Обложка Метролли

Метролли

Вероника Батхан

0% прочитано
Стандартный
Вероника Батхан

Метролли

Опоздавшие к лету

Метролль Вагоньев до невозможности хотел спать. Он зевал, небрежно прикрывая ладонью рот, клевал носом и дважды стукался взлохмаченной головой о поручень. Вообще-то метролли умеют спать сидя и даже стоя, но день выдался суетный и притвориться усталым работягой или пьяненьким интеллигентом не удавалось. В семь утра поезд остановили на Тушинской – сбился график, пассажиры исходили негодованием и тревогой. В одиннадцать – задымление, машинист шепотом матерился в кабине, пока путевая бригада троллей ловила туннельного дракона и чистила вентиляцию.

В полчетвертого говорливая барышня уронила на рельсы визгливую йоркширскую терьерку – пришлось изображать из себя героя, прежде чем вниз ломанется кто-то из настоящих людей. Бессовестная собачонка попыталась цопнуть спасителя и долго отплевывалась, чихая и недовольно скуля. Да и барышня долго переживала, что собачка потеряла ботиночек с задней лапки. Как теперь за ним лезть? Метролль хотел рассказать как, но сдержался.

С пяти до десяти по вагону то и дело шарахались громогласные парни в бело-красных шарфах – «Спартак» снова играл с «Зенитом» и ничья огорчила фанатов. Вагоньев не понимал, что за радость толкаться на стадионе и оголтело орать – то ли дело взаправду погонять мяч. Из-под полуприкрытых век он внимательно следил за парнями, подбирал брошенные бутылки и мелкий мусор, искренне надеясь, что никого не стошнит в вагоне. Обошлось. Но до конца смены оставалось еще два часа, а сон неумолимо подкрадывался к метроллю, навевал грезы об уютной пещерке в родном депо.

Раньше троллям приходилось ютиться в общежитии под Комсомольской, по четыре-пять рыл в комнатушке размером с большой холодильник. Но все меняется – теперь у Вагоньева появилась собственная кровать, накрытая шерстяным одеялом и выстланная лучшим исландским мхом, своя теплая грязевая ванна и своя кухонька с печкой. Что может быть прекраснее пирога с подземными грибами, ароматного и лоснящегося? Только маленькая стопка прохладного, очищенного бензина – вообще-то метролль соблюдал трезвость, но по праздникам можно. Он отрезал щедрый ломоть пирога, придвинул поближе стопку, вдохнул дразнящий запах, разинул пошире пасть – и проснулся.

В вагоне кто-то всхлипывал, судорожно вздыхал и старался сдержать слезы. Девушка чуть за двадцать, фиолетово-синие волосы, дерзкая серьга в ухе, угрюмый пуховик не по размеру, тощие ножки в узких брюках, громоздкие кроссовки. На бледном личике выделялись каштановые глаза в потеках дешевой туши. Для настоящей беды не тот возраст, но больно ей по-настоящему.

В полупустом вагоне несложно сменить обличье. Вагоньев взъерошился, провел по лицу лапой и стал похож на приличного старичка-профессора. Даже платок в кармане – чистенький, клетчатый, с вышитой буквой М.

- Девушка, не подскажете, какая сейчас станция?

Хриплый шепот:

- Волоколамская.

- Девушка, а до Парка Победы далеко еще?

- Минут двадцать.

- Девушка, а что у вас случилось.

- На поезд опаздываю.

Тут-то слезы и полились. Платок вымок насквозь и наколдованное пальто тоже, девушка рыдала истово, словно долго копила чувства. Все банально – она сочиняла книгу. Сперва хотела показать бывшему парню, какое сокровище тот бросил смской по телефону, потом втянулась. И вот уже полтора года отряд отважных кочевников рассекал степи Шоара, спасая династию вообще и принцессу Ма Ян в частности от коварных врагов. История пришлась ко двору, сотни подписчиков ждали новые главы, надвигалась эпичная битва добра со злом. И тут выяснилось, что многообещающая писательница путает тегиляй и темляк, саблю и спаду, кылыч и палаш. Старший товарищ, проглядев по диагонали рукопись, посоветовал ехать в Питер, на выставку оружия Ближнего востока. И подарил билет в Эрмитаж. Просто так.

- Он придурок?

- Нет! Он умный и самый лучший!

И новые слезы. Выставка закрывается завтра вечером. На последние деньги куплен плацкарт туда и назад. А она, глупая, заблудилась, села не в ту маршрутку – и не успевает на питерский поезд. Буквально на десять минут.

Мокрый клетчатый платок подвергся новой атаке. Отвернув к окну морду, Вагоньев незаметно заглянул в книжицу – лимит чудес на октябрь он уже исчерпал, придется работать лапами. Разогнать ненадолго состав? Машинист в кабине сговорчивый, минуты три они выиграют. А дальше?

В задумчивости Вагоньев сунул в рот кривой палец, поскреб зубами коготь. Звонить поездному ему совсем не хотелось, но вариантов не оставалось. Девица ж все сиденья слезами зальет!

- Здрасьте, товарищ Питерсон! Дело есть, сам понимаешь. Потолок на вокзале красить? Все шуточки шутишь. Питерский скорый на час пятнадцать бы придержать бы. На сколько? Минут на восемь. Нет, на пять не хватит. Добро, с меня причитается.

Поездные предпочитали солярку, у метролля на такой случай хранилась литровая бутылка желтой текучей жижи, настоянной на ржавых болтах. Он чихнул и неуклюже потрепал по плечу собеседницу:

- Езжайте, девушка на вокзал, а там видно будет!

Поезд прибавил ход, с грохотом ввинчиваясь в туннель. Девушка тотчас порозовела, стала почти миленькой. Сдалось ей это оружие, нет бы платья поглядеть с кружевами или кораблики. До Курской Вагоньев внимательно слушал сбивчивые рассказы, потом помахал лапой, провожая тощенькую решительную фигурку. Доедет!

Оставшийся час метролль продремал в пустом хвостовом вагоне и открыл глаза уже в депо. Обходчику Клепкину пришлось долго трясти соню, чтобы вернуть в реальность. Они вдвоем осмотрели состав, фыркая на людскую неаккуратность, отнесли в камеру хранения потерянные вещицы – чего только ни забывают в вагонах. Сил готовить ужин не оставалось, Вагоньев вынес туннельным крысам забытые кем-то гамбургеры, сам пожевал кусочек холодной глины и забился в постель, с головой накрывшись одеялом. Ему снились укромные бухты, каменистые пустоши и снежные замки Тролльхейма, страны куда однажды попадают все хорошие тролли. Настенные часы тихонько тикали, отматывая время до новой смены. Сырое серое утро неумолимо приближалось к Москве.

Троллиный нянь

Успокоить ребенка так же просто, как отнять у него конфету. Сласти бесспорно вредны, но хвататься за обмусоленный чупа-чупс метролль Стекляшкин никому бы не посоветовал. Он и вообразить не мог, что мелкие резцы человеческого детеныша способны прокусить троллью кожу – и теперь любовался на ровный шрам, украшающий указательный палец. И отнимать конфеты зарекся. Тем паче, что лишившись противного леденца малышня начинала вопить, словно разъяренные баньши. Успокаивать их становилось куда сложнее.

Стекляшкин не слишком любил детей – неопрятные, эгоистичные и чересчур шумные существа. Но управляться с ними у метролля получалось легко и просто. Притаиться под скамейкой и притвориться собачонкой, енотом или хорошим котиком, например. Натянуть личину доброй старушки, поиграть в гляделки, посюсюкать «а кто это у нас такой славненький». Устроить на потолке театр теней, складывая в фигуры корявые лапы – взрослым обычно лень поглядеть вверх. Покидать огорченному малышу пестрый мячик, невидимый взрослым. Нашептать на ушко старую сказку, напеть колыбельную, вспомнить стишок, вычитанный в забытой под сиденьями книжке.

…Жили-были трое троллей На вершинах дальних гор, Жили тролли, не скучали, Хоть молчали с давних пор…

Самым умненьким детям Стекляшкин иногда крутил мультики в проемах дверей и окон. Взрослому не разглядеть, что мелькает в стекле за сплошной полосой слившихся кабелей. А малышей конфетами не корми, дай поглядеть, что еще натворит озорной тролль Букашка и его каменные друзья. Но кино дело хлопотное, а забот в вагоне всегда хватает – подобрать и вернуть мячик, куклу, потерянную монетку, проследить, чтобы мамашу с дитем не толкнули, не обругали, не заразили противным гриппом. В часы пик Стекляшкин сбивался с ног и порой так уставал, что просил подмену и полсуток отлеживался на персональной общежитской койке, вытряхивая из мохнатых ушей детский визг.

…Одинокого школьника Стекляшкин срисовал сразу. Не по годам крупный косолапый увалень безуспешно пытался пробиться к поручню сквозь толпу одуревших от тесноты пассажиров. Ни нарядной щебечущей мамы, ни ворчливой бабули, ни флегматичного отца, ни даже смуглянки няни рядом не было. У мальчика ныли плечи, раскалывалась от духоты голова, столовская котлета стояла комом в желудке и недвусмысленно просилась наружу.

Обыкновенно Стекляшкин занимался детьми помладше – надев форменные пиджачки, и мальчики и девочки переставали замечать чудеса. Но не бросать же пацана на произвол толпы? Опять же в обморок плюхнется, а с него, Стекляшкина, спросят за беспорядок.

Раз – размалеванный панк с углового сиденья неожиданно для себя вышел на Кантемировской. Два – добродушный узбек уступил место мадам, решившей было согнать недоросля – пусть уважает старших! Три – где-то в вагоне вдруг приоткрылось окно и сырой, припахивающий землей, но все-таки свежий воздух пробился внутрь. Понемногу унялась боль, ушла липкая дурнота и тошнотная муть в глазах. Мальчик моргнул – и увидел, как в темном окошке вместо спины соседнего вагона вдруг засверкала драгоценными камнями пещера, заплескался подземный ручей, замелькали летучие мыши и веселый тролльчонок закувыркался по пыльному полу, надеясь поймать собственный хвост.

Вы не знали, что у троллей есть хвосты? Еще какие! В диких фьордах лохматые щеголи отращивают целые шлейфы, элегантно утыканные репьями. Троллейбусные угрюмцы надевают на шерсть колечки, пришпиливают заклепки, а любители подраться за гаражами – и стальные шипы. У метроллей хвостики куцые, вроде медвежьих, похвастать особо нечем, но все же каждый порядочный хвостоносец по воскресеньям гордо расчесывает и смазывает машинным маслом свое сокровище.

У Стекляшкина повода для гордости не было уже очень давно – старый прищемило в дверях, а новый так и не вырос. Поэтому, придумывая мультики для малышни, он наделял героев сказочными хвостищами. И мальчик оценил выдумку – он впился взглядом в окошко, жадно следя за приключениями Букашки и его друзей. Он так увлекся, что чуть не пропустил свою станцию – Стекляшкин едва успел «выключить телевизор». Метроллю показалось, что маленький пассажир приметил его, разглядел за личиной дремлющего мигранта. Но могло и почудиться.

На следующее утро одинокий школьник снова сидел в вагоне – с Домодедовской на Тверскую. Он дремал на ходу, привалившись к холодной стене вагона - пришлось пощекотать нос голубиным перышком, чтобы пацан не пропустил остановку. В четыре – снова ввинтился в толпу, с Тверской на Домодедовскую. Уж тут-то Стекляшкин расстарался на славу, показал настоящее шоу. Увалень хлопал себя по коленкам, обтянутым черными лоснящимися штанами, изумленно моргал и хохотал так, что соседям пришлось урезонивать весельчака. На прощанье он подмигнул метроллю – спасибо.

Стекляшкин растаял. До конца смены он азартно развлекал маленьких пассажиров, запускал по вагону бабочек, сделанных из конфетных фантиков, успокоил скандалиста-трехлетку, которому приспичило полежать на перроне, и отыскал несвоевременно выпавший молочный зуб – нельзя же лишать девчушку общества зубной феи? Холостяцкая койка в общежитии показалась ему мягче и уютней обыкновенного, ночью снились не орды хищных годовасов с окровавленными клыками, а стая огненных змеек на краю раскаленной кальдеры – красота! А поутру метролль разбудил соседей неразборчивыми счастливыми воплями – у него наконец-то прорезался новенький, шерстяной и упругий как шишка хвостик.

