Мëи-дайрина Айомелли - искры, мерцающие во тьме.

Теперь они вместе.

Откуда-то он знал, что его зовут Эйримо. И что это значит - красивый и быстрый, потому что быстрый - это и есть красивый..

Он и был таким, он мог двигаться, рыча мощным мотором, разгоняться и тормозить, разворачиваться, то круто, то медленно и плавно и даже вставать на два колеса. Раз за разом он проделывал всё это, и у него получалось всё лучше и лучше. И чем лучше получалось, тем больше нравилось.

Под колёсами у него всегда находилось что-то серое, гладкое, надёжное и ждущее его, Эйримо. Над крышей - иссиня-чёрное, прохладное, пронизанное кое-где серебристыми огнями и хранящее висящий прямо ни на чём светящийся белый шар. А ещё были какие-то влажные и чуть тревожно шелестящие. Разные - одни возносили лохматую гущу вверх на чём-то похожем на шероховатые столбы, у других эта, лохматая, лежала низко-низко над серым. Все они приятно пахли. А ещё что-то будто бы мягко прикасалось к нему самому изнутри, к тому, что было для него им самим, прикасалось - и дарило всё новые маленькие понимания. Именно от него, прикасающегося, Эйримо узнал, как его зовут.

- Это хорошо, когда меня так здорово зовут, - попробовал он мысленно сказать прикасающемуся, - А ведь всё остальное, его ведь тоже как-нибудь зовут...

И он попробовал искать имена. Смотреть на что-то и пытаться понять, как оно должно зваться. Тёплое и бережное, покоящее его на себе - рёнья. А если оно не просто разлито вокруг а озарённой разноцветным светом лентой протянуто вдаль, и так хочется устремиться вперёд и вперёд по этой ленте, то - соор. Конечно же, такое должно зваться только соор,, потому что имя это звучит, как довольное урчание сытого мотора.

Он доверился трассе под колёсами и поехал, как и хотел, просто вперёд, сначала осторожно, потом всё неистовее и быстрее. И разгоняясь, понял, что соор радуется ему и дарит слово этой радости - соньоро - стремительный. И ещё сьирно - тот, кто едет. Мелькали мимо какие-то огни, рядом нëсся кто-то, вроде бы, похожий на него, но почему-то, они ещё не знали своих имён, большие и маленькие, но одинаковые в своей неуловимой чуждости. Дороги-соорин заплетались в перекрёстки-тииррин, и все они вместе в свою очередь, составляли собой некое ещё более огромное целое. Кажется, именно это целое и было тем, кто дарил маленькие понимания.

Он задумался о тёмно-синей глубине, раскинутой над этим целым и о нём самом. Он сказал: майтайа. Он сказал: даира. Он сказал: ирха. Небо. Темнота. Ночь

Он едва не врезался куда-то, потеряв от радости и удивления управление самим собой, когда почувствовал, что немного впереди, на следующем тииро-перекрёстке есть кто-то ещё, совсем похожий на него, не ощущающийся чужим и молчащим, как те, которых он встречал прежде. И помчался на пределе доступной ему скорости.

Непонятное, но властное и безошибочное чутьё скоро привело его туда, где стоял огромный красно-чёрно-серебристый трейлер. Стоял и приветливо мигал фарами ему, Эйримо.Дальше они поехали вместе, рядом на соседних полосах - Эйримо и Мёрвиль. Оба как-то сразу и без усилий поняли, что могут соприкасаться своими "я есть" (Похоже, им помогло это огромное целое, которому Мёрвиль первой успела найти имя - Ариалль - сплетение всех дорог), и теперь взахлёб делились именами, наблюдениями, пониманиями. И оба хотели, чтобы их гонка по пустынному ночному шоссе длилась, и длилась, и длилась.

