Мать сирен

Глава 1. Покерфэйс и Лерыч.

За дверью раздался крик. Агрессивный, дурной и неприятно долгий.

Покерфэйс отвлеклась от фотографии, которую держала в руке, раздумывая, порвать или сжечь - и прислушалась. Надсадный мужской ор не прекращался, он раскручивался, как спираль, то голося на высоких петушиных нотах, то переходя в низкий утробный рев. Из цензурных слов можно было различить периодически повторяющиеся “тварь” и “скотина”. Интервалы между ними заполняли самые причудливые сочетания и переплетения трех с половиной матерных оборотов, известных каждому школьнику. К вою примешивался какой-то грохот, словно некто метался из стороны в сторону, опрокидывая предметы.

Покерфэйс вздохнула. Хорошенькое начало спокойной жизни.

Она приехала только вчера, вернулась в родной городок над Волгой и была рада увидеть, что здесь почти ничего не поменялось. Разве что стало больше сетевых маркетов и развалин, а некоторые магазины, знакомые с детства, закрылись или сменили название.

Отличное место, чтобы все забыть, тихо жить одной и ничего не чувствовать.

В коридоре что-то глухо бухнуло, громко и торопливо хлопнула дверь. И тотчас - звонок. Резкий, рваный, тревожный. Затем - стук.

- Откройте, пожалуйста!!!

Голос девчачий, жалобный.

Покерфэйс бросилась к двери, глянула в глазок и быстро впустила невысокую девчонку в рваном коричневом свитере. У нее были растрепанные волосы пшеничного цвета, испуганное лицо, густо усыпанное веснушками, а в дрожащей руке она сжимала расческу.

- Лера? - неуверенно спросила Покерфэйс.

Девчонка торопливо закивала, но ответить не успела, потому что на дверь обрушился сокрушительный удар - и тот же дурной голос завыл словно над самым ухом:

- Тваарь!! Убью! ОткрывААААй!!!

Покерфэйс снова повернулась к Лере:

- Отец твой, что ли?

- Ага. Вернулся вчера, - Лера шмыгнула носом. - Не люблю, когда он пьяный.

- А эта… как ее… Шурка, мамаша твоя, где она?

- Так умерла. В прошлом году, осенью.

Все постепенно становилось на свои места. Орущий придурок - это сосед Филька Гущин, который, сколько Покерфэйс помнила себя, сидел в тюрьме за кражи в магазинах, возвращался, крал, попадался и снова уезжал сидеть. Лера- его дочь. Это сколько ей уже лет? Последний раз Покерфейс была здесь на похоронах матери десять лет назад, и Лере было десять. Значит, сейчас двадцать. А выглядит, как старшеклассница - маленькая, щупленькая. Значит, Шурка-Шапокляк тоже умерла…Глупо уточнять, от чего, она пила похлеще Фильки, за что была прочно лишена родительских прав.

Получается, Лерка жила одна, пока отец снова не вернулся…

- А ты - Ира, дочь тети Гали? Ты меня помнишь?

Покерфэйс не успела ответить, потому что к дурному ору Гущина и мерным ударам в дверь (кулаком, наверное, колотит), присоединился еще один звук.

Очень знакомый.

Этот звук сопровождал практически все их детство. Оглашал двор, когда девчонки рвали под окнами траву для домашних питомцев. Как ковбойское лассо, несся вслед убегающим мальчишкам, случайно попавшим снежком в окно. Ревел пожарной сиреной, когда на лестничной площадке обнаруживался непрошеный мусор. Вот и сейчас вечная бабка Тамара начала беспощадную акустическую атаку на возмутителя спокойствия шестого подъезда.

Покерфэйс усмехнулась и прислонилась к двери спиной. На миг сознание абстрагировалось и вообще перестало различать слова тех, кто кричал. Стало казаться, что на площадке происходит мистическая дуэль колдунов или шаманов, когда исход решают не слова, а энергетика голоса. Слова в этом странном сражении не имели ни значения, ни смысла, они были как камни, или как заклинания, которыми противники закидывали друг друга. Бабка Тамара строчила четкими, прицельными очередями - чувствовался богатый опыт и годы упорных тренировок. Филька Гущин тупо “отстреливался” отдельными залпами. В каждом залпе концентрировалось столько злобной тупой агрессии, что требовалось огромное напряжение сил, и в перерывах между залпами Филька наваливался на дверь, тяжело переводя дыхание. И при этом не переставал долбить кулаком.

- Ты вернулась насовсем? - спросила Лерка, с любопытством осматриваясь. Для нее подобные вопли в коридоре были привычны так же, как завывания сигнализации машин под окнами.

Покерфэйс глянула на вещи, разбросанные по полу. Ах да, она же занималась сортировкой. Нужно было отделить те, которые…

- Пока поживу здесь, а дальше видно будет. Сейчас меня больше беспокоит, что будет, если этот идиот сломает дверь.

Но тут в коридоре послышался звук ключа, поворачиваемого в замке. И еще одна дверь на площадке третьего этажа открылась, тихо скрипнув. И сразу наступила тишина. Бабка и Гущин замолчали, как по волшебству.

Раздался довольно тихий, но крайне раздраженный мужской голос. Его угрожающий и слегка издевательский тон был явно адресован Фильке. Всего несколько кратких фраз с упоминанием полиции - и шаркающие шаги дали понять, что сосед отошел от квартиры Покерфэйс. Выплюнув напоследок неразборчивую фразу, словно сигаретный бычок, себе под ноги, Филька закрыл за собой дверь. Со щелчком.

Голос бабки Тамары пробормотал что-то благодарственно-ворчливое - и тоже был поглощен звуком запирающейся двери.

Покерфэйс прислушивалась, не отдавая себе отчета в том, что стоит в странной позе, приникнув к двери ухом.

Кто-то легко шагнул - и позвонил.

- Кто там? - крикнула Покерфэйс, словно забыв, что есть глазок.

- У вас там все в порядке? - мужской голос уже не был раздраженным. Он был таким же, как десять лет назад, спокойным и вежливым. С такой же бархатно вибрирующей “р”.

- Да нормально все! - крикнула в ответ Лерка. Она уже была в комнате и чем-то шуршала.

- Точно? - переспросили настойчиво, но уже тише.

- Точно, - эхом откликнулась Покерфэйс, прислонившись лбом к глазку, но не глядя в него.

Было слышно, как обладатель спокойного вежливого голоса потоптался на месте, слегка кашлянул. А потом нерешительно уточнил:

- Ирина, это ты?

Покерфэйс выдохнула - и повернула ключ.

- Привет. Заходи.

Посмотрев на вошедшего Константина Павлова, Покерфэйс мысленно словно пролистала альбом фотографий, которые они могли бы сделать в детстве, если бы тогда уже были изобретены смартфоны. Вот малолетние Ирочка и Костик сидят на полу в квартире Константина перед экраном огромного цветного телевизора. В руках у них джойстики приставки “Денди”, а на экране маленькие танки охраняют спрятанного за каменной перегородкой орла от нападения других, вражеских танков. Вот Ира и Костя где-то в двенадцатилетнем возрасте собирают крапиву на склоне набережной, потому что Иркина мама вычитала в журнале, что крапива для чего-то там полезная. Крапива жжется, а Костя срывает голыми руками самые молодые побеги, мнет в руках, сохраняя улыбку на лице - но все-таки по едва уловимым движениям глаз и уголков рта становится ясно, что крапива действует. И вот, наконец, самое заветное - им по тринадцать, и они вслух читают друг другу “Час дракона”, после которого появились Кейн и Зейн.

- Давно не виделись, - Покерфэйс слегка мотнула головой, приглашая пройти.

- Ну и как, я изменился?

- Выглядишь на тридцать с хвостиком, - Покерфэйс равнодушно пожала плечами, давая понять, что не расположена к шутейкам. Даже дружеским. Да, это все тот же Кейн, версия тридцать плюс. То же круглое лицо, аккуратная стрижка, внимательные глазки с ехидным прищуром. Только очки стали более модными, и появились усы и небольшая бородка. Но все это не имеет ровным счетом никакого значения…

- Извини за бардак, я только сегодня ночью… - начала было Покерфэйс, входя в комнату вслед за другом детства. Фраза оборвалась на полуслове. Посреди комнаты, возле той кучи вещей, куда уже отправилось несколько приговоренных до начала коридорной свистопляски, сидела Лерка.

- А это кто? - спросила она, показывая фотографию.

С фотографии на Покерфэйс смотрели добрые до прозрачности глаза Братца Лиса.

- Никто, - сказала Покерфэйс, стараясь не смотреть на фотку. - Этот хлам нужно выбросить или сжечь. Я пока не решила.

- Специально везла из Петербурга, чтобы сжечь здесь? - Константин шагнул к Лере и взял фотографию жестом следователя, который нашел улику.

- Давайте лучше чаю попьем, - предложила Покерфэйс. - Только у меня ничего нет. Может, я до магазина добегу, хоть печенья какого-нибудь…

- Сейчас принесу, у меня есть, - друг детства быстро пошел к выходу. - Ставьте чайник.

- Лерка, быстро, - едва за ним закрылась дверь, Покерфэйс рванулась к куче вещей на полу и принялась запихивать их под диван. - Помогай!

- Ты меня лучше Лерыч называй, - попросила та, с готовностью утрамбовывая в узкое пространство под диваном пару водолазок, клетчатую юбку, фотографию Исаакиевского собора в рамочке, коробку витражных красок и другое барахло. - Леркой меня этот одночлен называет. Не люблю…

Покерфэйс бросила на нее быстрый внимательный взгляд - и продолжила уборку.

- Не хочешь, чтобы он видел беспорядок? - поинтересовалась Лера.

- Я сама не хочу видеть этот хлам.

- Почему хлам? Нормальные же, вроде, вещи.

- Они вызывают у меня нехорошие воспоминания.

- А, понятно. Слушай, можно я поживу у тебя пару недель, пока этот одночлен снова не сядет?

Глава 2. Покерфэйс, Лерыч и Костя.

Константин, вздрогнув, очнулся от мыслей - и понял, что вот уже неизвестно сколько времени стоит перед открытым холодильником и смотрит на почти пустые полки. “Зачем я сказал, что у меня есть печенье? Оно закончилось вчера, а нового я не купил…” Да, кажется, именно так он подумал, когда открыл холодильник.

