Люди-Города

История 1. Посвященье в князья

Персонажи: Полоцк/Витебск

Время действия: XI–XII вв.

Шагнув в светлую, празднично прибранную просторную залу, пан Полоцк подбоченился, заложив большие пальцы рук за расшитый золотом пояс, да не без интереса огляделся. На его губах появилась для сурового владыки редкая гостья – тихая умиротворенная улыбка. Было ясно, что Полоцк доволен тем, как его встретили. Младший брат – взъерошенный вчерашний подросток, совсем еще юный мальчик с пытливыми васильково-синими глазами и веснушками на носу – сновал рядом, то и дело трогая владыку за руку, обращая его внимание то на то, то на это... Немудрено: он ведь так готовился к приезду старшего брата, так хотел выслужиться перед ним.

Проверка длилась до поздних сумерек: обойдя каждое помещение замка, осмотрев казну, канцелярию и тщательно проверив бумаги, делегация плавно переместилась в трапезную, где, согласно древней традиции, подытожила работу богатым пиром. На столах, застланных вышитыми льняными рушниками, появились всевозможные блюда из мяса диких кабанов, лосей и косуль, в изобилии водившихся в здешних лесах, а также рыбы, выловленной в Двине. Пан Полоцк и его окружение не переставали нахваливать местных поваров, то и дело поднимая кубки за здоровье молодого хозяина с зычным «няхай вечна жыве пан Видбескъ!». Сам пан Видбескъ, или, как его будут величать позднее, Витебск, который по возрасту и из личных предпочтений хмельного в рот не брал, в ответ краснел и улыбался, с надеждой глядя на старшего брата Полоцка. Тот ободряюще кивал, осушая за новый центр удельного княжества новый келих.

Разумеется, гулянье завершилось далеко за полночь. Слуги Витебска молча подобрали нетрезвого владыку под белы рученьки да проводили в опочивальню, где тот, заботливо раздетый ими, вскорости заснул счастливым сном победителя.

Разбудил его негромкий стук в дверь. Утреннее летнее солнце, пробиваясь сквозь ставни, рисовало на дубовом полу причудливые узоры, напоминавшие кветки из старинных легенд. Сладко потянувшись, пан Полоцк прислушался к ощущениям в теле: как ни странно, но вчерашний хмель начисто выветрился из его головы, и только едва приметная жажда напоминала о разухабистых возлияниях. «Вот что значит добротный мед, – смекнул владыка, потирая затылок. – Не зря хвалят местное питье мои полочане!».

Он уж было пустился в приятные размышленья о предстоящем дне, который, в отличие от минувшего, планировал посвятить не серьезным государственным заботам, а забавам вроде княжеской охоты, как в дверь опять постучали. Полоцк вздрогнул, но осипшим голосом таки гаркнул, чтоб явившийся заходил. Дверь скрипнула, и в опочивальню неслышно проскользнула тонкая фигурка младшего брата.

Витебск, умытый и одетый в простые светлые брюки и широкую рубашку навыпуск, чей воротник украшал старинный орнамент, выглядел бодро и вдохновленно. Скорей всего, он даже не сомневался, что прием организовал на должном уровне, и теперь влиятельный брат – первый град кривичских земель, между прочим! – обязательно отметит его своей лаской: выдаст какую полезную грамоту или, скажем, снизит подати для жителей. Юный Витебск впервые получал самостоятельность и просто не мог не волноваться.

- Як спалось, брате? – вопросил он, осторожно присев на скамейку, придвинутую к постели Полоцка. – Вчера, памятую, ты был выпил немало крепкого меду.

В его голосе слышалось беспокойство: росший под крылом матери-Двины и всячески ею опекаемый, младший отпрыск великой реки перенял от нее умение заботиться о других. Полоцк знал это, а потому, выпрямившись, поспешил снять с брата лишние хлопоты.

- Не турбуйся, Алеська, я ж закаленный, – посмеялся владыка, ласково потрепав витьбича по светлым пушистым волосам да невольно залюбовавшись: непослушные локоны того так напоминали материнские – едва вьющиеся, воздушные, цвета спелой пшеницы, они нежно щекотали лицо полочанина, когда брат целовал его, а нынче, коротко состриженные в честь вокняжения, так и норовили выскользнуть из чужих пальцев. – Мне вино як вода, а медовуха як та гарбата. Да и на твоих перинах нават самый усталый ваяр сном младенца выспится.

Витебск улыбнулся, но все же чуть отодвинулся от брата, показывая, что уже не ребенок. Полоцк вздохнул: видит бог, сколько бы часу ни миновало, старший город по-прежнему хотел видеть в младшем своего милого малыша, которого он в прежние времена так часто баюкал на коленях, которому рассказывал на ночь сказки, подоткнув одеяло, с которым мог часами играть во дворе, кататься в траве, беззаботно хохоча и не всерьез мутузя друг друга, пока мать не начнет кричать, чтобы Михась отпустил Алеся... Было же время. А теперь, так же незаметно, как когда-то пролетали за гульнями их детские годы, Витебск повзрослел. Вырос, стал серьезнее и грустнее, умница, освоил грамоту, все церковные книги перечитал от корки до корки, в государственные вопросы вникать постепенно начал, на равных со своими знатными мужами в вече состоял. Вырос хлопча. Хочет сам княжить на своей земле. Такие вот дела, господи.

- Брате Михась, я зашел до тебя не только справиться о твоем здоровье, – выдохнув, Алесь потупил взор. Стало ясно, что покуда с серьезными задачами не будет покончено, он не сумеет по-настоящему расслабиться и, как всегда, беззаботно побалакать с родичем за жизнь. – Мне важно ведать: ты готов дать мне волю иль нет? Обязуюсь, як домовлялися и мы, и наши князья, служить тебе верой и правдой, по первому кличу дружину высылать, исправно собирать подати. Дозволь только...