Неуклюжий пацан пять дней в неделю мотался туда-назад. Иногда он выглядел веселым и бодрым, порой круглое лицо излучало уныние. Как-то метролль заметил внушительный синяк на физиономии мальчика и грязные разводы на брюках – беднягу явно валтузили по полу и возможно даже пинали. На следующее утро в новом мультике нарисовались приемы коварной тролльей борьбы – недаром же некрупные каменные упрямцы могли надавать пинков хоть дракону. Больше синяков не появлялось.

Месяца через два увальня стала сопровождать прозрачно-бледная хрупкая женщина. В теплом шарфе, примотанном к животу, она носила слабенького пискливого младенца, порой пошатывалась, хватаясь за поручни или опиралась на плечо старшего сына. Но измученное лицо женщины сияло спокойной радостью, и пацан ни на шаг не отходил от нее, цепляясь то за руку, то за рукав пальто. Он даже мультики не смотрел, опасаясь упустить мать из виду – вдруг исчезнет, растворится в толпе? Но мать никуда не девалась и пацан успокоился, стал поглядывать в темные стекла – хочу кино!

Стекляшкин не слишком баловал знакомца – взрослый уже, мало ли наболтает лишнего. Но порой в окошке все же мелькали искристые стены пещер, силуэты далеких скал или контуры альбатросов… Летом пацан пропал, вернулся первого сентября, выросший и загорелый. Синий форменный пиджачок чуть не лопался на плечах, букет астр терялся в кулаке. А в кармане оказалась витая ракушка, словно сделанная из розового сахара. И ее почему-то положили на сиденье и подмигнули – тебе!

Другой тролль бы не удержался и схрумкал подарок тотчас. Но Стекляшкин просверлил в ракушке дырочку и носил ее на запястье, как талисман. Если какой-нибудь визгливый, слюнявый и неприятный человечий детеныш раздражал метролля особенно сильно, то пары взглядов на ажурное чудо хватало, чтобы умерить гнев.

Вскоре Стекляшкина, как лучшего тролля смены, перевели на кольцевую линию – там детишки особенно часто рыдали от беспричинной тревоги. Взрослые не настолько чувствительны… Метролль старательно утирал носы, строил рожицы, обещал белку и свисток тем, кто будет себя хорошо вести. По вечерам, наплевав на насмешки товарищей, он старательно причесывал хвостик можжевеловым гребнем и умащал шерсть забытым кем-то в вагоне оливковым маслом девственного отжима. Пускай растет!

Парень тоже стал больше – здоровенный, плечистый, похожий на снежного великана, он пять дней в неделю мотается с Домодедовской на Тверскую, держа за руку хрупкую как цветок сестренку. Читает ей книжки, разбирает страницы учебника, показывает, как пройти неподатливую игрушку. Или просто смотрит в окно… А пассажиры недоуменно косятся на брата с сестрой – что интересного можно увидеть в пыльном и тусклом стекле вагона?

Через тернии к звездам

Утреннее метро – самое неуютное место в городе. К половине восьмого редкие фигуры сбиваются в торопливые человеческие ручьи, возвещающие о приближении часа пик. Но в шесть, когда серая хмарь с улиц понемногу перетекает в туннели, мало кому приходит в голову спускаться в подземку. Припозднившиеся любовницы дремлют на холодных сиденьях, на бледных лицах следы туши и поцелуев. У загулявших мужей виноватые спины и испачканные пальто, хмель еще не до конца выветрился из лохматых голов. Небогатые путешественники зевают на брудершафт, лихорадочно проверяют билеты и самолетные ярлыки, их разбуженные дети хнычут, вопят, прикладываются подремать к каждой стенке. Дрожащий, закутанный в обноски бомж занял целый отсек пакетами, на отупелой физиономии счастье – тепло. Молодой папа, расхристанный и сияющий, сует ему скомканную купюру – выпей, брат, у меня сын родился!

Долговязый недоросль Коля Шапкин не был ни пассажиром, ни мужем. Но выглядел, будем честны, погано. Вчера вечером его выперли из салона сотовой связи. Выперли в общем за дело – просчитался, недодал сдачу, уронил дорогой смартфон – и все за одну смену. И так везде… Неделя, две, максимум месяц с лишним – и за недотепистым парнем захлопывалась очередная дверь. С каждым разом тетка, у которой Шапкин занимал угол, злилась все больше. Выгнать на улицу племянника у нее не поднималась рука, но и кормить тунеядца ей не хотелось.

Упреков парень не заслужил – почти не пил, мыл за собой посуду и как мог помогал по хозяйству. Но содержать его делалось все накладнее, а прокормить все сложнее. К тому же тетку раздражали мириады прыщей на тощих щеках и унылом носу племянника, бесила покорность и безынициативность взрослого вроде парня. А Коля и вправду ничего не хотел. Колледж он с грехом пополам закончил, в сантехники не пошел, в армию не взяли за худосочностью, продавать телефоны, гамбургеры или барахло в электричках ему не нравилось. Девушки встречались с Шапкиным от безысходности, подкупленные трезвостью, добрым нравом и мелкими сувенирами. Но ни одна не задерживалась надолго. Компьютерные стрелялки Коля разлюбил быстро, в онлайн-казино, раз продувшись, не резался, книг не читал. Скучные дни опутывали его.

В прошлый раз, когда Коля явился к тетке с невнятным рассказом о несправедливости жизни, родственница пообещала, что выкинет бездельника прочь. До такой жестокости она еще не созрела, но разговор предстоял неприятный. Смалодушничав, Коля отправил тетке смску, что переночует у девушки, забился в антикафе на Лубянке, полночи смотрел кинишко, потом подремал немного и потащился домой. К восьми старуха уже уйдет на работу, по средам у нее репетиции хора, к возвращению можно притвориться спящим, в четверг сослаться на выходной… а там и работа глядишь подвернется. Возвращаться в сонный, пропахший мазутом и палой листвой ПГТ неближнего Подмосковья, к измотанной матери и насмешливым младшим братьям Коля категорически не хотел.

Шапкин зябко дрожал на жестком сиденье и упоенно жалел себя. Почему он такой никчемный, бездарный, немощный, почему не умеет работать и жить как все? Почему девчонки любят богатых подонков, а на хороших парней не смотрят? Почему никому неинтересно, что у него, Коли, творится в душе? Зачем вообще жить? Зацепиться на службе, вкалывать как раб пять дней в неделю, жениться на какой-нибудь дуре, чтобы не быть одному, слушать ее упреки, растить детишек и сдохнуть в сорок пять от инфаркта, как папа? «Из земли в землю», как ворчала бабка, разгибая спину на грядках. «Все там будем».

Чуть не плача, Коля тащился по долгому переходу на Театральную. Голодные призраки тянулись за ним – присосаться к ослабевшему одиночке святое дело, днем в толпе так не подкормишься. Гулкая пустота платформы ударила парня по нервам – ни единой живой души, а внизу так сладко сияют рельсы. Шаг – и никаких больше вопросов!

Коля стоял у края, вслушиваясь в нарастающий шум поезда. Голова немного кружилась, подташнивало – то ли с голоду, то ли от страха. Десять, девять, восемь, семь…

- Эй паренек, подсоби!

У пожилого мужчины (назвать его стариком не поворачивался язык) заклинило колесо на нешуточном чемодане. В четыре руки кое-как получилось втащить махину в вагон. Запыхавшись, Коля раскашлялся. Мужчина постучал его по спине:

- Слабые легкие, парень! Куришь?

- Неа.

- Значит воздухом мало дышишь. В горы ходил когда-нибудь? Знаешь, какой наверху свежий воздух? Встанешь у самой границы снегов, вылезешь поутру из палаточки, вдохнешь полной грудью – и словно крылья за спиной вырастают.

- Вы альпинист? Путешественник? Круто!

- Я, брат, космонавт. На МКС летал. Триста сорок пять суток в невесомости и еще шесть часов. Что, удивил?

Коля опешил. Собеседник выглядел самым простым человеком – высокий, крепкий, загорелое лицо исчерчено дорожной картой морщин, к воротнику похожего на шинель дорогого пальто прилипло неуместное голубиное перышко. И вот он – отправился в космос, на немыслимую высоту, видел Землю похожей на стеклянный голубой шарик, любовался на огромное рыжее солнце.

…Лет в одиннадцать Коля начал летать во сне, ощущать, как становится легким, поднимается над сонным домом, тонет в белесом месиве облаков, пробирается сквозь них, расталкивая мокрые комья, и вдруг видит слепящую синеву и россыпь веселых звезд. Однажды он заикнулся отцу, что хотел бы покататься на самолете, но отец отмахнулся – нет у нас таких денег. А за семейным ужином еще и жестоко высмеял сына – гляди мать, вырастили мы с тобой пилота – пнешь и полетит с крыши на чердак, олух! Потом отец умер, скудная жизнь семьи совершенно разладилась и летать Коля перестал – во сне он теперь гонялся за откормленными сосисками и снимал с одноклассниц лифчики.

- Не веришь? Правильно, я бы тоже не поверил чужому дяде, который начал вдруг сказки рассказывать.

- Нет, я верю, верю! – от волнения у Коли вспотели ладони, он вытер руки о джинсы. – Просто я сам мечтал полететь, когда был пацаном!

- Дело поправимое, - согласился собеседник. – Лет через тридцать каждый сможет – купил билет на космический лифт и езжай себе на МКС звезды считать. А пока, брат, первым делом – самолеты. В кресло сел, завтрак съел – и стрелой из Москвы в Нагасаки.

- Я и на самолетах не летал ни разу, - признался Коля.

- Это зря, - собеседник покачал головой. - Не грусти, все поправимо. Погоди-ка, есть у меня для тебя подарочек.

Коля решил, что ему дадут денег и приготовился отказаться – Шапкины испокон веку не побирались. Но в руках у мужика оказался некрупный булыжник с изломанной, неровной поверхностью. Сувенир из горного похода? Куда там!

- Метеорит. Настоящий. Прямо из пояса астероидов.

Коля взял в ладони прохладный, плотный, очень тяжелый камень. Ему почудились золотые отблески в сердцевине.

- Вынеси на улицу, подставь под солнечные лучи и все поймешь. Удачи тебе!

От счастья Коля зажмурился, стиснул в кулаке нежданный подарок. А когда он открыл глаза – собеседника как не бывало, на сиденье плюхнулась замотанная толстуха с тяжелой сумкой. Только маленький гость из космоса холодил руки, отблескивал словно подмигивал.

Не задумываясь, Коля вышел на первой же станции, бегом пролетел эскалатор, поднялся по витой лестнице к вестибюлю, протиснулся через стеклянные двери. Хмурое солнце едва пробивалось сквозь облачную завесу – хватит ли? Двумя пальцами, как закопченное стеклышко, сквозь которое смотрят затмение, Коля поднял метеорит вверх. И камень засиял мягким живым теплом, отвечая на зов желтого карлика из рукава Ориона. Лучи отразились в серых глазах парня, унылое лицо преобразилось, став почти что красивым. Коля подбросил камень вверх, ловко поймал и сунул в нагрудный карман куртки:

- Обещаю, мы с тобой еще полетаем! Через тернии – к звездам!

Старый советский фильм был страшноватым, но притягательным. Мальчишкой Коля ненавидел горбуна Туранчокса и ужасно сочувствовал Нийе. Теперь он непременно узнает – есть ли жизнь там, наверху, за уютным одеялом земной атмосферы. С чего начнем – билеты на самолет или модель космической станции, модель или билеты, билеты или модель?

…Щуплый парень весело шагал по Садовой, перепрыгивал через лужи, насвистывал древнюю песенку и заливисто хохотал вслед удивленным прохожим. У него появилась мечта, за которую стоит бороться.

…Метролль Э. Скалатор сошел с маршрута в буфет, хлопнуть чашечку свежей нефти. Чудеса всегда утомляли его – чай не юный тролленок с пушистым хвостом, а пожилой сотрудник, по весне уже и песочек сыплется. В этот раз его выручила хорошая память – метролль однажды столкнулся с офицером из отряда космонавтов и запомнил все-все – от сердечного «брат» и неровного шрамика на щеке до тяжелой серой шинели, оттопыренной на боку. Метеорит, впрочем, был настоящий – при прокладке туннелей попадаются самые странные вещи. А дарить даже самые дорогие вещи не жалко – лишь бы в теплые руки.

Нефть подали в оловянном стаканчике, в меру маслянистую, в меру крепкую. Метролль смаковал любимый напиток и в задумчивости скрипел костями. Он конечно тоже мечтал о небе, мириадах далеких звезд и планетарных трассах (фантастику в вагонах забывали с завидной регулярностью). Но кто ж пустит в самолет каменное чудовище?

