Леонарда.
Петух опасливо заерзал.
- Точно! – хлопнул себя лапой по лбу кот, а Кларинда начала осторожно подбираться к птице со спины. – Леонард, друг мой, вся надежда на тебя! Ты же понимаешь, яйцо просто необходимо!
- Не-е-ет! – заорал петух дурным голосом. – Не надейтесь! Живым не дамся!
А когда лисица прыгнула, оттолкнулся от спинки стула когтистыми лапами и, оставив в зубах хищницы самое длинное переливчатое перо, гордым орлом спланировал в окно.
- Ушел гад! – рыкнула Кларинда, отплевываясь. – Что делать будем?
Все дружно посмотрели на шкаф, но мудрого Конрада там уже не было – ему всегда хватало ума вовремя смыться.
- Раз так, - патетично всхлипнул Люциус, - я… я готов пожертвовать собой ради всех нас!
- Да? – с интересом приподнял голову Пафнутий и окинул желтого добровольца задумчивым взглядом. Кенар задрожал и картинно рухнул в обморок. – Так даже лучше, - кивнул самому себе удав и сграбастал страдальца хвостом.
Прочие поспешили тактично удалиться из комнаты.
- Содомия! – неодобрительно проворчал выглянувший из шкафа ворон и задумчиво добавил: - Но может сработать.
Яйцо словно специально ждало возвращения хозяйки зверинца из свадебного путешествия. Именно в тот день, когда молодожены должны были прилететь с каких-то райских островов, где провели в бурном уединении целый месяц, местами кожистая, а местами известковая скорлупа принялась потрескивать и попискивать. К счастью, началось это с раннего утра, а ведьму с супругом ждали только к вечеру. Поэтому, не слишком беспокоясь о хозяйке, ее питомцы дружно собрались вокруг корзинки Пафнутия, полтора месяца не двигавшегося с места и честно высиживавшего василиска. Ну, или что там от кенара получиться может.
Сам Люциус изображал отчаянное беспокойство за будущего младенца, заламывал крылья, закатывал глаза и время от времени взрывался звонкими истеричными вокализами. На них давно все перестали обращать внимание, сосредоточившись на яйце. А вот оно-то как раз на трели папаши реагировало хоть и бурно, но явно неодобрительно: начинало дрожать, причем не перспективно, а мелко и злобно. В итоге Люциус допелся: в какой-то момент младенец не выдержал, затрясся особо интенсивно, и яйцо разлетелось мелкими ошметками. Один из них прицельно угодил в голову кенара, сбив певуна на самой высокой ноте.
Прочие болельщики успели залечь за всякие мебельные брустверы и прикрыть головы. Даже полоз каким-то немыслимым образом свернулся в узел. Когда барабанная дробь осколков стихла, обитателям ведьминского дома понадобилось еще несколько мгновений, чтобы прийти в себя и начать осматриваться.
- Ну? И где наш малыш? – первой не выдержала Зимфира. Уделяя не слишком много внимания собственному многочисленному потомству, она, тем не менее, обожала посюсюкать над чужими отпрысками. – Где наш василисик?
Все бросились к корзинке. В ней, утрамбованный в правильный шар не хуже броненосца обнаружился Пафнутий. Но ни головы полоза, ни его хвоста в этом клубке видно не было – хорошо спрятался.
- И-и-и?.. – растерянно пропищала Фаня, озвучивая общее недоумение.
- Может внутри, - неуверенно предположила Кларинда и ткнула Пафнутия лапой. Тот недовольно заворочался.
- Отомри уже, змеище! - рыкнула Матрёна.
За долгим, мучительным, но завораживающим процессом самораспутывания полоза наблюдали с нетерпением и откровенным интересом, искренне надеясь, что где-то там, в клубке из одного удава обнаружится долгожданный младенец. Увы, Пафнутий снова стал нормальным, а не какой-то мокрицей-переростком, но маленького василиска в недрах его колец не оказалось.
- Надо искать, - постановил Баюн, и зверье послушно разбрелось-расползлось по комнате.
Только нахохлившийся Конрад ехидно взирал на суету с высоты своего положения, да еще Люциус предпочел и дальше симулировать глубокую кому, чтобы не затоптали от усердия.
Спустя час ведьмины питомцы снова собрались вокруг корзинки Пафнутия. Растерянные, озадаченные, подавленные. Василиска не было. Идей – тоже. Слова остались только нецензурные, но озвучивать их в присутствии грозного ворона и трепетного кенара никто не решался. А с проблемой разбираться следовало срочно! Это ж вам не мышонок-котенок какой-нибудь. Это ж василиск! Как зыркнет, так, считай, все вокруг в камень превратятся. Страшно, между прочим.
- Хор-р-роши! – каркнул Конрад после минуты тягостного молчания. – Р-р-родители! Вам только детей довер-рять!
Баюн вздыбил шерсть и зашипел – он категорически не выносил критики в свой адрес. Но скандала не случилось. Ворон подхватил что-то, со шкафа, спланировал вниз и уронил ношу прямо в центр корзинки, которую полоз пока не успел занять. Зверье в едином порыве прянуло вперед, разглядывая подарочек.
Крошечное, не больше двухнедельного котенка, существо, представшее их глазам, меньше всего способно было вызвать ужас или паралич. Нет, василиска оно, хоть и отдаленно, но напоминало чешуйчатой шкуркой, цыплячьим тельцем и длинным змеиным хвостом. Всю картину портили покрытые нежным пушком лимонного цвета крылышки и три таких же перышка на макушке – то ли хохолок, то ли челка. И еще глаза: большие, черные они не походили ни на змеиные, ни на птичьи.
Монстрик обвел толпу потенциальных нянек любопытным взглядом, от которого никто и не подумал закаменеть, по-кошачьи почесал лапой затылок. А потом надул горловой мешок и нежно закурлыкал.
- Ты ж моя пусечка! – умилилась Зимфира.
- Красавчик! Умничка! Весь в меня! – зачирикал Люциус.
- Хорошенький какой! – пискнула Фаня.
- Дите – дитем, - растерянно повела хвостом Кларинда.
- Щенок-сосунок, - подтвердила Матрёна.
- И не страшный совсем, - счастливо выдохнул Филя.
- Чудо канареечное, - покачал головой Леонард.
- И чем он нам поможет? – задумчиво вопросил пространство Пафнутий.
Баюн посмотрел на обалдевающих родительски инстинктом соратников и печально подвел итог авантюры:
- Неформат!
Непонятно с чего, но поначалу все решили, что столь нестандартный образчик василиска – существо неразумное. Но пока шел военный совет на животрепещущую тему «чем кормить, как растить», ненароком отвлеклись от младенца. Тем более что тот был занят вполне мирным делом – корзинку обживал. Поэтому когда на полную мощность загрохотал выстрелами и взрывами телевизор, звери снова залегли в укрытия, не сообразив сразу, откуда шум. Но тут звуки боя резко приобрели несколько иное звучание. Первой поняла, что именно слышит, Кларинда – она была поклонницей «Рамштайна». За ней с любопытством высунулся Леонард, тоже считавший себя меломаном. Остальные, заметив, что лиса и петух передумали бояться, потянулись следом. Только Люциус предпочел снова свалиться в обморок – любую неклассическую музыку он считал надругательством над искусством.
Зимфира, как самая шустрая, первой допрыгнула допульта, благо, дитё о нем забыло, наслаждаясь тяжелым роком. Но вот грохот стих, маленький василиск недоуменно заозирался, не понимая, почему его лишили этой прелести, и обиженно поджал задрожавшую губу.
- Маленький, ты испугался шума? – попыталась успокоить его Зимфира.
Чешуйчатый ребенок отполз от нее, пятясь задом и цепляясь за мебель хвостом, нахмурился еще сильнее и, немного подумав, сообщил:
- Сама дура!
- Хм… Говорящий, однако, - озвучил всеобщее замешательство Пафнутий.
Все разом загалдели, и спор о воспитании пошел на новый виток. Решил его сам василиск, попытавшись опрокинуть на себя книжную полку.
- Попала наша киса, - злорадно тявкнула Матрёна. – Ваш выход, сказитель.
Баюн презрительно дернул загривком и пошел выгребать мальца из-под завалов знаний. Сказки сказывать он любил, а книжки читать и того более.
Через пару часов Баюн изрядно охрип, а дитё доросло до размеров Леонарда.
- Все, не могу больше! – кот пошатываясь двинулся к любимому креслу. – Дальше сами.
- Ух ты, какой большой! – восхитилась Фаня, выглянув из норки.
- Ага, - зевнул Баюн. - С питанием определились: наш мальчик кушает информацию, - запрыгнул в кресло и обвел взглядом тех, кто успел заинтересоваться происходящим. – И он – обжора! Так что, не отлынивайте. А меня попрошу хоть какое-то время не беспокоить, я все-таки не радио.
- Да кто ж, кроме тебя ему столько читать станет?! – возмутилась собака.
- Ну покажите что-то прикладное, - отмахнулся котище. – Что, вас самих всему учить надо? Разберетесь. А я сплю.
- Подрос – хорошо, - с сомнением покачал головой Леонард, когда все столпились вокруг брошенного котом ребенка, - но что-то не похоже, чтобы взглядом в камень превращать научился.
- А надо? – удивился детеныш.
- Надо! – в один голос ответили Пафнутий, Леонард и Люциус.
Лиса смерила их недовольным взглядом и тихо рыкнула на петуха:
- Не тебе, трус, претензии высказывать! – и нежно обняла хвостом чешуйчатое недоразумение. - Пошли, малыш, расскажу тебе о доме и объясню, что можно, что нельзя, - вздохнула и подтолкнула ребенка к двери. – А этих оболтусов не слушай, они только советы давать горазды. Всему ты научишься. Со временем.
Ну, на счет «нельзя», это она, конечно, понадеялась. Неформатный василиск, внезапно и со всеобщего одобрения ласково поименованный Васенькой, оказался существом любопытным и практически неуправляемым. Управлять им не получалось по очень простой причине: не имело никакого смысла что-либо ему запрещать, поскольку, изучив нечто новое, Васенька тут же терял к нему интерес. Ну и зачем запрещать делать то, что он все равно делать больше не будет по собственной инициативе? А вот предугадать, куда неугомонное чадушко понесет в следующий момент и что заинтересует непоседу, было невозможно.
Терпения лисицы хватило часа на полтора. За это время дитятко осмотрело, обнюхало и даже на зуб попробовало едва ли не каждую вещь в холле, в кухне, в кабинете хозяйки, в ее, то есть теперь уже не только ее, конечно, спальне и в обоих санузлах. Комната для гостей отчего-то василиска не заинтересовала. Наверное, потому что рядом находилась лестница в подвал, куда малыш и попытался скатиться. Вот уж чего допустить никак нельзя было. Там же лаборатория ведьмы!
Весь зверинец, оказавшийся поблизости, встал грудью на защиту опасного знания. Малыш расстроился. Ему же было интересно!