Впрочем, вряд ли лавина воспоминаний которая обрушилась на него мгновение спустя, зависела от местонахождения. Он вспомнил Зейн. Не Ирину, дочь маминой подруги, а точнее - соседки по этажу (матери-одиночки и странной женщины с бледным и вечно недовольным лицом). Не ту школьницу в ярких дешевых майках и вечных джинсах. Он вспомнил тот момент, когда однажды вечером сидел рядом с ней на полу. Они упирались спинами в нижние ящики серванта, набитого разнокалиберной парадной посудой. Сидели, слегка соприкасаясь плечами, и читали “Час Дракона”. На страницах этой книги армии сходились, громыхая оружием и доспехами, одиноких путников на ночных дорогах и узников темных подземелий подстерегали отвратительные чудовища, а колдовство темных магов вызывало у читателей холодок в спине и мурашки. Женщины в этом полусказочном мире были изящными и чувственными, мужчины - бесстрашными и отчаянными. Были там и рассказы о нечеловеческих сокровищах древних погибших богов и зловещих тайнах старинных особняков. А еще было несколько рассказов об одиноком борце со злом, путешественнике Соломоне Кейне.

Однажды Ирка сказала, что если бы Константин попал в эту книгу, то обязательно стал бы именно Соломоном Кейном. Он спросил, кем бы стала тогда она. Она совершенно серьезно объяснила, что стала бы Зенобией - наложницей, которая освободила Конана-варвара из немедийской тюрьмы.

Так родились два персонажа - Кейн и Зейн. Так они были придуманы, в полушуточных разговорах и предположениях, сидя на полу. В неуклюжих попытках нарисовать комиксы и вовлечь несуществующих героев в самостоятельный сюжет. Сперва довольно абстрактные и эфемерные, Кейн и Зейн постепенно обретали плоть и кровь, становились реальными - порой даже казалось, что они стоят за дверью и подслушивают. Кейн был охотником на опасных тварей, этакий Геральт и Ван Хельсинг, Зейн была аборигенкой дикого воинственного племени горцев. Они встретились, когда Кейн обнаружил пещеру, в которой Зейн пряталась от чудища, сожравшего ее соплеменников. Выследив чудище, Кейн и Зейн выпустили в него стрелы, смазанные всеми видами ядов, которые им удалось собрать. А потом вместе…

Хотя нет, это было уже позже, поздней весной или летом, когда Ирка и Костик приноровились к долгим прогулкам, чтобы отлынивать от работы на даче. Пока обе мамы пололи грядки, их дети, обратившись в охотника и амазонку, бродили в зарослях городских пустырей. Сперва они шарились там просто так, в поисках воображаемых чудовищ и артефактов. Потом увлеклись сбором пустых бутылок, представляя, что ловят гарпий или находят логово лепреконов. Но потом решили, что это негигиенично - и переключились на заброшки и запретки, которые детям посещать запрещалось. Нарушение родительского табу так лихорадило, что порой казалось кровь вскипает от волнения, и сердце колотилось часто-часто, когда они вместе штурмовали очередной бетонный забор. Однажды они нашли такое, что стало действительно не по себе…

- Мне страшно, Кейн.

- Не бойся, Зейн. Ты же никогда ничего не боишься.

Эти слова словно кто-то сказал вслух над его ухом - и Константин вздрогнул. Решительно захлопнул дверцу холодильника. Потом опустошил хлебницу и направился к выходу.

“Как-то глупо это всё”, - подумала Покерфэйс, глядя на вещи, которые они с Лерой все же решили перетащить в маленькую комнату.

- А дальше что делать? - спросила Лерыч.

Покерфэйс молча прошла в кухню, взяла мусорный пакет и влажную губку. Губку вручила Лере и дала указание вытереть пыль в зале. Как только та вышла, Покерфэйс со всей возможной скоростью побросала вещи в мусорный пакет. Она не задержала взгляд на открытке с Биг-Беном (с обратной стороны была надпись “Мы уедем жить в Лондон”). Холодные нервные пальцы не сжали в прощальном объятии шерстяную юбчонку-миди в серо-коричневую клетку. Именно эта юбка когда-то слегка сползла с бедер, обнажив полоску кожи чуть ниже талии. Братец Лис утверждал, что именно с этого все началось. Вслед за юбчонкой полетели в мусорный пакет проклятые витражные краски, подарок Братца Лиса на Новый год, худи с оранжевым капюшоном, которое было на ней в тот день, когда… Покерфэйс рассердилась и стала обрывать воспоминания. Какая разница, с чего началось. Какая разница, что было, если закончилось все мерзостью, бесконечной эгоистической мерзостью…

- Ух ты! Вот это дааа! - раздался из зала восторженный вопль. Покерфэйс спокойно завязала мусорный пакет, отнесла его в ведро на кухне и только после этого вышла в зал.

Лерыч стояла, запрокинув голову, и с восторгом рассматривала стенку-сервант, с которой, видимо, только что сорвала покрывавшую его запыленную простыню. Простыня бесформенным комом лежала на полу, а Лерыч сияющими глазами разглядывала то, что и самой Покерфэйс когда-то представлялось сказочной сокровищницей.

Бабушкина коллекция посуды. Верхние застекленные секции серванта представляли собой три отдельных мира: Стеклянный сад, Фарфоровый остров, Хрустальное озеро. Каждый из них обладал своей собственной, опьяняющей и притягательной красотой. Все эти чудесные вещицы хотелось немедленно взять в руки. Но строгий порядок их расположения, а также довольно тугие раздвижные стекла давали понять, что это фактически экспозиция, а значит, действует музейное правило - руками не трогать.

- Это всё твоё? Можно посмотреть? - не дожидаясь ответа, Лерыч дернула стеклянную створку-задвижку. Отозвавшись на резкое движение, сервант дрогнул и зазвенел. Лерыч испуганно отдернула руку.

- Давно не открывали. Да и вообще, оно всегда заедало, - пояснила Покерфэйс. “Сезам не впускает к сокровищам кого попало” - мысль проскользнула легкой тенью, похожей на воспоминание из более далекого прошлого. Так могла бы подумать Зейн. Та самая Зейн, которая навсегда осталась в детстве, за чертой четырнадцатилетия.

- Но я хочу рассмотреть поближе. Смотри, какие красивые чашки. Вон те, с кораблями. Давай будем пить из них чай, когда сосед придет?

Только сейчас Покерфэйс подумала, что Константин не сдержал обещание. Он сказал, что уходит ненадолго и вернется быстро. Но времени прошло уже достаточно много, хоть она и не смотрела на часы. И ещё Покерфэйс подумала, что ей, вобщем-то, все равно.

- Знаешь что… - сказала она, медленно оглядев комнату, словно приехала не вчера, а только сейчас. Большая часть мебели оставалась покрыта простынями, похожими на белые саваны. Может быть, это сравнение напрашивалось, потому что последний раз Покерфэйс приезжала сюда на похороны. - Давай лучше завтра откроем, надо будет все вытащить и помыть. Мы с мамой и бабушкой так делали каждый год. А сегодня обойдемся обычными чашками. Тем более, наш сосед, может быть, и не придет. Мало ли, какие у него…

Раздался стук в дверь.

- Ага! Надеюсь, что это он, а не мой упырь - Лерыч метнулась в коридор.

Покерфэйс пошла следом, не особенно торопясь. Первым, на что она наткнулась, выйдя в прихожую, был взгляд Константина. Гость стоял на коврике, в одной руке у него была упаковка докторской колбасы, в другой - батон белого хлеба. Серьезные глаза Константина смотрели на Покерфэйс, выражая немой дипломатический вопрос.

- Где печенье? - поинтересовалась Лерыч.

- Не нашел, - признался гость. - Могу дойти до магазина.

- Знаешь… ммм… Костя, - промямлила Покерфэйс, рассматривая узор на линолеуме, - может, ты лучше завтра зайдешь? Мы хотя бы нормально приберемся. И печенье купим.

Пауза, неуклюжая и бесформенная, как клякса, шлепнулась посреди прихожей, раскидав невидимые брызги тишины.

Константин понимал, что надо что-то ответить. Принять какое-то решение. Ему только что предложили уйти, чтобы не мешать уборке. Это ясно. Но он почему-то медлил, ждал, что Ирина скажет что-то еще.

Но она ничего не говорила.

Не смотрела на него.

Он пожал плечами:

- Завтра так завтра.

Развернулся, чтобы толкнуть входную дверь ногой, потому что руки были заняты, но тут Лерыч проворно юркнула к двери и щелкнула замком.

- Никогда не откладывайте на завтра то, что можно съесть сегодня, - она отняла у Константина хлеб и колбасу, прошла в кухню и загремела посудой. - Покерфэйс, где у тебя тут нож? И спички?

- Покерфэйс? - брови Константина недоуменно изогнулись.

- Я потом объясню. Пойдем.

- Мда… - резюмировал Константин, оглядев занимающий всю стену сервант. - Какой гений мысли конструировал эту этажерку-переростка?

Они втроем с Покерфэйс и Лерыч стояли в зале и думали, как извлечь содержимое из верхних секций серванта. Этому предшествовало неловкое чаепитие с бутербродами, во время которого Константин задавал вопросы невпопад, Покерфэйс говорила мало и неохотно, а Лерыч без умолку болтала о предстоящей уборке в серванте. В какой-то момент она высказала опасение, что его не получится открыть, Покерфэйс вспомнила, что они всегда это делали втроем с бабушкой и мамой, а Константин предложил попытаться открыть сейчас, пока он здесь.

Сервант представлял собой на первый взгляд достаточно легкую, но вполне устойчивую конструкцию из стекла и темного полированного дерева. Четыре пары высоких реек образовывали три трёхэтажных деления. Нижний этаж из трех устойчивых тумб задавал конструкции устойчивое основание. В центре второго этажа располагался закрытый бар с откидным секретером, обрамленный по бокам легкими полочками. Третий этаж занимали застекленные секции.

Которые не открывались.

Стоило потянуть в сторону одну из стеклянных створок, сервант принимался ходить ходуном и громко звенеть.

- Мы с мамой вставали по бокам и держали, чтобы он не трясся, - пояснила Покерфэйс. - А бабушка осторожно открывала.

Константин молча принес с кухни табурет и, встав на него, принялся пристально изучать темно-прозрачную полоску в том месте, где края стеклянных створок покрывали друг друга.

- Вставайте по бокам и держите. А я побуду бабушкой.

Покерфэйс, пожав плечами, уперлась в секретер с одной стороны, Лерыч скользнула к другой.

- Держите крепче, - предупредил Константин и попытался сдвинуть одну створку. Раздался такой отчаянный звон, словно весь фарфор-хрусталь попадал на пол и разбился вдребезги.

- Осторожнее! - закричала Покерфэйс.

- Значит, вам надо не просто держать, а давить на него силой веса, - пояснил Константин.

В этот раз зазвенело так, что Покерфэйс зажмурилась. А, открыв глаза, удивилась, что пол не усеян осколками.

Константин еще немного позвенел раздвижными створками, потом спустился на пол.