Шарики детские

- Летит! Ой, пацаны, смотри летит! Осторожней! Поберегись! Мамочки! – выкрики пассажиров перемежались оханьем, визгом и сдавленными воплями. Смеялись и аплодировали малыши, щелкали смартфонами подростки, крестились старушки, неопрятного вида товарищ громко клялся, что бросит пить. Такого переполоха на станции метро «Сокольники» не случалось ни разу прописью никогда. Хотя повод был в общем-то незначительный

Между колонн, закладывая крутые петли, барражировала связка воздушных шаров. А за связку отчаянно цеплялся перепуганный лысый клоун. Пышный парик давно свалился, туфли с помпонами попадали с тощих ног, разрисованный рот раззявился в крике.

- Йогнется, болезный, -полюбовавшись на непотребство, констатировала метролльхен Будкина и покачала завитой головой. – Только б не на рельсы – на час движение встанет.

Останавливать станцию никому не хотелось. Бригада деловитых метроллей, вооружась пожарными баграми и невесть откуда взявшейся удочкой, пыталась поймать летуна, но проворные шары всякий раз уворачивались от охотников. По уму помог бы хороший дробовик, можно даже и с солью. Увы, огнестрельного оружия в туннелях почти не водилось. Подмогу с кольцевой вызвали, однако и она задержалась. На станции скапливался народ, кто-то ушлый начал стрим на ютуб, остальные просто наслаждались невиданным зрелищем. Человеческая привычка – смеяться над чьей-то бедой…

Клоун Плюхин ненавидел свою работу.

Четверт века назад он выпустился из ВГИКа полный надежд – перспективный, фактурный, да еще и москвич. Редкая внешность привлекала и девчонок и режиссеров. Пепельные волосы покрывали гордую голову словно шлем, синие глаза лукаво поблескивали, белые зубы сияли в светлой улыбке, на статной фигуре прекрасно сидели мундиры и фраки. Он никогда не снимался в массовке, считая ниже достоинства размениваться на мелочи. Эпизоды, второстепенные персонажи, главная роль в концептуальной короткометражке, герой-любовник в сериале о матушке императрице, реклама, клипы. Своя квартира на Войковской, нормальные деньги, девушки стаями, несмолкающий телефон.

С первой женой Плюхин развелся на пятом курсе – слишком много она квохтала вокруг чахлого сына. Вторую выгнал, застукав с ушлым продюсером. Третьей так и не обзавелся –красотки, желающие греть постель и готовить ужин, сменяли одна другую. Жизнь текла бурно и весело, хватало и съемок и споров и надежд на ту самую настоящую, громкую роль, которая сделает Плюхина знаменитым. Чудеса же случаются? Может и с ним однажды произойдет.

Ему исполнилось тридцать, тридцать пять, тридцать восемь. Предложений становилось все меньше и выглядели они все плоше «подай-налей, стреляй-убей». Плюхин долго не понимал, в чем дело, пока на очередном кастинге его не прихватил за пуговицу давний приятель. «Старик, ты себя в зеркале видел»?

Незаметно поредели роскошные волосы, прорезались морщины на съеденной гримом коже, потускнели красивые зубы, рот застыл в брюзгливой гримасе. Это все правилось, кто бы спорил – парикмахер, стоматолог, массаж лица. Убивало другое – он перестал быть красивым молодчиком и не приобрел зрелого шарма. Плюхин разбил зеркало, выгнал очередную Машеньку, прибежавшую на шум, и запил на две недели. Карьере пришел конец. Он не знал другой профессии, кроме лицедейства. И знать не хотел.

Еще пару лет его по старой памяти приглашали сниматься на никудышные скучные роли. Он терпел. Попробовал себя в театре – не заиграл, слишком амбициозен. Сниматься в массовке не позволяла гордость. Понемногу Плюхин распродал нажитое и задумывался уже о размене квартиры, но выручил случай. Однажды в декабре от безнадеги он позвонил в фирму «Дед Мороз в каждый дом», получил красный халат, мешок, посох, туповатую болтушку Снегурочку – и за месяц заработал столько, что хватило бы до весны. Пораскинув мозгами, Плюхин вложил заработанное в курсы для аниматоров, а затем начал развлекать детвору. На удивление он пользовался успехом – долговязая фигура и недовольное выражение лица вызывали веселый смех малышни, а незамысловатые фокусы неизменно срывали аплодисменты. Сам же Плюхин детей не любил и ремесло свое не любил. Всякий раз заводя казенное «угадайте, кто к вам пришел», он внутренне корчился – был актер, стал шут гороховый. Зато жизнь сделалась сытной и благополучной, и приодеться вышло и подкормиться и холодильник купить и на мужские прихоти оставалось. Ему не хватало лишь съемочной площадки, блеска прожекторов и стука хлопушки.

…В тот день Плюхин мотался на именины дочки одной певицы. Давным-давно они пересекались на съемках, с тех пор много воды утекло. Красотка оставалась в ротации, выступала, записывалась, но звезду из себя не корчила. Позвонила сама, посетовала, что такой талантливый человек давно не мелькал в титрах, намекнула, что на празднике могут быть нужные люди. И Плюхин расстарался как мог, даже шарики раздобыл сверх заказанного – вроде как в подарок имениннице. Вдруг срастется!

Его приняли с черного хода, провели в крохотную гримерку, пахнущую чужим потом и жадностью. В тесноте колдовали у общего зеркала и другие артисты – важный иллюзионист, дрессировщица в блестящем трико, вундеркинд-скрипач, смешливый карлик. Плюхин дернул за рукав распорядителя – когда мой выход. В свой черед значит? Благодарю. Не зная, чем себя занять, клоун сел на кушетку в коридорчике, задремал от духоты и очнулся, когда гости уже расходились. Выступать его не позвали и денег не заплатили. От обиды и злости Плюхин чуть не расплакался. Прямо так, в дурацком костюме он вышел на улицу, спустился в метро и потащился домой, словно побитый пес.

Детишки на эскалаторе и в вагоне восхищенно глазели на шарики, тянули руки, пищали мамам «хочу, хочу!». Плюхин сидел с каменной физиономией и делал вид, что не слышит. Какой-то щедрый папаша, обремененный разнополыми близнецами, даже предложил клоуну продать пару шариков чтобы порадовать малышей. На это Плюхин ответил грубо и вышел на станции, не дожидаясь драки. В вагоне громко заплакал ребенок – ишь неженка! Клоун примостился у темной колонны, ожидая следующего поезда. И вдруг его кто-то дернул за рукав.

Одинокий бедно одетый парнишка лет десяти жалобно посмотрел Плюхину прямо в глаза:

- Подарите мне шарик! Хотя бы один! Самый маленький!

- На паперть иди просить, - огрызнулся Плюхин и отвернулся. – Расплодили тут нищету.

- Пожалуйста, дяденька! Они такие чудесные!

- А что они денег стоят, тебе плевать, - рявкнул Плюхин.

- Чудеса не стоят денег, - насупился мальчик. – Они для всех даром.

- Даром за амбаром! А это китайский крашеный пластик, на который я бабки выкинул. Нету в нем ничего чудесного. Мусор для дураков, - Плюхин с отвращением воззрился на надувных собачек и серебряные диски, разрисованные смешными рожицами. – Чудо, как же. Еще скажи, что они полетят!

- И скажу, - хихикнул мальчик. Он хлопнул в ладони, а потом взял и исчез с платформы- как не бывало.

Плюхин не успел удивиться – его дернуло вверх, закружило и понесло. С минуту клоун висел над прибывающим поездом, не в силах даже орать. Потом голос вернулся. Цепляясь за ускользающие бечевки клоун летал по станции, стукался то ногой, то локтем об острые углы серых колонн. Шары останавливаться не собирались.

Раздался протяжный гудок, суровый голос метролльхен Будкиной провозгласил:

- На прибывающий поезд посадки нет, просьба отойти от края платформы.

Из туннеля с грохотом выкатился двухвагонный служебный состав. Из распахнувшейся двери на клетчатый гранит платформы ступил кряжистый пузатый метролль с окладистой бородой. Бригада стала по стойке смирно. «Булатьев! Сам! Сам пришел. Тише братья, кабы нам не досталось».

Суровый Булатьев был одет в старинную форму железнодорожника, на груди сияли медали. Кустистые брови метролля сошлись на переносице, ноздри раздулись, маленькие глазки сверкали из-под круглых очков. Чеканной походкой метролль прошелся от лестницы к лестнице – пассажиры перед ним расступались. На всякий случай. А вот и шары! Метролль нехорошо прищурился на перепуганного потного клоуна и рявкнул:

- Пррекратить безобразие!

И безобразие прекратилось. Шары медленно опустились, клоун уселся на холодный затоптанный пол. Пальцы свело, он никак не мог отпустить бечевку. Сердобольная Будкина дала страдальцу отпить из заветной фляжечки – сама она как порядочная метролльхен пила лишь чистый бензин, но для пассажиров всегда держала в кабинке толику горячительного. Плюхина чуть отпустило. Он заморгал, оглядываясь вокруг, ожидая насмешки, ехидства, грубости. Но на лицах пассажиров читалось искреннее сочувствие, а какая-то конопатая малышка громко пискнула:

- Дядя ушибся! Дядю жалко.

- Клоунам не больно, милая! – попробовал улыбнуться Плюхин . Он вдруг понял, что вправду не чувствует боли. –Я просто фокусничал, ничего страшного. На вот, возьми! И ты, и ты, солнышко тоже.

Под дружные аплодисменты Плюхин раздал шары, поднялся, поклонился, неуклюже кувырнулся через голову и помахал рукой – все, представление кончилось. Конечно шаров на всех не хватило, но дети передавали друг другу блестящие игрушки – я уже поиграл, возьми. Родители, бабушки и старшие братья потихоньку уговаривали счастливую малышню ехать дальше. Усталый Плюхин отер пот с лысины, разыскал туфли и сел в вагон. Лицо клоуна просветлело, в глазах снова играла чистая синева. С ним наконец-то случилось чудо! Настоящее, невозможное чудо.

С неделю Плюхин летал во сне, он видел себя мальчишкой на одуванчиковом лугу, запускал с отцом змеев и бежал по вечерней росе навстречу молодому голосу матери. Потом под вечер зазвонил телефон. Давний приятель поинтересовался здоровьем, позадавал пару пустых вопросов и перешел к делу. Он затеял снять детский фильм. Деньги есть, сценарий сказка, мальчишек с девчонками подобрал на студии Ералаша, лошадей дадут, дракона нарисуют. Не хватает только волшебника. Я тут, старик, на ютубе тебя увидел, как ты шарики раздаешь! Именно тот типаж, понимаешь?

Плюхин понял. Для приличия он немного поторговался, приятель сделал вид, что поверил – оба знали, что старик набивает цену и деньги тут не роляют. Через месяц начались съемки, через год лента вышла. Счастливый Плюхин раздавал интервью и автографы, охотно делился творческими планами – нет, зачем Голливуд? Нас и на Мосфильме неплохо кормят!...

А метролль Стекляшкин получил строгий выговор с занесением и три месяца чистил туннели от паутины и драконьего навоза. Он не знал, до чего хорошо все обернется.

Новогодние чудеса

Последний вагон радиалки в метро – самый суетный. Вечно кто-нибудь вскочит за секунду до старта, прищемит дверями портфель или пальто, поднимет шум на ровном месте, а то и полезет в драку. Этот вагон регулярно оккупировали влюбленные, не нашедшие лучшего места, чтобы проявить чувства, остроухие балагуры в странной одежде с деревянными палками за спиной, пестрые компании неформалов, любители флэшмобов без ботинок или штанов. Незлобивый метролль Уголькевич лишь вздыхал, глядя на чудаков – что поделаешь, работа есть работа. Могли б и бомжи быть и фанаты и призраки бедолаг, умерших прямо в метро. А к чудакам и привыкнуть можно. Благо и сам не ангел.

Из метроллей Уголькевич выделялся не только нравом – он уродился неприлично большим, твердым как сталь и черным как смоль, без единой пестрой прожилки. Избыток силы порой оказывался полезен, метролль мог и дверь придержать и колесо приподнять и хулигана наружу вытолкнуть. А вот габариты доставляли немалые неудобства – койку в общаге пришлось заказывать по отдельной мерке, башмаки тачать самому и форму перешивать. Мало того, в темную ночь Йоля метролли наряжали Уголькевича словно йолочку и водили вокруг него хороводы, напевая страшноватые древние песни. Зато в столовой большому черному троллю всегда давали двойную порцию и кокетливые метролльхен то и дело потчевали великана угольками и камушками. Другой бы и остепенился, поселился с почтенной супругой в персональной пещере или отнорке, но Уголькевича все устраивало и так.