Он рассказал ей, что, прислушиваясь к асфальту-рёнья, однажды почувствовал глубоко-глубоко под землёй какую-то маленькую жизнь. Она казалась тёплой, эта жизнь, её надо было непременно найти и сделать для неё что-то хорошее, радостное. Мёрвиль в ответ поведала, что иногда на улицах можно встретить злые машины. От них исходит ощущение холодной угрозы, так что, встретив их впервые, Мёрвиль испугалась и умчалась, а сейчас жалеет об этом. Потому что надо было не удирать, а давить, пока они не успели обидеть кого-то, гораздо более хрупкого и уязвимого, чем могучие грузовики. Эйримо тут же поклялся, что в следующий раз они непременно так и поступят, а сейчас, помигав поворотниками, предложил съехать с трассы в почти неосвещённый уютный проулок, сплошь укутанный лохматыми-шелестящими. Потому что Эйримо ощутил вдруг ещё какое-то понимание. Понимание, что он ещё что-то может, не только ездить, но и что-то ещё! И это понимание совсем не казалось маленьким, наоборот, оно было огромным и властным, оно заполнило всё его, Эйримо, существо и неистово рвалось наружу, требуя себя немедленно применить. Успев не бережно передать, а буквально метнуть новое чувство в Мёрвиль, Эйримо повиновался настойчивому зову нового понимания, и...

Изменившийся мир обрушился на него тысячами тысяч доселе неведомых пронзительно острых ощущений. Звуки, цвета, запахи - оказывается, все это совершенно иное, если стоишь не на колёсах, а на ногах. Разводишь от удивления руками, сильными и горячими. Смотришь глазами, а не, как раньше - зеркалами и фарами...Видишь, что силуэт красно-чёрного грузовика заколебался, поплыл... Растаял, уступив место фигуре девушки с огромными и беспомощными от изумления глазами.

Она показалась ему невероятно красивой. Нет, не показалась! Она и была самым красивым и самым желанный из всего, что Эйримо до сих пор видел и понимал в мире. Он улыбнулся и сделал первый в жизни шаг - ей навстречу. Девушка рассмеялась, протягивая к нему руки...Имя для этого прекрасного понимания почему-то приходить не спешило. Но Эйримо и Мёрвиль было всё равно.

Потом, спустя сверкающую вечность вдвоём, держась за руки и глядя в предрассветные сумерки, они попытаются найти слово и для этого понимания тоже. И не смогут. А потом даже и расходятся, привыкнув называть его именами друг друга, произнесëнными нежным шëпотом.

Заклинание.

- Черная, черная ночь,

Черная, черная земля,

Черный, черный туннель,

Черные, черные рельсы...

Дарэн читал стихи нараспев и с подвыванием, призванным придавать его голосу внушительную, как в фильмах, зловещесть.

- А может, всё-таки не надо? - зябко передёрнув плечами спросила Викки, - И так как-то не по себе в этаком-то месте...

- А если не надо, то тебя вообще-то сюда никто не звал! - цыкнул на одноклассницу Дарэн, - Правильно говорят: всё девчонки трусы!

- Тогда уж не трусы, а трусихи, - поправил приятеля заучка Аркит, - Но по сути правильно.

В следующие несколько минут Викки пришлось выслушать о себе более, чем достаточно. И то, что её действительно сюда никто не звал, сама напросилась, страшной клятвой поклявшись, что пищать не будет. Что походы в заброшенную больницу на поиски приключений, да ещё с перспективой к вечерним Сиренам опоздать и ночевать у костра - это занятие для настоящих людей, читай: для мальчишек, а девчонки пусть дома сидят - телевизор смотрят про любовь с соплями в сахаре. Что если кто-то в свои почти тринадцать лет в сказки верит, то это уже диагноз. Что... В общем, Викки плюнула, зло прошипела всем обвинителям сразу пожелание чтобы их тот-самый-трамвай восемь раз подряд туда-сюда переехал и со старательнейшим равнодушием отошла к дальней стене читать граффити, оставленные предыдущими искателями приключений. Не забывая, впрочем, искоса поглядывать в сторону мальчишек - а вдруг кто надумает, паче чаянья, извиниться и обратно к огню позвать. Зла она была на одноклассничков сама не хуже трамвая.