- Валерия, теперь ты. А я буду держать. Мы, - он быстро взглянул на Покерфэйс, - должны давить синхронно и дышать одновременно. Давай потренируемся. Вдох. Выдох. Нет, вдыхай глубже. На выдохе давим изо всех сил, чтобы усилие шло в центр, к фарфору. Валерия, на нашем выдохе ты очень осторожно и легко - без сильного нажима, поняла? - сдвинешь верхнюю створку. Вопросы есть?

- Давай вставай уже, а то мы до вечера не закончим, - тихо сказала Покерфэйс.

Константин скрылся за другой стороной серванта. Покерфэйс навалилась - и словно почувствовала его усилия с той стороны. Как будто их не разделяло несколько слоев дсп.

- Вдыхаем - и на выдохе давим. Готова, Зейн?

- Готова, Кейн!

Это вырвалось само собой. В следующий момент она шумно вдохнула, как на разминке перед занятиями йогой - и на выдохе сосредоточенно надавила всем весом на деревянные рейки, вокруг которых ее кулаки сомкнулись до побеления. Точно так же, как пальцы невольницы Зенобии сжались вокруг прутьев решетки, когда она пришла освободить Конана.

В этот раз сервант лишь тихонько, серебристо звякнул - словно повернулся какой-то невидимый ключ.

- Ура! - закричала Лерыч. - Сокровища наши!

- Слышишь, Зейн? - Константин с улыбкой выглянул из-за серванта. - Мы нашли сокровища.

Покерфэйс не поддержала его ответной улыбкой.

- Ты все еще помнишь эти детские глупости. Я ведь объяснила, как меня называть и почему.

Лучи вечернего весеннего солнца, проникающие в окно, играли сотнями золотых бликов на гравированных боках хрустальных бокалов. Узоры были похожи на морские волны, которые взметнул сильный порыв ветра - и они так и застыли в надменном, гордом изломе над бездной. Белые спиральные барашки морской пены плотным кружевом вились по краям высоких стаканов из тончайшего стекла. Вода, налитая в тазики, в лучах солнца становилась похожа на жидкий огонь, и в него погружались стеклянные статуэтки морских коньков, фарфоровые статуэтки русалок и наяд, трехгранный зеркальный конус с изображением маяка, коллекционные хрустальные рыбки.

- Ой, здесь целый корабль! - Лера внимательно рассматривала молочно-белую фарфоровую чашку с росписью. Изумительно-синий фрегат кренился под ветром, паруса вздувались, но все равно казалось, что он вот-вот упадет. Огромная волна неслась на него, чтобы смять в щепки - а с другой стороны чашки море было, наоборот, спокойным. На больших камнях сидели сирены. Изогнувшись в экстазе пения, они обращали маленькие остроносые лица к звездному небу.

- Почему тут всё про море? - спросила девушка, аккуратно намыливая чашку.

- Второй муж моей бабушки был моряком. Он часто привозил ей такие подарки. В то время красивую посуду было трудно достать, выбор был небольшой, но Александр Иванович всегда ухитрялся раздобыть что-то на морскую тематику. Может, чтобы бабушка в его отсутствие, глядя на все это, помнила о нем.

- Ты говоришь - второй? - цепко уточнила Лерыч. - Значит, это был не твой дедушка?

- У бабушки было три мужа, - Покерфэйс слегка изогнула губы, и Константин подумал, что это похоже на неудавшуюся печальную улыбку. - Про первого, который мой дедушка, я вообще ничего не знаю. Мама и бабушка о нем не говорили. Третий оказался алкоголиком, и бабушка с ним быстро развелась. И тоже почти никогда его не вспоминала. Чаще всего она рассказывала про Александра Ивановича, хотя они прожили всего восемь лет. Потом он умер от онкологии. Бабушка до конца жизни каждую Пасху ездила на кладбище ухаживать за его могилой.

- Я помню Наталью Петровну, - Константин аккуратно перехватил разговор, чтобы свернуть с похоронной темы. Тем более что Покерфэйс замолчала и задумчиво уставилась в тазик с водой, словно видела там картины из прошлого. - Бабушка Наташа пекла самые вкусные пасхальные куличи. Моя мама ее всегда просила испечь для нас, и она никогда не отказывала. А мы с Иркой воровали у нее сырое дрожжевое тесто прямо из кастрюли. Помнишь?

Покерфэйс покачала головой:

- Это было всего один раз.

Лерыч оторвалась от созерцания узоров на чашках и внимательно глянула сперва на Константина, потом на Покерфэйс.

- А вы в детстве дружили, да?

- Немного. Года три, с пятого по седьмой класс, - Покерфэйс заговорила быстро, торопливо, словно боясь, что Константин ее перебьет. - Мы учились в разных школах. Костя… помогал мне с уроками, потом мы начали вместе читать. Фантастику всякую, Стругацких, Берроуза, Лавкрафта. И еще Роберта Говарда. Лера, кстати, а ты что читаешь?

- Ничего, - девушка мотнула головой и даже сморщила нос, как будто говорила про нелюбимую еду. - Так, послушать иногда можно фэнтези какое-нибудь, или про попаданцев. Но я авторов не запоминаю… Ого! Дай посмотреть! - она вцепилась в огромный фарфоровый кофейник, расписанный в том же стиле, что и чашки. - С ума сойти! Это морская богиня?

Кофейник был покрыт синей росписью снизу доверху, за исключением белоснежного носика, изогнутого лебяжьей шеей, и белой ручки, рифмующей его изгиб. Пузатые бока у самого основания покрывало волнующееся море, из которого в розетке бело-синей пены поднималась огромная обнаженная женщина. Её лицо было скрыто очень искусно изображенной театральной маской, похожей на древнегреческую. Роскошные волосы женщины распадались на множество змеящихся завитков - можно было принять ее за Медузу Горгону, но внимательный взгляд тотчас же подмечал различие: волосами богини были не змеи, а те же самые сирены, что и на маленьких чашках.

- Медуза Горгона, - равнодушно бросила Покерфэйс, старательно полоская в мыльной пене хрустальную рыбку. Раньше этих рыбок в сервизе было больше. Но с тех пор, как неуклюжая Ирка разбила одну, бабушка больше не разрешала с ними играть. - А может, Афродита…

- Нет, здесь надпись есть, - Лерыч поднесла кофейник к самым глазам. - Какие мелкие буквы! Ме… По-английски, что ли? Мел… пот…

- Мельпомена, - подсказал Константин.

- Точно! Но ведь она богиня театра, - Лерыч внезапно блеснула знанием греческой мифологии. - При чем тут море?

- Не богиня, а муза, - поправил ее Константин. - По одной из греческих легенд, Мельпомена стала матерью всех сирен…

Хрустальная рыбка с громким бульком шлепнулась в мыльную пену, подняв брызги. Покерфэйс, сглотнув, схватилась за горло.

- Пардоньте. Я на минутку.

Она метнулась куда-то в сторону ванной и туалета, а через пару секунд послышался гортанный звук сработавшего рвотного рефлекса.

Но ничто не нарушило белизну раковины. Бурной физиологической реакцией организм ничего не исторг из себя, а лишь напомнил, что существуют вещи, столкновение с которыми не проходит бесследно.

- Тебе помочь?

Она посмотрела в зеркало. В нем отражался Константин, стоящий позади, в дверях.

- Все в порядке.

- Точно?

Ей вдруг захотелось рассказать ему все.

- Да. Точно.

В комнату они вернулись вместе.

- А вообще, знаете, - прокашлявшись, Покерфэйс продолжила тему, как будто ничего не случилось, - астрологи, с которыми я общалась в Питере, утверждают, что творческая сфера жизни каждого человека зависит от положения планеты Нептун при рождении. А Нептун - это тот же Посейдон, бог моря.

- Офигеть. - на Лерыч, кажется, приступ Покерфэйс не произвел особого впечатления, она продолжала полоскать чашки в мыльной и в чистой воде. - Откуда вы все это знаете?

- Много читали в детстве, - Константин снова взялся за полотенце.

- А кто такие Кейн и Зейн? Вы про них тоже читали?

- Нет, - ответил Константин.

- Мы их придумали, - ответила Покерфэйс. И на ее губы снова легла тень печальной улыбки.

Домой Константин вернулся около шести часов вечера. Вместе с Покерфэйс (ох, что за имя она себе придумала) и ее новой квартиранткой они перемыли все фарфоровые, стеклянные и хрустальные сокровища покойной Натальи Петровны, попутно вспоминая разные случаи из детства и расспрашивая Лерыч о вкусах современной молодежи. Константин иногда спрашивал Покерфэйс о событиях ее питерской жизни, но она отвечала скупо и односложно. Но в то же время она проявила вежливый интерес к его нынешней жизни. Он охотно рассказал, что уже давно работает юристом и психологом в местном отделении МВД. Это был своеобразный компромисс. Мать с трудом отпустила его учиться на юриста, долго уговаривала пойти в медицину, в итоге он получил второе высшее - по психологии. Так исполнились оба желания: он работал в полиции, но был избавлен от повседневных рисков службы охраны правопорядка. Это позволило матери прожить в относительном спокойствии еще несколько лет. После ее смерти Константин почему-то сразу понял, что она была права и к работе полицейского-оперативника он бы вряд ли приспособился. Когда началось сокращение кадров, от стал совместителем, заменяя юриста. И, в целом, по местным меркам устроился неплохо.

Он думал, что Ирина спросит, женился ли он. Но она не спросила. После ужина, сварганенного общими усилиями, он попрощался и ушел.

“Завтра на работу, - рассеянно подумал Константин, повернув ключ и водворив его в ключницу. - Надо бы костюм погладить”.

Но вместо этого он вытащил с полки старенький потрепанный фотоальбом. Пролистал. Нашел фотографию с первого сентября, где они с Иркой стоят перед подъездом с цветами и новыми яркими ранцами. Шестой класс. Сосед щелкает “мыльницей” несколько раз - и они расходятся: Константин идет в единственную в городе гимназию, Ирка - в обычную школу.

“Найди десять отличий”, - подумал он, глядя на Ирку-шестиклассницу. Каштановые волосы в модных завитках, на щеках - ямочки от улыбки, глаза сияют радостью, вдохновением, ожиданием. Константин опустил альбом, отсутствующим взглядом уставился в стену. Больше нет ничего - ни ямочек, ни улыбки, ни маленьких завитков, ни каштановой рыжины. Волосы прямые, черные и короткие, лицо бледное и неулыбчивое, взгляд отстраненный, под глазами будто кожа припухла. “Что с тобой произошло, Ирка?”

Он знал, что ответ на этот вопрос звучит приблизительно как “Произошла жизнь” или что-то в этом роде. Но этот ответ ему решительно не нравился. Он привык иметь дело с конкретными фактами и терпеть не мог обобщений.

“Утро вечера мудренее”. С этой мыслью он и лег спать, предварительно погладив костюм, сходив в магазин и приготовив себе еду на завтра.