- Ты уже взрослый, Видбескъ, – владыка кривичей вздохнул да положил на хрупкое плечо брата тяжелую большую ладонь. Цепкие очи города, что добрую половину своей непростой неспокойной жизни провел в боях да переговорах, бегло окинули фигуру сидящего перед ним юноши – затаившегося в ожидании приговора, сосредоточенного, едва дышащего. Вот дерзкая вьющаяся прядь маминых волос упала с высокого, отцовского, лба в глаза, мешая смотреть. Вот на переносице меж бровей залегла первая напряженная морщинка. Вот пускай пока и тонкие, но уже по-мужски сильные пальцы, знававшие рукоять верного меча, сжали одеяло...

Под воротом рубахи в треугольнике голой бледно-молочной кожи на острых ключицах поблескивали крупные капли пота. Витебск дышал часто, но неглубоко, испуганно закусив губу. «Детская привычка», – вспомнилось Полоцку. И вдруг само собою подумалось, что тело-то у брата уже вовсе не детское: за последние пару лет Витебск заметно возмужал, разнесся в плечах, подрос, в его фигуре мало-помалу появлялись черты взрослого мужчины. Было бы дико повалить его сейчас на постель да, как в детстве, начать щекотать, залезая руками под одежду...

Полочанин сглотнул: ему вдруг стало не хватать воздуха. Ладонь покрепче сжала чужое плечо, точно то было камнем стены неприступной крепости. Крамольные, недопустимые мысли захватили Полоцка... и через мгновение он отточенным в ближнем бою движением заставил брата лечь рядом. Еще мгновение – и Михась оказался сверху, властно усевшись на ошарашенном родиче и заговорщицки прикрыв тому рот рукой.

- Тише, нас могут услышать, – напомнил он.

- Брат... мы же не... – начал было Витебск, когда Полоцк отнял ладонь и наклонился к самой его шее, обжигая кожу возле уха дыханием.

Владыка не удержался – широко, по-волчьи, ухмыльнулся: пред ним, словно взятая осадой желанная цитадель, лежал его родной брат, лучший друг и соратник, такой беспомощный, такой доверчивый в своей невинности... такой доступный сейчас. Полоцк облизнулся и бережно коснулся губами горячей шеи, скрепляя их вечный союз – отныне как равный равному.

Сердце Витебска колотилось как бешеное, готовое вот-вот выпрыгнуть из груди. Сам не свой от потрясения, он не мог сопротивляться, не мог говорить, не мог дышать. Краска стыда залила его щеки, пробудив совсем не нужные ныне воспоминания: они с братом были очень, очень близки, как только могут быть братья – вместе росли, вместе учились, играли, становились достойными воплощеньями своих городов. Они делили друг с другом самое сокровенное, знали один другого как свои пять пальцев, всецело доверяли друг другу и, конечно, нередко спали в доме матери в одной кровати. С недавних пор младший стал с ужасом понимать, что испытывает к старшему не одну лишь богоугодную братскую любовь, что неумолимо созревавшее человечье тело толкает его на грех... Не раз Алесь под разными предлогами вроде «ты храпишь» или «жарко» уходил спать к себе в опочивальню, уже там, оставшись в одиночестве, отдаваясь во власть своих горячих первых фантазий, а потом долго-долго молился, стоя на коленях пред образом, со всей искренностью прося прощения у Всевышнего за «проклятый юр».

Он знал, что перерастет. Что гормональная буря однажды обязательно стихнет, а братская верность, преданность и нормальное благоговение заслонят нездоровое желанье. Что он встретит хорошую женщину, остепенится, у них появятся дети... Но сейчас брат снова был слишком близко.

- Ты уже совсем взрослый, – ласково погладив по щеке смущенного Витебска, повторил Полоцк. – По человеческим меркам тебе шестнадцать. Князи в твой век на равных выходят с отцами да дядьями на поле битвы, негоже тебе отсиживаться за моею спиной.

Витебск непонимающе уставился на владыку, который, словно прочитав все недостойные мысли младшего товарища и теперь дразнясь, отстранился, молча взял его за руку, убеждая присесть, а затем медленно покинул нагретую постель да, как был – в одной ночной сорочке до пола – многозначительно опустился пред братом на колено. Сильные ладони главы всех кривичей от Киева до самого Варяжского моря обхватили тонкую ладонь витьбича.

- Быть тебе отныне центром удельного княжества, пане Видбескъ, – глядя прямо в глаза растерянному родичу, повелел владыка Полоцк. – Служи своему краю преданно, береги его, люби и защищай, не щадя живота, ото всех ворогов наших. Многая лета тебе. Хай квитнее земля придвинская, украшай ее церквями, заботься о жителях. Храни верность нашей общей державе, и пан Бог не оставит нас.

Так сказал Полоцк, и Витебск, чуть не плача от охватившей его вмиг святой радости, бросился старшему брату в ноги, благодаря.

- Полно, – остановил его владыка. Пройдясь по опочивальне, он отворил ставни, впуская солнечный свет, и, прищурившись – то ли от ярких летних лучей, то ли с хитрецой, – заметил словно бы между прочим: – А жену мы тебе подыщем: за пылкого князя любая прыгажуня пойдет. Як думаешь, а, Алесь?

Резко обернувшись, он устремил взгляд на новообращенный центр удельного владения. Витебск промолчал, растеряв от смущения все слова, а Полоцк беззлобно рассмеялся – так, как раньше, открыто и беззаботно.