Спасло положение то, что заскрежетал ключ в замке – вернулась хозяйка с новым мужем. И объяснять, как опасно появляться пред ее светлы очи, кинулись все, кто не был занят. Васенька невозмутимо выслушал страшные сказки о ведьме, покивал и задумался…
Встречать хозяйку отправились Матрена и Баюн – кому, как не им, изображать простых домашних животных. Причем последнего пришлось будить в авральном порядке, и довольным кот не выглядел. Но чего не сделаешь ради общего блага? Пришлось стрелой нестись в холл, кидаться под ноги хозяйке, тереться об них и умильно мурчать, при этом старательно донося до дурной ведьмы мысль, как она неправа и как снова сглупила, подставив всех. Счастливая новобрачная претензии слышать не желала, а потому у нее прорезалась избирательная глухота. Матрёна тоже не подвела: обпрыгав и облизав хозяйку во все места, до которых смогла достать, псина недовольно заворчала на муженька. Но тот, смерив ее презрительным взглядом, не впечатлился – уж больно мелкая. Ну, по сравнению с этим громилой и Змей Горыныч крупным бы не выглядел.
- Вот же! – муркнул в ухо вечной соперницы Баюн. – Опять ее на богатырей потянуло. Никак молодость решила вспомнить.
Матрена согласно гавкнула.
- Мотенька, ну не ругайся милая, вот увидишь, вы подружитесь, - потрепала по голове псину хозяйка и показала комиссии по встречи средний палец из-за спины.
Обещание страшной кары заставило собаку попятиться, а кота сдавленно зашипеть. Где-то, невидимый, вторил ему Пафнутий, зашуршали, запищали под полом напуганные мыши, с возмущенным рыком кукарекнул петух, звонкая барабанная дробь выдала обиженную Зимфиру, раздраженно тявкнула лиса, а Люциус так разнервничался, что извлек из своего золотого горла нечто совершенно немелодичное. Даже ворон внес свою лепту в тихий гам дома ведьмы.
- Ой какая красивая тетенька! А что это за зверь с ней рядом? Ее еда? – добавился в общую какофонию звонкий детский голосок.
Следующие две недели стали для зверей тяжелым испытанием. Мало того, что большинству приходилось прятаться от нового мужа хозяйки, так еще всем коллективом нужно было выправлять хвосты ей самой. Влюбленные ведьмы такие рассеянные! То она милому своему в кофе вместо сахара порошок из костей зомби-девственницы ложками сыплет, то сулемой борщ посолить пытается, то вместо оливкового масла салат декоктом от мозолей полить норовит. Как-то в последний момент перед приходом мужа с работы чистоту навести решила. Пустила веник и тряпки по всему дому гулять, а тут супруг как раз заявился. Пришлось Баюну с Матрёной драку кошки с собакой изображать, отвлекать на себя внимание. Разошлись, раздухарились, все друг другу припомнили – потом два дня выдранные клочья шерсти назад приращивали.
Ну и, разумеется, свое секретное оружие никто показывать хозяйке не собирался, хоть она и проявляла нездоровое любопытство с момента приезда. Незнакомых голосов в собственном доме терпеть не желала. Но зверье стояло насмерть, всем своим видом демонстрируя, что не понимает, о чем речь. Мало ли, что там счастливой ведьме с влюбленных глаз послышалось, а никто никаких детей в этом доме отродясь не видел.
А василиск Васенька стремительно рос. Читать он научился на второй день жизни и больше не беспокоил никого по этому поводу, явно получая удовольствие от самообразования. Позднее решил поближе познакомиться с телевизором, но быстро определили его как жвачку для мозгов и забросил. А потом открыл для себя Интернет и оказался надолго потерян для общества. Правда, дотошная Кларинда посчитала нужным заблокировать все сайты с контентом «восемнадцать-плюс». Оружие он там, или нет, а есть вещи, которые ребенку знать не положено!
На данном этапе создавшаяся ситуация была почти идеальной: малыш не совал нос, куда не просят, и не попадался на глаза хозяйке. Та тоже немного успокоилась, вроде даже поверила, что детский голос ей послышался. Вот только Зимфира с Люциусом оказались в оппозиции к остальным. Первая считала, что ребенку нужны подвижные игры, а второй требовал дать малышу нормальное музыкальное образование. Но тут уж их никто не поддержал: ни петь в голос, ни носиться по дому василиску было никак нельзя.
Но, разумеется, сиднем сидеть дите не могло и не хотело. Время от времени его приходилось отлавливать в самых неожиданных местах и спешно прятать от ведьмы и ее супруга. Причем последний почему-то стал вызывать у Васеньки нездоровое любопытство. Как-то малыш даже умудрился попасться мужику на глаза!
- Что за? – потряс головой новый муж хозяйки. – Я ж вроде не пил…
Хорошо, Баюн подоспел, и супружник решил, что это ему кот не так глянулся. Зверь же даже стерпел, что ему прилетело тапком, и не попытался расцарапать наглую рожу. Чего только не сделаешь ради благополучия ребенка!
И все-таки однажды за чадом не доглядели. День выдался на удивление спокойным: хозяйка дома разносолов не готовила – у них с мужем романтическое свидание в ресторане намечалось, и по этому поводу ведьма вдруг решила не рисковать с собственными декоктами и отправилась в город наводить красоту в обычном салоне. Васенька с утра как ушел в Интернет, так и не обещал вернуться. Звери расслабились, занялись каждый своим делом. Вот ту-то непоседа и улизнул в подвал.
Как стало известно позднее, будучи существом магическим, на иллюзию полок с домашними заготовками он внимания попросту не обратил. Дверь в лабораторию вскрыл изрядно подросшим, как и все остальное, когтем. Принюхался. Осмотрелся. И влюбился. Книги по зельеварению, которые хозяйка штудировала всю свою сознательную жизнь, василиск проглотил за пару часов, и тут же перешел от теории к практике. О нет, юный гений ничего не взорвал, не перебил ценную химическую посуду, не смешал несовместимые ингредиенты и не уничтожил готовые снадобья. Он просто решил поэкспериментировать, радостно обнаружил в составе некоторых декоктов различные жидкости и частички тела василиска и понял, что это судьба. Нужно же было наконец научиться превращать в камень странного типа, который все время крутился возле красавицы-ведьмы, а пока не получалось. Если не взглядом, то хоть так, решил Васенька и принялся за дело.
То ли начинающему экспериментатору не хватило опыта, то ли сказалось, что василиском он был неформатным, но результат, хоть и потрясал, никак не вязался с конечно целью. Превратить в камень хоть кого-нибудь так и не получилось, зато сам Васенька с помощью инновационного зелья научился перекидываться в любое живое существо.
Повезло, что хозяйки не было дома, и переполох, который устроил василиск, появляясь то в личине Баюна, то Пафнутия, а то и Кларинды, так и остался тайной зверинца. Но нервы своим нянькам малыш в тот вечер потрепал изрядно. Особенно, когда узнал, что никто его обратно в такую заманчивую лабораторию пускать не собирается. Питомцы ведьмы впервые столкнулись с детской истерикой и обнаружили, что не имеют представления, как с ней бороться. Васенька рыдал и не желал успокаиваться.
- Извер-р-рги! – не выдержал Конрад. – Запр-р-рещать все гор-р-разды! Р-р-развлеките р-р-ребенка!
Ребенок, достигший уже размеров взрослого волкодава, тут же заткнулся – ворона он уважал и побаивался.
- Малыш, нельзя все время только поглощать информацию, - вздохнул Баюн. – Давай я тебе, что ли, сказку какую включу посмотреть. Разгрузи мозги, развейся, - василиск с ненавистью зыркнул в сторону телевизора. – Ну, или почитать дам, - понял свою ошибку кот.
Васенька понурился, но подчинился, еще не зная, что в его образовании началась новая эра.
А тем временем, новый муж ведьмы начал потихоньку обживаться в доме и демонстрировать свое истинное лицо. Для начала громила стал делать вид, что приходит с работы уставшим, и заваливаться в гостиную, к телевизору. В ту самую гостиную, которую издавна облюбовал для себя зверинец. Теперь, едва голос молодого супруга раздавался в доме, приходилось спешно прятать корзинку Пафнутия под диван (желательно вместе с ним самим), Конраду скрываться за высокой резной короной любимого шкафа, Зимфире и Леонарду удирать во двор через окно, а Фане и Филе – в норку, да еще Васеньку утаскивать в какое-то безопасное место, подальше от книжных полок. Только Кларинда, несмотря на свое вопиющее лесное происхождение, никуда не девалась, а гордо устраивалась на специальной подставке, изображая из себя шедевр таксидермиста. Должен же был кто-то следить за ненавистным новым мужем! А то ж завел привычку Баюна с Матрёной из комнаты выгонять, ирод!
В выходные хозяйке еще удавалось заставить его хоть что-то сделать по дому: дрова там наколоть, газон подстричь, крышу подправить, но уже стало понятно, что эти простые занятия не предел мечтаний для мужика. И началась заранее спрогнозированная осада: «А давай переедем в город, а дом оставим в качестве дачки». Ведьма пока держалась, ласково напоминая супружнику, что никогда не планировала покидать насиженное место. Ну действительно, куда ей в город-то? Здесь и лес рядом – травки, мухоморчики собрать можно. Опять же друзья вокруг: леший в гости заглядывает, водяной из соседнего озерка по канализации приплывает, кикиморы посплетничать наведываются. К тому же нравы деревенские простые: с закатом – спать, чтобы встать по утренней зорьке. Вот и может хозяюшка в полночь на метле вылететь на шабаш, ничего не опасаясь. Да и заметит кто – слова не скажет, привыкли давно. А город-то никогда не спит, народ там не пуганный, не забалуешь. К тому же даже самые продвинутые клиенты охотнее верят в способности хозяйки, видя любовно созданный антураж и вокруг дома, и внутри. А приехать за какие-то сорок километров кому ж теперь в тягость.
Нет, звери не сомневались, что легко новобрачная не сдастся, проверено уже. Но и в муже своем души и всего остального не чает – от супружеского долга тот не отлынивает, а ведьме иного и надо: силушка волшебственная прибавляется. Хорошо так прибавляется, активно. Еще бы звукового сопровождения поменьше, а то намедни еле оттащили Васеньку от двери спаленки – решил, что страшный зверь муж прекрасную хозяюшку сожрать пытается.
Вот только дергаться она из-за его «предложения» все равно начнет. А дерганная ведьма – это ж не каждый вытерпит! Это ж она такого наколдовать может! Сгоряча-то, да по расстройству, да при той силе, что набрала. Лет пятьдесят назад так Макара, домового довела: не выдержал выкрутасов и сбежал аж в соседнее село. До сих пор новый хозяин не приманивается. И кто окажется следующим? Нет, народ, конечно, собрался не простой – стойкий и сообразительный, вот только ставку в этот раз сделали на василиска, а тот, во-первых, не дорос еще, а во-вторых, вообще неформатный. Что-то еще из всего этого выйдет?
