Мир, который я...

Мир, который я...

Все просто ну очень романтично, прямо как в книжке. Я иду по длинному, как само Время, коридору. (Долго иду, минут пять, наверное). Всё, что я чувствую – это неопределённость. (И в животе от страха противно, будто лягушку проглотила). Всё, что я слышу – легкое шуршание одежд. (Что это у них за дресс-код такой, мантии носить? Интересно…) Я даже не слышу звука шагов, словно тот, кто ведет меня, не касается пола ногами. (Хорошее у них тут ковровое покрытие, качественное). Впереди меня ждет её величество Неизвестность. (Как известно, дама капризная, с характером истеричным и стервозным).

…А началась вся эта история совсем не романтично, с облезлого объявления на киоске с пирожками. Объявление было яркого, вульгарно-оранжевого цвета и местами измазано кетчупом. Гласило оно следующее: «Вы все потеряли? Вы хотите полностью изменить жизнь? Спешите к нам! Уникальная возможность попробовать себя в новой роли!» А снизу приписка: «Собеседование бесплатно. Паспорт не требуется».

Ну вот скажите, умный человек на такое откликнется? Правильно. Но если вас сегодня с утра уволили с работы без выходного пособия (соблюдать трудовой кодекс частным корпорациям не обязательно), при этом в красках расписав вам ваши необыкновенные достоинства (вернее, отсутствие оных), а комната у бабы Мани оплачена только на месяц (который заканчивается послезавтра), а денег хватает на килограмм картошки…

Словом, быть умным человеком вам резко расхочется. И настроение у вас будет отчаянное, злое и веселое, что-то вроде «что ни хуже, то лучше». И подумается вам: «А почему бы, собственно, и нет?» Кто там сказал, что спонтанно принятые решения оказываются самыми верными? Не верьте. Вас подло обманули.

…И вот иду я по полутемному коридору, впереди меня какая-то дистрофичная тень в лиловой мантии (Лиловый! Господи Боже мой!!), в животе страшно, в голове легко, жутко и радостно (потому что терять ну совершенно нечего, кроме этой самой головы), а в сумке пирожок с повидлом (потому что потери потерями, а кушать хочется).

Пришли. Ничего так, комната как комната, штукатурка, пальмы, диванчик. Напротив – дверь. Обычная, как у нас в школе в учительской была.

- Ждите, - шепотом.

Жду. Минуты идут, волнуюсь, в животе урчит, кусаю пирожок, жую. Смотрю на дверь. Жду.

И пока жду, мое воображение, которое родилось вместе со мной и с огромным шилом в пятой точке, начинает живописать мне всякие ужасы, за этой дверью находящиеся. Тоталитарная секта? вампиры? инопланетяне? шпионская организация? Подпольное агентство эскорт-услуг? На большее моей фантазии не хватает, но последний вариант кажется до жути реальным. Думаю, не сбежать ли мне, пока не поз…

- Проходите.

Поздно.

Глотаю пирожок. Глубоко вдыхаю. Вхожу.

Ну и чего я, собственно, ожидала?. Сидят трое, смотрят на меня. Я – на них. Люди как люди, вон тот, старенький, с бородой, вообще на академика похож. А тот, рыжий, в джинсах и куртке, этакий золотой красавчик. Только во-он тот мрачный какой-то, лицо, как у маньяка со стажем. Волосы черно-пегие, глаза тоже, кажется, черные, с глубоко укоренившейся ненавистью к человечеству. Бр-р…

- Итак, что тут у нас? – Это рыжий.

- Я, - удивляюсь я. Нет, ну нахал!

- Это и так видно, - хмыкает. – Ну что, вам и впрямь нечего терять?

И тут мне чего-то становится невесело.

- Мой коллега несколько неверно сформулировал вопрос. – Академик. – Мы хотим спросить, готовы ли вы принять участие в сложном эксперименте?

- А поподробнее? – просыпается мое шило в за… Хм.

- Поподробнее – в эксперименте по ментальному конструированию субъектных онтологий, - ехидно вылезает маньяк.

Субъектные онтологии? У меня в памяти мелькает что-то из студенческой юности, но тут же улезает обратно. Вслух я с умным видом говорю:

- А-а. – Ну, дескать, так и сказали бы сразу. – А я за подопытного кролика, что ли?

- За подопытного субъекта, - скалится тот. Добрый.

Вздыхаю.

- Я хоть в живых-то останусь?

- С вероятностью девяносто девять процентов, - интеллигентно говорит академик.

- Оплата, проживание, питание и рекомендации гарантированы, - добавляет рыжий.

Ну так с этого надо было начинать!

- Ладно, - говорю. – Что от меня потребуется?

Все трое стремительно принимают деловой вид.

- Для начала: как вы хотите выглядеть? – начинает академик.