Он любил свое место на последнем сиденье последнего вагона. Подремывать вполглаза, сонно провожать взглядом ленту рельсов, цыкать на туннельных драконов и мелкую шушеру, норовящую прокатиться на подножке – брысь, шантрапа! И читать, куда ж без печатного слова – Уголькевич с равным удовольствием перелистывал забытые книги, рекламные газетенки и студенческие рефераты. А потом (грешен, слаб) швырял добычу в пещерную печку, любуясь блеском огня и россыпью мелких искр.

Еще Уголькевич любил запах свежего снега, мокрого меха и лыжной мази. И утренние часы после больших праздников, когда в полупустом метро царит особенная, счастливая и сонная тишина. Кажется, будто что-то изменится к лучшему… Кажется, но можно же помечтать. И сюрпризы праздничным утром редки. До чего хороши пустые вагоны!

Бородатый мужичонка в красном халате, обнимающий пузатый мешок, Уголькевича не удивил. Новый год правда уже отгуляли, но Рождество наступило вчерашней ночью и последние поздравляльцы еще разъезжались из ресторанов и уличных балаганов. Мало ли засиделся человек, перебрал, вот и плачет навзрыд как маленький.

- Проспал! Раззява, балбес, куча снежная, все проспал! Что я детям скажу – извините, ошибочка вышла? Позор на мою седую голову!

Заплаканный мужичонка шарахнул посохом об пол и, к удивлению метролля, в вагоне резко похолодало. Стекла покрылись морозными узорами, поручни осыпало инеем, а с потолка посыпал снежок – мелкий, но ощутимый. Вот так фокус! Уголькевич конечно же видел снег – в окнах вагонов во время надземных переходов, в распахнутых дверях, когда ветер забрасывает внутрь клочья пурги. А на метроллью голову белая пыль не сыпалась очень давно, со времен нежного детства в тундровых пустошах. На минуту Уголькевич разнежился, улыбаясь во всю черную пасть, но потом встрепенулся: непорядок!

- Предъявите документы, гражданин хороший! Почему безобразия нарушаете?

- Борода, снег и посох, вот мои документы! Дед Мороз я, товарищ милиционер, самый бездарный в Москве Дед Мороз. Заблудился, потерялся, проспал все на свете и теперь по весне растааааю…

Борода мужичонки промокла от слез, двери вагона сковало льдом и по полу пронеслась нешуточная поземка. Еще немного и поезд встанет в туннеле. Выговором за такой прокол не отделаешься, проблем не оберешься, да и бородача жалко – а ну как и вправду растает?

- Значит так, гражданин. Сейчас мы с вами поедем в холодное депо, где стоят старые поезда. Там у нас круглый год холод и растаять весной затруднительно. Сядем спокойненько и обсудим, что же страшного произошло. Договорились?

- А там сильно холодно? – поинтересовался мужичонка и всхлипнул.

- Чай замерзает, - заверил Уголькевич. – И сосульки с потолка растут.

- Сосульки, товарищ милиционер, это вещь, хоть грызи, хоть грози, хоть музыку играй. Пробовали?

- Музыку нет, а так да, - ухмыльнулся Уголькевич. – Прибрали б вы за собой да поехали куда следует.

Легким движением посоха мужичонка ликвидировал зиму в отдельно взятом вагоне, высморкался в варежку и успокоился. Уголькевич приготовился слушать.

История оказалась короткой, но поучительной. Дед Мороз, как оказалось, очень любил перед праздником ходить в баню. Вместе с другими Дедами, фанатами экстремального отдыха, он тридцатого числа на летучих санях добирался до Оймякона, самого холодного в тундре поселка. Там любителей хорошенько померзнуть ждали снежные домики, ледяные каморки и душистые веники из лучшей на севере карликовой березы. Самые же отчаянные Морозы, хорошенечко выстыв, вылетали пулей из бани и прыгали в термальный источник – если быстро окунуться, то не растаешь. Деды нескучно проводили предпраздничный день, а наутро разлетались кто куда – дарить подарки, плясать на площадях и устраивать зимние развлечения.

Герой же повествования увлекся приятным отдыхом, разлакомился, уснул в сугробе и очнулся лишь от звона колоколов в Сочельник. Олени к тому времени превратились в песцов, сани в тыкву, лететь до Москвы пришлось в багажном отсеке попутного самолета. Подарки детишкам уже обеспечили – об одних сорванцах позаботились соседские Деды, о других собственные родители. Новогодние чудеса к полуночи тоже стухнут. И кто я после этого? Отморозок, как есть отморозок…

Дед Мороз снова наладился плакать, иней пополз по стеклам, случайные пассажиры столпились у дальней двери – поезд большой, вагонов много. Терпение Уголькевича дало трещину.

- Хватит ныть! Раздадим твои чудеса, не пропадут даром.

Набрав в грудь побольше воздуха, метролль дунул, плюнул и превратился в здоровенного негра вроде тех, что предлагают в переходах рекламу соляриев и косметических кабинетов. Красный мешок удобно лег на плечо, оказавшись увесистым, но подъемным. Озадаченный Дед Мороз заторопился следом за нежданным помощником. На эскалаторе на странную парочку оборачивались, показывали пальцами и фотографировали на подручные гаджеты. Метролльхен Кепочкина попыталась воззвать к здравому смыслу коллеги, но удержать его не смогла.

Флаеры Дед Мороз недолго думая сотворил из разбросанных по полу одноразовых проездных. Картинку бессовестно стырили с билборда. Отойдя чуть в сторонку от входа, Уголькевич сбросил с плеча мешок, растянул губы в улыбке и затараторил:

- А вот кому чудес в праздники не досталось? Налетай не скупись, разбирай за спасибо!

Приосанившийся Дед Мороз словно прибавил в росте, бороденка распушилась, засияв белизной, и на посохе заиграли морозные искры. Над нарядной шапкой заклубился мелкий снежок к вящему удивлению редких прохожих – серая мокрая хмарь вокруг не сулила ничего зимнего. Впрочем, люди шарахались, опасаясь, что за дармовые подарки придется расплачиваться чеканной монетой. Уголькевич приуныл, но ненадолго. Он шагнул в суетливую толпу и начал распихивать флаеры – кто-нибудь да клюнет на рекламный листок. Так и вышло.

У опрятной старушки заболел пожилой кот и она застенчиво попросила: здоровьица бы Мартынушке! На серьезное чудо Дед Мороза уже не хватило бы – подвыдохлось волшебство. А вот на расстройство желудка у шерстяного обжоры – вполне. Бах посохом – только снежинки в разные стороны!

У приличной владелицы рекламной конторы год не случалось отпуска – то клиенты чудят, то аренду подняли, то сотрудник базу увел. А вот вам лотерейный билет – и попробуйте только не попасть на Мальдивы. Бах и не благодарите!

Модель парусника для дебютного фильма – ловите! Бах! Годовой отчет для налоговой? Квартальный максимум, больше не вытяну. Бах! Хорошие оценки по математике для ушастой тинейджерки с розовыми волосами – без проблем. Бах! Раритетный Петроний Арбитр в тисненом переплете для букиниста – пожалуйста. Бах! Письмо от любимой девушки для задумчивого дизайнера – вуаля. Копию прислали жене? Извините, точней надо быть в желаниях. Десять тысяч семьсот рублей для узбекской продавщицы китайского трикотажа? Бах-бах! А носки и платочки пойдут в подарки метроллям - их-то с Новым годом поздравлять некому!

Остаток чудес оптом достался владелице небольшого собачьего приюта – хватило и на корм и на новый вольер и на груз душистого сена и на добрые ручки для овчара, гончашки и четырех щенков породы подмосковная уличная.

Напоследок Дед Мороз закрутил над Красными воротами небольшую рождественскую метель. Хохотнул, глядя как гоняются за снежинками малыши и фотографы. Похлопал по плечу Уголькевича… и опять приуныл.

- Я ж теперь лицо без определенного места жительства. Кто меня до Великого Устюга оттранспортирует?

«Дед Пихто» хотел сказать Уголькевич, но вовремя вспомнил, что старик давно отошел от дел.

- У нас в троллярии перекантуешься до декабря. Как-нибудь не дадим пропасть.

Нельзя сказать, что метролли встретили новенького жильца цветами и аплодисментами – здоровенный, неуклюжий, нытик и ни разу не тролль. Но внушительная физиономия Уголькевича не внушала желания спорить. Отыскали и койку и дело – поворчав для приличия, Дед-Мороз нашел себя в кулинарии, сменил нарядную шапку на поварской колпак и посох на поварешку. Хрустящие сосульки в соленом соусе и снежки в собственном соку сделались любимыми лакомствами метроллей, кое-кому даже пришлось расшивать форму. А метролльхен наперебой вздыхали вслед новенькому и умильно причмокивали губами – какой мужчина!

Ближе к лету старик запереживал – его пугали солнечные деньки. Пришлось заниматься закаливанием – каждое утро Деда Мороза минут на десять выпускали на свежий воздух из вестибюля к вящему восторгу детишек. От жары бедолага потел и пыхтел, но в итоге привык и порой выходил даже прогуляться по Арбату или Тверской. Старику нравились блестящие, яркие улицы, разукрашенные электрической мишурой.

С холодами Дед Мороз взбодрился, зарумянился, повадился расчесывать и заплетать роскошную бороду. И рассказывать всем и каждому о чудесах Великого Устюга. Интроверт Уголькевич даже немного устал от бесконечных баек о ледяных просторах и удивительных приключениях. Он подумывал было раздобыть для друга билет на поезд и даже нашел кошелек на платформе. Но прекрасным декабрьским утром из туннеля лихо вывернули нарядные сани – пора, товарищ, труба зовет.

На прощанье Дед Мороз оставил метроллям целый ящик стеклянных игрушек. А в пещере под Университетом сама собой выросла шикарная ледяная ель. Счастливые труженики подземелий танцевали вокруг и веселились просто-таки до упада. …Но на Йоль Уголькевича все равно нарядили – традиция!

Скрипкин день

Работа и метролли – вещи неразделимые, как море и чайки или весна и грязь. В этом каменные упрямцы схожи с гномами, трудягами из глубоких пещер, куда никогда не заглядывает луч солнца. Мостовые, трамвайные и подвальные тролли не столь упорны, они и подраться при случае не откажутся и покутить и побездельничать в хорошей компании. И к обитателям подземки относятся с некоторым недоверием – а ну как заразишься энтузиазмом, да начнешь пахать на все четыре стороны.

Метролль Железяка отличался от товарищей тем, что вкалывал строго от звонка до звонка и вполне мог оставить недомытый вагон или невкрученный болтик. Ни выволочки ни штрафные наряды не помогали – толстокожий угрюмец трудился спустя рукава и зевал на попытки его вразумить. Невысокий, графитово-серый, с копной волос, похожей на моховую кочку, он держался наособицу и ни с кем особенно не дружил. И поселился отдельно – засквотил пустой вагон на закрытой лет сорок назад станции, самолично обшил жилище листами кровельного железа и гостей не пускал. В пыльных сумерках он прятал сокровища… но совсем не те, о которых шептались коллеги, поглядывая на одиночку. Ни лакомых угольков и шоколадной фольги, ни мягких ковриков и старых шуб, на которых приятно нежить каменные бока, ни даже пестрых журналов с сомнительными картинками. У Железяки были другие вкусы.

Может причина в том, что метролль появился на свет подле громкого водопада самой холодной в году ночью. Грохотала и звенела вода, разбиваясь о ледяные камни, завывал яростный ветер и озябшие песцы вторили ему жалобным тявканьем. А наутро буря утихла и тролльчонок долго бродил по горам, постукивая холодной сосновой веткой по стволам и сосулькам. Звон и гул, прихотливый узор ритма навсегда поселился в каменном сердце. И метро лишь усилило страсть.

Для Железяки величайшим счастьем оказывались часы пик, беспорядочное многоголосье подземки, из которого складывался единый узор мелодии – словно бы огромное сердце прогоняло потоки крови по жилам туннелей. Стук и шарканье мириадов шагов, визг тормозов и рельсов, согласное таканье тяжелых колес, вибрация резины и стали, искорки крохотных песен на нежных губах, тихий шепот капающей воды… извлечь музыку из сумасшедшей смеси шумов способен лишь истинный меломан. У Железяки всегда получалось.