Заснуть не получалось. Он ворочался, не понимая, отчего у него на душе так грустно и тошно, словно он чем-то обидел Ирку, или обманул ее. Не сегодня. Давно. А она до сих пор помнит и обижается.

Сев в кровати, он машинально приложил ладонь к стене и так сидел некоторое время.

Проводив гостя, Покерфэйс и Лерыч помыли посуду и уселись пить чай в потертых креслах напротив серванта. Стекло, фарфор и хрусталь сверкали чистотой, отражая свет включенной люстры.

- Можно я в этой комнате спать буду? - спросила Лерыч. - Мне так нравится смотреть на всю эту красоту.

- Да не вопрос. Я бы тебе все это вообще подарила.

Лицо Лерыч словно осветилось изнутри.

- Реально? Вот это вот все? И не жалко?

- Ни капельки, - Покерфэйс отхлебнула из кружки так, словно там был не чай, а пиво. - Все мое детство прошло в рабстве у этих сервизов и сувенирчиков. Подержать в руках ничего не давали. Гости придут - доставать, мыть. Уходят - снова мыть. Прыгать дома нельзя, танцевать нельзя, потому что сервант трясется. Какой был смысл складировать это богатство, если нет нормальных условий для хранения. Так нет же, мы не хуже других, вот, полюбуйтесь.

Сияние в глазах Лерыч слегка потускнело.

- Ты же говорила, что второй муж твоей бабушки…

- Ну да. А когда он умер, этот сервант стал… - Покерфэйс глянула на Лерыч и решила не говорить “вторым надгробием”, - памятью о нем. Но Александра Ивановича помнили только бабушка и мама. Я родилась намного позже. В детстве мне нравилось разглядывать все эти вещи, пока они постепенно не превратились в одно большое “нельзя”. Которое продолжало расти, пока не заполнило всю мою жизнь…

Воспоминания о детстве накатывались, как волны. Одни были теплыми, другие, наоборот, обдавали холодом. Неспокойное время, криминальная хроника по телевизору, бледные и вечно испуганные лица мамы и бабушки.

- А что тебе было нельзя?

- Да много чего. Гулять допоздна, уходить далеко от дома, гостить у подружек. Единственный ребенок в семье. И Костя тоже.

- Ты сказала, что вы дружили с пятого по седьмой класс. А до пятого не дружили?

- Ну так… Просто не особенно общались. Сперва мелкие были, потом стесняться стали. А в пятом классе я сильно съехала по математике. Моя мама договорилась с его мамой, чтобы Костя мне помог с задачами. Так мы стали иногда заходить друг к другу. Быстро заметили, что читаем одни и те же книги. Ну и понеслось… Жюль Верн, Конан Дойль, Майн Рид… Потом страшилки всякие, фантастика, фэнтези.

- И вы стали вместе гулять?

Покерфэйс, мельком глянув на Леру, мысленно усмехнулась. Такое жадное любопытство было написано на этом маленьком остреньком личике, словно ей не двадцать, а тринадцать, и она болтает с подружкой об однокласснике.

- Как сказать… Мы не особо хотели палить нашу дружбу. Наоборот, нам нравилось быть скрытными. Это немного роднило нас с персонажами любимых книг. Но где-то к шестому классу нам надоело сидеть в четырех стенах. Бабушка моя умерла, мама много работала, нас уже не так сильно контролировали, как раньше. По выходным нас иногда брали в театр. Мы садились в зале, а моя мама и мама Кости поднимались в буфет. По-моему, они там пили коньяк… А летом костина мама постоянно была на даче, и моя мама ей там помогала. Нас тоже пытались как-то припахать, заставить полоть грядки, но мы врали, что идем в библиотеку, а сами убегали на всякие запретки, заброшки…

Покерфэйс замолчала и вздохнула.

- Ну же! - Лерыч нетерпеливо заерзала в кресле. - Дальше-то что было?

- Да ничего... Ничего особенного. Дальше был седьмой класс. В это время организм начинает перестраиваться. Вобщем, в какой-то момент маме Кости перестало нравиться, что он дружит со мной. Ведь я из тихой, скромной, удобной девочки должна была превратиться в девушку, в претендентку на близкие отношения.

- И что в этом такого?

- Мы с мамой были нищебродами. Без денег, без связей… Помогать, жалеть - это одно, а своего сына она растила, конечно же, не для такой простушки как я. Все-таки, сын военного, семейные амбиции и все такое. После седьмого класса она уговорила мою мать отправить меня на все лето в лагерь, помогла с путевкой. Мама так благодарила ее, так благодарила… - Покерфэйс горько усмехнулась. - Когда я вернулась, то узнала, что Костя уехал жить в Москву, к тётке. Мы даже не попрощались. А я после школы в Питер уехала, там на вечернее отделение истфака поступила, потом на дневное перевелась. Замуж вышла, развелась, работала… Вобщем, это уже другая история.

- А… - Лерыч запнулась, но все-таки решила закончить вопрос. - Ты была в него влюблена? Или он в тебя?

Покерфэйс взяла пустую кружку с подлокотника кресла и поднялась:

- Поздно уже, Лерыч. Давай спать.

Пока она тащила одно из кресел обратно в маленькую комнату, невольно вспомнила, сколько в общей сложности провела на нем ночей, болезней и вечеров перед телевизором. Когда-то оба кресла были торжественными, покрытыми благородным темно-бордовым бархатом. Они встречали гостей, стоя в зале, как два трона. Со временем плюшевые покрывала обтерлись, их заменили дешевые клетчатые пледы, кресла стали продавленными, жесткими и постоянно ломались, когда их раскладывали.

Покерфэйс достала из комода старенькие простыни и наволочки. Разогнула скрипящее кресло, застелила его, обернула подушку. Нехитрое угловатое ложе вытянулось вдоль стены, как когда-то давно - в те времена, когда Кейн и Зейн перестукивались через стену по системе условных сигналов.

Покерфэйс ушла в ванную. А когда вернулась, в комнате уже стояло второе кресло, тоже разложенное, застеленное, с уютно устроившейся в нем Лерыч.

- Расскажи, как вы придумали Кейна и Зейн, - потребовала она.

- Ты же хотела спать в зале.

- Я передумала. Так ты расскажешь?

- В другой раз, - Покерфэйс щелкнула выключателем и тоже легла, натянув старенький синтетический плед почти до самого носа.

Воспоминания продолжали накатываться. Но уже другие. Не ностальгические детские, отрывочно-яркие и бесформенные, как стеклышки для закопанного “секретика”. Эти были тяжелые, давящие, заставляющие дышать глубоко, проверяя, не остановилось ли дыхание. Уже не такие невыносимые, как раньше, они все никак не отпускали окончательно, несмотря на пройденный курс психотерапии. Мерные, плотные волны, окутывающие безрадостным маревом, растворяющие рассудок, превращающие дремоту в мутный вязкий транс, издающие тихий нежный звук, похожий то ли на шепот, то ли на свист, то ли на легкий плеск, или сразу на все вместе. Он двоится, троится, множится, и вот уже целый хор голосов звучит, постепенно набирая силу и мощь, пока не превращается в высокий, вибрирующий визг, и этот визг - и луч, и нить, и привязь, и приманка. И как только он дойдет, докатится, допрыгнет до самой отчаянной и невозможной, несуществующей в мире ноты - та, кого звали, обязательно явится, выступит из воды предвестницами, обнаженными и прекрасными женскими телами, сотканными из белой бурлящей пены…

Мать сирен.

Покерфэйс села в постели и поняла, что на самом деле не кричала - это тоже приснилось. Она глубоко дышала, словно только что только что вынырнула из воды. Она стала считать вдохи и выдохи: это помогало успокоиться. И когда поняла, что достаточно расслабилась и может снова лечь, обнаружила, что крепко прижимает к стене ладонь левой руки.

Глава 3. Инна, Демон и Лукин.

Единственная в городе высотка торчала посреди спального района на правом берегу Волги. Левый берег - исторический центр города с жалкими остатками архитектурного наследия 19 века - противопоставлял правому две церкви и гигантскую шкатулку театра, выступающую над деревьями. Шестнадцатиэтажка возносилась над приземистыми пятиэтажками, где-то сплочёнными в стройные ряды, где-то раскиданными как попало. Если смотреть сверху, они напоминали поставленные на длинное ребро серые костяшки домино. Шестнадцатиэтажка стойко выполняла свой долг, подтверждая, что на правом берегу более комфортные условия жилья, так как здания более современные. С высоты шестнадцатого этажа можно было смотреть свысока и на церкви, и на театр.

Точно такой же вид открывался из окна квартиры-студии на тринадцатом этаже. Впрочем, девушку, которая в данный момент в этой квартире находилась, вид из окна совсем не интересовал. Все ее внимание было обращено на антрацитово-чёрную стену в изголовье огромной кровати.

Девушка занималась настенной живописью. Подушки в алых атласных наволочках были небрежно отброшены на край, а на их месте расположились баночки с акриловыми красками, несколько кисточек разной толщины и высокая стеклянная ваза, почти до самых краев заполненная водой. Вода в вазе была чёрной.

Периодически художница откидывала со лба волны светлых, почти белых волос - и они свободно струились вдоль спины, почти до самой поясницы, контрастируя с чёрным обтягивающим боди. Девушка была такой изящной и миниатюрной, что кровать, на которой она сидела, казалась еще огромнее. Совершая в порыве вдохновения резкие, импульсивные движения, девушка сбивала чёрное бархатное покрывало в складки, обнажая глянцево-алый атлас простыни.

Красно-чёрная гамма с добавлением белого и серого преобладала также и в настенной фреске. Стена была расписана не сегодня, и в настоящий момент изображение лишь дополнялось. На глубоком черном фоне застыло серовато-белое фантастическое существо с несколькими головами на длинных изгибающихся шеях. Головы эти были столь же фантасмагорически уродливы, сколь и эстетично-прекрасны. Эстетические категории прекрасного и безобразного смешивались в них, как инь и ян, взаимопроникая и дополняя друг друга. Одна голова была скальпирована так, что белые, как мел, куски кожи обрамляли окровавленный мозг наподобие причудливых лепестков жуткой “ромашки”, а лицо, чей лоб был скрыт этими рваными “лепестками”, обращало к миру застывшую гримасу - такие рожи люди корчат либо от боли, либо во время оргазма. Другая голова была огромной оскаленной пастью. Наличие гривы навевало обманчивые ассоциации со львом. Присмотревшись внимательнее, можно было различить, что грива “льва” собрана из кривых клыков, а пасть пасть ощерилась вовсе не зубами, а тонкими пальцами с кривыми серыми ногтями. Лицо третьей головы было покрыто трещинами, из которых вырывались шипастые побеги, похожие одновременно на стебли роз и колючую проволоку. Каждый побег был увенчан объемным глазным яблоком.