Из всех мальчишек олько Тарно ничего не сказал. Впрочем, он вообще мало теперь говорил, после того, как его мама... Только по делу и будто нехотя. Тарно вообще жил как-то как за стенкой стеклянной от всех остальных. Ещё бы! Викки представила себе, что это была не тарнина, а её собственная мама, зябко вздрогнула и строго-настрого запретила себе даже на секунду впредь о таком задумываться. Зря она вообще на эту заброшку пошла! В самом деле - сидела бы дома, выспалась бы перед завтрашней контрольной по-человечески. Нет же - попёрлась, надо ведь было крутость свою показать! А теперь не сбежишь уже - оборжут так, что останется только в школьном сортире удавиться...Странно даже, что Тарно тоже пошёл. Он же с Того Самого дня никуда, кроме уроков и прочего "по делам" не ходил, а тут пошёл. Может, очухиваться начал уже, полгода прошло как-никак? Хорошо бы, а то его жалко. Только как-то он не полностью, наверно, очухался. Пойти пошёл, но так, как к врачу на прививку ходят, а не за приключениями. Все остальные радостно трепались, бегали по замусоренным лестницам туда-сюда, супергероев изображали, вон, теперь, когда костёр развели, страшные легенды затеяли рассказывать (И ведь хорошо рассказывали, реально напугали немножко), а Тарно всё тишком да молчком и морда скучающая. Будто не в заброшке находится, а в музее каком-нибудь. Очередной чьей-нибудь великой победы. Кстати, он оживился почему-то немножко именно тогда, когда Дарэн начал свою байку рассказывать. Про то, что, якобы, ездит в тёмное время суток по Городу обалденной красоты чёрный поезд. Без водителя, сам по себе ездит.И умеет тот поезд исполнять желания, но не все, а только какие сам захочет. Но если исполняет - то потом на человеке всю жизнь проклятие.

И главное - он, Дарэн, крутышка такая, знает слова, которыми этот поезд вызывать, ага. Вот на этом моменте у Тарно в глазах такой блеск появился... Нетерпеливый. Нет, идея попробовать сразу во всех головах возникла, кроме виккиной. Она никого вызывать не хотела, не потому даже, что испугалась (Хотя, если честно, совсем немножечко испугалась), а просто нет удовольствия никакого в том, чтобы наблюдать, как люди глупостью занимаются, из которой, конечно же, ничегошеньки не выйдет, хотя рельсы под окном, вроде, есть какие-то.

А Тарно на Дарэна смотрел как-то... Особенно как-то смотрел. Будто верил. в самом деле, что ли. Все хмыкали, шуточки отпускали. а он смотрел. Он и до сих пор на Дарэна смотрит, странно. Может, действительно, хоть самую капельку верил? Над ним-то смеяться не будут тому, у кого мама умерла и не такое можно...

- Хватит трепаться, идиоты! - потерял Дарэн терпение, - Мешаете же я слова спутаю. И никакого прикола не будет!

- А его и так не будет, - хохотнул толстяк Уфанд, - Тоже мне - великий чёрный маг Дарэн Доморощенный!

- Заткнись, жирофабрика! - рявкнул неожиданно для всех Тарно, - В самом деле мешаешь!

Дарэн, явно, такой тарниной реации поразился больше, чем если бы сейчас под окном появилось целое депо чёрных поездов, причём без всякого заклинания. И, не иначе как от удивления, все нужные слова произнёс без глупых ужимок и подвываний:

Черная, черная ночь,

Черная, черная земля,

Черный, черный туннель,

Черные, черные рельсы,

По которым едет черный, черный поезд,

Огни его горят адским пламенем,

Сжигают всякого, кто встанет на его пути.