- Что?

Злобно-пегий страдальчески вздыхает.

- Придумай образ, который будет воплощать тебя в ментальной вселенной, - изрекает он.

А, я поняла, это что-то вроде компьютерной игры, наверное. С эффектом присутствия.

- Ну-ну, включи воображение, - улыбается рыжий.

Я добросовестно включаю.

- …Как там мечтают выглядеть современные девушки: длинные ноги, белокурые волосы, пышные формы…

Пытаюсь представить все это на себе. Воображение впадает в ступор.

- … Изящные доспехи в стиле минимализма, эльфийский меч…

Воображение плавно переходит из фазы ступора в фазу глубокого шока.

- …И, разумеется, какую-нибудь экзотическую расу. Эльфы нынче не в моде… может, полувампир-полудемон? Очень эффектно.

Воображение с облегченным писком покидает фазу шока и отправляется в обморок.

- Человек! – рявкаю я. – Рост метр шестьдесят четыре, волосы русые, глаза коричневые, характер вредный. И чтоб без всяких… форм!

Тут маньяк впервые смотрит на меня заинтересованно.

- Интересно, - говорит. – Впервые вижу девицу, которая предпочитает оставаться собой. Может, на этот раз что и выйдет…

Мне тоже очень интересно, что означает выражение «на этот раз», но я молчу.

- Ну, что ж, - академик достает пробирочку, что-то вытряхивает себе на ладонь. – Тогда держите образец.

И дает мне что-то вроде семечка. Махонькое такое.

- Это что? - говорю.

- Прототип, - ухмыляется злобный. – Субъектной онтологии.

- И чего мне с ним делать?

- Заставь прорасти, - лучезарно улыбается рыжий.

Здрасти. Я что, академик Вавилов, что ли?

- Вы должны выстроить мысленную конструкцию абстрактного мира, а прототип сделает ее реальной, - помогает интеллигент.

Ага. Еще понятнее.

Сижу, держу семечку в руках. Она теплая, маленькая. Живая. Жалко ее почему-то.

- Представь. – Поднимаю голову, маньяк смотрит на меня, и глаза у него сейчас совсем не злые. – Представь себе что-то чудесное. Красивое. Настоящее. Мир, который ты любишь.

Мир, который я…

И я почему-то вспоминаю бабочку-голубянку, которую я видела в детстве. Маленькая такая, когда крылышки сложены, от сухого листа не отличишь. Сидит на ладони, перебирает твердыми лапками, щекочет…

…Что-то красивое…

А когда раскрывает крылья, то такая голубизна плещет, будто кусочек неба в руках держишь. Кусочек мира…

Мира, который я…

- Открой глаза.

Открываю. В ладонях… бабочка? Только вся из крохотных огоньков, переливается. Приглядываюсь. Мамочки мои! Это же…

- Звезды. Да.

- Они, - сиплю, - ведь не настоящие, да?

- Почему же? – тихо говорит темноволосый. – Самые настоящие.

- И… что теперь?

- Теперь? – Академик потирает руки. – Прикажите этому миру, каким ему быть.

- Приказать? – я окончательно теряю голос.

- Ну а что ты хотела? – удивляется рыжий. – Это же твой мир. Каким захочешь, таким и будет.

А злобный… то есть, не злобный, молчит. Смотрит.

И я смотрю. Звезды переливаются, подмигивают.

Она еще совсем крохотная, эта Вселенная, но очень красивая. И очень хочет жить, я прямо сквозь кожу чувствую, как хочет.

…Значит, каким захочу?..

- Я… хочу, чтобы ты был...

И каждая звездочка – это Солнце, в вокруг планеты, а на планетах моря, континенты…

…Прикажу – будет жить, прикажу – умрет?..

А на континентах леса, реки, степи, и тысячи бабочек с небом на крылышках…

…Это мой мир…

И кто-то там так же держит бабочку в ладонях, как маленький лоскутик неба…

…Мир, который я…

И кто-то там живет, мечтает и верит…

…Люблю.

- …хочу, чтобы ты был свободным.

В моих ладонях вспыхивает, разлетается в стороны, плещет синевой. Кто-то кричит: «Получилось! У нас получилось!» Кажется, академик.

Но я уже не слышу.

Я смеюсь, и вокруг меня смеются молодые звезды.

Звезды мира, который я люблю.

…А глаза у того, хмурого, вовсе не злые. Особенно, когда он улыбается…

Бубенчик и ветер

Она была грациозна, мила и жестока. В четырехстенно-обойно-сером мире питерской многоэтажки ее красота казалась экзотическим цветком – хищным, капризно-дерзким и… хрупким. Достаточно одного дуновения злого балтийского ветра – и увянут, сникнут невидимые нежные лепестки. Может быть, именно поэтому он так боялся отпускать ее на улицу, особенно ночью.