Васенька о переживаниях своих нянек не знал, он счастливо осваивал ранее неизведанный пласт сомнительных познаний. Каждый отдыхает и веселится по-своему, а значит, и под развлекательной литературой любой книгочей подразумевает что-то свое. К примеру, не посмев ослушаться настоятельной рекомендации Конрада, юный василиск из чистого упрямства осилил Старшую и Младшую Эдды, но так и не понял, где смеяться. Зато над «Микромегасом» они с Пафнутием, который, собственно, и посоветовал повесть, хихикали вместе. Ну вот такое у них одинаковое чувство юмора оказалось. Чешуйчатое, наверное. Фаня и Филя подсказали почитать сагу о Гарри Поттере. Ребенок ушел в процесс дня на два, а потом долго вздыхал о том, что волшебники в реальном мире совсем не похожи на сказочных.
Новое занятие умиротворило Васеньку настолько, что каждый счел своим долгом посоветовать ему любимые книги – все же, чем бы дитя ни тешилось, лишь бы ведьме на глаза не попадалось. А оно и радовалось, безропотно читая все, что рекомендовали. Загвоздка поначалу вышла с Зимфирой: как-то не вдохновили мальца «Колобок» и «Теремок».
- Эх, совсем ты у нас большой стал, - умильно вздохнула крольчиха. – Наверное, и книжки тебе уже взрослые нужны.
- Сказки взрослые, - поправил ее Васенька. Все же, как волшебному существу, обычный быт людей не был ему интересен.
- О да! – воскликнула Зимфира, зарделась и вывалила на дитятко самое дорогое – несколько десятков томов серии «Любовь и магия».
К несчастью, Кларинды поблизости не оказалось, и наложить вето на произведения с маркировкой «восемнадцать-плюс» было некому. А Конрад, наблюдавший за безобразием со шкафа, только ехидно посмеивался.
Васеньке не спалось. Он вообще с некоторых пор начал маяться бессонницей и странным томлением. Особо в глаза это не бросалось, но бдительная лиса приметила неладное. Оттого и устраивалась на ночь где-нибудь поближе к василиску. А тот ворочался и сопел, заставляя чуткую Кларинду вздрагивать и просыпаться.
Вот и в этот раз она сразу открыла глаза, едва раздался слишком уж активный шорох. И не зря! Потому что Васенька поднялся, тяжело вздохнул и побрел в неизвестном направлении. Лисица тут же вскочила, метнулась в кухню и разбудила Баюна – побоялась, что одна с переростком не справится. Хорошо было бы, конечно, и полоза привлечь к общему делу, но того поди вытащи из-под дивана. Вдвоем они нагнали василиска аж у хозяйской спаленки. Точнее, не успели нагнать, лишь увидели, как тот бесшумно приоткрыл дверь и скользнул внутрь.
Из спальни раздавались томные стоны. Лисица схватилась за сердце. Кот передернулся и обреченно вздохнул.
- Какой кошмар! Чему они ребенка научат?! – надрывно прошептала Кларинда. – Васеньке подобное видеть рано! Надо спасать!
Баюн хоть и не разделял паники, бросить подругу в ответственный момент не смог. Распластавшись по полу, звери просочились в комнату, и тут же коту пришлось затыкать лисе пасть, чтобы не выдала их присутствия. Он и сам едва сдержался. Потому что вместо чешуйчатого чудика с канареечными крылышками у стены стоял эльф. Самый настоящий! Высокий, стройный, прекрасный, с длинными ушами и вселенской печалью во взоре! Стоял и смотрел на творящийся в кровати разврат так, словно у него сердце кровью обливается от этого зрелища.
Кларинда икнула. Баюн утробно взвыл. Но их голоса потонули в восторженном крике ведьмы. Лиса приподняла голову, надеясь увидеть на кровати счастливо достигших пика любовников, но икнула снова. Новый муж продолжал честно выполнять супружеский долг, а хозяйка застыла, восторженно глядя на дивное видение у стены. Вот она выпростала руки из-за спины супружника, потянулась к сказочному красавцу. Эльф грустно улыбнулся, покачал головой, с отвращением посмотрел на мужчину, потом укоризненно на женщину, тряхнул гривой льняных волос и… исчез!
Ну, если честно, просто превратился в полоза и скользнул вдоль плинтуса к двери, попутно сгребя хвостом застывших в ступоре лису и кота.
- Васенька! – выдохнула Кларинда, когда они оказались на безопасном расстоянии. – Васенька, ты что сделал?!
- Ну… - задумчиво протянул василиск, снова принявший свой собственный несуразный облик, - кажется, у меня почти получилось.
- Что?! - взвыли его няньки на два голоса.
- Ну вы же видели, она почти окаменела. Не до конца, правда. Видно, я был недостаточно совершенен, - вздохнул понуро. – Надо поработать над образом, - кивнул сам себе.
- Хм… - Баюн нервно лизнул пару раз спину, прищурился и посмотрел на «секретное оружие». – Вообще-то планировалось, что в камень должен превратиться муж, а не наша ведьма. Она нам нужна живой и действующей.
Васенька презрительно фыркнул.
- Не каждое решение можно описать линейной функцией, - глубокомысленно изрек он и добавил: - Если она будет думать обо мне, а не о муже, и каждый раз застывать в самый ответственный момент, он сам от нее сбежит.
- Скорее, начнет ходить налево, - пробормотал кот.
- Тоже выход, - внезапно одобрила Кларинда. – Уж компромат-то на него мы собрать сумеем.
- Да? – не сдался Баюн. – А какие истерики потом терпеть придется, ты подумала? Из депрессии ее тоже, между прочим, нам вытаскивать. Можно подумать, не знаешь, что она в таком состоянии наколдовать может!
- Лучше терпеть истерики, чем очередного мужа! – отрезала лиса. – Уж они точно ее в город сманивать не станут! И с депрессией справимся. На шабаши пару раз выгоним, слетает и успокоится.
Васенька хмыкнул, но свое мнение высказывать не стал, хоть оно у него явно было. Вместо этого он развернулся и побрел к лестнице в подвал.
- Куда?! – взвились звери, скорее по привычке, чем по делу.
- Зелье варить, - не смутился василиск. – Нужное. И передайте там всем, чтобы не беспокоили и не мешали. Чем лучше у меня получится, тем вернее избавимся от этого… мужа! – сказал, словно плюнул.
Лиса и кот растерянно посмотрели ему вслед. Переглянулись. Покачали головами.
- Совсем вырос, - констатировал Баюн, и Кларинда согласно тявкнула.
- Дамы и господа! – Баюн запрыгнул в любимое кресло, вальяжно в нем развалился и довольно прищурился. – У меня для вас приятнейшая новость! – он обвел взглядом честную компанию, убедился, что все внимают, затаив дыхание, и изрек: - Наша дорогая хозяюшка только что выставила из дому своего благоверного. С концами!
Зверинец радостно взревел. Наверное, если бы носили чепчики, принялись бы кидать их в воздух. Но, за неимением головных уборов, питомцы снова одинокой ведьмы попросту пустились в пляс. Ну, кроме Люциуса – тот запел что-то бравурно-торжественное.
Котище подождал, пока все успокоятся, и продолжил:
- И за столь благополучный… хе-хе!.. исход – во всех смыслах этого слова – мы должны благодарить нашего нового друга и соратника Васеньку!
Домочадцы ведьмы снова издали дружный счастливый рев и попытались полезть к неформатному плоду эксперимента с объятиями и поцелуями. Не преуспели. Не нашли попросту. Потому что никакого василиска в комнате не было. Зато, подпирая плечом косяк, у двери внезапно образовался эльф. Он был прекрасен, как могут быть прекрасны только сказочные персонажи. Да-да, именно те, которые бывают только в сказках. Ну не в жизни же! Прекрасен настолько, что зверье попросту остолбенело, а Люциус традиционно упал в обморок – от зависти.
- Васенька! – первой отмерла лисица. – Это совершенство!
- Ага, я в курсе, - улыбнулся эльф, заставив затрепетать все без исключения сердца зрителей.
- Но… как?! – потрясла головой Матрёна. – Как ты нашел это… этот… эту форму?!
- О! За это надо благодарить Зимфиру, - эльф слегка поклонился крольчихе, отчего та едва не потеряла сознание. – Она дала мне чудесные книжки, из которых я извлек статистическую информацию о том, что женщинам вообще и ведьмам в особенности нравятся эльфы и драконы. Ну, еще некроманты иногда, но я подумал, что поначалу хозяюшка может и испугаться. Или за конкурента принять. В общем, не хотелось бы. Дракон в человеческой ипостаси с первого взгляда не определяется, так что тоже не годился. Пришлось остановиться на эльфе.
- Офигеть! – качнул хвостом Пафнутий. – У тебя получилось.
- М-да-с! – подтвердил Баюн. – И мне кажется, теперь не грех и с хозяйкой его познакомить.
- Не стоит, - махнул головой эльф, рассыпая по плечам белокурое богатство, и таинственно замерцал нечеловеческими глазами. – Я сам.
- Уверен? – с сомнением произнес Леонард.
- Разумеется, - пожал тот плечами. – Не маленький, справлюсь. Пора уже переходить от теории к практике. Да и зря я зелье варил, что ли?
- А что за зелье? Для красоты? – Зимфира и Фаня аж подались вперед, в тайниках души надеясь, что прекрасный эльф согласится и с ними поделиться таким полезным декоктом.
- От наследственности, - небрежно бросил тот, подмигнул своим нянькам и скрылся за дверью.
- Хм… - изрек Пафнутий и стыдливо спрятал голову в собственных кольцах.
- А знаете, дамы и господа, - задумчиво произнес Баюн, - кажется, у меня для вас есть странное сообщение. Подозреваю, у нашей хозяйки скоро появится новый муж. Вот только не уверен, что нам стоит из-за этого переживать.
- Ай, да брось! – неожиданно благодушно отозвалась Матрёна. – Чай не чужие, договоримся.
И все согласно загомонили.
- Дур-р-рдом! – тихо каркнул Конрад, но его никто не услышал.
КАМЕНА. СТРУННЫЙ ПОРТРЕТ
КАМЕНА. СТРУННЫЙ ПОРТРЕТ
Не в ритме, не в мелодии, не в нотах –
В изысканном звучании своем
Виоль д’амур зовет ко мне кого-то.
А может, это вместе мы зовем?
Лишь трепет струн, не ведающих пальцев,
Чурающихся натиска смычка.
Поет любовь о психах и скитальцах,
И плата за нее – невысока.
Так будем же жестоко-откровенны!
И выбирая из возможных зол,
Смиримся с тем, что умерли камены
И в Брешии не делают виол.
Мартовское утро зябнет тусклым солнцем. Мы не очень любим зимы. Мы – дети тепла, дети весны. Любим простор, но привязаны к своим источникам. Даже, когда они давно утоплены под камнями городских мостовых.Хотя какое теперь «мы»? Если где и остались мои сестры, они так же не могут покидать свои родники, так же невидимы ни для кого, так же одиноки.