И Тарно на него смотрел. Неотрывно смотрел... И почему-то лицо у него было, как в самом деле из кино. А в кино такие лица у героев бывают, когда они по сценарию должны что-нибудь сказать насчёт того, что мир обречён и все сейчас умрут. Викки вспомнилось красивое словечко из какой-то давней книги - "пророческое". Вот, пророческое лицо сейчас у Тарно и было.А ещё почему-то вдруг стало холодно. Не очень, а немножко. Как бывает, если ветер обдул, поднятый мчащимся составом... Составом??? В помещении??? Викки невыносимо, просто до судорог, захотелось заорать, но она до боли сжала зубы и кулаки и сдержалась.

Потому что, похоже, ветер от состава ей одной примерещился. Всё-таки девочки от природы, наверное впечатлительнее, пацаны вот Дарэна стебут во все корки...Викки окончательно совладала с собой, успокоила дыхание и поискала взглядом Тарно. Тот совершенно спокойно, сосредоточенно шёл к выходу, к лестнице, ведущей вниз на улицу к рельсам. Почему-то девочка сразу чётко и ясно поняла, что ничего плохого... нет - не так! - ничего неправильного не происходит, так и должно быть. И можно, конечно, хоть от крика лопнуть, хоть за ноги одноклассника хватать - не остановишь. Его сейчас даже автоматной очередью не остановишь.

Просто её одноклассник Тарно Уфрад идёт догонять Чёрный Поезд. Потому что в кабине машиниста сидит Селия Уфрад. Ещё полненькая, весëлая, в ярком цветастом платье, и всё волосы у неё на месте. И руки инъекциями не изуродованы.

А завтра вечером Викки придёт сюда одна. Стишок она отлично запомнила.

Три длинных сигнала.

Сегодня такая тяжесть на сердце, Всеотец-создатель! Три часа ночи уже, а не заснуть, хорошо хоть завтра не на работу. Вот хоть лопни, хоть тресни, хоть разбей себе башку о стену (Почему-то - очень хочется, и эту соблазнительную мысль приходится гнать от себя усилием воли). Воздух кажется тяжёлым и липким, дышать им - издевательство. Вот бы открыть окно, но почему-то никак не получается встать и подойти к нему. Будто тишина стала осязаемой и облепила, словно цемент - не пошевелиться. Под окном пустырь, за пустырём - уже Майниат, не Мэйо. И снег идёт, такой красивый, пушистый... Почему нельзя открыть окно? Кто-то или что-то запрещает открыть окно? Как в старых сказках - сделаешь что-нибудь совершенно безобидное, но в неурочный час, и исполнится чёрное проклятие...

Это какая-то шизофреническая мысль, гнать её взашей, как и все остальные подобные, не менее шизофренические. Просто бессонница, просто настроение - дрянь, просто зима пришла, почему-то зиму он ненавидит с детства. Всё ясно, разумно и логично. Мир вообще до тошноты логичен, настолько разумен и ясен, что люди, в нём обитающие, запоем читают фантастику, потому что эта ясная логичность им колом в горле стоит уже. В логичном мире бессонница - это какая-то стрессовая реакция организма, вот и всё. Что-то в молодом и идеально здоровом, на самом деле, теле вдруг сработало не так, как должно было - вот и бессонница. Может, он слегка отравился? Сейчас такие продукты делают, что не мудрено и на кладбище сыграть с них, а врачи только руками потом будут разводить, случаи были. Организм бесится - вот и бессонница, а бессонница, как известно, искажает восприятие по-всякому. Да ещё клятая зима пришла, Трамваи бы её увезли, зиму! Снег этот - крупными, киношно-совершенными хлопьями. На него так смотреть тошно почему-то, а не смотреть не получается...