Впрочем, он никогда не пытался удержать ее. Помоги Бог тому, кто вообще что-либо попытался бы ей запретить! О, она никогда не скандалила, нет. Она просто смотрела – холодно, пренебрежительно, через плечо (и где только научилась?). А потом преспокойно отправлялась по своим делам.

А он ждал. Ходил, волнуясь, по комнате, пил без конца кофе, хотя врач еще в прошлом месяце однозначно заявил: «В вашем возрасте и с вашими сосудами, это, батенька, самоубийство».

Странно, что за столько лет их знакомства он так и не смог привыкнуть к этим ее отлучкам. Каждая минута отсутствия резала старое, уставшее сердце, как ржавый напильник. И только черно-густая ароматная горечь спасала от тревоги. Чуть-чуть.

А потом она возвращалась. Тихо-тихо проскальзывала в комнату, шелковой тенью забиралась на колени, прижималась к нему. Он обнимал ее – осторожно, как хрупкую драгоценность – и шептал: «Эгоистка вы, барышня. Все бы меня, старого, волноваться заставлять». Она виновато вздыхала ему в шею и терлась щекой, мягкая, ласковая.

И он прощал ей все. Не мог не простить. Впрочем, она никогда не гуляла подолгу. Она знала, что он ждет ее.

Любила ли она его? Наверное, у нее не было выхода – ведь, несмотря на изысканность и красоту, идти ей было некуда. Старая профессорская квартира была единственным местом, где ее ждали.

Вернулась бы она, если бы это было иначе? Он старался не задавать себе такой вопрос. Хотя, как однажды сказала соседка Глафира Капитоновна, «такие фифы только себя и любят». «Фифа» ответила ей надменным взглядом древнеегипетской богини и равнодушно отвернулась. Сплетни были ниже ее достоинства.

И если честно, она всецело заслуживала восхищения. Она была непозволительно, почти пугающе красива – так, что женщины не могли не завидовать ей.

Обманчивая небрежность движений была отточена до совершенства – как мазок туши по шелку или смертоносный танец японской катаны. Грация – и опасность. Полет бабочки – и бросок охотящейся кобры. В этом была вся она.

Она была соткана из противоречий. Иногда она была беззащитной, по-детски жаждущей ласки – а через секунду отстранялась и равнодушно уходила.

Она была невероятно нежной, невесомо-пушистой, деликатной, как ветерок – и в следующий момент могла резко выпустить когти. А когти у нее были очень острые.

Хотя она никогда не пробовала их на нем. Никогда, даже если обижалась. Наверное, она все-таки его немного любила.

Она терпеть не могла побрякушки. Ленты, цепочки, камешки и прочая дребедень вызывала у нее стойкое раздражение. Единственная вещица, которая ей нравилась – это маленький серебряный бубенчик, который ему подарили когда-то. Он подвесил безделушку на шнурок над окном, и она любила покачивать его, слушая тонкий переливчатый звон. Она часто сидела там, у окна.

А его часто мучила бессонница. Возраст, как говорится… Она тихо приходила в комнату. Не ласкалась к нему, не ложилась рядом. Просто садилась на подоконник у открытой форточки, и замирала, молча слушая ночь. Ее тонкий, чеканный силуэт на фоне городского сумрака напоминал дорогую бронзовую статуэтку.

В такие моменты ему больше всего хотелось посмотреть на мир ее глазами. Что она видела там, в беспокойном, незасыпающем небе мегаполиса? Может ту далекую древнюю темноту, полную звезд, тростника и шепотов, из которой вышли когда-то египетские боги, на которых она была так странно похожа? Он не знал, а она, разумеется, не говорила. Она вообще предпочитала молчать.

Молчала она и тогда, когда его в очередной раз подвело сердце, и деловитая медсестра, ворча и бодро позвякивая иголками, делала ему укол. Она беззвучной тенью металась по комнате, тычась по углам, а когда все ушли, тихо легла рядом и замерла.

А он старательно дышал, слушая ровные, тяжкие удары нашпигованного лекарствами сердца и чувствуя, как мелко дрожит хрупкое тельце, прижавшееся к его левому боку.

Он очень боялся умереть. Ведь тогда она останется совсем одна…

Как выяснилось позже, боялся он совершенно напрасно. Первой умерла она. Тихо. Просто легла, вытянувшись, и заснула. И только спустя несколько часов он понял, что у нее не бьется сердце.

Ей было двадцать три года.

Впрочем, как авторитетно заявляла потом Глафира Капитоновна, странно, что она вообще протянула столько. Ведь всем известно, что кошки редко живут дольше пятнадцати лет. И глупо старому профессору так убиваться по четвероногой твари, каких у каждого мусорного ящика – горстями подбирай. Но это ж ученые!.. что с них, в конце концов, взять?..