В пустом вагоне он хранил предметы, способные издавать звуки. Набор забытых хрустальных бокалов, берцовые кости безвестного зверя, гаечный ключ повышенной звонкости и к нему три квартирных ключа, чугунный казанчик, вырытый из раскопа, драконьи когти и чешую, медные колокольчики, погремушки и прочие предметы непонятного назначения. Настоящая скрипка в ветхом чехле, отделанном изнутри бархатом, там тоже хранилась, и потертая блокфлейта с обкусанным мундштуком и пара губных гармошек. Жаль, что корявые пальцы метролля совершенно не подходили для человеческих инструментов. А любая фальшивая нота выводила Железяку из себя. На вверенном ему участке зеленой ветки не задерживались бродячие музыканты – все знали, что стоит начать аскать, и внезапно лопнет струна, оборвется ремень или в вагоне возникнут недовольные представители власти. С телефонами порой тоже случались казусы – вкус у метролля был специфический, и глушить шумы он умел виртуозно.

Свою музыку он творил в одиночестве, забившись подальше в пустой туннель. Каменные пальцы извлекали звуки из гранита, железа и покорного хрусталя, трогали водяные струи, словно струны волшебной арфы, щелкали по гремучей меди и веселому серебру. Звуки метались под сводами стаей вспугнутых бабочек, замирали и таяли, вспыхивали в тиши, осыпались маленькими снежинками. Может кто-то и подслушивал, но застукать товарищей Железяке не удавалось ни разу. Впрочем, он не старался – музыка поглощала его целиком, уносила в снежные пустоши Тролльхейма, к полотнам полярных сияний и колючим злым звездам. Скучный труд становился терпимым, грубоватые шутки товарищей больше не раздражали – ведь дверь в зиму всегда можно открыть.

Очередных музыкантов Железяка углядел в последнем вагоне – троица села на Речном и судя по разговорам планировала подзаработать в переходе на Театральной. С акустикой там и вправду великолепно. Если народу не слишком много, каждый звук растекается по пространству, отражается от красноватых стен. Выглядели любители легкой наживы обыкновенно – тощие, загорелые, в ярких куртках и пестрых мешковатых штанах. Стянутые в десятки тугих кос, унизанные бусинами и камушками прически их походили на свадебные уборы почтенных тролльхен, не хватало лишь мышиных черепов и совиных перьев. Метролль видал и не таких веселых бродяг, одежки его не удивляли. А вот инструменты оказались необычайными – здоровенная деревяшка, туго завернутая в сукно, длинная флейта и… кастрюля? Блюдо? Летающая тарелка?

Непонятная металлическая конструкция пряталась в черном чехле и чуть слышно гудела от прикосновений, словно внутри билась о стенки большая муха. Озадаченному метроллю впервые за много лет сделалось любопытно. Так любопытно, что он нарушил устав и вышел на Театральной следом за троицей. В переходе ребят поджидала четвертая – белокожая тощая дева с иссиня-черными волосами, стянутыми в небрежный узел. Раскосые глаза ее полнились северным льдом, тонкие губы не знали улыбки. Сильные пальцы ловко обхватывали гриф скрипки – а вот инструмент был паршивым, скрипучим и глуховатым.

Музыканты выстроились вдоль холодной стены. Здоровенная деревяшка оказалась чем-то вроде гулкой трубы, бамбуковая флейта отличалась от виденных ранее деревенской простотой, хрипловатым тоном негромкого голоса. А внутри металлического двояковыпуклого диска жила вселенная. Смуглый парень уселся на несвежий пол, скрестив ноги, тронул вороненую сталь кончиками пальцев, похожими на барабанные палочки – и родился нездешний звук, рваный, прерывистый узор ритма. Онемелому метроллю показалось, что он знает мелодию. Так ссыпаются камни с горной тропы, цепляя то корень, то скальный выступ. Так сердитое море ворошит гальку, вызывая непрерывный негромкий стук. Так, подчиняясь неслышному такту кружатся журавли над болотом, сходясь попарно, сплетая гибкие шеи. Так в немыслимой черноте рождаются звезды, рассекая мрак россыпью первых лучей.

Железяка слушал, забывая дышать, забывая извиняться перед прохожими, что то и дело натыкались на каменную тушу. Ему казалось, что вся долгая жизнь сосредоточилась в легком негромком звоне. Дождавшись паузы, метролль шагнул вперед и протянул руки к инструменту. Смуглый парень сперва шарахнулся – пьяный? Испортит? Но на лице Железяки читалось такое отчаянное желание прикоснуться к чуду, что музыкант не смог отказать метроллю.

- Никогда не видел ханга, братишка? На, попробуй.

Тики-тики-бомм-бомм… каменные пальцы метролля застучали по стали, металл загудел, наполняясь изнутри звуками. Невероятно отзывчивая вещь, откликается на любое движение. А если ладонью прошуршать? А коготком задеть? А костяшкой пристукнуть? Ритм, лишенный прямых и правил, захватил Железяку и поволок за собой, метролль играл, как заведенный, вслушиваясь в шепоток скрипки, завывания диджериду и протяжные вздохи бансури. Потом новый знакомец потряс его за плечо.

- Эй, завязываем! Погляди, нам грошей накидали.

Пестрая шапочка была полна до краев – монеты и купюры чуть не вываливались наружу. Быстро пересчитав деньги, парень отделил пятую часть – заработал, братишка. Железяка покачал головой – он отдал бы за этот день половину сокровищ вагона. А вот отправиться потусить и поджемить метролль согласился. Рабочий день, правда, еще не закончился, ему светил выговор. Переживем!

Жили ребята в центре – огромная комната в коммунальной квартире, со вторым этажом, панорамными окнами и ветхим винтажным столиком с витыми ножками, так вкусно пахнущим старым деревом, что Железяка не удержался, тайком отковырнул щепочку и долго сосал как конфету. Инструментов в углу грудилась куча, но ни один не произвел столь волшебное впечатление. Железяке предложили поесть, выпить и покурить, но ни человечья еда, ни человечьи привычки тролля не волновали. До глубокой ночи он разговаривал с хангом, вслушиваясь в ответы, и новые друзья не стали его отвлекать – музыкант музыканта всегда поймет.

Остаток времени Железяка дремал вполглаза на жестком матрасе в мансарде. Белокожая девица свернулась у метролля под боком – не то чтобы она выглядела привлекательной по сравнению с кругленькими коренастенькими метролльхен, но вместе было уютней. И в прерывистом ритме живого сердца Железяке почудилась сладостная гармония – словно и во сне скрипачка продолжала играть.

На рассвете метролль тихонько погладил ханг, теплый и гладкий на ощупь, на цыпочках прокрался к дверям и к началу утренней смены уже заседал в вагоне. Обошлось малой кровью – бригадир ветки, толстобрюхий метролль Жетончик прослышал про концерт в переходе и решил не гнобить товарища. Пару раз после отбоя пополирует рельсы и хватит.

Скрипачка явилась в переход через неделю. Она играла одна, а со шляпой ходил белый пудель такого утонченного вида, что пассажиры не решались подавать мелочь. Музыку дева делать умела, пальцы летали и с ритму она не сбилась ни разу, но исправить убожество инструмента конечно же не могла. Что ж, легко пришло, легко уйдет. Для приличия отпросившись у бригадира, метролль метнулся к себе и приволок скрипку. С первых звуков стало понятно, что инструмент слишком долго отсыпался в зеленом бархате. Скрипачку это не остановило – она ощупала, огладила и даже обнюхала подарок, сияя счастьем, словно котенок, нализавшийся сливок. И пообещала, что в следующий раз покажет, на что способна старушка.

Метролль обещал подождать. И ждал все долгое лето, переменчивую осень, день первого снега и день второго. Он не отчаивался – времени не существует, если правильно войти в реку. И наконец, в канун зимнего полнолуния девушка объявилась. Старую скрипку упаковали в новый футляр, подбитый атласом, натянули серебряные струны и заменили простые колки на кружевные филигранной ковки. И ханг тоже был – другой, тяжелее и басовее с виду. Пышная татуированная красотка, с трудом притащившая инструмент, выглядела вполне привлекательной на троллий вкус, но музыка интересовала Железяку больше, чем все женщины мира вместе.

- Рада бы подарить игрушку, жаль не моя, - вдохнула скрипачка. – Поджемим?

Не вопрос!

Голос у помолодевшей скрипки оказался высокий и легкий, морозный и леденящий. И веселые глаза скрипачки отсверкивали январской синевой. Она приплясывала, отбивала такт острыми каблучками, длинные волосы метались языками черного пламени. Быстро, чересчур быстро. Ничего, успокоим. Чуткие пальцы метролля пробежались по родной стали цокочущей дробью, тяжелые ладони шлепнули по бокам – бомм, омм, омм… Белые искорки обратились снежными хлопьями, белые деревья заиграли алмазными веточками, ослепительно яркое солнце засияло с черного потолка. На глазах у удивленных прохожих в туннеле открылись двери в зиму, в ледяной и прекрасный Тролльхейм, страну замерзающих рек, острых скал и огромных пустых просторов.

Две мелодии свились влюбленными змеями, закружили, отскакивая от стен, рваный ритм сделался четким и гулким. Зрители танцевали на месте, не в силах удержаться, отстраниться от музыки, немногие счастливчики прижимали к ушам наушники и торопились подальше от сумасшедшего шоу. Пол подрагивал в такт, колеса отстукивали поземку, стены дрожали сильнее с каждой секундой. Еще немного и вибрация охватит бетон и камень, вырвет железные опоры из беззащитной земли. И переход обрушится, засыпав всех разом. Неужели они не понимают?

Голос скрипки молил и плакал, снег кружился над головой девы и губы ее заиндевели. Но Железяка не замечал, он вообще ничего не видел, погрузившись в музыку по самое сердце. Впервые в жизни он ощутил себя абсолютно свободным – бурей, метелью, волной, а не каменной серой тушей с тяжелым сердцем. Пусть мир рухнет – не жаль…

От увиденного у метролля Вагоньева поднялся дыбом мох на загривке. Трудяга оказался крайним – остальные метролли стремглав бежали с трех станций, но ни один из них не успевал. Первые трещины уже зазмеились по потолку, первые капли набухли. Что же делать? Никакое заклятье не сдержит подобное разрушение, не заглушит могучий ритм… Чем он думал, валун обсиженный, неужели не видел, что играет с городскою эльфийкой? Дракона за хвост схватить и то безопасней! Олух царя подгорного! Маршала на тебя нет. А я – есть! Эх, была – не была.

Сбросив ватник, метролль Вагоньев ввалился в круг и затопотал с присвистом:

- Мы с миленочком гуляли Во зеленом во саду. У миленочка мядали У меня чирей в заду.

Ух ты, ах ты, все мы алконавты!

В публике послышался смешок, другой, третий, кто-то взвизгнул, кто-то начал браниться. Скрипка взвилась пчелой, но Вагоньев не умолкал.

- Мимо дома бригадира Я без шуток не хожу. То открою дверь сортира, То лопату покажу.

- Эх геть, кума, да не журися! Круг соби туда-суда повярнися!

Бойкий старичок выскочил в круг и давай выдавать коленца, задиристо поглядывая на Вагоньева. Толстая тетка в песцовой шубе раздвинула толпу мощной грудью и прокричала такое, что покраснел даже метролль. Толпа сбилась с ритма, люди хихикали, ржали, ухали, аплодировали и свистели. Музыка кончилась, цепи власти распались.

Городская эльфийка стояла белая как стена, тающий снег стекал по ее лицу, оставляя извилистые бороздки. У Железяки дрожали пальцы – он вернулся в тело и только сейчас понял, что натворил. Точнее не успел натворить. Подоспевшая бригада метроллей осторожно расточала толпу – не стоим в переходе, проходим! Черный ханг чуть слышно гудел, словно мелодия впитывалась в звонкую сталь. Татуированная девица некрасиво рыдала. И лишь тетка в песцовой шубе выглядела счастливой – она притопывала на ходу и напевала частушки одну другой похабнее. Молодость, молодость!