Художница дорисовывала на четвёртой шее голову девушки с прилипшими к щекам мокрыми прядями красных волос, безмятежно закрытыми глазами и растекшейся по губам нелепо-блаженной улыбкой.

Закончив самой тонкой кисточкой наносить мазки, из которых складывались густые чёрные ресницы, слегка прикрывающие маленькие, почти незаметные точки веснушек, собранные под уголками глаз, светловолосая замерла, склонив голову и рассматривая свое творение. Затем удовлетворенно причмокнула, сгребла кисти, бросила их в вазу с водой - и наклонилась, чтобы собрать крышки от баночек с белой, черной и красной краской.

В этот момент со стороны входной двери послышался тихий щелчок.

В тесный тёмный тамбур вошёл молодой человек мощного телосложения. Не толстый и не качок, а скорее упитанный крепыш, явно склонный к полноте, но знающий за собой этот недостаток и время от времени сбрасывающий лишний вес. Если бы сейчас движения его были энергичными и легкими, можно было бы подумать, что он только что из тренажерного зала, в который начал ходить снова после некоторого перерыва. Но движения молодого человека выдавали не тренажерную усталость. Опустив на пол чёрный матерчатый рюкзак, он, ссутулившись, сел сел на пуфик, чтобы снять кроссовки. Но, сняв один, поднес руки к лицу и пристально посмотрел на них. Хотя разглядеть на них что-то было трудно, так как, войдя, он не включил свет.

Подняв рюкзак с пола, словно большую тяжесть, он повесил его на крючок в стене. Скинув второй кроссовок равнодушным движением ноги, он щелкнул выключателем, прошел в ванную, пустил воду и, тяжело опершись мощными загорелыми руками, исподлобья взглянул на свое отражение в зеркале.

Теперь было прекрасно видно, что молодой человек очень красив. Нетипичное сочетание смугловатой кожи с мягкими славянскими чертами лица почти скрадывало дерзкую чернявость, и природный цыганский “демонизм” читался лишь в цепком и проницательном взгляде темных глаз - да и то если не вглядываться, а лишь бегло скользнуть, чисто интуитивно выхватив верное впечатление. Что же касается волос, то, скорее всего, они были кудрявыми, но, видимо, чтобы скрыть этот факт, молодой человек предпочитал очень короткие стрижки.

В желтовато-пастельном свете ванной комнаты стало видно, что пальцы молодого человека - почерневшие, словно он полол грядки без перчаток. Грязь под ногтями образовывала плоские черные полумесяцы. Да, всего несколько минут назад эти пальцы пытались разрыть землю свежей могилы. Он мял в руках комья земли, словно стараясь согреть их, но думал, что хочет лишь разрыхлить, подготавливая к семенам цветов. Также он думал, что обычный садовый инструмент не подходит, и что для цветов, наверное, еще слишком рано. Или… (он не хотел додумывать эту мысль, но она додумывалась сама)... или слишком поздно.

В очередной раз раз смыв мыльную пену, он поднял голову и глянул в зеркало. Он увидел, что девушка с белыми волнистыми волосами стоит позади него в дверях ванной и держит в руках вазу с черной жидкостью.

- Я думал, ты работаешь с утра, - сказал он ее отражению.

- Я думала, ты пошел репетировать, - в тон ему ответила она, глядя на отражающиеся в зеркале совсем не цыганские глаза. У нее самой глаза были очень светлые, непонятного зеленовато-голубого оттенка.

Он выключил воду, сдернул полотенце.

- Это единственное, что я могу для нее сделать, - сказал он тихо, но твердо.

Девушка покачала головой.

- Ни ты, ни я уже ничего не можем для нее сделать. И ты это знаешь. Ведь ее там нет. Там - только мертвая плоть в деревянной коробке. Впрочем… - она улыбнулась одним уголком красиво очерченного рта, приоткрыв яблочно-розовые, влажно блестящие губы, - если только тебя это вдохновляет…

- Инна, не надо, - измятое полотенце вернулось на крючок. - Это не шутки.

- А я не шучу, - протискиваясь к раковине, она с явным удовольствием потерлась бедром о его ногу. Опрокинула содержимое вазы в раковину и принялась мыть кисти. - Вдохновение - вещь серьезная, и мы оба знаем, насколько. Смерть Насти не может отпустить просто так. Если смысл твоих кладбищенских ритуалов в этом, почему бы и нет. Но ее присутствия ты ищешь не там, где надо. Ведь она ушла именно туда, куда всегда хотела уйти. И в каком-то смысле теперь она здесь, с нами.

- Теперь? - мощные смуглые руки резко, но бережно легли на миниатюрные плечи. Он развернул Инну лицом к себе. - Что ты имеешь в виду?

- Посмотри сам,- она вновь улыбнулась своими яблочно-розовыми губами и слегка мотнула головой в сторону выхода из ванной. - Тебе понравится.

Инна покинула ванную лишь после того, как по несколько раз промыла все кисточки. Она не торопилась. А когда вышла обратно в комнату, застала своего собеседника сидящим на краю кровати. Инна сразу же встретила взгляд темных внимательных глаз.

- Я не знаю, для чего ты это сделала. И не спрашиваю. Но, думаю, сама понимаешь, что что это неудачная идея.

- Тебе не нравится концепт обложки для нового альбома? - не дав возразить, хотя он явно собирался, она продолжила с нажимом. - Настя так хотела, он состоялся. И она… многое отдала ради этого. Разве она не заслужила? Или тебе не нравится, как нарисовано?

- Она отдала… жизнь, - слова вдруг стали даваться ему с большим трудом. Он как будто выталкивал их из себя, приятный низкий голос зазвучал хрипло, как из испорченного динамика. - Вряд ли кто-то даст больше за мою дерьмовую музыку.

- Вот как? А тебе не кажется, Дим-дарлинг, что отдать жизнь - это скорее эффектный жест, а не величайшая жертва? Что труднее - один раз отказаться от жизни или каждый день отрывать от себя кусок за куском, с мясом и кровью, с обломками костей и оборванными ниточками нервов?

Дмитрий Гермогенов по прозвищу Дерьмодемон, лидер местной метал-группы “Кость в горле”, вновь посмотрел в светлые глаза своей девушки.

- Мы делаем это вместе, - предупреждая вопрос, мягко сказала она - и опустила ладони на его могучие плечи, чтобы почувствовать тепло его тела под черным трикотажем футболки. - Ты и я. У нас есть прекрасная цель, и мы почти достигли ее. Не позволяй себе сломаться сейчас.

Он думал что-то сказать, что-то возразить или спросить - но четкость покинула его мысли, как только Инна села у нему на колени. Он с головой окунулся в ощущения, которые дарило ее стройное гибкое тело, и ничего другого ощущать не хотел. Он освобождал ее от боди резкими неудобными движениями, в то время как она стягивала с него футболку медленно и деловито, наслаждаясь волнами подступающего кайфа. Она тянула вниз собачку молнии на его джинсах, нежно перекатывала подушечками пальцев металлическую пуговицу, словно эта пуговица тоже могла что-то чувствовать. Он вдыхал запах светлых волос, щекой ловил ощущение шелковистой гладкости кожи, и глубоко дышал в ожидании, когда маленькая рука скользнет по его животу вниз. На секунду открыв глаза, он увидел как эта рука, такая тонкая, белая, полупрозрачно-фарфоровая, тянется к черной стене.

- Нет… - простонал он почти с мольбой. - Инна, не надо… Не трать…

- Тебе надо расслабиться, - мягкий шепот над его ухом напомнил “шум моря” в сувенирной морской раковине. - … и потренироваться.

Лёгкий щелчок потайной дверцы, круглая склянка узорчатого стекла, острый лунный блеск жидкости с легким зеленоватым отливом.

- Инна… Пожалуйста…

Тонкие игривые пальчики скользнули под резинку его трусов. Дмитрий звучно выдохнул. Другая тонкая рука, сжимая светящуюся склянку, взметнулась, как змея - и капля, упавшая на язык Дмитрия, пронзила все его существо ледяным лунным огнем, электричеством, неистовым высокочастотным криком сирен и визгом оргазмирующих демонов.

Инна отстранилась, прижалась спиной к стене, слилась с белым многоголовым существом, которое она рисовала с первого альбома, используя (легкое воспоминание мигнуло в изменяющемся сознании Дмитрия) не только краски. Стены комнаты раздвинулись, выросли, стали сырыми холодными сводами огромной пещеры. И так же бесконечно и захватывающе выросла и ожила Она. Длинные шеи, извиваясь, тянулись в разные стороны, густая темная кровь из порванной кожи капала на спину, плечи и лицо Дмитрия, оставляя извивающиеся живые кляксы. Он дышал все тяжелее, с каждым импульсом метаморфозы освобождаясь от тяжести и жесткости, всем телом приветствуя гибкость и некую странную, извращенную естественность.

Головы на длинных гладких шеях тянулись к нему, касались языками его плеч, спины, ягодиц, бедер. Он медленно двинулся вперед на четырех конечностях, чувствуя, что обретает пластику варана. Мрачные фантастические маски множились, шеи топорщились живыми веерами, но Она была в центре - невыносимо притягательная сущность, сотканная из сладких ощущений нарушения границ, дозволенных мирозданием.

Едва слышный шум в ушах, похожий на шепот морских волн, налился восхитительным низким звуком и превратился в Голос Океана. Оттолкнувшись обеими ногами и руками от своей уже достаточно неустойчивой опоры, Дмитрий устремился в открывшийся водоворот, образованный фигурами обнаженных женских тел, вскипевших из бело-жёлтой пены, и они сомкнулись вокруг него, пронзив тело визгом электрогитар и низким стоном желающей слияния Глубины. Электрогитары не смолкали, и, казалось, сами нервы Дмитрия были струнами, которые будоражат огромные невидимые руки, настраивая движения его тела на нужный ритм. Поймав ритм, он ответил, с исступленной энергией воплощая его, двигаясь в такт всем телом, совершая ритмические движения. Он знал, чему подобен в этот момент, знал, что ускоряющийся ритмический рисунок дарит Ей женскую радость и хотел лишь одного - чтобы это никогда не заканчивалось. Но ритм ускорялся, сила ощущений нарастала, и в тот момент, когда тактильность стала настолько невыносимой, что нервы, казалось, вот-вот лопнут - нутро словно скрутило жесткими канатами, спазмы электрическими разрядами пробежали по всему телу - и Дмитрия вывернуло . Он знал, что лунная светящаяся жидкость уже проникла в мозг, и что теперь надо как можно скорее хватать гитару, забыв о существовании окружающего мира. Но пока что он ослаблено свешивался с края атласной кровати, а по полу растекалась лужа вонючей светлой жижи.