... В просторной профессорской квартире теперь совсем тихо. Только ветер иногда залетает в открытую форточку и осторожно-осторожно, прозрачной лапкой трогает колокольчик, подвешенный на шнурке.

И тот откликается знакомым переливчатым звоном.

О снах, мечтах и падающих звездах

… Трава была мокрой, длинной, и путалась в ногах. Он бежал, спотыкаясь, падая коленками в грязь, поднимался и снова бежал. Он так надеялся успеть хотя бы на этот раз – успеть, пока сон не кончился…

Мужчина поднялся на чердак, включил фонарь. Ну здесь и пыльно! Впрочем, ничего удивительного – здесь уже много лет никого не было. Он огляделся со странным, полузабытым чувством в груди. Вряд ли он смог бы найти ему название. Может, ностальгия?.. Кривая усмешка исказила губы. Ностальгия, это надо же!

... Косая огненная нитка расчертила небо. В этот раз совсем близко. Может, он успеет, и огонек не погаснет, пока он добежит до него?..

А здесь ничего не изменилось за эти годы, надо же. Сломанные стулья, старые картины, на которых не разобрать лиц, разбитый кувшин под заколоченным окном… И огромный сундук, изъеденный жуками и временем. Этакий монстр из позапрошлого века.

Мужчина представил, как эта штука смотрелась бы в его отполированном, технологичном, стеклянно-стальном офисе, и невольно улыбнулся. Улыбка вышла грустной.

… Он не успеет. Неужели он опять не успеет?! Ведь звездочка упала совсем близко! Он бежал, отчаянно, из последних сил, и небо смотрело на него миллионами сверкающих глаз, в которых застыли слезы. Волшебные, живые искорки, исполняющие мечты. Только бы поймать одну, ухватить в ладони!..

Все-таки возраст меняет людей. Раньше этот старый чердак был его любимым местом для игр. Он превращался то в кабину космического корабля, то в каюту пирата, то в замок, осажденный драконами… А сейчас это просто… старый чердак.

Детские мечты недолговечны.

... Золотая искра блеснула совсем рядом. Мальчик отчаянно всхлипнул, прыгнул вперед и сомкнул руки, ловя в них что-то горячее. Успел!..

Детские мечты недолговечны. Они бьются так же легко, как елочные шарики. Когда-то он мечтал поймать падающую звезду, исполняющую желания. Он столько раз видел это во сне – бег по мокрому лугу, золотые росчерки в небе, шипение, когда огни гасли в траве, слезы…

Он каждый раз просыпался в слезах от этих снов.

… Мальчик раскрыл ладони. Маленький огонек переливался в них, как прозрачная цветная капля. Слезинка. Только не гасни, пожалуйста, только не гасни!..

Детские мечты бьются, как стеклянные шары. А осколки потом больно ранят. Звезду нельзя поймать в ладони. А старый сундук – это не крепостная стена и не дверь в сказочную страну. Это просто старый сундук.

Все-таки взрослеть полезно, хотя и неприятно. Избавляет от разочарований, да…

А что это за звук?

… «Ты правда выполняешь желания?»

«Да».

«Ой, здорово! Тогда…»

«Только одно желание, малыш. Потом я погасну».

«Ты погаснешь, потому, что выполнишь желание?»

«Да, малыш. Таков закон: все имеет цену».

Мальчик хмурится:

«Я не хочу, чтобы ты погасла».

«Тогда я не выполню твое желание».

И становится тихо. Так тихо, что слышно, как перешептываются звезды.

Нет, показалось. За эти годы все, что было в сундуке, давно превратилось в труху. Может, мыши? Да нет, там раньше лежал нафталин, мыши его не любят…

… Крышка открылась неожиданно легко, подняв изрядную тучу пыли. Ну, куда ж без нее… А внутри ничего не было. Совсем ничего. Хотя нет… Что-то переливается в уголке, маленькое, как…

… «Ну… пусть. Я не хочу, чтобы ты гасла», - он раскрывает ладони, подбрасывая огонек вверх. – «Лети».

Смех рассыпчатым серебром заполняет ночь. Огонек превращается в огонь, вспыхивает, разрывая сон солнечным светом.

«Спасибо, малыш. Ты подарил мне жизнь. Однажды я верну тебе подарок».

Проснувшись, он нашел в ладони маленький прозрачный камешек, как слезинка. А внутри этой слезинки застыло крошечное, свернувшееся в комочек, существо. Червячок, что ли? Он так и не понял.

А потом сон забылся, а стекляшка потерялась.

А мальчик стал взрослым.

... А внутри, на дне сундука сидела бабочка. Ярко-голубая, как лоскуток неба. Переливчатая. С длинными усиками и прозрачными глазами-бусами.

Живая.