Для Железяки все могло кончиться очень скверно, но метролль торжественно пообещал, что исправится, не допустит и впредь нареканий не вызовет. И вправду, к работе молчаливого меломана больше претензий не возникало. Он сделался дисциплинированным, ответственным и старательным, полировал перила и стекла, не огрызался на пассажиров и порой даже подмигивал рыжекудрой метролльхен с конечной станции. Причина была конечно же в ханге – собрав сбережения за полвека работы метролль заказал у пещерных гномов инструмент из чистого электрона и в свой срок получил его. Музицировать Железяка предпочитал по-прежнему в одиночестве, но иногда в полнолуние соглашался давать концерты для любителей острых ощущений. Под переливчатый ритм метролли зябко поводили плечами и крутили хвостиками, ощущая на своей шкуре колючий ветер Тролльхейма. Музыкант слегка улыбался - мороз полезен для каменной кожи.

Со скрипачкой они больше не разговаривали и не играли вместе – резонанс, эхо. Но порой Железяка видел ее в переходе. Белокожая и худая, она шествовала сквозь толпу, словно не замечая ее, и в ледяных глазах играли синие искры. Иногда с девой был белый пудель, похожий на заколдованного принца, иногда один из загорелых, веселых и чересчур легкомысленных музыкантов. А когда цокот маленьких каблучков затихал подле эскалатора, в воздухе еще долго ощущался едва уловимый запах свежего снега. Что с нее взять – эльф есть эльф...

Случайная потеря

Знаете, что порой забывают в вагонах метро нерадивые люди? Зонтики, букеты и шляпы? Если бы… Потрепанный фолиант «Диагностика и Терапия Внутренних болезней» с печатью Е.И.В личной библиотеки. Платье атласное цвета камелопард с брабантскими кружевами и восемнадцатью жемчужинами. План-схема изделия РДС-37 с двухстадийным зарядом. Обезьяна Эсмеральда, порода мартышка зеленая, характер сложный. Дневник ученика 8 класса 57 средней школы Сергея Я… Дочитать до конца подробный список с присовокуплением места, времени и обстоятельств не мог никто. Кроме разумеется составителя.

Метролль Находкин считался среди сородичей чистюлей и бюрократом. Даже в подземном общежитии он щеголял белыми воротничками, носил штаны с дырочкой для хвоста, и ежедневно брил мох на каменной физиономии. Впрочем, милей он от этого не становился. Серого, пухленького Находкина игнорировали метролльхен и не замечали пассажирки метрополитена.

Да, конечно его благодарили, когда потный и раскрасневшийся метролль в обличье скромного служащего догонял растеряху и совал в руки забытое. Порой награждали деньгами, которые Находкин тут же «терял» в ближайшем вагоне или пытались поить спиртным – от одного запаха у бедняги начиналась икота. Но он не роптал – сбор бесхозных вещей казался вполне достойной работой. Чай не туннели чистить и не дракона дрессировать!

Старательный Находкин топотал себе по составам, отведенным в тупик, колесил в часы пик по кольцевой или радиальной, ворчал на неразумных людишек и передаривал забытые всуе розы. Ему нравилось, как хорошеют даже самые усталые лица, как сияют женщины, прижимая к груди цветы. Жаль, ни одна так и не посмотрела всерьез на толстого тролля в самом расцвете сил.

В дни крупных праздников хлопот метроллю прибывало так много, что порой и в троллярий не удавалось выбраться. Поспал пару часиков ночью в пустом вагоне – и назад, возвращать чужие подарки, подсовывать в карманы выпавшие документы, шугать воришек с пьянчужками. Работа как работа, ничего неожиданного…

Кроме розовой куклы с крылышками конечно же, найденной под сиденьем 14.02 в 23-39 на перегоне между Водным стадионом и Речным вокзалом. Игрушки в метро тоже забывали нередко и не все они соглашались возвращаться назад. Покладистый Находкин не раз находил новых хозяев плюшевым мишкам и деревянным фрегатам. Но чтобы кукла топала каблучками, рыдала и всхлипывала?

Находкин присел, чтобы разглядеть находку, и задумчиво почесал в затылке. Кукла была живой. И невидимой – люди точно не замечали точеное личико с капризно сложенными губами, изящные ножки и ручки, словно вырезанные из мрамора, прозрачную слюду трепещущих крыльев и россыпь роз, растущих прямо из сложной прически.

- Доброй ночи вам, милая барышня, - потупился Находкин. – Как зваться изволите и как вы здесь оказались?

- Любовь я, - всхлипнула находка. – Истинная любовь, розой клянусь. И меня потеряяяяли…

Дальнейшее потонуло в новом потоке слез вперемешку с сентенциями совершенно не соответствующими нежным губкам и золотистым кудряшкам. «Эх, Вагоньева бы сюда, он бы и поучился, и записал бы кой-что» - вздохнул Находкин. Но приятеля рядом не оказалось. Пришлось действовать самому.

Понадобилось два платочка (форменный клетчатый и батистовый бесхозный), две шоколадки (с фундуком и с шипучками), пакетик фиалковых леденцов и воздушный шарик, чтобы находка перестала рыдать. Она смотрела на Находкина с такой надеждой, что метроллю сделалось неловко:

- Хотите, я вас домой провожу, милая барышня? Или, скажем, голубиную почту вызову?

Капризная любовь помотала головой, кудряшки задорно запрыгали:

- А давай ты меня найдешь! Потеряшка – не отдашка, там меня больше не ждут.

Конечно Находкин собирался сказать «нет» - нечего всяким крылатым штучкам делать в троллярии, да и взыщут за чужачку, а то и с зарплаты высчитают. Но подбородок как-то сам собой дернулся вниз и каменные губы шепнули:

- Да… Да, конечно я вас приючу.

Тотчас любовь порхнула на плечо метроллю и уселась там, свесив ножки. Поехали!

Озадаченный Находкин ожидал возмущения и протестов. И конечно не думал, что находка порадует товарищей и товарок. Однако обаяние незнакомки распространилось на грубых метроллей с той же скоростью, с какой запах роз заполонил подземелья, пахнущие железом, соляркой и машинным маслом. Любовь передавали из рук в руки, ахали, охали, цокали языками, пытались угощать самоцветами – находка фыркала и отмахивалась.

За суровыми каменными парнями подтянулись метролльхен, и волна умиления поднялась с новой силой. Кто мог бросить такую куколку? – вопияли гранитные бабы. – На произвол судьбы, одну, в пустом вагоне! Варвары! Белокожие глупые варвары!

Впрочем, отвергнув все предложения о заботе и гостеприимстве любовь вернулась к Находкину, свернулась на его жесткой койке словно котенок, накрылась крылышком и тихонечко захрапела. Очарованный Находкин до утра просидел в углу собственной каморки, временами чихая от сладкого запаха. Если бы метролль был наделен ледяным сердцем – оно бы растаяло к рассвету. Но добротный желтый кремешок лишь стучал чаще.

Первые дни любовь отсиживалась в каморке – прихорашивалась, переплетала волосы, кушала мороженое и пила чай оттопырив мизинчик. Однако вскоре она повадилась ходить с Находкиным на работу – садилась на плечо и становилась невидимой или превращалась в прелестного какаду. И каталась по кольцу и по радиальным, избегая лишь зеленой ветки – дурные воспоминания.

Розовый сладкий запах заполнял душные вагоны, проникая в каждый уголок. Кого-то из пассажиров корежило, иные и вылетали наружу на первой же остановке. Другие расплывались в улыбках, молодели (особенно женщины печального возраста), погружались в давние воспоминания, забывали о начатых ссорах. И конечно цеплялись взглядами и словечками, писали номера телефонов на ладонях, а то и выходили из вагонов держась за руки. Жаль, никто так и не глянул на толстого тролля в самом расцвете сил… но чужое счастье это ведь тоже счастье!

Не передать словами, как радовался Находкин, как торопился обойти составы, не забывая, впрочем, и о потерянных вещах. Большой Красный Халат завернутый в рисовую бумагу, запечатанный кругляшком сургуча. Стоптанные пуанты с запекшейся кровью в носках туфелек. Жесткий диск с чертежами и расчетами беспилотника. Подозрительно пушистое и недоброе мяукающее создание в котором опытный метролль Уголькевич опознал молодую Палласову кошку. Отправить животное в зоопарк так и не удалось. Манул, поименованный Кориоланом, поселился в туннелях, ловил крыс и пребольно кусал обходчиков. Чего только не забывают?...

А Находкина в один прекрасный момент вызвал на ковер сам Булатьев. Не рассусоливая особо, старший метролльмейстер простыми словами обрисовал ситуацию. Пассажиропоток за последний месяц вырос в полтора раза, одинокие и холостые граждане норовят спуститься на кольцевую и раскатывать там часами в ожидании чуда. Влюбленные целуются на эскалаторах и в вагонах, забывают ключи и сумочки, и то и дело норовят укатить в тупик подальше от посторонних взглядов. Не безобразие ли?

- Безобразие, - согласился Находкин.

- Двадцать восемь метролльхен за последние тридцать дней подали прошение о замужестве. А одна уже попросилась в декрет – часики тикают, пора мол и тролльчатами на досуге заняться. Не безобразие ли?

- Безобразие, - согласился Находкин.

- Мусик, возьми потом трубочку – тебе из комитета звонят! – сунулась в кабинет секретарша, прелестная метролльхен Лазурит’с (по ее объемистым прелестям вздыхали все тролли радиальных и кольцевой).

- Кто здесь мусик? – рявкнул Булатьев и стукнул кулаком по столу.

От ужаса Находкин непроизвольно облизнулся – он знал сколь непредсказуем бывает гнев немолодого метролля. А вертихвосточке хоть бы хны! Хихикнув, Лазурит’с скрылась с глаз.

- Безобразие? – потупился Булатьев.

- Безобразие! – согласился Находкин.

- В общем так дорогой товарищ – забирайте вашу находку и выселяйте куда-нибудь на поверхность. Весна, самое время, не пропадет!

- Будет сделано, - понурился Находкин и закрыл за собой дверь. Он знал – чужакам в подземелье не место. Хорошо хоть морозы пересидеть вышло. Жаль конечно – скучно станет без любви-то, привык, освоился, к розовой вони и то притерпелся…

Одинокая слезинка капнула на макушку метроллю – похоже любви и вправду жаль расставаться. Но с Булатьевым она согласилась – весна, солнышко, хватит сидеть под землей, словно кротиха. Пора кому-нибудь еще пригодиться!

Оттягивая момент прощания Находкин прокатился до самой новенькой станции светло-сиреневой линии. Поднялся по эскалатору, выглянул в сырую каплющую наружу и подбросил в воздух любовь. Фьюйть – и только крылышки замелькали. Розовая точка быстро исчезла в темнеющем небе. Хоть бы обернулась разок…

Хмурый Находкин забился в последний вагон и поехал с Некрасовки в сторону Нижегородской. Будь он человеком или хотя бы каменной бабой, непременно расплакался бы, но метролли не плачут. Ушла от меня маленькая подружка, крылатая хулиганка. Ушли кружева и бантики, бесконечные лепестки роз. Так, а чем это пахнет? Ну-ка!

Длинный нос метролля зашевелился, ноздри расширились, втягивая манящие запахи мокрой шерсти, снега и огня. И еще угля, смолы, старых лыж, кожаных ремешков, тяжелого каждодневного труда, который не уберешь никакой стиркой. И суровые, резкие черты почти что каменного лица, знающего, что такое мороз и ветер, дым и таежный гнус. Только в глазах – проблески ясного весеннего неба.

Крепко сбитая женщина осторожно сняла рюкзак, посмотрела на обомлевшего метролля, оценила крутые плечи и остойчивые короткие ноги, тяжелый подбородок и покарябанные мозолистые руки с коротко обрезанными ногтями.

- Нравится? По глазам вижу, что нравится, голубчик.

Находкин еле кивнул. Будь он человеком – покраснел бы, но камни цвет не меняют.

- Засиделись, я смотрю, в городе, соскучились по экспедициям, по тайге? Как вы смотрите на разведку редкоземельных месторождений за Мулымьей. Мне как раз требуется подсобный рабочий в партию. Выезжаем послезавтра с Ярославского. Айда?

Скорость, с которой новоиспеченный член партии собрал вещички и получил отпуск за дцать лет беспорочной службы, поразила неторопливых метроллей. Однако Находкину было глубоко наплевать. Он набил барахлишком брезентовый «колобок», прихватил старую латунную масленку, разводной ключ, негасимый фонарик, нахлобучил поношенную кепку и преспокойно поднялся по эскалатору к Трем Вокзалам. Метролльхен Булкиной, дежурившей в тот день наверху, почудилось будто от пожилого метролля припахивает розовым маслом. Богатое воображение!