Примечания:

Действие зарисовки происходит предположительно в 1101 году, когда, после смерти полоцкого князя Всеслава Брячиславовича (Чародея), в результате разделения его земель на семерых сыновей появилось удельное Витебское княжество (первым витебским князем стал Святослав). Подчинялось оно Полоцкому княжеству, первой белорусской державе.

В рамках моих историй города являются детьми рек и людей – своих правителей, чьи имена чаще всего не дошли до нас. Полоцк и Витебск – братья, сыновья реки Западной Двины, на которой они оба стоят и водами которой омываются.

В тексте встречаются белорусские слова: «не турбуйся» – «не переживай», «нават» – «даже», «ваяр» – «воин», «юр» – «похоть», «гарбата» – «чай» (обычно травяной), «прыгажуня» – «красавица» и нек. др.

Келих – от бел. «келіх» – посуда для вина, чаша.

История 2. Сапраўдная каштоўнасць

Персонажи: Новогрудок/Любча

Время действия: XIV век

Копыта поднимали высокие столбы пыли. Уже почти неделю в землях Литвы стояли сухие и жаркие погоды, непривычные для середины красного лета. Сильный ветер приносил зной и щедро сыпал песок уставшим всадникам в глаза и за шиворот, не спасала даже близость реки: сделав привал пару часов тому на ее крутом берегу да вдоволь накупавшись, дружина новогрудского князя опять была насквозь мокрая.

Дорога из Вильни казалась вечной, сам его светлость пан Новогрудок, закаленный в боях и походах воин, пред которым трепетали враги, уже с трудом держался в седле. Скорей бы нырнуть под спасительную сень родных пущ, скорей бы увидеть родной маёнтак и близких.

Он не был дома бог весть сколько времени – подумать стыдно, до чего забросил мужнины да отцовские обязанности! Ломая голову над проблемами державы, беспокоясь о порядке в ней, княжеский град, кажется, совсем отрекся от семейного гнезда, где его, между прочим, по-прежнему верно ждали, переживая за него и читая молитвы за его здравие. То и дело ерзая в седле, к которому, кажись, прирос за столетья, Новогрудок чувствовал, как липкий страх ползет под рубахой по его не менее липкой потной спине... Доблестный ваяр не боялся ни сечи, ни гибели, а вот гнев супруги заставлял его трепетать от ужаса.

Пани Любча, воплощение небольшого, но гордого поселения, считалась женщиной не робкого десятка: мастерски умела и воевать, и вести хозяйство. В отсутствие гаспадара она в одиночку управлялась с большим фальварком и управлялась, надо сказать, чудесно: селяне слушались ее точно мать родную, товары хорошо продавались, работа кипела с утра и до поздней ночи. Везде, в каждой прибранной хате и простом, но добротном сарайчике, ощущалась ее уверенная рука. И все равно, как каждая женщина, пани Любча вздыхала, что мужа за уши от государственных хлопот не оттащишь... Возвращаясь в родной маёнтак, Новогрудок каждый раз морально готовился к заслуженной выволочке.

Наверное, он слишком крепко задумался, поскольку не сразу понял, что к нему обращаются: поравнявшись, десятник Станислав настойчиво просил его выслушать.

- Княже, нет сил, пашкадуй людей! – взмолился он. – Дозволь остановиться у озера. Я эти мястины хорошо знаю, тут недалече як раз прохладное озерцо раскинулось – хлопцы хай хотя бы ополоснутся.

- Потерпите чуток, – город покачал головой да, убрав со лба прилипшие волосы, невольно потер пальцами старый шрам: полученный в давнем бою с тевтонцами, он побаливал, когда Новогрудок волновался. – Уж скоро достигнем главного озера, там и покупаемся.

Видя, что князя не переубедить, Станислав только вздохнул и, бурча под нос ругательства, отправился к остальным. Однако сердиться на куда более старшего и мудрого главу воинам долго не пришлось: вскорости и вправду редколесье сменили густые заросли сосен, дубов, берез, а затем высокие деревья вдруг расступились – и взорам дружинников открылась безбрежная синева. Тот, кто никогда не видал этого прежде, застыл, словно Перуном пораженный, а тот, кто был знаком с водным оком Новогрудчины, не сдержал скупых слез. Пред ними как на ладони лежала жемчужина спрадвечнай Литвы – озеро Свитязь.

Ровное, точно круг, и тихое, будто большая крынка с водой, оно так и притягивало, так и манило прохладой, свежестью и покоем. Берега его густо поросли разнотравьем, мягким и пушистым, напоминавшим дорогой ковер, тканый лучшими в свете мастерицами, узоры на котором не повторялись, а чуть дальше к горизонту, там, где рождались облака, темнел непроходимый лес. Как зеркальце в резной старинной оправе, оброненное кем-то незримым и большим, святое озеро, окутанное плотной шалью древних легенд, завораживало любого – без чар, зелий, обрядов.

Спросите себя: какова она, твоя родина? где бьется ее горячее сердце, где прячется она от чужих любопытных глаз? Может, в таком вот темном лесу в пещерке под поваленным дубом, в зелени духмяных трав просторных полей или на песчаном дне водоема, что возник среди пущ и холмов, скрыв в пучине своей непокорный город? «Княже Туран, ты поистине благословлен твоими богами, – грустно думал Новогрудок, глядя, как озерную гладь серебрит спокойная рябь, как беспечные солнечные зайчики тут и там качаются на волнах, подскакивая. – Твои женщины, старики и младенцы не отдали город в неволю, они остались свободными – гордые соратники короля...». Печаль сжала сердце мужественного воина. Не выдержав, он смахнул с ресниц слезы и, попросив мысленно прощения у погибших, первым спрыгнул с седла, чтобы спуститься по пологому берегу к спасительной прохладе.