- Я все уберу, не переживай, - прошелестел над ним ласковый голос, - и поеду на работу, а ты сможешь спокойно заняться музыкой.

- Инна, - он уполз на кровать, откинулся на спину и уставился в потолок. - Настя точно хотела… этого? Что, если мы… ошиблись?

Инна вызвала в памяти взгляд, которым Настя вцепилась в нее перед тем, как умереть.

- Она была сильной девушкой, Дим-дарлинг. И если бы она выбрала жизнь, то сейчас была бы с нами. Но она выбрала смерть в объятиях Матери Сирен - и вечную жизнь в подводном царстве.

- Она мечтала об этом, - сильные смугловатые пальцы смяли атлас, зажав часть ткани в кулак. - Но…

Инна уселась на него сверху, затем легла на грудь, приблизив губы к его мягкому подбородку.

- Прости меня, Дим-дарлинг. Я не думала, что тебя это настолько сильно беспокоит. Кажется, четвертую голову надо переделать.

Автобус подъезжал к остановке у моста. Он ехал довольно медленно, так как в этой части дороги было очень много лежачих полицейских. Ожидающие сбились в кучу: старушки в цветастых платках, мужички потасканного вида, с немытыми волосами, мятыми лицами и тоскливо-пронзительными взглядами, тучные женщины с презрительно сложенными губами, немногочисленная молодежь в ярких одёжках. Автобус лениво подкатил, распахнув обе дверцы, через которые хлынули выходящие.

В зеркале заднего вида водитель заметил движение - и даже высунулся в окно. К автобусу стремительно летела молодая ведьма в короткой курточке из черной кожи. Белые волнистые волосы развевались по ветру. Она стремительно мчалась, видимо, не желая опоздать, она летела, как черная стрела, и метла для полета ей была совершенно не нужна.

Все уже давно зашли, но водитель дождался, пока блондинка в черном влетит в салон - и только тогда двери закрылись.

Инна села у окна, успокаивая дыхание и глядя на вонзающиеся в небо опоры моста.

На работе ее ждали только через два часа.

Более старая часть города располагалась на другом берегу. Если бы у федеральных властей нашлось несколько лишних миллионов на реставрацию, можно было бы говорить не “старая”, а более изысканно - “историческая”. Но искать миллионы никто не хотел. Старинные каменные особнячки с архитектурными изысками претенциозного провинциального модерна постепенно превращались в унылые некрасивые руины грязно-серых оттенков. Когда-то их постройку заказывали богатые купцы и нэпманы, листая толстые журналы с готовыми проектами. Элементы декора для своих домов они выбирали примерно так же, как дизайнеры многих провинциальных газет “играют со шрифтами” - побольше, поярче, побогаче. Увы, модерновая эклектика радовала глаз заказчиков совсем недолго - в тридцатые годы всех сослали в Сибирь, а в претенциозных особнячках устроили общежития. Возможно, их ждала лучшая доля, но вопрос ресурсов, бывший для провинции ключевым на протяжении всей советской эпохи, уничтожил эту призрачную надежду. В девяностые годы город наводнили наркоманы, а когда проблема с ними была более-менее решена, от старинной городской архитектуры уже остались голые остовы, скелеты, растерявшие великолепный декор, в молчаливом крике таращившие пустые глазницы окон на оживленные улицы Урицкого и Володарского. Старая часть города по-прежнему гордо именовалась центром. На центральных улицах выросло несколько сетевых магазинов, кафешек и карликовых торговых центров. Но гниющие каменные призраки, никому не нужные аутсайдеры, торчали тут и там среди новеньких построек, не позволяя радоваться улучшениям, оставаясь красноречивыми памятниками человеческому равнодушию, наплевательскому отношению к собственному прошлому и отсутствию уважения к чему бы то ни было.

Установленный на главной площади лысый темный Ленин все еще осуждающе указывал куда-то вдаль улицы Урицкого. То ли намекал на убийство Урицкого, то ли в чем-то обвинял уцелевший после революции Покровский собор - огромную шатровую церковь в неорусском стиле, расположенную в самом конце улицы.

Кроме Ленина, на площади располагались театр, единственная в городе приличная гостиница, обелиск памяти солдат, погибших на Великой Отечественной войне, несколько заросших бурьяном безымянных развалин и замыкающий набережную ночной клуб “Маяк”.

Справа от площади находилось трехэтажное длинное здание старинной фабрики, которому повезло сохраниться, пережить несколько ремонтов и стать офисным центром. Слева от площади возвышались руины каменных зданий, которым повезло только в том, что их регулярно показывали туристам - с глубокими вздохами сожаления.

Лысый щуплый человек неопределенного возраста, скользнувший мимо Ленина к гостинице, не был туристом. Судя по его уверенной стремительности, жил он здесь уже довольно давно. Судя по выражению лица - не очень счастливо.

Однако, войдя в узенький холл гостиницы, он сделал лицо игриво-приветливым. Тетенька на ресепшене расцвела, поймав дерзкую кривоватую ухмылку. Галантным взмахом он выложил перед ней два розовых картонных прямоугольника, подмигнул. В ответ она бесшумным легким движением пододвинула к нему ключ.

Войдя в небольшой светлый номер на втором этаже, таинственный посетитель скинул дорогие, но уже довольно изношенные туфли, повесил в шкаф кожаную куртку - и скрылся в ванной. Спустя минут пятнадцать он вышел оттуда, растирая пушистым полотенцем бледное жилистое тело с редкими седыми волосками на впалой груди.

Номер был небольшой. Практически всю комнату занимала широкая двуспальная кровать, а у стены, под большим плазменным экраном, притулились небольшой столик и два лёгких кресла. Цветовая гамма интерьера была какой-то приторной: стены цвета сливочного мороженого, постельное белье шоколадно-кремовых оттенков, покрывало и занавески в тон стенам, картины с пасторальными пейзажиками. Даже подоконник небольшого окна, выходящего прямо на театр, казалось, был создан только для того, чтобы девушка небольшого роста сидела на нем с ногами, завернувшись в плед цвета капуччино.

Небрежно бросив полотенце в ближайшее кресло, мужчина во весь рост растянулся на кровати, заложив руки под голову. Он понимал, что смотрится в этой кукольной комнатке как инородное тело, но не знал, раздражает его это или забавляет. Он так и не пришёл к окончательному выводу, когда в дверь тихо, но требовательно постучали.

С кошачьей грацией соскользнув с кровати, мужчина утек в коридорчик и отворил дверь практически бесшумно. Инна прошла к подоконнику и уселась на него с ногами, не сняв маленькие чёрные туфли на высоких шпильках.

Вернувшись в номер, мужчина бросил на неё насмешливый взгляд, слегка сверкнув глазами.

- Хорошо выглядишь.

- В отличие от некоторых, - она послала ему ехидную улыбочку и потянула из-за спины маленький чёрный рюкзак. - Тридцать, как договаривались.

Подмигнув в ответ, он снова пошёл в коридор к куртке, предоставляя Инне во всех подробностях рассмотреть бледную худую спину с хрящеватой дугой искривленного позвоночника. Инна действительно с большим вниманием смотрела на обнажённый торс одного из ведущих актёров местного театра, Евгения Лукина. Смотрела и думала о том, что Настя умерла, сет не собран, и заказчики уже дважды переносили срок. Что можно сдать и неполный сет, но за полный дают хорошие бонусы. Что им с Дмитрием очень нужны деньги прямо сейчас, и еще больше денег для осуществления Мечты. А ещё она думала, что Евгений Лукин - старый ленивый дурак, у которого ничего нет, кроме застарелого творческого кризиса.

Впрочем, главное, что сегодня у него есть деньги.

- Современная молодёжь думает только о деньгах, - фыркнул Лукин, протягивая ей приятно увесистый конверт.

Инна оставила эту провокацию без внимания, пожала плечами и убрала конверт в рюкзак. Лукин смотрел на неё. Он явно ждал какого-то определённого действия, но она лишь смотрела на него - молча, насмешливо, слегка улыбаясь уголком рта.

- О чем же думает старшее поколение? - наконец в тон ему поинтересовалась она.

Лукин понимал, на что она намекает. Она отшвырнула рюкзак, и вслед за взглядами сцепились пальцы, а затем и тела. Его губы были сухими и горячими, а объятия - жесткими и крепкими, как натянутый канат. Каждой клеточку кожи она впитывала его грубую, почти животную жадность, он же наслаждался злостью, с которой она вонзала свои зубки в мочки его ушей, плечи, тощие ляжки и плоские ягодицы. Они сбросили мешающую одежду, как змеи сбрасывают старую кожу, оставшись нагими, бесстыдными и свободными. То сплетаясь в тугой клубок, где было уже непонятно, где чьи ноги и руки, то расслабляясь, чтобы доставить друг другу то или иное оральное наслаждение, они не кричали, а лишь со свистом выдыхали воздух, или шептали слова, от которых возбуждение становилось сильнее. Когда силы заканчивались, она и он падали на кремовый атлас, переводя дыхание, открывая и закрывая рты, словно пойманные рыбы. После короткой передышки все начиналось сначала. Голод страсти, мучивший обоих, был неумолим.

- Угадай, что они задумали ставить на открытие сезона?

Лукин курил прямо в номере, и Инне казалось, что образы, выхваченные воображением из очертаний клочьев дыма, тоже немного живые. Поднося сигарету к губам, Лукин ощущал, что пальцы пахнут Инной.

- Неужели тебе все-таки дадут короля Лира? - голос её был почти безразличным.

Лукин брезгливо скривился:

- На Шекспира уже замахивались.

- Тогда сдаюсь.

- Да ладно, - он попытался растормошить её щекоткой. Но Инна не поддалась, отстранившись. - Неужели тебе совсем не интересно?

- У меня мало времени, - она потянула к себе рюкзак, вытащила оттуда маленькую круглую склянку узорчатого стекла, - Ты знаешь, что интересно мне, а я знаю, что интересно тебе. К чему эти угадайки.

Склянка с таинственно светящимся содержимым перекочевала к Лукину.

- Я буду играть Ван Хорна в мюзикле по Апдайку, - сказал он, принимая склянку и подмигивая.

- Ты не тянешь на Ван Хорна.

Он расхохотался, откинувшись на подушки.

- У нашего режиссера другое мнение. Но ты права, мне придется серьезно работать над ролью. И я решил начать с секса втроем. У тебя нет на примете подходящей девушки?

- Что, вдохновения не хватает?

- Вдохновения, благодаря тебе, всегда хватает, - он чмокнул узорчатую склянку. - Но надо как-то вживаться в предлагаемые обстоятельства. У Ван Хорна по ходу пьесы вообще три женщины, начнем хотя бы с двух.

Ей показалось, что сейчас он подмигнет и добавит: "Смекаешь?" как Джек Воробей из "Пиратов Карибского моря".