Соседи думали, что трудяга пропал навсегда, и пора передавать должность. Однако по осени Находкин вернулся, загорелый, окрепший и донельзя гордый. Огорошил начальство, мол с весны до осени нынче имею другие контракты, поставил товарищам бутылку старого-доброго машинного масла и приступил к работе. Обходить вагоны, по радиальным и вдоль кольцевой, совать на место уроненные впопыхах карточки и документы, шугать воришек и хулиганов. И конечно же собирать отовсюду забытые вещи.

Пластинка с прижизненной записью Ф. И. Шаляпина. Торт «Киевский» свежий (был). Скитайский словарь, подлинник с транскрипциями. Забитая чахлая совесть с синяками на бледном личике… Она тоже отказалась возвращаться к хозяину, но это уже совсем другая история!

Несчастный случай

Живности в метро куда больше, чем кажется невнимательным пассажирам. Воробьишки и голуби, залетевшие с улицы – дело привычное. Уличные псы давно наловчились кататься в подземке и даже оплачивали проезд, собирая в вагонах мусор. В заброшенных вестибюлях поселились летучие мыши, подле столовых обретались бегучие крысы. Про туннельных драконов и говорить нечего – звери страшные с виду, но в общем-то безобидные, если их не дразнить. А вот доводилось ли вам встречать в вагоне холеную анаконду, ловить за хвост расшалившегося тигренка, выманивать из кабины машиниста перепуганного енота? То-то же! А почтенной метролльхен Адельгейде фон Раух-Топаз – доводилось, и не только их.

Она была настолько миниатюрной, что даже в диспетчеры станции не годилась. И такой застенчивой, что однажды упала в обморок, когда суровый метролльмейстер Булатьев явился распекать проштрафившуюся бригаду кольцевой. И с коллегами общий язык находила с трудом – грубоватых и бесцеремонных метроллей побаивалась, а метролльхен сами полагали ее чересчур тонкой штучкой. Зато со всякой тварью – четвероногой ли, двукрылой, ползающей или прыгучей –Адельгейда находила общий язык. Настырной, чуткой и бесконечно терпеливой метролльхен удалось приручить даже манула Кориолана – гордый зверь не только брал у нее из рук рыбу и слизывал с пальца сметану, но и ласкался, словно домашний. Метролль Уголькевич сам видел довольную морду палласова кота и готов был поклясться – тот улыбается.

Сбор потерянных, забытых, удравших, а то и брошенных представителей фауны и был прямой обязанностью Адельгейды. К вящему сожалению сентиментальной метролльхен, устраивать в метро зоопарк категорически запрещалось и варианты «ну пожалуйста, пусть недельку поживет в общей спальне» не рассматривались, даже когда соседки были не против морщинистого лысого монстра, отдаленно похожего на кота. Если хозяев удавалось найти, потеряшку отсылали по месту прописки с почтовым гномом, если нет – отправляли в приюты, цирки и заповедники. Котят и щенят подсовывали новым хозяевам – Адельгейда великолепно умела преображаться в зареванную девчонку, который запрещали держать дома хвостатое дитятко. Со взрослыми зверями такие финты, увы, проходили редко.

Канарейки, чижи и прочая щебетливая мелочь в метро терялась редко – птицеводы проявляли ответственность. Хозяин одноглазого попугая Флинта (единственного, кто таки поселился в метро, покорив самого Булатьева зычным командным голосом) умер от сердечного приступа прямо в вагоне и метролли не успели ему помочь. А вот владельцы милых змеек, хищных кисок и проворных опоссумов почему-то регулярно создавали аварийные ситуации.

Вот и сейчас, извините за неровное дыханье… Скунса Джонатана перевозили со съемок на Шаболовке назад в зоопарк. Дорога казалась близкой, переноска надежной, пожилой киноартист – спокойным как валенок. Но на Парке Культуры юный любитель рэпа отказался уступать место бодрой пенсионерке, едущей с репетиции, старушка, недолго думая, огрела хама по голове скрипичным футляром – и понеслось. Кто-то толкнул кипера, тот выронил переноску, защелка отскочила, артист занервничал – и на Киевской из вагона очень быстро вышли все, кроме пенсионерки, утратившей обоняние в последний ковид. Увы, она решила взять на ручки милого зверика, а кусаться Джонатан тоже умел.

На Баррикадной артист выскочил на перрон, удрал в туннель и свернул в ближайший попавшийся коридор. У спешно призванной Адельгейды не оставалось вариантов – закрепив на каске фонарик, метролльхен заторопилась следом за беглецом. Она шла на недовольное цвирканье, лихорадочно соображая – как бы подозвать малыша и успокоить его. Дождевого червя или свеженькой ящерицы у нее в запасе конечно же не нашлось, а вот копченая таранька ждала своего часа – на запах рыбы прекрасно приманивались коты. По идее артист носил ошейник, значит удержать скунса особого труда не составит. Осталось только… Новая волна аромата распространилась по помещению. Следом раздался разгневанный дикий рев, сотрясающий стены. Скунс пронесся назад по коридору, прыгнул на ручки к Адельгейде, нырнул за пазуху и спрятался там, дрожа и облизываясь. Его можно было понять – позади бесновался помеченный туннельный дракон.

Бронированные ржавые твари, похожие на гибрид экскаватора и электрички с крылышками появились в раскопах еще до прихода метроллей. Скорее всего они рыли ходы под городом испокон веку, но раньше не попадались никому на глаза. Были драконы упрямыми как ослы, трудолюбивыми как подгорные гномы, смышлеными как собаки и непредсказуемыми как старшеклассницы. Копали длинные коридоры в поисках известняков, коими и питались, разнообразя меню кварцевыми песками и золотоносными кремнями. Поговаривали, что некоторые неблагонадежные особи могли закусить и пьяненьким рабочим, заглянувшим подремать в тупичок, но доказательств не обнаруживалось.

Приручались драконы неохотно, работали с прохладцей, однако огромная сила и неутомимость компенсировали лень. Метролли запрягали могучих зверей, чтобы развозить новенькие вагоны и вытаскивать застрявшие поезда, расчищали с ними тоннели, скармливали обветшалую плитку из вестибюлей. Проблем обычно не возникало – даже во время зимнего гона чудовища вели себя в общем прилично, уединяясь в нижних ярусах заброшенных станций. Но сейчас дракона требовалось остановить – еще немного и он обрушит потолок, а следом рухнут и вышезалегающие конструкции. Отказать!

На мгновение Адельгейда замерла в позе волка, искушаемого козой и капустой, но вовремя подоспевший Уголькевич разрешил дилемму. Он получил на руки все еще перепуганного, но уже истощившего боезапас Джонатана. А целеустремленная Адельгейда затопала навстречу дракону, словно принцесса, отбивающая своего рыцаря: - Нунуну, тише, тише, мой ржавенький! Обидел тебя этот гадкий вонючка, выговор ему с занесением! Будь умничкой, сейчас пойдем в депо, примем душик и все пройдет! Давай сюда мой хвостатенький, лапкой топ, лапкой топ!

Бурча, плюясь, огрызаясь и взревывая, дракон пополз за метролльхен. Что такое душ он не знал, но сердцем чуял – эту мадам лучше слушаться. И в помывочном ангаре вел себя на удивление смирно, перекусил всего два шланга и одну щетку. Зато не съел никого и даже нефтью не плюнул. От купания дракон в восторг не пришел, от жидкого мыла стал фиолетовым в крапинку, и лишь хорошая порция машинного масла пополам со старым-добрым дегтем исправила дело – привет от скунса по имени Джонатан сделался почти что неразличимым.

Нельзя сказать, что после спасительной бани метролльхен подружилась с драконом – оба они были существами независимыми и предпочитали уединение. Однако Адельгейда стала носить в карманах алюминиевые ложки и вилки – Душистик оценил новое лакомство. А дракон начал отзываться на имя и подставлять чешуйчатый нос, чтобы погладиться. Приходилось вставать на цыпочки, но метролльхен не возражала. И тихонько улыбалась, когда, обходя по долгу службы вагоны, чуяла запах дегтя приносимый издалека сквозняками. А иногда и видала в туннелях лукавую ржавую морду. Скрип – и нету, не стояло здесь никаких драконов.

Со временем коллегам по работе стало казаться, что тролляйн фон Раух-Топаз сделалась чуточку выше ростом. Так ли это – осталось тайной, однако выглядеть Адельгейда стала куда внушительней. Она больше не краснела от шуточек грубых метроллей, научилась ставить на место вагонных хамов и однажды поспорила с самим Булатьевым, приравнять ли уличных кошек к собакам и дать ли им право проезда в метро (дать, но лишь взрослым и дисциплинированным). Жаркой летней ночью метролльхен даже рискнула выйти в наружу и почти час прогуляла по скверу подле Манежа.

Ближе к осени фауна в метро, как водится, стала разрастаться и полниться. Заплутавших слетков ворон и юную пустельгу Адельгейда собственноручно выловила сачком, вызвав из депо раздвижную лестницу. С мамой-опоссумом получилось сложнее. Она прискакала из контактного зоопарка прямо на МЦК, устроила себе логово под перроном и всерьез вознамерилась воспитать потомство в шумном днем, но спокойном и сытном ночью убежище.

Выманить маму на объедки из человеческой столовой не составило бы труда, а вот собрать полтора десятка лысохвостых и проворных детишек… Терпением и охотничьими колбасками удалось преодолеть робость чужеземной гостьи, и даже место семейству нашлось подходящее – свалочные тролли из Торбеево как раз искали бригаду сортировщиков мусора. Всяко лучше, чем в клетке!

О брошенных мурках и упрямых дружках, что сумели вырваться с дальних дач и явились в столицу разыскивать своих человеков, Адельгейде вспоминать не хотелось. Хотелось плакать – звери не виноваты, что люди такие люди. Однако и здесь кому-то везло вернуться, кто-то то отыскивал новый дом, прибивался к стройке, кафешке или профилакторию… А вот внушительному дымчато-серому красавцу мейнкуну удача не улыбнулась.

Внимательная Адельгейда заметила кота во время рутинного обхода кольцевой линии. Независимый и угрюмый он сидел в дорогой на вид переноске, безразлично взирая на мир. На своего человека кот не обращал внимания, впрочем, хозяин отвечал ему взаимностью – холеный красавчик неопределенного возраста упоенно строчил что-то в айфоне и сладко улыбался. Не восторг, но и ничего выдающегося… Метролльхен хотела было перейти в следующий вагон, но ей почудилось отчаяние в янтарно-желтых глазах мейн-куна. А передавать мысли он, конечно, умел, как и все шестипалые коты с кисточками на ушах.

У Хемингуэя до сегодняшнего утра была девушка. Хорошая, славная девушка из очень хорошей семьи. Жила себе в милой студии, преподавала английский в школе, воспитывала кота и особо не распространялась, кто у нее папа и мама. Иногда в доме появлялись веселые щебечущие подружки, тискали и закармливали кота, завязывали ему на хвосте бантик. Хемингуэй терпел, лишь тщательно вылизывался потом. А вот мужчину, которого привела к себе молодая хозяйка, терпеть не стал – приторный как сироп от кашля и настырный как блоха красавчик лгал в глаза и о чем-то явно не договаривал.

Несколько месяцев длилась борьба – в ней страдали носки и галстуки, модные туфли, рюкзаки и сумка от ноутбука. При хозяйке красавчик старался погладить Хемингуэя, угостить вкусненьким и похвалить, без хозяйки – пинал и бранил. И наконец сегодня запихнул сонного в переноску и вынес из дома – в клинику. Усыпить, чтобы не путался под ногами, слышишь, серый ухвосток?! Другой бы может быть стал бы сопротивляться, но вульгарная драка была ниже достоинства Хэмингуэя. Он покорно принял свою участь. Вот только хозяйку жалко – как она справится без кота?

Прежняя Адельгейда, пожалуй бы, долго плакала, а потом попыталась бы позвать на помощь метроллей посерьезнее – да хоть того же Уголькевича. Новая ни секунды не думала. И не стала дожидаться, когда красавчик выйдет на своей станции. Растолкала пассажиров, приблизилась, снизу вверх посмотрела в рыбьи глаза красавчика: - А ну отдавайте кота, ты, живодер!

- С ума сошла, тётя? – котоносец воззрился на незнакомку, как Ленин на буржуазию.

- Это вы с ума сошел – здоровое животное усыплять! Работники метро все знают, не отвертишься, – рявкнула Адельгейда.

А ну отцепись, безобразная лысая карлица! Иди в … … … и кота захвати!