Зачерпнув ладонями холодную чистейшую воду, Новогрудок с наслаждением ополоснул горящее от зноя лицо – как же хорошо, господи!.. Ледяная влага, живительная, прозрачная и просто безбожно вкусная, освежила его расплавленное сознание. Казалось, даже жуткая усталость, скопившаяся в нудном пути из Вильни, в одночасье покинула тело, не оставив по себе ни следа. Постояв еще некоторое время на коленях пред святым озером, князь мысленно поблагодарил небеса за благополучное возвращение и оглянулся на остальных. Дружинники, точно малые дети, хохоча и толкаясь, сбросив одежу и едва привязав коней, нагишом плюхались в бодрящую воду озера. Город снисходительно улыбнулся: пускай подурачатся, они почти дома.

Фальварок находился недалеко, пару минут верхом, деревенские детишки бегали сюда купаться и ловить рыбу. Так что, отдохнув, воины прибыли домой еще засветло – то-то радости было! Жены и невесты, родители, детвора – все вышли встречать близких. Пан Новогрудок, отпустив десятника, пришпорил коня, дабы въехать во двор родного маёнтка как подобает столичному воплощению. Задумка удалась: с громкими радостными криками народ тотчас же окружил князя, славя его подвиги и вознося хвалу богу.

- Вы глядите, кто к нам пожаловал! – за спиной уже спешившегося Новогрудка раздался знакомый голос. – Первая столица Великого Княжества. Матка Боска!

Ироничный тон было сложно приписать кому-то еще. Передав верного коня на попечение местного конюха, князь обернулся и не смог не улыбнуться в ответ той, кто плавно отделился от пестрой толпы. Статная женщина в удобном андараке и богато расшитой льняной блузке-вышиванке, рукава которой прикрывали ее загорелые руки лишь до локтей, а широкий вырез, на котором важно расселись алые орнаментальные птицы, подчеркивал маняще пышные груди, смотрела на приезжего прямо и укоризненно. Ее русые волосы, умело собранные в замысловатую прическу, были немного вздыблены, как если б женщина собиралась наскоро, а зеленые глаза излучали радость, которую она, подбоченившись и по-шляхецки важно прикрыв веки, тщетно пыталась скрыть.

- Пани Людмила, – вежливо поклонился Новогрудок.

- Пан Тадэвуш, – отозвалась она.

А спустя секунду, будто вмиг позабыв и про церемонии, и про людей вокруг, рассмеялась и бросилась на шею любимого, осыпая его лицо горячими поцелуями.

- Тодзя, Тодзька, Тадась, – повторяла она, пока он кружил ее. – Дзе ж цябе носіць, небарака ж ты мой! – А когда порыв прошел, и супруг наконец поставил жену на землю, добавила, с обидой ткнув его в грудь: – Дурань ты. Знал бы, сколько ночей я из-за тебя не спала, сколько слез выплакала! Разве можно так долго молчать, ни весточки не послав семье? Як ты, дзе ты – поди гадай, ці не в Свитязи утопился.

- Прости меня, Милка, – повинился Новогрудок, ласково обнимая свою Любчу и гладя по мягким волосам. – Знаю, виноват пред тобой и родней, дык як кандалы на мне мои справы. Дзе сынок наш поделся? Я думал, Всеслав встретит меня.

- Да тут он, гарэза, з хлопцами бавится, – вздохнула пани Любча. – Летом их из лесу не выгнать: то у них там якое-то паляванне, то рыбалка, то опять купаться пошли, хотя я строго-настрого запретила убегать на озера.

- Не слухаецца? – аккуратно вопросил глава семьи, тут же получив справедливое:

- Да каго слухацца, калі папаша вечно в отъезде? А мы, бабы, разве удержим ваяра? Веська растет без бацьки, як тая трава в лесу, – гляди, вунь ужо меч в ручонках трымае, не ровен час потребует власти и удела. Што будзеш рабіць, стары?

- Не такой уж я и стары, – потупившись, пробормотал князь. Он знал, что в речах супруги не было осуждения, лишь заслуженный укор да сетование на судьбу, заставлявшую Любчу быть сыну сразу и за мать, и за отца, и за черта лысого. Новогрудок вздохнул. – Выбачай. Я признаю, что был невнимателен.

Любча тоже вздохнула, потянулась и аккуратно потрогала шрам на щеке мужа – будто пыталась оттереть вместе с походной грязью.

- Что с тобой сделаешь? Так и быть, шэльма, уболтал. – Оглянувшись, она вдруг помахала рукой кому-то да окликнула: – Весик, иди сюды, твой бацька приехал!!

- Татка!! – растолкав стоявших людей, сквозь толпу прорвался взлохмаченный мальчик лет восьми и прыгнул на руки отцу, крепко обнимая за шею. Каштановые волосы, из которых торчала трава, чуть вьющиеся, жестковатые, такие же, как у Новогрудка, совсем растрепались, а зеленые, мамины, глаза так и лучились счастьем. – Татуся! – орал ребенок, целуя смеющегося отца. – Я так рад, так рад! А ты ведаешь, что тут без тебя было? Марыся родила четверых котят! А дядька Антось сказал, что в этом году будет много яблок! – затараторил малыш, покуда отец гладил его по нечесаной макушке, пытаясь избавить ее от прицепившегося мусора. – А еще мы с Павлюком ходили на ловы, и я вось такого шчупака поймал, правда-правда! – широко размахнувшись, хлопец едва не упал, но был вовремя подхвачен и поставлен на ноги.