- Втроём… - медленно проговорила она. Слово было твёрдым и перекатывалось на языке, как гладкий пластиковый шарик. - А что, все твои поклонницы уже отказались?

- Ты прекрасно знаешь мой контингент. Тургеневские девушки и дамы бальзаковского возраста. И у тех, и у других слишком консервативное воспитание.

- То есть, это я должна найти третью?

- Ну, найти-то, может, я и сам найду, - он глянул на неё сквозь хитрый прищур, - но ты бы не могла её немножко… ммм… подготовить? Психологически.

- Все ясно, - она наклонилась подобрать с пола свою одежду, - одних натуралок тебе уже мало. А не боишься, что мы увлечемся друг дружкой и про тебя забудем? Нафиг ты вообще нам, красивым девушкам, сдался, старый, тощий, неповоротливый импотент…

Он с хохотом прыгнул на неё прямо с кровати и повалил на пол.

- Ну что, договорились? - дохнул он ей в ухо, когда они в очередной раз насытились друг другом и восстановили дыхание.

Инна мысленно пересчитала узорчатые склянки, спрятанные в сейфе возле другой кровати. Для полного сета не хватало трех.

Глава 4. Кейн и Зейн.

Проснулся Константин с ощущением легкого душевного дискомфорта.

Выпутавшись из одеяла и надев очки, он внимательно оглядел комнату, задержал взгляд на телефоне возле компьютера. Почему не звонит будильник? Ах да, сегодня суббота. Надо же так лохануться…

Странное ощущение не исчезло: видимо, дело не в календарной ошибке.

Кажется, со вчерашнего дня ничего не изменилось. Все так же, как всегда, на протяжении десяти лет, когда после смерти матери он навел здесь свой порядок. Аккуратные стеллажи с одинаковыми светлыми полками и онтологиями фантастической классики, расставленными плотно, корешок к корешку. Коллекционные фигурки персонажей Говарда Лавкрафта и Роберта Говарда, на одинаковом расстоянии друг от друга - маленькие воины, охраняющие книги. Идеально чистый компьютерный стол - ни пылинки. В платяном шкафу тоже все в порядке: аккуратные рубашки темно-бордового, темно-синего и темно-зеленого цвета - как строй на параде, во главе которого - несколько черных пиджачных костюмов одинакового покроя.

Остальными двумя комнатами Константин не пользовался, но, как и всю квартиру, содержал в чистоте и порядке. Порой, конечно, закрадывалась мысль, что в этом доме не хватает женщины, но это приводило к неизбежному выводу, что не так уж она здесь и нужна. Готовить и выполнять остальную домашнюю работу он успешно может и сам. Терпеть чужую иррациональность ради удовлетворения физиологических мужских потребностей? Уж лучше пару раз в месяц оплачивать услуги профессиональных женщин.

С этими размышлениями Константин проверил кухню, где тоже все было на своих местах, и двинулся на балкон. Возможно, он забыл там что-нибудь. Но вспомнить так и не успел, потому что когда открыл дверь и вошел в узкое застекленное пространство - услышал пение.

Оно доносилось с соседнего балкона.

Покерфэйс и Лера намывали окна и подпевали “Кэрол зе белс” в исполнении “Пентатоникс”.

Константин хотел высунуться и пожелать девчонкам доброго утра. Но потом передумал и тихонько, стараясь не обнаружить своего присутствия, подобрался к разделявшей их стенке.

Он слушал, как голос Ирки тянет невпопад, заменяет половину английских слов похожей отсебятиной, красиво выправляется на высоких лирических переливах…

Покерфэйс проснулась от навязчивого желания немедленно вскочить с кровати и вытереть везде пыль.

В детстве она ненавидела это занятие. И всегда с неудовольствием и раздражением подчинялась бабушке, когда та принималась ворчать, что внучка-лентяйка ничего не делает по дому. Нужно было стирать пыль с коробки проигрывателя, который давно не работал. С тяжеленных часов в виде черного литого медведя, обнимающего корягу. Медведь был прекрасен, но обожал покрываться пылью в компании окружающих его фарфоровых статуэток. Под все статуэтки подкладывались чертовы кружевные салфеточки - каждую из которых во время уборки надо было обязательно приподнять.

Матери тоже не нравилась власть этих маленьких тиранов. Однажды Ирка-первоклассница прилипла к витрине магазина, где красовались фарфоровые дамы в старинных шляпках и платьях, украшенных розами и маками. “Мама, смотри, какие красивые!” Мама скривилась и ответила: “Они собирают пыль”.

Сейчас в квартире уже не было ни статуэток, ни сломанного проигрывателя, ни медведя-часовщика. После смерти бабушки Покерфэйс и мама что-то отдали, что-то выбросили. В квартире освободилось много места, хотя сокровища в серванте остались нетронутыми. Но мама не прожила долго в этом опустевшем пространстве. Может быть, потому, что так и не смогла заполнить образовавшуюся пустоту.

Покерфэйс села в кровати, обхватив колени руками. Совершенно некстати вспомнился Братец Лис. Начало встреч, полное радости и вдохновения, счастье от того, что наконец-то хоть кто-то понимает, жаркие ночи недозволенных удовольствий, и его чуткое, почти отеческое отношение… А еще - руки, изломанные за спиной, и ласковый, убаюкивающий голос, в котором еще не слышалась маниакальная одержимость. Вода - страшная, затягивающая, зовущая. И - звук, заполняющий всю душу до краев какой-то невозможной, нездешней тоской, обещая что-то манящее, приятное и настоящее.

Белые стены больницы.

- Что с тобой? - Лерыч пристально наблюдала за ней со своего раскладного кресла.

Покерфэйс стряхнула морок и улыбнулась:

- Пора вставать. Доброе утро!

После завтрака они стерли пыль и накопившуюся грязь со всех коварных поверхностей, плинтусов и батарей, отдраили ванную и туалет, удалили непонятные пятна со стен на кухне. И почему-то совершенно не устали. Лерыч без умолку болтала о певцах и аниме-сериалах, а Покерфэйс, вслушиваясь в ее юный голос, ощущала его как музыку, полную радости и энергии. Она была готова услышать пересказ еще двадцати мультсериалов про большеглазых истеричных японцев, лишь бы не слышать собственных мыслей, в которые прокрадывался Братец Лис, стоило отвлечься и хотя бы на мгновение потерять контроль.

Итак, тазы были наполнены свежей водой, губки намочены, ветошь приготовлена. И с энтузиазмом первооткрывателей девчонки взялись расхламлять балкон. Лерыч включила музыку с телефона. В открытые окна ворвался свежий воздух с запахом реки и зеленой листвы. И было так хорошо, так здорово и душевно, что Покерфэйс почти не ощущала ту самую легкую тошноту, возникающую, как далекое эхо, как отклик на близкое присутствие большого массива воды.

Они вынесли все лишние вещи, сложили их у входной двери, протерли до блеска балконные стекла, очистили от грязи старые деревянные рамы - и сели на извлеченные из-под завалов табуретки. Деревянные сиденья до сих пор были немного мокрыми.

И тут Лерыч все испортила.

- Расскажи, что это за парень, - невинно потребовала она.

- Кто?

- Ты его фотку вчера от Кости прятала. А сегодня разорвала в клочки и выбросила в мусорное ведро, - поделилась наблюдениями Лерыч. - Это твой бывший муж?

- Нет, - Покерфэйс тоскливо и беспомощно посмотрела в окно, где слегка раскачивались ветки огромного вяза. - Это… Братец Лис.

- Кто???

- У нас были прозвища. Я называла его так.

- А он тебя называл Покерфэйс?

- Нет. Это я уже потом. После…

Покерфэйс запнулась. Мысли камнями падали в черную яму, на дне которой, как токсичные отходы, гнили неприятные воспоминания.

И еще, глядя в жадные глаза Лерыч, она поняла, что рассказать придется. Что ж. Верхнего слоя ностальгических водорослей достаточно, чтобы утолить этот голод. Девочке не обязательно знать, что скрывается на глубине.

Год назад Ирине казалось, что ее жизнь состоит из зеркал. Зеркала были везде. В ванной. В большой комнате. В коридоре. В уличных витринах. В окнах проезжающих мимо машин. В фойе офисного центра. В офисе. В косметичке. В телефоне.

Всем этим зеркалам Ирина постоянно задавала один и тот же вопрос, потому что никогда не была уверена в том, что знает точный ответ. “Как я сегодня выгляжу?”

Зеркала давали совершенно разные ответы. Одни кричали: “Ты прекрасна и восхитительна!”. Другие усмехались:

“Кожа отдает желтизной”

“На носу прыщ”

“Слишком нелепая улыбка”

“Ты что, накрасила ресницы?”

“Волосы можно было уложить и получше”.

К сожалению, таких зеркал было больше, и самые противные жили в примерочных.

Долгое время Ирина надеялась, что человек, взявший ее в жены, поможет избавиться от привычки задавать вопросы зеркалам. Но он все реже смотрел на нее, и все чаще - в телевизор. Она почти перестала с ним разговаривать, потому то после ее слов он всегда был чем-то недоволен. Или, наоборот, начинал ковыряться в ее фразах, с жадностью находя в них ошибки и неточности, словно учитель, проверяющий контрольную работу. Она все реже делилась с ним своими мыслями. А когда он сердился, что она молчит, рассказывала какой-нибудь пустяковый случай с работы - и уходила мыть посуду.

Однажды Ирина оказалась по рабочим делам на Выборгской стороне, и что-то заставило ее остановиться возле большого необычного здания с полукруглой крышей, блестящего синими стеклами. Оно заворожило ее, заставив вспомнить удивительный, неестественно голубой и чистый цвет воды в бассейне. Вечером после работы, вместо того, чтобы пойти домой, она пошла в магазин за купальником, шапочкой, сланцами и полотенцем.

С тех пор посещения бассейна стали для нее своеобразным ритуалом. Раньше, чем нырять в воду, она ныряла в голубой цвет, а он проникал в нее сразу, как только она заходила в помещение с бассейном. Гардероб, раздевалки, душевые - все это было лишь прелюдией к свиданию с этим голубым цветом, который здесь пронизывал все - стены, плитку пола, оконные стекла, цветные купальники, автоматы с водой.

Однажды ее внимание привлек посетитель. “Некрасивый”, - мельком отметила она. В его лице было нечто отталкивающее, и в то же время оно притягивало взгляд, как грязное пятно на чистой поверхности. Хотелось понять, что с ним не так. На фоне прекрасного голубого цвета, который источало все вокруг, это лицо было серым, будто покрытым толстым слоем пыли. А может, оно на самом деле нормальное, а ощущение серого цвета создает едва заметная паутина мелких морщинок и нездоровый оттенок кожи? И тут Ирина встретила внимательный взгляд бледно-зеленых глаз.