Ругался красавчик уныло и однообразно. И необидно – когда, скажем, Вагоньев, предлагал Адельгейде сходить в баню, а затем пересчитать прыщики на собственном хвосте, метролльхен чуть не покусала ругателя. А тут – пар человек спускает и в падежах со склонениями неточен. Пусть себе язык чешет…

Ловко выхватив тяжеленную переноску, метролльхен попыталась выскочить из вагона, но красавчик рванулся следом. Он догнал Адельгейду уже на платформе, попытался ухватить за пиджак, сильно толкнул… Метролльхен вместе с мейн-куном полетела на рельсы, больно стукнулась каменной головой и подвернула лодыжку. А из темной пасти туннеля уже мигали огоньки поезда.

Расстегнуть переноску – секундное дело. Адельгейда успела открыть дверцу и мяукнула коту: убегай. И другой кот бы, пожалуй, дал дёру. Но мейн-кун Хемингуэй был не так воспитан. Он улегся в выемку между рельсами, последовав примеру своей спасительницы. Хотелось верить, что поезд промелькнет у них над головами и все обойдется. Не обошлось.

Шипя, словно котлета на сковороде, Душистик вывалился из темноты навстречу опасности. Дракон изогнулся, растопырил задние лапы, уперся ими в края платформы, а передними удержал головной вагон. И заблажил во весь голос, переживая за свою дорогую метролльхен. Если б он умел говорить, мы узнали бы много нового и интересного. А так – много нового досталось исключительно котоненавистному красавчику.

Спустя пару недель метролли подкараулили его в позднем пустом вагоне, отметелили как Бог черепаху, а затем выдали предписание, заверенное печатью Булатьева: вход в метро запрещен навсегда!

Мейн-куна Хемингуэя доставили домой на бархатной подушечке, чем немало обрадовали и удивили перепуганную хозяйку. Она точно знала – любовь и верность за деньги не купишь, а вот время и пользу можно. И планировала перевернуть всю Москву в поисках дорогого кота.

Героическая Адельгейда быстро выздоровела. И так же быстро вышла замуж за обрадованного донельзя Уголькевича. А затем сменила работу – продавила-таки себе ясли для некрупных найденышей. Стала опекать и воспитывать шерстяную и пернатую шантрапу, кою так или иначе заносило в метро. Округлилась, отяжелела, сделалась основательней – сразу видно, почтенная уважаемая метролльхен, а не какая-нибудь эльфийская вертихвостка. Но дружить с драконом не перестала, и писала ему длинные письма с постскриптумами, забыв, что могучий ящер не умеет читать.

…Если найдете на платформе или в вагоне мятую и гнутую алюминиевую вилку, ложку или миску – не трогайте. Это для Душистика, явится ночью и все-все съест. Можете даже не сомневаться!

Надпись на стенке

Метролль Промокашкин имел все основания жаловаться на жизнь. Во-первых он уродился мелким, почти как гном, с трудом запрыгивал в вагоны и не доставал до поручней. Во-вторых его лоб украшала здоровенная фиолетовая шишка, которую не удавалось спрятать даже под форменным колпаком. И в третьих должность ему досталась самая неблагодарная. Пока порядочные метролли следили за порядком в вагонах и переходах, дрессировали туннельных драконов и делали чудеса, Промокашкин ездил от станции к станции, от перехода к переходу и старательно отчищал надписи, оставленные на стенах некультурными пассажирами. А писали порой такое, что краснеющему метроллю хотелось провалиться сквозь землю и разучиться читать.

Да, бесспорно, на гранит и мрамор наносилась невидимая антиматерная краска, превращающая все неприличные слова в стайки розовых бабочек (если встретите такую в метро, точно знайте, что мимо вас пролетело). Но эзопов язык был хорошо знаком завсегдатаям московской подземки. К тому же вдохновенные графоманы создавали такие шедевры, что лучше бы крыли в мать-душу, детишки честили друг друга токсиками и тюбиками, а интеллигентные дамы из одного очень культурного института придумывали столь витиеватые выражения, что Промокашкин заучивал их наизусть, прежде чем смыть облачной пенкой, отчищающей грязь с любых поверхностей.

Бывали случаи посложнее. Фантаты «Спартака» активизировались в дни матчей, вооруженные баллончиками с краской. Бедному Промокашкину приходилось надевать роликовые коньки, чтобы поспеть за проворными юнцами и ликвидировать следы их разнузданности. Зато сколько радости доставляли метроллю недоуменные лица вандалов – только что брызнул баллончиком, написал про чемпиона, глядь – а вся стена белая-белая. И ни словечка, ни пятнышка.

Ясновидцы, пророки, сивиллы и городские сумасшедшие фиксировали неудобочитаемым почерком безрадостные предсказания, сулили глад, мор, холеру и байкеров Апокалипсиса. Не то, чтобы их мрачный бред кто-то читал, но эманации возникали самые неприятные, а кое-что и сбывалось, подпитанное мыслями перепуганных пассажиров.

Деловитый Промокашкин составил подробный план – чаще всего горе-вельвы обоего пола высказывались на конечных станциях серой и синей ветки, а вечерами пятницы облюбовывали длинный переход на площади Революции. Не успеешь оглянуться – как новый обличитель уже здесь, стоит карябает бессмертные истины… Но Промокашкин успевал всюду, а если нарушитель порядка рыпался, ничтоже сумняшеся сдавал его патрулю.

Метролль немало гордился своим проворством и прозорливостью, коллеги уважали его за стойкость, грозный Булатьев ставил в пример и порой даже премировал – то хорошим кусочком вкусного серного колчедана, то новехонькой фуражкой с золотым кантом, то отпуском в родной Тролльхейм, к грязевым вулканам и озерцам, низким тучам и крохотным деревцам. Вот после отпуска-то все и началось!

За порядком в отсутствие Промокашкина следил метролль-стажер, неуемный Жестяникин. Он обшаривал станции как реактивный снаряд, подвешивал третий глаз к потолку в особо тревожных местах, от излишнего рвения стер пару раритетных граффити, украшавших вестибюли с 80х. И совершил лишь одну ошибку.

На станции «Речной вокзал», у выхода в сторону Парка Дружбы прямиком на колонне обнаружилась простая надпись белой акриловой на вид краской: «Я тебя люблю». Ни имени, ни подписи, ни даты, никакой конкретики, позволяющей опознать хулигана. Мелочь в общем, досадная но мелочь – романтики регулярно выводили заветные вензеля маркерами, сообщая всем пассажирам «Вася + Маша = ». Поэтому Промокашкин неспешно отчистил пятно с пестрого мрамора, протер колонну до блеска тряпочкой и отправился восвояси – хвастать приятелям сувенирами из Тролльхейма.

Наутро надпись возникла снова. По трафарету, дешевенькой серебрянкой было набрызгано «Я тебя люблю». Кого тебя? Кто пишет? Что за тарарабумбия? Впрочем надпись оттерлась легко и Промокашкин не стал тревожиться – в столице намечался чемпионат по шахматам, а повелители деревянных слонов порой шкодили как мальчишки, помечая углы бессмертным «Е2 – Е4».

На следующий день Промокашкин бдил с шести утра – чисто, и в восемь чисто, и в десять. В половине одиннадцатого случился срочный вызов в Кузьминки – там флэшмоберы наперебой рисовали на полу крестики-нолики и рьяно в них резались. А в 14-32 надпись снова украсила вестибюль, ровно на том же месте, поблескивая нежной перламутровой прозеленью. У метролля задергался глаз и зачесалась шишка на лбу – что за Ромео завелся на станции, Хель бы его побрала! Или Джульетта? Будем честны, основательный Промокашкин втайне побаивался женщин и избегал общества почтенных метролльхен.

…Разве что малышка Гортензия, миниатюрная тролльша, служившая на Речном, вызывала чуточку больше доверия. Она была невероятно застенчива, заикалась от волнения, ржавела румянцем от малейшего знака внимания и вела себя удивительно скромно. К ней-то и поспешил Промокашкин: так мол и так, беда. Дойдет до Булатьева – разгневается, старик, может и уволить, и голову откусить – сиди потом месяц в каморке, назад на плечи приращивай.

Увы, мило ржавеющая метролльхен от слов «Я тебя люблю» превратилась в молчаливую статую и ничего толком объяснить не смогла. Только головой качала – не было здесь хулиганов-студентов, не было молодоженов и привидений не завелось. Ерунда какая-то…

Не пожалев бутылки с нефильтрованной нефтью, Промокашкин вызвал на станцию мудрого, замшелого метролля Палеолития – старый трудяга не первую сотню лет составлял перепись нечисти, нежити и фантастических тварей, обретающихся в подземельях столицы. Может нужно окурить колонну полынным веником или можжевеловой палочкой, может чей-то обиженный призрак пакостит и привлекает внимание? Что за напасть? Увы, многоумный метролль облазил всю станцию, обшарил депо, обнюхал полы и колонны и развел лапами – ничем не могу помочь. Не заводилось здесь никаких посторонних монстров…

Надпись снова появилась чуть свет, украсив колонну жемчужно-розовой вязью. Когда взъерошенный Промокашкин прискакал в вестибюль, пассажиры уже наперебой фотографировались, показывая в телефоны сердечки, а кое-кто нацелился целоваться прямиком у колонны. Фу такими быть! Распущенные, невоспитанные, ужасные люди! Промокашкин брызнул на надпись пенкой и злорадно хихикнул, увидев, как меняются лица людей – а любовь-то исчезла. Надеюсь, теперь все кончится!

...Ехидный Вагоньев, решивший проехаться в первом утреннем поезде метро, прислал Промокашкину фото с Речного – на этот раз надпись бесстыже выцарапали на полированном мраморе. Не дожидаясь неприятностей, расстроенный метролль пошел на доклад к Булатьеву – признаваться, что не в состоянии разобраться с проблемой. Шишка на лбу зудела все сильнее, словно бы символизируя выросшую проблему.

Товарищ начальник вопреки ожиданиям не стал бить по столу каменным кулаком и даже почти не орал. Мало ли что на стенах пишут… хорошо не заклинания призыва демонов из глубин ада. Промокашкин поморщился – именно после случая с необузданными студентиками истфака появились трещина в потолке Библиотеки и должность чистильщика стен. Из кабинета он вышел угрюмым, но сдаваться тролль не собирался.

Вместе с застенчивой метролльхен Гортензией он организовал круглосуточную засаду. Бывало, день-два надпись не появлялась вообще, а потом, стоило Промокашкину задремать на рабочем месте, возникала как новенькая. И пассажиры все чаще ездили на Речной – сфотографироваться у амурной колонны, назначить там свидание, а то и предложение сделать.

Кто-то ушлый притащил кабинку с передвижным ЗАГСом и выписывал шуточные удостоверения. Кто-то норовил пораздавать гвоздики или розовые шары сердечком. А одна счастливая пара ухитрилась прицепить на скамейку замок. Как? Зачем? Промокашкин машинально скреб шишку и чихал – он не разбирался в весенних глупостях. Я тебя люблю… Нет бы написали: не пишите на стенах! Не бросайте мусор, котят и женщин в метро!... тьфу ты, опять женщины. Отказать!

Застенчивая Гортензия смотрела на мудрого метролля и кивала хорошенькой головой. Она приноровилась заботиться о ценном специалисте – то приносила болотного чаю, то выбирала из моховой шевелюры невесть откуда взявшихся муравьишек, то бесстрашно разгоняла длинноусых туннельных крыс, которых Промокашкин на дух не выносил.

Понемногу метролль привык к заботе, нежности и неразборчивому шепоту милой метролльхен, надпись на колонне перестала его бесить, а влюбленные парочки – раздражать. Он стал больше следить за собой, чаще менять рубашки, умываться и расчесывать бороду. А когда шишка на лбу Промокашкина внезапно лопнула и оказалось, что внутри скрывалась большущая незабудка, стало ясно что дело темное.

Поворчав пару дней для приличия, метролль приосанился, расчесал бороду и отправился делать предложение. Гортензия покрылась прелестной ржавчиной, чихнула и согласилась. Она сменила работу и стала ездить в рейды вместе с супругом, отмывать надписи и отчищать стены. Ей нравилось делать мир чище.

…Надпись же со временем захваталась, стерлась от жадных взглядов и щелчков фотокамер, и сделалась практически незаметной. Больше некому было ее подновлять, чтобы привлечь на станцию одного делового, самодовольного и недогадливого метролля. Но след на колонне все равно можно заметить, и, говорят, если на фотографии вдруг проявится «Я тебя люблю» - значит вас и правда кто-то тихонько любит. Поезжайте на Речной вокзал и убедитесь сами!

Спасибо за чтение

Вернуться к книге