- И так кожны день, – заметила мама, вымученно потерев лоб, правда, ребенок, не обращая на ее красноречивый жест совершенно никакого внимания, уже требовательно дергал рукав отцовского походного облачения.

- А ты привез мне подарок? – пытливые глаза с надеждой уставились на князя. – Ты же обещал, помнишь?..

- Конечно, привез, – улыбаясь, Новогрудок торжественно опустился пред сыном на колено и не менее торжественно вручил ему маленький клинок в удобных кожаных ножнах, богато украшенных почти драгоценными камнями. На рукояти клинка поблескивало изображенье всадника с занесенным над головой мечом – «Погоня», старинный герб Новогрудчины. – Носи сие оружие с честью, наследник столицы древней Литвы, – произнес князь, а княжич так и застыл, не веря своей удаче. От радости ему даже дыхание перехватило, и как только его дрожащие тоненькие пальчики сжали драгоценный подарок, он едва не расплакался.

- А... – прошептал малыш, с благоговением вынимая клинок из ножен, потом вновь пряча... а потом опять и опять повторяя сей магический ритуал. Наконец, придя в себя, Всеслав вдруг вспыхнул, выпалил: – Дзякуй, татка!! – да, чмокнув отца в руку, тотчас дал деру – спешил похвалиться подарком перед сябрами.

Мать, наблюдая эту картину, рассердилась, но не успела ухватить вертлявого отпрыска за воротник. Тогда она повернулась к мужу.

- Ты сдурел, стары: давать нож дитёнку!

- Он не заточен.

- И что? Ты же знаешь мальчишек, не ровен час вока себе выколет!

- Не выколет, – желая успокоить супругу, князь положил ладони на ее плечи. В его глазах прыгали лукавые огоньки, прямо как в отчаянной юности, когда он делился с подругой планами по захвату соседей – на него такого было просто невозможно долго сердиться. – А выколет – значит, так тому и быть. Я в его годы и не такое творил, дорогая.

- Как вы, хлопцы, вообще выживаете? – озвучила пани Любча свой безответный вопрос да, вяло высвободившись из чужих рук, медленно пошла к дому. Новогрудок последовал с нею, мысленно радуясь, что он снова, как прежде, может погрузиться в простые будничные заботы и оставить донельзя надоевшие – государственные.

Но он ошибался. Пани в своей глуши, оказывается, держала руку на пульсе, будучи в курсе всех последних новостей, обсудить которые желала искренне и немедленно. Тем более, что ее, законную супругу первого державного града, все это касалось непосредственно.

- Как она тебе? – тон пани Любчи был равнодушным, но в нем слышалась натянутость.

- Да никак – девчонка как девчонка, – Новогрудок пожал плечами. Уточнять, о ком идет речь, было лишним: мысли обоих поселений сами собой возвращались на берег Вилии, где с необычной быстротой рос и развивался молодой город.

В памяти Новогрудка снова возник образ его воплощения – чересчур серьезной девушки с длинными светло-русыми волосами. Курносый нос, ровные черты, тонкие бескровные губы, стан такой тонкий, хрупенький, что кажется, любой порыв ветра его сломает, но при этом некая внутренняя сила, как огонь языческих капищ, дремлет в этом юном создании, горячо желая вырваться на свободу... Вильня была способной ученицей, схватывала знания на лету. Ее умение видеть истину, ее хладнокровие и поистине мужское мышление быстро разрушили предубеждение Новогрудка о том, что передавать должность девушке – дело бесполезное. Наоборот, князь Гедимин не ошибся в ней, когда поручил перенести столицу ВКЛ на надежные земли прежнего Кривгорода – древнего поселенья кривичей, которое благодаря повеленью князя стремительно выросло. Новогрудку было даже немного жалко девчоночку: ее городское детство буквально оборвалось, за считанные лета она пережила переходный возраст и превратилась в не по годам мудрую, печальную пани, которой так хотелось думать о танцах и кавалерах, а приходилось – о законах, политике и войне. Бедная столица Литвы, горькая твоя участь!..

- Олененок она, – вздохнул князь, не скрывая тоски, – всего страшится, хотя весьма пытлива умом. Учить еще и учить.

- Учить... – эхом повторила супруга. – Покуда ты возишься с чужими девчатами, твой собственный сын без отца растет.

Князь сокрушенно опустил голову: жена говорила правду, да только как быть, если ты – первый град вашей державы, если тебе как никому доверяет великий князь, если сейчас ты, пожалуй, как никогда обязан оправдать это почетное доверие?..

- Потерпи, Мил, скоро все закончится, – пообещал Новогрудок. – Вот сложу полномочия, смогу чаще бывать и с тобой, и с Весем.

- Ды няўжо? – Любча хмыкнула. – Ты сейчас, передавая права столицы, домой заезжаешь реже, чем когда столицею был. И сколько это ваше обучение будет продолжаться, одному богу ведомо. Уж лучше б ты убедил великого князя оставить все, как есть, – едва сдерживая гнев, язвительно заметила женщина. – У нас сроду было принято старины не рушить, новизны не вводить, Гедимин сам так велел, а нынче...

- Полно, любимая, что сделано, то сделано, – взмолился Тадеуш, не в силах продолжать этот бестолковый спор. Другой на месте князя давно заставил бы свою женщину замолчать, рявкнув, что не бабское это дело – лезть в политику, но в положении Новогрудка такие доводы прозвучали бы попросту смешно: он же сам готовился отдать бразды правления женщине. Потому, потупившись, Тадеуш лишь смущенно пробормотал: – Ты знаешь, как я устал. Своим повеленьем великий князь избавит меня от тернового венца...