Она мысленно покраснела, осознав, что уже несколько минут пялится на незнакомого мужчину, уставилась на голубую воду. Оттуда смотрело дрожащее отражение. “А шапочка у тебя дурацкая” - съехидничало оно.

- Красивый цвет, правда? - спросил рядом незнакомый, но очень приятный, как будто шелковый голос. Ирине тотчас вспомнила свое платье из натурального шелка. Старое, еще бабушкино, со смешными рукавами-фонариками. Она иногда носила его дома, надевая на голое тело, но быстро снимала - натуральный шелк холодил кожу.

- Мне больше нравится цвет Невы, - ответила она голосу, не поворачивая головы, чтобы собеседник оставался невидим. - А еще цвет неба перед грозой. И цвет стен станции метро “Выборгская”, потому что…

- …напоминает стены готических соборов?

- Как вы… - она все-таки посмотрела на него. “С чего я взяла, что он некрасивый?” - догадались?

- Ничего удивительного, - мужчина со светло-зелеными глазами сел рядом с ней на край бассейна. - Я сам, проезжая “Выборгскую”, много раз пытался понять, что мне напоминает этот ужасный грязно-бежевый камень. Да, простите, не представился. Меня зовут Станислав Ярофеев.

Это было похоже на начало пошлого бульварного романа в мягкой обложке. Говорить с новым знакомым о готических соборах, фривольных тайнах викторианского Лондона, вседозволенности патрициев времен позднего Рима и пикантных моментах, зашифрованных в витиеватых иносказаниях сказок “Тысяча и одной ночи”, было слишком интересно, чтобы отходить от него далеко и расставаться с ним слишком надолго. На суше и в голубой воде его обнаженное тело, прикрытое только плавками, прикасалось к ее телу - так мягко, ненавязчиво, и в то же время нежно, словно на ней и не было купальника. Она не противилась этим прикосновениям. Они были приятны, и хотя Ирина понимала, что в них есть что-то неправильное - это понимание вызывало в ней возбуждение, а не стыд.

Ярофеев поцеловал ее через месяц после знакомства, улучив момент, когда она осталась одна в женской раздевалке. Небо не рухнуло на землю, геенна огненная не разверзлась под ногами, над головой не раздался трубный глас, предрекающий гореть в аду за прелюбодеяние. В окружающей безмятежности скамеек и белых шкафчиков вообще ничего не изменилось. Изменилось что-то внутри самой Ирины. Страсть, отозвавшаяся в ней на поцелуй, как смертоносный торнадо носилась по внутреннему миру, сокрушая прекрасные колонны моральных устоев и статуи высеченных в детстве стереотипов.

Когда она вернулась домой, то почувствовала ужасное раздражение. Муж, как обычно, лежал на диване, глядя в телевизор, и даже не повернул головы. Свекровь, как обычно, тихо возилась на кухне, и смотрела там другой телевизор. Ирине захотелось развернуться и уйти в теплую сентябрьскую ночь. Но божественно спокойный голос внутри нее - какого она прежде никогда не слышала - произнес: “Мы сделаем это завтра”.

На следующий день этот же голос давал Ирине краткие указания. Оставалось только расслабиться и выполнять их. “Позвони на работу и отпросись на день”. “Дождись, пока Алексей и Клавдия Ивановна уйдут”. “Собери вещи. Минимум”. “Не забудь документы”.

Ирина помнила, как осторожно открывала стеклянную дверцу серванта, чтобы достать свидетельство о браке. Сервант был похож на бабушкин, но не такой красивый. В этой темной и тесной двушке с советским интерьером все было таким - напоминающим детство, но некрасивым. Слишком громоздким, слишком холодным и безвкусным.

- Ты собрала вещи и ушла? - спросила Лерыч, потому что повисла пауза.

- Да. Сперва к подруге, потом нашла съемную квартиру.

- А муж?

Покерфэйс пожала плечами.

- Он прямо так тебя и отпустил?

- Нет, конечно. Он не согласился на развод, пришлось через суд. Но это сейчас очень просто, если нет детей.

- А потом?

- Что потом?

- Ну, Покерфэйс, ты что, нарочно?! Что у тебя было с этим, из бассейна?

Ирина посмотрела на свое отражение в балконном стекле. Отражение молчало.

На соседнем балконе, через перегородку, затаив дыхание, ответа Покерфэйс ждал Костя Павлов. Он ощущал, как новая пауза с каждой секундой становится глубже, превращаясь в бездонный колодец. И он сам падал в этот колодец, отчаянно надеясь, что голос Ирины поможет обрести опору.

В памяти Покерфейс быстро промелькнули бокал с переливчато-голубым коктейлем, упоительные оргазмы, которых Ярофеев умел добиваться от ее тела, чудеса пластики на йоге, холодный ремень, впивающийся в щиколотки и запястья, безмятежная поверхность воды, стройное пение сирен…

Она машинально потрогала низ живота в том месте, где под одеждой скрывался некрасивый шрам.

- Ничего у нас не было особенного, Лерыч. Я случайно забеременела, был выкидыш, а потом я узнала, что параллельно со мной Славка крутил еще с несколькими. Вот тебе и весь сказ…

Последнюю фразу она произнесла таким высоким и отстраненным тоном, что Костя сразу понял - врет.

Кейн и Зейн

Она лежала на спине. Тело, изогнутое судорогой, застыло - словно ей причинили нестерпимую боль, и сразу же лишили способности двигаться. Но девушка не была мертва. Она дышала, и если приникнуть ухом к груди, можно было различить биение сердца. Но - увы. Распахнутые глаза устремляли в небо совершенно пустой взгляд, лишенный каких бы то ни было мыслей.

- Зейн… - вырвался хриплый стон у человека, сидящего рядом с ней на голой земле.

Еще вчера он видел ее совсем другой. Она расчесывала длинные черные волосы костяной расческой и заплетала их в косы со сложными узорами, каждый изгиб которых означал имя божества или предка. Она покрывала кожу на плечах, на груди и животе священными знаками, и продолжала верить в их сакральную силу даже теперь, оставшись последней дочерью племени гуру. Никакие боги и никакие знаки не защитили ее народ от гибели в пасти отвратительного чудовища. Но она верила, что далекие боги сохранили ее для Кейна-Спасителя, который поразил монстра. Она верила, что отныне принадлежит ему как трофей, священное оружие, верный помощник… и как женщина. И этот мужчина, выросший в краю суровых пуритан, не смел разрушить ее веру - последнее, что осталось у Зейн от погибших соплеменников.

Она просыпалась - и как ребенок, каждое утро протягивала руки к солнцу, приветствуя его. Она шла умываться и прежде, чем коснуться воды, пела ей на журчащем языке, похожем на плеск волн. Она танцевала ритуальный танец для ветра, заклиная, чтобы озорные духи, посланные богами, не раздули, играючи, лесного пожара. Она смотрела в глаза Кейну и, казалось, хотела о чем-то спросить и ждала чего-то. И порой пластика ее молодого гибкого тела явственно говорила о ее желаниях и ожиданиях. В такие моменты Кейну приходилось читать молитвы более истово, чем обычно.

От мысли, что теперь он лишен соблазна, которому противостоял с таким упорством, у Кейна по спине ползали холодные невидимые змеи.

От мысли, что у него отняли девушку, полную любви, красоты и жизни, пуританин сжимал кулаки и зубы, чувствуя, как чувство бессилия рождает ярость.

Ему оставалось ждать, пока жрецы и жрицы племени ратаканов закончат заунывные песнопения в унисон с шумом ветра в кронах деревьев и лесными шорохами. Два жреца и три жрицы сидели на коленях возле неподвижной Зейн, синхронно раскачивались, завывали, и Кейну казалось, что это никогда не закончится.

Он хотел молиться, но не мог. Перед глазами стояли картины событий, предшествующих его появлению у дружественных ратаканов. Он, Кейн, не уберег свою помощницу, и кровожадные мертвокусы похитили ее, чтобы принести в жертву своему единственному богу - Богу Мира Мертвых. Кейн бежал за ними по свежим следам. Бесшумной тенью прокравшись к жертвенной хижине, он успел увидеть, как над Зейн совершали обряд, каким отвратительным колдовством ее готовили стать жертвой. О, как ему хотелось ворваться и перебить их всех сразу же!

Когда стемнело, он выкрал ее, и лишь когда скрылся на достаточное расстояние и убедился, что нет погони, попытался привести девушку в чувство.

Довольно быстро он понял, что не сможет сделать это своими силами. Уж больно необычным было это беспамятство. Единственным выходом было просить помощи у дружественного племени, мужчинам которого он не раз в обмен на еду и укрытие показывал разные хитрости, чтобы обороняться от агрессивных соседей. Ратаканы приняли его с обычной серьезностью, и тотчас же созвали жрецов, чтобы провести над Зейн несколько очистительных ритуалов. Поможет это привести ее в чувство или нет, Кейн из их слов так и не понял.

И сейчас, слушая их пение, он требовал от себя стойкости духа. Он должен вознести молитву, вверить свою судьбу и жизнь Зейн воле Отца нашего, Господа Всемогущего. Он не смеет просить, чтобы Всевышний сохранил Зейн и вернул ее к жизни. Он должен будет смириться, если этого не произойдет…

Нет. Он не хотел смиряться, потому что не хотел ее терять.

Пение застыло на неприятно высокой ноте, режущей слух, как осока режет пальцы - и оборвалось.

Из горла Зейн вырвался хриплый кашель. Пуританин затаил дыхание. Тело девушки обмякло, расслабилось…Но глаза оставались все так же бессмысленно неподвижны.

- Кейн… - едва слышно прошептала она. И снова оцепенела.

Некоторое время жрецы и жрицы совещались. Наконец, к Кейну подошел старший жрец, Алазин.

- Твоя женщина…не мертва, - он старательно подбирал английские слова из своего скудного запаса. - Но Бог Мертвых знает свою жертву. Он заберет ее сегодня в полночь.

- Черта с два он ее заберет! - выпалил Кейн, забыв, что Кодекс не велит поминать черта. - Как ее разбудить?!

- Разбудить можно того, кто спит, - рассудительно ответил Алазин. - Женщина не спит. Женщина стоит на дороге в Царство Мертвых.

- Как вытащить ее с этой дороги?

- Она связана. Бог Мертвых потянет за нить - и заберет ее. Если ты потянешь за нить - ты заберешь.

Кейн вцепился себе в волосы.

- Какая нить? За что я должен потянуть?

Алазин непонимающе затряс головой. Кейн медленно положил руки ему на плечи и вперил в него немигающий взгляд фанатика.

- Что - есть - нить? - с расстановкой спросил он.

И получил ответ:

- Нить есть ты.