Зимой ему всегда было погано на душе. И снилась какая-то тоже погань: стенка ледяная здоровенная, каких и не бывает. Мужики с ног до головы в чёрном, злющие. И - легкие льдисто-мерцающие не-поймёшь-не-то-люди-не-то-тени, безмолвно ждущие невесть чего в снежной тьме. У теней почему-то всегда яростно-яркие морозно-синие глаза. Светящиеся, как у Подземных, только у Подземных глаза горят зелёным а не синим - так что неправильно. Но во сне вообще всё всегда неправильно, на то он и сон. Ясно и логично. Сны - это образы из реальности, причудливо искажённые и перемешанные бессознательной работой мозга - так им объясняли ещё на школьных занятиях по анатомии и физиологии человека.Анатомию и физиологию не-человека в школах не преподавали.

Пробуждение эти снежные сны про чёрных мужиков и неправильно светящихся Подземных тоже всегда приносили препаскудное. С мучительнейше острым чувством, что он, Геррен Вайлин, находится не там и делает не то. Что он, словно какой-нибудь дурацкий отрицательный герой из фильма, носит маску и проживает чужую жизнь, чтобы уклониться, сбежать от исполнения какого-то священного долга. Идиотское чувство и, между прочим, совершенно незаслуженное! Во-первых, в чём состоит этот самый, якобы продезертиренный долг, Геррену никогда не было ясно - ни в снах, ни по утрам после снов. А во-вторых и, так сказать, "в-главных" - он как раз таки добровольно принял и вполне достойно несёт долг, священнее которого вряд ли есть в современном мире вообще хоть что-то. Он - боец спецподразделения "Радуга", ходит в чёрном и защищает людей от Не тех. К тому же, во все остальные времена года за исключением зимы, его отпускает. Никаких чёрно-белых танцев в снежном безмолвии не снится, никаких сумасшедших мыслей в голову не приходит. И спится прекрасно, кстати. Нормальный,абсолютно здоровый парень, все медкомиссии, а ими "семицветников" затиранивают хуже, чем в старину - сотрудников космического проекта, проходит легче лёгкого. Зимние странности, наверное, неплохо было бы "сносить" к психоаналитику, но Геррен не хотел. Узнают (А они ведь узнают, такие вещи всегда легко узнаются в "Радуге") - и прости-прощай, уволят тут же на хрен! Да и что тот психоаналитик нового скажет? Про всякие там незавершённые гештальты и детские вытесненные травмы Геррен сам может лекции на досуге читать - столько книжек и статей перекопал, пытаясь понять, что же с ним такое по зиме творится. Ничего так и не накопал, правда. Так что, в итоге плюнул и просто принял как данность.За окном снег идёт, а значит, за бессонницу впору какие-нибудь высшие силы искренне поблагодарить. Потому что бессонница - она, конечно, гадость, но если бы не она - опять были бы белые тени с синими глазами неправильных Подземных и утро, паскуднее, чем с любого похмелья. Нет уж, график у ребят из уличных патрулей - ночь через три, так что пусть бессонница пока что стеночкой постоит между Герреном и этой дрянью. Вот если бы ещё другие стены - те, которые в буквальном смысле стены, у дома в смысле, не казались сейчас такими беззащитно хрупкими, ненадёжными, словно бумага. И снег бы перестал...

Он, наконец, заставил себя встать, тяжёлыми медленными шагами прошёл на кухню, плеснул себе "Алтэрна" - то ещё пойло, мерзкое, конечно, но сойдёт. Залпом выпил...Почему-то здесь, на кухне, окно было открыто, в кухню залетали снежинки и таяли на облупленном подоконнике. Но холода как-то не чувствовалось. Или он не осознавался, холод...Пустырь, а за пустырём - уже Майниат, а не Мэйо, и с майниатской стороны какие-то заброшки... О чём вообще тамошние власти думают, почему не сносят, ведь предупреждали же их, не могли не предупреждать? Дорого Майниату может обойтись глупое бесстрашие перед тем, что бывает в заброшках...Чувство горькой досады на беспечность гражданских чинуш в соседнем районе было успокаивающе-родным. Привычным.

- Хоть бы рейд в эти развалины траханые! - сказал он, вслух и громко, чтобы расшугать снежную тишину. - Доиграются же однажды...