Он осекся. Пани Любча внезапно помрачнела, как если бы услышала в свой адрес праклён.

- Не ври, – негромко проронила она, сложив на груди руки. – Уж мне-то можешь не врать. Я-то вижу, как тебе больно после стольких лет верной службы лишиться твоей пасады. И не отпирайся теперь, не тверди, мол, что так нужно для государства, – ты имеешь право не признавать решение князя справедливым, потому как оно, видит Всевышний, вовсе не справедливое. И обида твоя понятна, и мне ты можешь не лгать.

Какое-то время они молчали. Тирада пани Любчи, ясное дело, родилась из смеси той искренней ярости, обиды и отчаяния, какая охватывает любую княгиню, которую внезапно попросили отдать корону. Однако в этих откровенных словах плескалось не только слабое человеческое, но и глубокое городское: не только о себе и муже пеклась эта женщина, не меньше переживала она за судьбу страны – между прочим, тоже совсем еще девчонки! – с юной соплячкой у руля. Гедимина можно понять: он верил в вещие сны, а крепость на крутом берегу оборонять значительно проще, чем старые новогрудские фортеции. Но Литва начиналась тут – где Слоним и Рута, Новогрудок и Крево, где Уса, Щара и Березина несут свои воды в Неман. И негоже двигать ее, не к добру...

Новогрудок чувствовал себя побежденным. В который раз его разумная жена в два счета распутала тот жуткий комок мыслей и чувств, что он носил в себе, назвала вещи своими именами, резко, зато метко. Да, он ревновал. Да, ему, старинному городу, который когда-то сам король Миндовг нарек столицей Великого Княжества, было до ужаса обидно теперь стать обычным провинциалом! По городским меркам Новогрудок был еще молод и не знал, как часто история вычеркивает со своих страниц имена прежних центров, записывая вместо них новые, не предполагал, что это не всегда плохо для уходящих, но уже догадывался, что ухода не избежать: шестое чувство, доставшееся ему от предков-евреев, подсказывало, что ни он, ни Полоцк, ни Туров не смогут вечно держать власть над своими землями. Однажды им всем на смену придут другие, молодые и сильные, которые пока что отсиживаются в тени, не думая даже, какая слава им приготовлена. И все-таки, признавая неизбежность смены ролей, Новогрудок чувствовал в этом нечто недоброе. Не зря же предки наказывали им не рушить заведенных порядков... Минуют века, прежде чем будет убит король Стах, а призраки его дикой охоты уже неслись над Литвою.

- Я не знаю, что сказать тебе, Мила, – наконец, с трудом ворочая языком, признал Тадеуш. – Ты права. Но и я прав в том, что все это когда-нибудь обязательно закончится и я вернусь. Я хочу воспитывать своего сына и, скажу честно, уже порядком устал от девичьих капризов.

Пани Любча прищурилась. Похоже, высказав наболевшее, она отпустила свою печаль и теперь хотела расслабиться, к ней вернулся прежний благодушный настрой.

- Как может мужчина устать в обществе юных девчат? – с улыбкой заметила она, легонько поправив свою прическу и смерив мужа внимательным взглядом. – Это же то же самое, что весь день сидеть в цветнике. Али пану Новогрудку не по нраву милая Вильня? Белая шейка, тонкий стан, стройные ножки?..

Кажется, эта злодейка откровенно наслаждалась, наблюдая, как неминуемо краснеет и теряется ее благоверный.

- Побойся Бога, родная, Вильня мне в дочери годится! – заохал он, словно постарев лет на двести. – Она ж вроде нашей Наташки – такое жа дзяўчо горкае!..

- Ладно-ладно, не саромься, коль греха за душою нет, – женщина беззаботно рассмеялась да, нетерпеливо подхватив любимого под руку, повела в дом, заведя наконец-то речь про куда более приятные вещи вроде лазни да ужина.

В доме с не меньшей радостью, чем люди (а может, и с куда большей) хозяина встретили кошки и коты, которых исстари привечали в семье Новогрудка, – потерлись о его ноги, подставляя для ласковых почесываний голову и выгнутую дугою спинку, замурчали. Кто-то из кошачьих сразу же обвил хозяйскую ногу хвостом, показывая, что Новогрудок принадлежит ему, а кто-то втихаря хвост задрал, обозначив своего человека понадежнее. Полосатая Марыська, его любимица, принесла котят – похвалиться детенышами, и Тадеуш заигрался с неугомонной пушистой братией до самого ужина.

На ужин подавали мачанку с блинами, наваристый бигос и пышные домашние сырники, политые вареньем из журавін, – любимые угощения хозяина, состряпанные заботливыми руками его супруги. Потом растопили лазню и долго делились байками из походов, дыша целебным паром и ароматами местных трав, березы и хвои.

Лишь когда землю окутала темнота, жара ушла, а густой молочный туман затянул долины, Новогрудок постучался в опочивальню жены. Его пустили сразу, почти втащив и тут же наградив поцелуем – наконец-то оставшись наедине, супруги могли больше не скрывать своей тоски друг по другу.

- Я так скучала, – с укором прошептала растрепанная Мила, на миг оторвавшись от губ любимого и погладив его по непослушным отросшим волосам.

- Я тоже, – признался Тадеуш, обнимая жену за талию и сильнее привлекая к себе.

Лежа на широкой постели, укрывшись тонким одеялом и припав к плечу Новогрудка, Любча тихо промурлыкала возле его уха:

- Весик просит братика. Как считаешь, мы готовы воспитывать двоих?