Воскресенье. Брешианцы идут к мессе. Мне не хочется думать о Едином Боге, которому возводят храмы теперь. Кто я ему? Чудом сохранившийся листок на мертвом древе забытого пантеона. Но церковь, построенная великим Амадео[1] сравнительно недавно, около полутора сотен лет назад, приворожила меня. Нет, я ничем не помогала Джованни, он сам. Вот когда привезли боттичино – трепетно-белый мрамор, что добывают в карьерах за городом, и Педони[2] наметил детали простеньких барельефов, мне стало грустно. Изумительные обводы здания нельзя было портить чем-то невзрачным. А ведь я видела, что скульптор мечтает о большем! И отозвалась. Пусть нас и отождествляют с греческими музами, но мы не они. Скорее, нимфы. И все же, все же... Кое-что дано и нам. Джангаспаро был немолод и религиозен, мне стоило огромного труда достучаться до его закосневшего сознания. Но когда получилось!.. Фасад собора стал песней, посмотреть на него съезжаются со всех концов Венецианской Республики.
Мерзну напротив этой роскоши, глазею, как входят горожане в церковь святой Марии Чудотворной, и вспоминаю те деньки с налетом грусти. Разглядеть бы нечто подобное снова, отпустить на волю кураж, подвигнуть смертного создать еще один шедевр, а после гордиться собой и радоваться красоте. Размечталась! Брешия давно превратилась в город ремесленников и торгашей. Увы мне. Нужно уходить – под землю, к источнику, с ним мне тепло. Только благодаря его тихой песне, что всегда звучит во мне, я еще жива. Посплю пару недель, а потом вернусь, чтобы погреться уже под настоящим солнышком.
В последний раз окидываю взглядом кружево барельефа. Действительно есть чем гордиться. Педони собирался ограничиться христианской символикой. Птицы, змеи, цветы, фрукты, колосья – это мое, я нашептала ему такие мысли. От искусной резьбы веет весенним теплом, жизнью. Да, мне нужно к теплу, домой. Отворачиваюсь.
И оказываюсь в огне, встретившись взглядом с совсем молоденьким юношей. Ох ты ж! Похоже и нам, каменам, стоит опасаться своих желаний! О Феб, какой азарт творения! Какая жажда созидания! Какая готовность искать и ошибаться! Пока прихожу в себя, мечтая уже не о тепле, а о возможности просто вздохнуть, мальчик-сияние скрывается в церкви. Мне нет хода в храм Единого Бога. Ничего, я не гордая, подожду. Теперь меня это совсем не пугает. Теплые соки жизни мчатся по жилам раскаленной лавой. Привет тебе, Вулкан! С такими потрясениями, пожалуй, и тебя смогу пробудить. Хихикаю от этого глупого предположения, чувствую себя девчонкой, которая впервые получила приглашение на свидание. И солнце уже не кажется таким блеклым. А может, весна успела наступить, а я и не заметила? Впрочем, не важно. Улыбаюсь в предвкушении. Знаю, ждать недолго. Юноше сейчас не до Единого Бога. Он сам чувствует, что может сравняться с богами. О да! Я помогу ему в этом!
До чего же долго идет служба... А, нет, вроде все. Какой-то серьезный господин первым выскочил. Небось по делам спешит. А вот и мой весенний подарочек! Не заставил себя ждать, как я и думала. Ну что, малыш, давай посмотрим, кто ты такой.
Скольжу невидимкой в толпе, спешу за одержимым творением мальчишкой. Узкие улочки сменяются одна другой. Странно! Это квартал ремесленников. Неужели я ошиблась? Впрочем, и среди них встречаются настоящие творцы. Здесь уже почти нет праздных гуляк, мы остаемся в переулке вдвоем. Юноша вдруг останавливается и разворачивается ко мне.
- Могу ли я помочь вам, прекрасная сеньорита? Мне странно, что вы идете за мной. Уж не заблудились ли вы?
Застываю и снова теряю способность дышать. Он меня видит! Он! Меня! Видит! Без моей помощи, без моего желания. Нет, этого просто не может быть! Такое дается нам богами лишь раз за долгую жизнь, и я уже не чаяла, что случится со мной. Ведь боги ушли, их нет больше. Даже сил по собственной воле появиться перед смертным давно не осталось. Как же так?!
Но не время сейчас об этом думать.
Как себя вести? Что теперь принято отвечать в таких случаях? Мысли разбегаются, мечутся. Нужно что-то делать, а я не знаю, что. Еще оглушенная внезапным открытием начинаю лепетать:
- Простите, сеньор, я... я отстала от матушки и сестер... заблудилась... я думала, вы собираетесь срезать путь... и...
Уф! Вроде справилась и не ляпнула ничего неожиданного. Мальчик-вежливость улыбается, но в глазах мелькает раздражение. Конечно, теперь ему придется потратить время на то, чтобы проводить глупую заблудившуюся курицу! А ведь он спешит. Он жаждет творить. Стоп! Если сейчас это чудо отведет меня обратно в оживленный центр, мы распрощаемся и никогда больше не встретимся. Ведь он меня видит! Нет, не желаю!
Отступаю на шаг назад и делаю вид, что нога попала в выбоину. Картинно ее подворачиваю, вскрикиваю и опускаюсь на грязную мостовую. Вот интересно, а как юноша меня видит? Почему моя легкая туника его не удивила? Или еще не разучилась отводить глаза? Может, и не разучилась. Мало что ли охотников до юных нимф в прошлом пробиралось к моему источнику. Кем угодно могу прикинуться, даже не задумываясь об этом. Тогда-то меня видели многие, а то и все. Ну, если не пряталась специально.
- Сеньорита!
Мальчик-галантность бросается мне на помощь. Руки у него сильные. А ладони в мозолях. Кто же он? Умираю от любопытства!
- Ох, я, кажется, потянула лодыжку! – смущенно кошусь из-под ресниц на его лицо и вижу, как оно заливается румянцем. – Простите, я доставляю вам столько хлопот, сеньор...
- Паскуале... Паскуале Бертолотти. Ученик скрипичного мастера Пьетро Санто Маджини[3]. К вашим услугам, сеньорита.
Так вот ты какой! Созидать из убитого дерева то, что станет жизнью музыки... Радость моя, да ты действительно подарок! Я уже предвкушаю, на что смогу сподобить тебя. Наша скрипка станет лучшей в истории! Ты только не выпускай меня из своих рук, держи крепче. А еще: не пытайся от меня избавиться, малыш. Даже не надейся!
- Лючия... – лепечу чуть слышно, так, чтобы якобы названное родовое имя он вовсе не смог расслышать. – Из Вероны.
Уговорить мальчика-наивность пригласить пострадавшую девушку к себе вопреки приличиям оказывается до смешного просто. Мне везет: его учитель в отъезде, Паскуале предоставлен самому себе. И живет он над мастерской. Бедной сеньорите, подвернувшей ножку, не подняться по лестнице. Я, конечно, предлагаю подождать во дворе, пока мальчик-сострадание принесет что-то, чтобы перетянуть лодыжку.
- Как можно, сеньорита Лючия! – возмущается он. - Здесь даже присесть негде! Идемте в мастерскую. Правда, это рабочее помещение, там нечему услаждать ваш взор...
- О, конечно, это самый простой выход! – соглашаюсь с радостью.
Да! Это именно то место, куда стремишься ты, мое восторженное сокровище. И значит, именно там мне нужно быть рядом с тобой. Там ты мне и поведаешь о своих чаяньях. Там я подскажу тебе, в каком направлении двигаться. Там я помогу тебе стать великим.
Мастерская – огромное светлое помещение. В центре – длинный верстак, вдоль стен – стеллажи с заготовками и узкие столики с аккуратно разложенными инструментами. Чисто. В дальней стене низкая, запертая на замок дверь. Паскуале усадил меня на высокий табурет у верстака и убежал за перевязочным материалом. Выскобленная, но все равно неравномерно потемневшая столешница почти пуста. Лишь несколько тонких спилов сосны и клена светлеют на дальнем конце. Судя по размерам – будущие деки альта. Или виолы. Но это вряд ли. Мода на них в последнее время как-то проходит. Все больше по скрипкам специализируются. О! Как моя радость-то назвалась? Бертолотти[4]? С него-то все и началось, помню. Правда, Гаспаро потом предпочитал именоваться да Сало, но не суть. А учитель у Паскуале - Маджини... Забавно! У Гаспаро ученик был с той же фамилией[5]. Впрочем, я плохо помню. Я к да Сало не присматривалась. Еще пребывала в эйфории после общения с Педони. Ну да, мы, камены, такие. Влюбчивые, что ли? Или наоборот – верные? Я, конечно, замечаю всех в Брешии, в ком живет искра творца, но это не значит, что каждый удостаивается моего внимания. Для этого в них должно быть что-то особенное, что-то, что пробудит во мне ответ. Ну не могу я всех подряд творческими порывами одаривать! Для меня это тоже сродни чуду. А в этот раз и вовсе происходит нечто необычное.
Паскуале почти вбегает и явно успокаивается, сообразив, что я с места не двигалась и все так же чинно сижу там, где он меня оставил. Протягивает ровные полосы тонкого беленого полотна – выходную рубашку свою покромсал, что ли? Как мило! – и стыдливо отворачивается. Неужели правда видит меня в одном из тех нелепых тяжелых нарядов, в которых теперь щеголяют горожанки?
- Благодарю, вас сеньор Паскуале, - негромко произношу ему в спину, покончив с перевязкой. – Наверное, теперь мне лучше уйти.
- Может, вас проводить? - неуверенно интересуется он.
- Нет-нет, не стоит! – делаю вид, что пытаюсь встать. Даже поднимаюсь с табурета. И снова на него падаю, закусив губу. – Простите! – немного слез в голосе не помешает, думаю. – Я сейчас, сеньор Паскуале. Подвигаю немного лодыжкой, чтобы разработать, и сразу уйду, не стану вам мешать. Впрочем, не обращайте на меня внимания, занимайтесь своим делом. Я ведь, наверное, вас отвлекаю.
- Сеньорита Лючия... – вижу, как он разрывается между вежливостью и желанием немедленно взяться за работу. – Мне... мне действительно следует кое-что сделать... - и снова краснеет. Очаровательно! – Простите... я...
- Право, сеньор Паскуале, мне так неловко! – перебиваю, скромно потупившись. – Я отняла у вас столько времени. А вы занятой человек... Прошу вас, делайте, что должны. Я буду даже рада увидеть вас за работой. Здесь все так интересно...
О да! Так я и думала. Какой солнечной улыбкой освещается его лицо – от глаз до милых ямочек на щеках! Ну же! Поведай мне, о чем ты мечтаешь, мальчик-азарт.
- Вам... вам действительно хочется знать?!