Собственный голос показался Геррену каркающе-хриплым. Он сплюнул на пол и налил себе ещё мерзкого пойла.И тут под окном, точнее на пустыре, ещё точнее - за пустырём, что-то началось. Так внезапно, будто время на той стороне до того стояло на паузе, а теперь чья-то рука нажала "Пуск". Послышалось мощное рычание многих моторов, по потолку туда-сюда метнулись какие-то блики...

- Ууууооооооооооуууу! - заполнил собой мертвенное снежное пространство низкий переливчатый клич, вибрирующий, бьющий по нервам. И ещё раз - Аааааооооооооооуууу!!!Показалось: это пела сама темнота, кричала зима, вызывая из плена ледяных снов жуть, древнюю, как сама Вечность и необоримую. Геррен замер на полувдохе, не в силах пошевелиться, чувствуя, как приподнимаются волоски на коже и почему-то всем существом своим жаждя, чтобы не было третьего сигнала. Чем-то инстинктивным, нутряным, звериным он знал сейчас, что всё, что угодно будет лучше, чем услышать этот третий сигнал... Но он последовал.Такой же низкий, вибрирующе-текучий, выворачивающий человеческое существо наизнанку, чуть длиннее двух предыдущих: аааааааууооооооууууу...И мир перестал быть, во всяком случае - перестал быть логичным, ясным и разумным. То самое нутряное-звериное чутьё, которым Геррен знал, что третьего вопля в ночи не должно быть, почему-то бросило его назад в спальню - за табельным оружием, а потом - вон из квартиры, через проклятый пустырь, к заброшкам, где Майниат перестаёт быть Мэйо. Он бежал через киношно-прекрасный нереальный снег, не помня сейчас своей к нему, снегу, ненависти, не слыша рёва моторов и скрежета металла, неотвязно думая почему-то о какой-то стене, которая должна выдержать. Он бежал, и, кажется, стрелял, а потом что-то большое и безжалостное ударило его, подбросив, как куклу, ночь взорвалась болью и не стало ничего...

Открывать глаза было тяжело, но почему-то Геррен сделал это. Впрочем, перед глазами была всё та же темнота, слабо и размыто подсвеченная редкими и далёкими фонарями Мэйо. Звуков не было вообще, и снег перестал. Что-то невесомое касалось его левого виска, и боли тоже не было. Хотя боль, откуда-то он это знал, должна быть, во всяком случае, она была совсем недавно. Холода не было тоже. Геррен пошевелился, встал на ноги, отметив странную звенящую лёгкость в теле. Не проваливаясь в снег, перешёл пустырь, приблизился к стене майниатской заброшки и положил на неё обе ладони.Что-то незримое, неощутимое и неуловимое словами, но бережное и непреодолимо сильное, хлынуло в него, и этим "чем-то" был Город. То, что объединяет и связывает, даёт имена и наполняет их смыслом, предлагает пути и наделяет возможностью их понимать, то, частью чего стал отныне он сам. Стена объяснила ему, что он зря выскочил на улицу, услышав случайно, как собираются на погром майниатские, нет - дариалльские Большие Грузовики. Разгорячённые ожиданием боя, они сметают всё на своём пути, и даже Тори-Энн не рискуют на этом самом пути у них оказываться. Что уж говорить о Дневном, который сам сунулся кому-то из них под колёса... Таких, как Геррен принято называть Остающимися, и вообще-то таковыми становятся личности сплошь исключительные, с особой судьбой и обладающие несравненно высоким духом, да и то не все из них. А он, Геррен - не злая красавица Хиайентэ, и не Таирмо Багряный Сполох из Ночных Стражей, при жизни не проигравший ни одного боя, включая поединок с собственной матерью. Он - простой Дневной, к тому же - всем позорам позор - вообще служил в Семицветниках! Но Город его оставил. Потому что Городу самому безумно интересно: что это за сны такие про чёрных людей и стену, которая ни в коем случае не должна пасть, и причём тут три длинных низких сигнала...