Ее голос был вкрадчивым, кожа бархатной, нежной, совсем не жаркой, несмотря на зной, а пышные волосы разбросались по подушкам. Она была сейчас такая нежная, такая тихая, такая манящая, как ледяная вода криницы в жару, как глоток родного воздуха после долгих лет на чужбине... Новогрудок бережно погладил щеку Любчи, едва-едва касаясь кончиками пальцев, и в его голову внезапно пришло такое простое, но такое важное осознание: вот она, та самая сапраўдная каштоўнасць, о которой слагают песни и сочиняют легенды – его родные. А не столичный статус, не корона, даже не власть...

- Мы готовы, – уверенно проронил Тадеуш. И уже наклонился к трепещущей жилке под тонкой кожей на чужой шее, когда двери опочивальни скрипнули.

Спустя мгновенье между опешившими супругами прямо в середину кровати с разбегу плюхнулся их сынок, больно заехав отцу пяткой по голени.

- Мама, тата, а што вы робіце? – громко осведомился малыш, невинно хлопая ресницами и поудобней устраиваясь возле теплого маминого бока.

- Што ты тут робіш? – едва не шипя от боли и потирая пострадавшую ногу, спросил отец. – Мы же тебя уже уложили. Ступай к себе.

- Там жарко, – запротестовал ребенок. Отец фыркнул.

- Тут тоже.

- Ох, Весичка... – мать ласково погладила мальчишку по голове и с виноватой улыбкой сообщила уже супругу: – Забыла сказать, что наш хлопча привык засыпать со мной.

Последнее известие заставило князя мысленно выругаться. Глядя, как деловито его далеко уже не крошечный сын отпихивает старшего мужчину от матери и как расплывается в блаженной улыбке, прильнув к ее нежному плечу, пане Новогрудок не нашел ничего лучше, чем возмущенно пробурчать:

- Большой уже, а все да мамкиной титьки жмешься.

- Дык ты ж тэж, – как ни в чем не бывало отозвался малыш.

И Тадеуш подумал, что в воспитании сына он явно упустил что-то важное...

Примечания:

Действие происходит во время переноса князем Гедимином столицы Великого Княжества Литовского из Новогрудка в Вильню (нынешний Вильнюс): в своем письме от 1323 года великий князь называл город Вильню новой столицей государства. Городской поселок Любча и агрогородок Вселюб сегодня входят в состав Новогрудского района Гродненской области Республики Беларусь. В письменных источниках они впервые упомянуты в 1401 и 1422 году соответственно, однако по свидетельству археологов возникли гораздо раньше. Любча – одно из старейших поселений на территории современной Беларуси, как, впрочем, и Новогрудок, основанный также задолго до года своего первого упоминания в летописях (1044). Согласно моей авторской мысли, Новогрудку и Любче сейчас больше тысячи лет, а женаты они со времен первых княжеств (XI–XII вв.). Их старший сын Вселюб (из более чем пятнадцати детей) родился в XIV веке.

Свитязь – озеро в Новогрудском районе Гродненской области, недалеко от населенного пункта Валевка. Считается одним из самых чистых водоемов Беларуси, находится в центре Новогрудской возвышенности, окружено густым смешанным лесом с редкими растениями и разнообразными представителями животного мира.

Согласно преданию, во времена первого великого князя литовского Миндовга на месте озера Свитязь стоял одноименный город, в котором правил князь Туран. Когда Миндовг вызвал свитяжскую дружину на оборону Новогрудка, Туран, подчиняясь своему долгу, оставил город на женщин, стариков и детей. Но вскоре к Свитязи подошли враги, и жители, не имея возможности удержать город, стали поджигать собственные дома. И тогда город провалился в озеро, которое образовалось на его месте, все жители превратились в цветы, а враги, прикасаясь к ним, умирали – так свитязяне избежали неволи. Эту красивую, хотя и печальную легенду пересказал в своей балладе известный белорусско-польский поэт Адам Мицкевич (он был родом как раз с Новогрудчины и в своем творчестве не раз воспевал родную Литву – так он называл Беларусь).

«Не рушить старины, не вводить новизны» – принцип государственного управления, которого придерживался великий князь Гедимин, а за ним и его потомки. В дальнейшем превратился в нечто вроде белорусской национальной идеи, которая жива и сейчас.

В тексте упоминается сон Гедимина: по легенде, великому князю однажды приснился волк, громко воющий на вершине холма. Придворный чародей объяснил, что сон означает возведенье нового столичного города, слава которого прогремит на многие веси. Так на месте старинного Кривгорода построилась Вильня. Эта легенда сегодня рассказывается экскурсоводами как история основания Вильнюса.

Андарак – длинная юбка из плотной ткани.

Бигос – второе блюдо из квашеной капусты и мяса, в России его часто называют солянкой.

Король Стах – персонаж повести Владимира Короткевича «Дикая охота короля Стаха». По легенде, король Стах был убит своим побратимом и, перейдя в мир теней, со своей призрачной конницей преследовал потомков убийцы. Образ дикой охоты – воплощение вечной скорби родной земли и ее мести за нанесенные обиды.

Словарик:

Сапраўдная каштоўнасць (бел.) – настоящая ценность.

Маёнтак (бел.) – поместье, усадьба, имение.

Гаспадар (бел.) – хозяин.

Пашкадуй (бел.) – пожалей.

Спрадвечны (бел.) – первозданный.

Гарэза (бел.) – шалопай.

Паляванне (бел.) – охота.

Тата (бел.) – папа.