Да! Да-да-да! Но я лишь киваю. Этого достаточно. В моем взгляде и так хватает искренней заинтересованности, чтобы он начал говорить. О Сол, и ты не способен так сиять! Слушать это солнышко – наслаждение. Рассказывает взахлеб, слова обгоняют друг друга, сбиваясь – смущается и начинает объяснять заново. Поглядывает искоса – понимаю ли. Приходится вставлять реплики, поощрять. А он счастлив. Похоже, поговорить о любимом деле не с кем больше. Не с учителем же. Тот небось и сам вещать да поучать горазд, ему другой болтун в мастерской не нужен. Но рассказывая, юный ученик мастера не забывает выкладывать на верстак инструменты. Назначения половины из них я не понимаю. Задаю наводящие вопросы и, наконец, добираюсь до главного: в отсутствие маэстро, ему впервые позволено сделать инструмент самостоятельно – от начала до конца. Как же мы вовремя встретились, драгоценный мой!
- И над чем именно вы сейчас работаете, сеньор Паскуале?
Косится на меня недоверчиво, а тонкие нервные пальцы поглаживают деревянные заготовки с такой нежностью, что в груди у меня что-то сжимается, чтобы распуститься горячим цветком давно забытого чувства. Трепещу. Страсть творения – ослепительная, всепоглощающая – рвется наружу. Безумие! Еще не время! Что ты делаешь со мной, мальчик-весна?
- Альт, - произносит наконец, и я слышу в его голосе разочарование.
Альт? Альт... Его звуку всегда не хватает объема. Странный инструмент. Вроде не из тех, что ведут основные партии, но есть в его звучании что-то завораживающее. Я бы даже сказала, мудро-глубокое и зрело-чувственное. Может, кто-нибудь и додумается рано или поздно написать музыку именно для этого инструмента. Интересно было бы послушать. Но не здесь и не сейчас. Альт не для мальчика-стремления. Паскуале слишком юн и порывист, чтобы по достоинству оценить возможности плоского, казалось бы, звучания. Он горит, он ищет свершений – мгновенных и прекрасных. Но вот беда: ослушаться мастера и попробовать сделать скрипку – не рискнет. Как же мне увлечь его по пути прозрений и открытий? Как сделать так, чтобы его альт стал единственным в своем роде?
- Мне больше нравятся виолы, - говорю вдруг.
Да, мысль, похоже, не из лучших. Юноша едва заметно морщится. Может, мастер Маджини не делает виол и никогда не учил этому Паскуале? Притворяется, что не услышал моих слов. Начинает рассказывать о деках. Я слушаю и смотрю на его руки. Крошечные стамески не режут, а ласкают дерево, снимая тончайшие щепы.
Мне вспоминается Джангаспаро, его уверенные, сильные движения. Мрамор ластился к резцу, словно жаждал избавиться от всего лишнего, принять завершенную форму. Я слышала крик его восторга, кричала вместе с ним в пароксизме освобождения, почти теряя сознание от страсти свершения.
Здесь все иначе. Ель недоверчива, капризна, но в то же время кокетлива. Отдавая каждый кусочек себя, она словно прислушивается к еще не взятому аккорду, о котором знают только она и мастер. И если Паскуале сфальшивит, белая древесина не простит ему этого. Их мысли, чувства, чаянья должны прозвучать в унисон, и тогда из дерева и мастерства резчика родится музыка. Но не сразу, совсем не сразу. Ель – только первый шаг, первый намек на чувства, которые могут случиться между этими двумя. Она – легкий флирт с обещанием чего-то большего, но важный сам по себе. Потому что здесь и сейчас из первого притяжения и узнавания рождается общий путь свершения.
И я становлюсь елью, не зову и не отталкиваю, предоставляю мальчику-исследователю двигаться вслепую, интуитивно понимая мои желания. Но не подтверждая догадки. О Ювента, сколь щедра ты к нему! Эта робость, смешанная с настойчивостью любопытства, дарит мне головокружительные секунды, минуты, часы упоения своей властью над его помыслами. Время течет меж тонкой еловой стружкой...
Свет мой весенний все же идет провожать меня, и уже не видно в его глазах раздражения. Смотрит совсем иначе, с благодарностью и долей восхищения. Выговорился, восторженный мой, поделился. Привязала я его к себе тонкой ниточкой понимания и сопереживания. Хорошо, начало положено. У площади Лоджии я прошу оставить меня одну, мол, боюсь, как бы матушка не увидела и не заругала. Мнется. Вижу, что не хочет расставаться. Но снова смущен сверх меры. Даже не думай, мальчик-игра, что это наша последняя встреча. Прихожу на помощь:
- Сеньор Паскуале... – взгляд из-под ресниц, просящая улыбка. – А можно... Можно я как-нибудь еще раз приду посмотреть на вашу работу?
- Да! – выкрикивает с радостью и тут же тушуется от собственной несдержанности. – Я почту за честь, сеньорита Лючия, - кланяется вежливо и с достоинством, а глаза горят.
- Завтра? – спрашиваю негромко.
- Да!
Несу это его счастливое «да!» бережно, опасаясь расплескать в мутных водах колодца позади Ратуши, рассеять в соках земли. Мое! Не отдам! Лишь с источником делюсь я своим новообретенным сокровищем, и он укутывает меня теплом, радуясь вместе со мной.
Солнце с каждым днем разгорается все сильнее, весна потягивается, обнимает Брешию, даря садам нежные поцелуи цветения. Блестят глаза элегантных кавалеров, взгляды их с особым интересом провожают дам, ставших вдруг кокетливо-благосклонными к вниманию. В песне бродячего менестреля слышится робкая надежда на взаимность со стороны вероломной возлюбленной. И улыбки, улыбки, улыбки...
Наверное, я улыбаюсь тоже, но этого никто не видит. Я – тень в этой нарядной толпе, бесплотный дух, забытая нимфа. Но я спешу туда, где мое вечное существование обретает мимолетный смысл, где горящий взгляд одержимого творчеством юноши охватывает мои лицо и фигуру восхищением, наполняя жизнью то, чего нет, заставляя и меня саму гореть в огне предвкушения великих свершений. И не только... Не только...
Весна!
Застываю на пороге мастерской и смотрю на Паскуале, наслаждаясь каждой черточкой одухотворенного лица.
- Лючия!
Что с тобой, чудо мое? Что за растерянность, даже искорки страха в глазах? Я ведь чувствую нечто совсем другое. Совсем недавно, вот только что, здесь царили любопытство и отвага, даже на миг воссиял триумф. И вдруг – такое.
А юноша двумя шагами преодолевает разделяющее нас расстояние, хватает за руки, опускается на колени и прижимается лбом к моим ладоням.
- Что случилось?!
- Лючия, я... – поднимает глаза, полные муки, - я, кажется, испортил нижнюю деку. Я... я не знаю, что на меня нашло... Но... она плоская! Это больше не альт!
Плоская? Не альт?
- Виола?.. Виола! – мне становится смешно. Не сдерживаюсь, хохочу. Освобождаю руку и провожу по встрепанным шелковистым волосам мальчика-трепета. – Ох, Паскуале! Это... это так правильно!
- Что?!
- Ну сам подумай. Ты же пока не научился любить альт, чувствовать его. Это и должна была быть виола. Что же еще?
- Правда? – в его вскинутых на меня глазах теплится надежда.
- Конечно!
- Тогда... – он медленно поднимается, но не отпускает мою руку. Его лицо так близко. Вижу, как расширяются зрачки, слышу учащенное дыхание, даже стук сердца. Прочь, Купидон! Весна придает тебе сил вершить свои безумства, но это мое сокровище. Мой дар. Не поделюсь! – Я посвящу свою первую виолу тебе, – выдыхает Паскуале и склоняется ко мне.
Куда же ты денешься, дурачок! Чем бы стал твой безликий альт, если бы меня не было рядом? Все порывы твоей души потонули бы в рутине ремесла, так и не превратившись в искусство.
Легко выскальзываю из почти состоявшегося объятия. Иду к верстаку. Я должна это увидеть! Кленовая дека выглядит совершенно невзрачной. Гладкой и... действительно плоской. Обиженно надуваю губы, слегка поворачиваю голову к остановившемуся за спиной грустному солнышку.
- Она... Она такая простая...
- Да? – он, словно перышком, кончиками пальцев касается моего запястья. Надеется, что не замечу? Ну нет! Или...
Делаю едва заметный шаг в сторону.
- Разве я не достойна большего? – ох, малыш, ты еще не знаешь, что столь пылкие взгляды лишь поощряют женские капризы. А я этим пользуюсь. Беззастенчиво. - Хочу... хочу, чтобы она поражала еще до того, как запоет! – требую с вызовом.
Щурится слегка и улыбается провокационно.
- А что мне за это будет?
Ох-ох-ох! Где ты был, мальчик-ласка, когда мне уже надоело играть в эти игры?
- Ну... – притворяюсь, что задумалась. – Пожалуй, тогда я позволю посвятить мне такой инструмент. А это, – небрежный жест в сторону верстака, - мне не нравится.
- Какая же ты жестокая, Лючия!
- Какой же ты пустослов, Паскуале! – вторю его же тоном.
- Ну, хорошо! Она станет поражать при первом же взгляде. Вот увидишь!
- Посмотрим-посмотрим, – подначиваю я.
А после сижу, подперев ладонью щеку, и снова наблюдаю за его руками. Клен не ель, он более плотный и не столь податлив. Он – как новый рубеж сопротивления невинности даже не домогательствам настойчивого кавалера, а собственным новым чувствам – странным и страстным, будоражащим и пугающим. И мастер сейчас – опытный соблазнитель. Он точно знает, чего хочет, и как этого добиться. Его прикосновения, такие обычные на первый взгляд, попадают в цель, заставляя дерево терзаться неясным предвкушением. Стамески едва скользят по розовато-желтой плоти, играя и, в то же время, усыпляя бдительность. Клен трепещет в растерянности перед выбором: хранить свою древесную суть или сдаться на милость победителя, чтобы стать чем-то большим, достичь неизвестной пока гармонии. А я уже слышу ту чистую ноту, что души дерева и мастера споют дуэтом. Под кожей бегут мурашки восторга.
Плещет по мостовым первая весенняя гроза, жмутся к стенам редкие прохожие, радость источника пробивается из-под земли, покалывает босые ступни. Он веселится, потому что весна и потому что я счастлива. Мне пришлось сделать перерыв в наших почти ежедневных встречах с Паскуале. Мой мальчик-откровение начал делить себя между виолой и мной. Коснулась бы его чела уже скорее своей дланью Минерва! Но разве в пятнадцать лет можно достичь понимания, что, подобно тому, как в любви опасно любить саму любовь, любить в творении лишь вдохновение – смертельно? Для творения. Да и для меня тоже это стало бы поражением. Пришлось дать моему солнышку время остыть.
И вот сегодня я снова невидимкой спешу на свидание с моей упрямой радостью. Почему упрямой? Потому что я до сих пор не видела законченную нижнюю деку. Он прячет ее от меня и обещает, что это будет сюрприз.Смешной мальчишка! Будто мне важно, как она выглядит! Мне хватает того, что знаю, чувствую, сколько себя, своей души он вложил в этот кусок дерева. И все же сгораю от любопытства. Дыхание перехватывает, когда вспоминаю циклю, скользящую по явору цепочкой трепетных поцелуев, и ответный томный изгиб обечайки.
Обечайки мальчик-открытие сделал широкими. На мой вкус, даже для обычной виолы корпус получится высоковатым. Но как же светился от счастья Паскуале, когда показывал мне расчеты! Пожалуй, поверю, что мы уже совершили первый прорыв, создали нечто, до чего, кроме нас, никто не додумался.
Он встречает меня собранным и торжественным. Но нетерпением наполнено все пространство мастерской. Похоже, я наконец увижу обещанный сюрприз. Склоняю голову на бок, закусываю губу, чтобы не рассмеяться. Сколько пафоса! Не выдерживаю и все же хихикаю. Сокровище мое краснеет.
- Ну, показывай!
Он делает шаг в сторону, открывая мне вид на верстак.И первое, что я вижу – обечайка. Нет, не так. Всей радугой весны расцветает сад. Понимаю, что красок как таковых нет, только светло-желтая древесина и вязь выжженного по ней рисунка, но все равно это буйство цветов. Завороженная, делаю пару шагов и беру в руки корпус. На задней деке сад превращается в дремучий девственный лес, одуревший от солнца после долгой зимы, спешащий жить, проявить себя во всей красе во имя любви – быть!
- Скажи что-нибудь, - тихо и напряженно просит Паскуале.
Молчу, потому что нет слов. Да что там слов – дыхания хотя бы промычать что-то не хватает – спазм сдавил горло. Мальчик-росток сумел меня удивить. И покорить.
Горячие ладони ложатся мне на плечи, скользят по шее, к лицу. С нежностью смахивают со щеки предательскую слезинку. Прижимает меня спиной к себе, дыханием касается уха.
Что я творю?!
- Руки! – отпрыгиваю в сторону.
- Недотрога! – вздыхает почти с отчаяньем. – Лючия, разве я так много прошу? Всего один поцелуй! – отрицательно встряхиваю головой, хмурюсь. – Пощади! Я грежу тобой! Ты снишься мне ночами и не даешь покоя днем. Ты со мной, даже когда тебя нет рядом. Лючия! – протягивает ко мне руки, но снова отступаю на шаг. – Я так ненавистен тебе? Скажи. Разбей мне сердце сразу!
Ненавистен? Да ты лучшее, что случалось со мной за всю мою долгую жизнь! Но разве я вправе сказать тебе об этом?.. А разве вправе убить равнодушием?
- Нет, Пако, нет! – срывается с губ, прежде чем успеваю задуматься.
- Что? Как... как ты меня назвала? – на губах его медленно расцветает счастливая улыбка.
Прижимаю ко рту костяшки пальцев. Как я могла позволить вырваться наружу этой нежности? Почему так легко отдала тебе единственную ласку, которую могу позволить? Обнадежила. Обманула. Я ничего не могу подарить тебе за ту страсть, что ты порождаешь во мне, как бы ни хотела. Или могу? Просто потому что хочу. Самую малость. Обещание.
Собираюсь с силами и снова веду партию ветреной кокетки.
- Мой поцелуй дорогого стоит, - обхожу верстак, чтобы оказаться по другую его сторону от Паскуале.
- Назови цену, - щурится, склонив голову на бок. В уголках глаз улыбка – грустная и понимающая. – Я сделаю, что прикажешь.
- Даже невозможное?
- Даже невозможное.
- Заставь струны своей виолы петь без прикосновений пальцев и смычка!
Жестокая шутка. И мальчик-надежда отшатывается, как от удара. Смотрит на меня с укором выброшенного на улицу щенка.
Прости меня!
- Хорошо, - произносит вдруг медленно и с нажимом. – Я сделаю, что ты просишь. Но тогда мне будет мало одного поцелуя. Тогда ты станешь моей, Лючия.
О Фидес! Почему я киваю, соглашаясь?!
Как холодно! Майское солнце нещадно опаляет жаром Брешию, ползет истомой по полусонным полуденным улицам. Мерзну. От одиночества. От обиды. От тоски. Пако, мой Пако! Что ты делаешь со мной, мальчик-упорство, лед мой раскаленный? Даже не могу подойти к окнам мастерской, чтобы хоть одним глазком взглянуть на акт творения. Стоило мне однажды появиться во дворе, ты вышел – решительный и серьезный – и предложил немедленно проводить меня обратно к центру города.
- Я еще не готов встретиться с тобой, Лючия, - сказал, пряча муку за вежливостью. – Я еще не закончил, что обещал, - и с ноткой угрозы: - Но я закончу!
И тогда? Что тогда? Как объяснить смертному, что страсть нимфы не к нему? Нежность, порыв, восторг, экстаз – все это знакомо и испытано, но каждый раз ново, каждый раз затягивает в водоворот чувств, которые кажутся единственными. Потому что создается что-то, чего еще никогда не было. Создается красота. Не божественная – рукотворная. А значит, человек становится богоравным. И сделать его таким можем только мы, камены. И только это дорого нам в людях. А людям в нас не дорого ничего – они просто не видят. Это отголоски наших чувств, нашей жажды прекрасного заставляют их творить.
Когда-то, нимфу, полюбившую смертного, боги проклинали, лишая тела, дара, надежды. Это им, богам было все можно, но не нам. Теперь их нет, даже некому проклясть. Не Единому же! Что ему до меня? И тела у меня нет. И надежды. Остался только дар, бережно хранимый источником. И все же, все же... Паскуале не такой, как все. Он видит меня. Он! Меня! Видит! Особенный мой, мальчик-любовь, отравленный мой кинжал, на что должно подвигнуть тебя присутствие камены рядом, чтобы посмел забрать остатки квазижизни? И почему я заранее согласна все отдать за то, что сейчас ты прячешь от меня в стенах мастерской?
Нет, не могу больше замерзать в ожидании, сгорать в неведении! Проскальзываю в контору состоятельного купца, склоняюсь к сонному, разомлевшему от жары немолодому счетоводу, провожу по его глазам невидимыми пальцами, неслышно шепчу в уши. Сомн, не вздумай увлечь этого сеньора в свои сети! Он не нужен мне совсем отключившимся.
Рука мужчины привычно хватается за перо, макает его в чернильницу. Успеваю положить чистый лист на стол. Каллиграфически выписанные строчки струятся одна за другой. Сыплется песок на непросохшие чернила. Шелковая лента охватывает свиток. Моя случайная жертва выходит на солнечную улицу, останавливает босоного мальчишку. Вот и все. Ты получишь мое послание, глупый Паскуале. И ты будешь ждать меня сегодня вечером. Ведь завтра – ах! – матушка собирается увезти меня обратно в Верону. Сладкая ложь.
Теперь только бы дожить до заката.
Постой, Диес, не убегай, не оставляй меня во власти Нокс! Мы – дневные создания и боимся ночи. Успеть, успеть! Все из-за источника – впервые он не баюкал, а удерживал, словно не хотел отпускать, боялся чего-то. Душный закат. Призрачные всполохи.
Тусклый свет масляных ламп в окнах непривычен. Отчего я дрожу? Чего ожидаю?
Мальчик-решимость, богоподобный мой, творец! Ждет! Почему я не могу вбежать в мастерскую, как прежде? Кураж, вернись! Насмешка, вспомни обо мне! Нет их – ночь переваривает, утробно мурлыча. Только робость и невесть откуда взявшаяся стыдливость, и – предвкушение. Всепоглощающее. Пугающее. Каждый шаг дается с трудом. Дверь кажется невероятно тяжелой.
- Я пришла... Пако!
Не смотрит. И словно не слышит. Поворачивается спиной. Потом – обратно. В руках – виола. Еще не лакированная, покрытая только бесцветным грунтом. Но отчего-то кажется, что она не останется равнодушно-желтой, как скрипки его учителя. Она будет полыхать, гореть в огне. Она станет пожарищем. Мальчик-музыка пристраивает свое творение под подбородок. Глаза закрыты, ноздри раздуваются трепетно и зло. Плавно взмывает рука со смычком. Ладов на этом инструменте нет – как у скрипки, чуткие пальцы вслепую нащупывают мелодию. И...
О Юпитер! Мое весеннее чудо проводит смычком по семи струнам, а отзываются четырнадцать! Он сделал это! Он заставил их петь без прикосновений! Низкий глубокий аккорд с сакральным объемом не-звучания проникает под кожу. Чувствую, что теряю себя, растворяюсь в пении виолы. Голос источника, всегда живущий во мне, тает, исчезает, не в силах сопротивляться тому, во что вложены не только мой дар и любовь творца, но и... моя любовь к этому мальчику-небыли. Закрываю глаза, отдаюсь музыке. Мотив торопится растерянно и удивленно, словно пытается рассказать обо всем, что произошло с момента нашей первой встречи, но вдруг замедляется, наполняется печалью. Как же ты страдал из-за меня, свет мой чистый! Как же плакала твоя душа в страхе перед недостижимым, пока я мерзла под солнцем... Красота пьесы завораживает, даже не сразу замечаю, что Паскуале перестал играть.
Рука со смычком падает, мальчик-ожидание теперь смотрит на меня. Медленно отводит от плеча инструмент, подносит к лицу. Скользит губами по грифу от корпуса к колкам. Невольно подаюсь вперед, словно эти поцелуи предназначены мне. И вижу завиток. Точнее, не вижу. Вместо него – изящная женская головка. Моя? Моя?!
- Пако!
Застывает, не добравшись до искусно вырезанного лика, словно ждет разрешения на новый поцелуй. За ним – не будет возврата.Смотрим в глаза друг другу. А я уже не в силах делить мое сокровище с творением, созданным нашим общим порывом. Делаю два шага. Всего два шага – к нему. Это мой поцелуй!
Мальчик-желание бережно опускает на верстак почти готовый инструмент, распахивает теперь свободные руки для объятия. И я горю. Горю огнем чуда, созданного нами вместе, вибрацией неприкосновенных струн, свершением невозможного. А еще – его нежностью и жаждой. Вечный огонь Весты, коснувшийся меня лишь теперь. Раскрываюсь ему навстречу. Забываю себя. Забываю источник. Забываю дар. Нет их. Стук сердец, шум в голове, дрожь во всем теле, прерывистое дыхание – это есть. Есть мальчик-страсть, есть свобода обретения, дарованная мертвыми богами. Свобода растворяться в любви, звучать волшебной виолой под руками творца, свобода петь всем своим существом о весне и радости.
Крещендо чувств достигает апофеоза. Гимн экстазу мы исполняем в унисон.
Я продолжаю звенеть эхом металлических струн, которых не касалась ни рука музыканта, ни смычок. Как же больно видеть твои растерянность и страх, мальчик-жизнь, счастье мое скоротечное.А потом – осознание. Смотрю глазами-эфами на одинокую слезу, сползающую по твоей щеке. Нежусь от прикосновения пальцев к корпусу. Мне остается только вспоминать, как они ласкали плоть той, которой нет, которой никогда не было. Мы – камены. Мы привязаны к источнику. Мальчик-щедрость, ты подарил мне новый источник. Источник музыки и нескончаемой красоты. Пусть мы больше никогда не встретимся, я счастлива, что навечно останусь теперь в нашей виоле. Знай, она всегда будет петь о любви.
[1] Джованни Антонио Амадео (1447–1522) - итальянский скульптор, инженер и архитектор эпохи Возрождения
[2] Джангаспаро Педони – итальянский скульптор эпохи Возрождения.
[3] Пьетро Санто Маджини- брешианский скрипичный мастер. (16-17 века).
[4] Гаспаро Бертолотти, больше известный как да Сало – брешианский скрипичный мастер 16 века, считается автором современной скрипки, на одном из его творений играл Никколо Паганини.
[5] Джованни Паоло Маджини — итальянский скрипичный мастер. В 1598—1604 годах учился у Гаспаро да Сало. Отец Пьетро Санто Маджини.
ДИПЛОМАТЫ
Боже, какой грим! Кожа серенькая с прозеленью, ушки остренькие, глазки подведены так искусно – любая позавидует. Девчонки вообще за ним бегать должны. Не по дурной влюбленности, а чтобы адресок визажиста достать. И кажутся те глазки огромными, бездонными и чуть растерянными. Мнется он как неродной, словно случайно попал на ролевуху. А еще этот доспех кожаный с фосфорицирующими рунами. Вот ведь, нашелся доброжелатель, который так его расписал и сюда притащил. Видно же, что случайный парнишка, не из этой тусовки.
Да и данные у него ничего так, вполне в роль вписываются: рост под два метра, а кость тонкая. И взгляд, взгляд... Эх, где мои семнадцать лет! Прошли, пролетели, когда о ролевухах и слыхом никто не слыхивал. Когда таких вот мальчиков иначе как пижонами не называли. Потому что у них тогда не эльфы с орками в голове крутились, а джаз и рок-н-ролл. И даже Профессора аполитичным считали, потому что тьма у него с востока наступала. Да кто тогда слышал о Профессоре?!
Смотрю на него и пытаюсь вписать в то восприятие, что было, да прошло. И никак. Не было в моей молодости таких героев: серокожих, хлестких, сильных и ранимых одновременно. А он все мнется. И взгляд дикий, дикий... словно понять не может, куда попал. Так и стоит особняком, даже на отвязных девчонок нервно реагирует, шарахается.
Жалко мне его стало.
- Мальчик, ты чей? – спрашиваю.
- Леди?
Это он мне? Приятно-то как! Нет, для самой себя я все еще леди – где-то там, в остатках былой роскоши, в промельке забытого самоуважения, в смутных воспоминаниях о уже не моей жизни. Но ему-то откуда знать? Или просто воспитанный?
Опускаю глаза долу, словно девчонка. Хорошая все же у нас молодежь. Встречается. Эти вот тоже, ролевики. Могли же нас погнать с пустыря, полицию вызвать, но нет – пришли, поговорили, еще и подыграть предложили. Даже ящик водки поставили Сивому. Чтобы те, кому жизнь уже не игра, а предсмертие, тихо проспали время шабаша. А мы – я, Пантелеймоныч, Доцент и Гиня – поддались искусу, захотели... да что греха таить, подзаработать наши мужики захотели. Им организаторы денежку какую-никакую пообещали. А меня вот кураж одолел. Эх!.. Оттого я сейчас в дранном саване слежу за ролевухой, как болельщик на шахматном турнире. Выискиваю по всему пустырю тех, кто по роли своей помер, не сумев победить, и вою. Вою во всю глотку, что давно уже забыла громкие звуки. Что слова забыла, нормальную человеческую речь. Откуда ей среди нас, бомжей взяться? Мат-перемат да рычание почти звериное. Разве я могла предположить, что доживу до такого?
- Леди? – повторяет серокожий мальчик.
И я пытаюсь вспомнить, как леди должна ответить. Долго пытаюсь. Он хмурится, смотрит на меня недоуменно и даже слегка озлобленно. Выдавливаю из себя слова, сомневаясь в их правильности:
- Откуда ты здесь взялся? Ты не похож на них.
Почему я так решила? Потому что его смущает эта вакханалия? Потому что грим слишком хорош?
- Сам не знаю, - он пожимает плечами, и они опускаются обреченно. – Я был в дипмиссии...
- Где? – переспрашиваю и трясу головой.
Слово врывается в сознание порывом ветра из приоткрытой в прошлое форточки, запахом мира, который утрачен навсегда, мира уже не молодости, но едва расцветающей зрелости, мира сдержанного достоинства, роскошных приемов, трепета острия интриги, словесной эквилибристики на грани судьбоносных решений. Мира, где я была леди.
- Мы ехали в Гондор... – растерянно поясняет мой визави.
- Куда?!! – озноб осознания пробирает до костей.
Зябко кутаюсь в серый саван баньши, выделенный от щедрот организаторами сегодняшнего безумия, и тихо радуюсь, что под ним не по сезону теплый свитер, уворованный Доцентом в секондхэнде из корзины с совсем уж отстойным хламом. Холод напрасно растраченной жизни поднимается изнутри, и только пальцы наивно помнят тепло коленкорового переплета уже тогда раритетного трехтомника, подаренного мужу Макмилланом специально для меня. "Я знаю, ваша супруга любит сказки. Ей должно понравиться", - сказал тогда премьер. Профессор еще только начинал свое триумфальное шествие по миру.
- Это людское царство... если вы знаете...
- Знаю, - отвечаю, сама не понимая, зачем.
- Ну вот... – он молчит какое-то время, словно пропуская через себя воспоминания, пытаясь упорядочить их. – Путь неблизкий... – и снова замокает. А я жду. Мне нравится его вера, его одержимость. Мне вообще этот мальчик нравится, хоть я никогда в этом не признаюсь. Что им до нас и наших оценок? Умная, хорошо воспитанная молодежь танками равнодушия пройдется по забытому величию люмпенов новой эпохи так же жестко, как отморозки девяностых. Просто сделает это вежливо и оттого еще более цинично. Я даже не стану их оплакивать – давно разучилась. Я сама уже прошлое, как не подлежавший ввозу на родину трехтомник, ныне оживший в фантасмогорическом действе. Настоящее играет в ролевые игры, мня себя эльфами и гендальфами. – Там был бивак, - выдергивает меня из размышлений серокожий. – Я так и не понял, чей. Охрана напряглась. Хотела погнать нас дальше, чтобы организовать стоянку в другом месте. Но все устали. Ур-Суртай разозлился и велел устраиваться на ночлег. Сказал, что нам нет дела до других путников, а подойдут – он лично всех в капусту покрошит. Так и решили... Ужин приготовили, поели... Все нормально было... Только мне не спалось... Я не далеко ушел, правда! Но там...
- Там была девушка, - перебиваю зачем-то.
- Да... Откуда вы знаете, леди?!
- Это было бы логично, - усмехаюсь. – Все неправильные истории всегда начинаются с девушки. Красивой, таинственной, говорящей нездешние, но такие заманчивые слова... Зачем ты послушал ее?
Что я несу? Это же из совсем другой сказки...
В северо-западном секторе пустыря, у гигантской не просыхающей даже летом лужи, гордо именуемой Серой Гаванью (А что? Она действительно серая!), намечается побоище. Мне надо быть там и орать во все горло, оплакивая павших. Меня ведь назначили Ниеной. Хотя какая из меня богиня? Баньши я, баньши! Пусть она тоже не из этой истории. Пока не закричу, дурные ролевики не признают своего поражения, не поверят в игровую смерть. Так почему я так уверена, что нужна здесь, а не там?
- Она говорила так складно, так правильно...
- Что? Что именно она сказала тебе?
- Что надо пройти иной путь, чтобы понять путь истины. Что надо посмотреть на мудрость старца глазами ребенка и быть мудрым, когда старость впадет в детство. Что надо увидеть игру, чтобы отличить ее от реальности... Что надо быть, там где быть некому... Вы что-нибудь понимате, леди?
- Да!..
- Да?
- Пошли играть, малыш! Я впадаю в детство, и ты станешь моим проводником в мире абсурда. Кто-то же должен...
- Леди?
- Пойдем. Так будет правильно. Время оплакивать павших.
- Павших? Здесь тоже война?
- Здесь игра, мальчик. Игра в кости судьбы на костях не-живущих. И тебе очень нужно в ней победить. Но на своих условиях.
- Зачем?
- Чтобы пройти свой путь. Чтобы жизнь себя оправдала. Чтобы завтра наступило для тех, кто не верит, что оно тесть.
- Это... это слишком много... для меня... Я справлюсь?
- Ты ведь дипломат, не так ли?
Он опускает взор прекрасных глаз, кожа на серых щеках приобретает буроватый оттенок.
- Ну... – снова мнется. – Пока не совсем...
- Это потому, что переложил все решения на старших. Точнее, они себе заграбастали право эти решения принимать. Разве тебя спрашивали?
- Нет...
- А теперь, считай, и спрашивать некому. А решения нужны, да...
- Но...
- Не бойся, все получится. Чтобы научиться плавать, нужно упасть в воду. Ты же умный, да? И сильный. И ты не один, - подмигиваю. - Я же с тобой, малыш!
Усмехаюсь, чувствуя, как растворяюсь в безумии лицедейства. Спасибо тебе, серокожий ребенок, за то, что почувствовала себя частью игры, в которой мне нет места. Баньши! Плакальщица! Мне нет нужды играть эту роль, она – моя жизнь. Точнее, остатки моей жизни. А еще точнее – все, что мне осталось - оплакивать: несбывшиеся надежды, прежнее величие, нормальное существование с ватерклозетами и горячим душем, с завтраками, обедами и ужинами, купленными или приготовленными, а не найденными в мусорных контейнерах, с чаепитиями и неспешными беседами ни о чем.
Когда-то я была человеком. Личностью. Меня уважали и ценили. Любили... наверное. Потом моя ценность девальвировала до уровня помойки. Так бывает. Особенно часто – во времена перемен. И не мне судить тех, кто забыл о том, что леди остается леди, даже живя на пустыре в картонной коробке. Но этот мальчик почему-то помнил.
Беру его за руку. Она прохладная и сухая. А еще – слегка дрожит. Думаю, не от страха, от волнения. Он действительно хочет сделать все правильно. И не верит, что сможет. Такой юный! И такой мудрый в своей юности...
- Куда мы идем? – спрашивает.
- Если скажу, что в Серую Гавань, поверишь?
- Зачем?! – он резко останавливается и смотрит на меня с недоверием, даже как будто с обидой. – Пусть уходят! Пусть они уходят! – кажется, даже ногой сейчас топнет. – Мы сможем договориться между собой, когда лишь жалкая горстка светлых, где-то в древней чаще останется вростать корнями в нашу землю. Но если не будет Исхода... Почему?! Почему они не могут оставить этот мир людям и Урукхай?!
- Да уйдут они, уйдут! - отмахиваюсь. – Но можно же просто дать им уйти – и все. И не будет светлых. Но и трупов не будет.
- Каких трупов? – он растерянно хлопает глазищами.
- Там война. Игрушечная, глупая. Но ты же дипломат, да?
- Да...
- Так останови ее, эту войну. Я не хочу оплакивать павших.
- В игрушечной войне?
- Умирают всегда наяву. Даже если остаются жить после этого.
- Как вы, леди? – спрашивает он вдруг и смотрит в душу.
Зачем, мальчик, зачем?! Я ведь не прошу у тебя воскрешения. Мне некуда возвращаться, не для чего жить. Мое помоечное посмертие не интересует никого, даже меня саму. Вот свитер теплый, спасибо Доценту. А большего мне не надо. Я ведь даже на свою порцию водки не претендую. Плохо мне с нее. Плохо? Получается я за эту пародию на существование как-то цепляюсь? А он увидел? Почувствовал? Странный мальчик. Я не хочу его бояться, но что-то скребется по спине неприятным холодком.
- Будем живы – не умрем! – отвечаю расхожей идиомой, пряча ужас под бравадой.
Интересно, а дипломаты, отправляющиеся в Гондор, ее знают? Мальчик молчит задумчиво.
Когда мы добираемся до северо-западного сектора, игра уже перешла в мордобой. Всем весело. Даже Гиня оккупировал ветку единственной на всю пустошь ольхи и болоболит что-то с азартом спортивного комментатора. Доцент втихаря прикладывается к бутылке, наблюдая за потасовкой со стороны. А Пантелеймоныч не устоял. Уже дважды. Сначала, когда полез в драку, а потом – когда получил в зубы так, что теперь не может подняться. Как бы не затоптали в общей свалке. Вот его мне точно оплакивать не нужно! Я напрягаюсь и даже не сразу понимаю, что мой юный спутник дергает меня за балахон.
- Что я должен сделать?
А глаза такие напуганные и наивные-наивные. И я понимаю, не видел этот серокожий ребенок крови. Даже такой, что сопливой юшкой заливает лица в пароксизме вседозволенности. Ничего он не видел, этот юный дипломат, выросший под родительским крылышком и постигавший искусство интриги по книгам.
Книги!
Мое сокровище совсем недалеко, нужно лишь обогнуть безумную баталию слева, да и то всего на четверть. Вездесущие ролевики едва ли обратили внимание на наполовину вросший в землю канализационный люк. Это я знаю, что под наплывом почвы ничего нет, сломан тяжелый диск крышки. А еще знаю, на какую точку надавить рычагом, чтобы она легко отскочила.
- Идем, - тяну я за руку своего спутника, - сначала я сделаю тебе подарок.
- Сейчас? Зачем? – он недоумевает.
- Потом ведь может быть поздно, а я так хочу.
- А как же...
Но я не слушаю, а мальчик слишком растерян, чтобы принимать собственные решения. И мы бежим, уворачиваясь от беснующихся в пылу сражения игроков. Бежим настолько быстро, насколько соглашаюься мои старые кости, потому что бойню нужно остановить, а сделать это можем только мы. Нет, он, мой новый серокожий друг, который верит, что ехал с дипмиссией в Гондор. А я? Я верю ему? Да плевать на все! Да!
Падаю в пыль, радуясь, что игра сюда не докатилась. Подходящая ветка находится быстро, и крышка люка отваливается в сторону. Книги я спрятала в этот тайник две зимы назад, когда Сивый экспроприировал на растопку костра всю имевшуюся у жителей пустыря бумагу.
- Держи, дипломат, - протягиваю ему двухтомник «Государя».
- Что это?
Я не отвечаю на дурацкий вопрос. Вместо этого требую:
- Проверь, сможешь ли прочитать.
- «Tutti li stati, tutti e’ dominii che hanno avuto et hanno imperio sopra li uomini, sono stati e sono o repubbliche o principati», - начинает он с третьей или четвертой страницы и вскидывается: - Что такое «республика»?
- Отлично, понимаешь, - усмехаюсь. – Потом разберешься, там в тексте все есть.
А жадность тем временем борется с любопытством и желанием дарить. Как же давно я не отдавала! Не раздаривала себя и жизнь, ее блага, такие неважные, но нужные кому-то... Например, ответным жестом на подарок Макмиллана стало первое издание «Подростка». Премьер обожал Достоевского и за такой презент согласился даже устроить мне встречу с Профессором...
«Моя прелесть» завернута в кусок добротного армейского брезента. Даже просто раскрутить обмотку страшно. Столько всего связано с этой драгоценностью! Сколько нервов было потрачено на нелегальный ввоз в страну этих книг! Муж негодовал, но я стояла на своем. Подарок Макмиллана. Раритет. Любимый сдался. Мы придумали комбинацию. Ради того, чтобы я хранила это сокровище в канализационном люке. Впору засмеяться, но мне хочется плакать. От самого факта существования этих книг. От того, что я готова их отдать. Серокожему ребенку. Мальчику, который считает себя дипломатом. Орку.
- На! - я так и не смогла открыть сверток, а это чудо берет его бережно, словно понимает, какую ценность я ему отдаю.
Разворачивает брезент, роняет грубую ткань на землю. Открывает первый том.
- When Mr. Bilbo Baggins of Bag End announced that he would shortly be celebrating his eleventy-first birthday with a party of special magnificence, there was much talk and excitement in Hobbiton, - читает недоуменно, но с интересом.
- Это история битвы Кольца, - объясняю, стараясь не глядеть на коленкоровый переплет.
Жаба душит! Хочется выхватить книги из тонких серых пальцев, запрятать их поглубже, туда, где теперь уже не найдет никто. Но решение принято, и совесть не позволяет совершить ненужное насилие.
- Я не понимаю, - он вскидывает брови. – Кто такой мистер Бэггинс? Зачем мне о нем читать? И откуда ты, или автор книги знаете, что происходило в Хоббитании перед началом войны?
- Ты прочитаешь это потом, когда вернешься домой, - пытаюсь объяснить. – Это мое сокровище, моя тайна, если хочешь. Я доверяю ее тебе, потому что ты думаешь, будто я живая. Но это не так, малыш. И все равно, спасибо тебе за это. За твою веру.
- Вера? Что такое вера? – недоумевает он искренне, а я смеюсь.
- Вера – это то, что мы с тобой сейчас попытаемся сделать.
- Что?
- Остановить несуществующую войну. В самом ее начале. Сделать Исход – мирным. Думаешь, этого недостаточно, чтобы считать миссию выполненной?
- Это не моя миссия, - хмурится дитя.
- Твоя, милый, твоя! Ведь именно так напутствовала тебя незнакомка, разве нет? Тебе предстоит сделать из моего старческого маразма эпос.
- Что?! Из чего???
- Ай, разве это важно? Нам надо спешить, малыш! Бежим!
И снова мы несемся в обход игровой баталии, плавно перетекающей в неконтролируемый мордобой. Бежим по кругу, не вмешиваясь в драку. Мальчик туда стремится, косится на меня недовольно: мало того, что не по прямой, так еще и колени мои неприемлют насилия – спотыкаюсь, кряхчу, временами еле ковыляю. Но нечего! Он мне живым нужен и небитым. Чистым, как его взгляд. Потерпит страческие странности.
Еще немного, еще чуть-чуть!
Здесь!
- Здесь!
- Что?
- Здесь ты все исправишь. Остановишь несуществующую войну.
- Какую?! – красивые губы кривятся в презрительно-недоуменной усмешке. – Какую войну, леди? Кто здесь воюет? Я вижу лишь стадо безумцев, неспособных мыслить.
Ой, дурачок!
- Смотри! – говорю я и приближаюсь так, что он уже не может видеть перспективу. – Слушай! – закрываю руками заостренные уши. – Чувствуй! – выдыхаю в жилку на шее.
Я – Ниена! Я – плакальщица! Я та, кого давно уже нет, кому нет места в этом мире. Слушай меня, серокожий ребенок, которому я отдала свое сокровище. Слушай меня! И через меня всю эту кривую и неправедную жизнь. Слушай! Видь! Содрогайся от ужаса несправедливости, возмущайся неправедностью,черпай силы в возмущении. Давай! Давай! Ну же!
Да!
Играющие в несуществующую войну вздрагивают и застывают. Недоуменно оглядываются по сторонам понимают вдруг, что мертвая жижа затягивает их – их самих, их сущность – и начинают отпрыгивать в стороны, выдираться из трясины, спасаться. Кто потрусоватей срываются на бег – подальше отсюда, в уют обыденности, где нет места чуду. Они исчезают один за другим так быстро, что в душе моей поднимается ликование. Валите отсюда, недоноски! Вам не место там, где должно свершится чудо!
И когда серая гладь болотца успокаивается, не тревожимая больше непонимающими, я беру за руку своего оттудашнего ребенка.
- Пошли, - говорю я.
- Куда?! - он вздрагивает, не понимая, что только что кроил пласты реальностей, все еще воспринимая себя, как балласт в корзине мироздания.
- Вперед, в вечность, - отвечаю и смеюсь.
Скидываю саван и слишком теплый свитер, хорошие, почти не промокающие армейские ботинки: Сивочке – очередной девочке Сивого – может пригодиться. А мне... Не знаю! И... рада, что это так! Плевать мне на помоечное завтра! Будет оно или нет, сегодня делает меня леди. Странное неправильное сегодня рядом с серокожим мальчишкой.
И он почему-то мне верит. Протягивает руку так, словно приглашает на полонез.
Вместе мы делаем шаг в серю лужу. И я пою. Да, пою, а не ору дурным голосом. Я пою песнь павших, поминальную песнь всем тем, кто оказался втянут в нелепую, ненужную войну. То есть, любую. Ибо любая война – нелепа. Она не для ограниченных обывателей, не для растерянных солдат, не для обманутых королей, не для проигравших дипломатов. Она для тиранов. А тиранам плевать на нас, кто бы мы ни были. Им плевать, как война будет выглядеть. Они живут ею, они ею наслаждаются. И судьба вдовы посла скатывается в помойку, потому что маленький тиранчик возжаждал ее квартиру в центре. И Доцент вынужден воровать в секондхэндах, потому что другой тиранчик присвоил его докторскую. А тиранчик чуть побольше просто вычеркнул Пантелеймоныча из списка тех, кого стоит считать достойным жизни.
Пой со мной, серокожий красавчик, пой со мной! Ты еще станешь дипломатом. Прочитаешь Макиавелли и ужаснешься его цинизму. А потом возьмешь его догмы на вооружение.
Пой со мной! Потому что в заветном трехтомнике тайна, которая сокрыта в вашем мире, а ты будешь единственным, кто ее постигнет.
Пой со мной, потому что мы уходим!
Ты – туда, где дарованная мной истина переплюнет казусы интриги, еще себя не осознавшей, туда, где не постигли танцев лжи и прочих изысков дипломатии.
А я... Я просто ухожу. Пора. Да! Серая лужа, как Серая Гавань поглотит меня неизвестным завтра. Я не верю. Я не надеюсь. Я прощаюсь. Навсегда.
Что это за корабль? Кто машет мне со сходней?..
Спасибо за чтение
Вернуться к книге