Бацька (бел.) – отец.

Ловы (бел.) – то же, что охота или рыбалка.

Шчупак (бел.) – щука.

Праклён (бел.) – проклятие.

Пасада (бел.) – должность.

Лазня (бел.) – баня.

Журавіны (бел.) – клюква.

Тэж (от польск. też) – тоже.

История 3. Самая красивая девушка в мире

Персонажи: Минск/Вильнюс (или Вильня/Менск?..)

Время действия: вторая половина XX века.

Тайна есть только там, где тайны нет никакой.

И в этой песне всего семь нот, как в любой другой.

И открыто настежь окно, и скрипит паркет под ногой,

И в этой песне всего семь нот, как в любой другой.

(с) гр. «Ундервуд»

- ...Ты можешь просто не мешать мне?

Это было сказано так натянуто и так резко, что он сразу же сник. Хорошо, не надо – так не надо, он, вообще-то, хотел как лучше, пытался подстраховать, но если в его помощи не нуждаются, он не настаивает. На секунду ему даже померещилось, что глаза коллеги, стоящего на лестнице, прожгут в нем дыру... В гневе Вильнюс был поистине страшен.

Отойдя на безопасное расстояние, Минск комфортно устроился в большом кресле. Когда-то темно-красная, а ныне пыльно-бордовая бархатная обивка давно протерлась и буквально насквозь пропиталась пылью, правда, от этого само кресло стало лишь еще более уютным. Когда никто не беспокоил, не отвлекал на всякого рода государственные проблемы, столица Белорусской ССР часто уединялся здесь с какой-нибудь редкой книгой на тарашкевице. Эти кресла с высокой спинкой и резными подлокотниками перекочевали в национальный архив, скорее всего, из имения какого-то обедневшего шляхтича – чьего-то разрушенного гнезда. О судьбе изгнанных Минск старался не вспоминать: сердце сжималось от одной мысли о том, как сгорали в каминах – на манер лагерных печей – старинные гарнитуры, помнящие еще Пане Коханку... Чего уж говорить за людей? Мирослав хотел верить, что где-то там, за кордоном, у них все в порядке, что они живы и, может быть, по-своему даже счастливы, пускай и на чужой земле. А себя он успокаивал тем, что сумел спасти из огня прожорливой революции хотя бы несколько кресел – немых свидетелей прошлого.

Подобрав с шаткого журнального столика книжку с туманным названием «Очерк истории Кривичской и Дреговичской земель до конца XII столетия», Минск сделал вид, будто погрузился в чтение, на самом деле внимательно следя, как его гость, стоя на высокой приставной лестнице, перебирает документы. Где-то в глубине хранилища, оседлав такие же лестницы, сейчас вовсю работали соратники Вильнюса, точно так же придирчиво изучая пожелтевшие фолианты и свитки, книжки и подшивки – хрупкие оригиналы и удобные копии ценных документов, дошедших до нас из седых веков. Литовцы искали. Тщательно, скрупулезно, въедливо – хоть что-то свое в этом безбрежном белорусском архиве.

Задача минимум – доказать задаваке Минску, что его притязания на историю ВКЛ глупы, задача максимум – перевезти большую часть сохранившихся с тех времен документов в литовское государственное хранилище. Как-то так сформулировал их цели нынешний глава Литовской ССР, снаряжая в поход историков и вызвавшегося им помочь Вильнюса.

Сам Вильнюс поначалу не собирался участвовать во всей этой ерунде, как он сам для себя обозначил дележ княжеского наследства: разве можно сейчас, спустя столько лет, когда и российские, и советские власти сделали все возможное, чтобы не оставить от их прежних воспоминаний камня на камне, когда народы, живущие здесь, уже триста раз перемешались, поменялись местами, разъехались, что-то выяснять? Да нет уже ничего ни литовского, ни белорусского, все общее, как любое другое союзное богатство... Последняя мысль заставила город горько хмыкнуть: он ведь терпеть не мог нынешние порядки, его подбрасывало, когда его звали «Прибалтикой», он тихо ненавидел восточного соседа, но все же считал, что их общая с Минском история действительно общая.

Минск был с ним не согласен. Они разговаривали на той неделе, и белорус в свойственной ему манере – не споря в открытую, не говоря прямо ни «да», ни «нет» – дал Вильнюсу понять, что считает свою землю, Беларусь, ядром Великого Княжества, а поскольку прежняя столица ВКЛ – Вильнюс – перешла на службу потомкам некогда вассальных жемайтов, передача документов в Вильнюсский архив, по мнению Минска, неправомерна. В ответ правительство Литвы зажглось идеей все же продавить свое право на наследие, и началось...

Первым сдался Торис. Заявив, что он – лицо заинтересованное, он полностью отстранился от участия в дележе. Вильнюс завидовал своему коллеге: хорошо ему, всем известно, как давно и отчаянно Лоринайтис сохнет по Арловской, а Вильнюсу-то что прикажете делать? Не скажешь, что опять воспылал симпатией к Минску – непоследовательно, только что ж границы делили! Помаявшись в сомнениях, в конечном итоге Даукантас сдался, примкнув-таки к своему правительству, так что теперь, строя из себя истового борца за корону давно почившего княжества, он должен был идти до конца. «До конца моих нервов», – мысленно проныл бедняга, предприняв слабую попытку посчитать количество книжных полок над головой, но сбившись со счета. Правда, одного взгляда на прохлаждающегося в кресле внизу минчанина хватило, чтобы Вильнюс сжал зубы и снова упрямо вернулся к своему делу. Проиграть задаваке, без году неделю занимавшему столичную должность, он считал унизительным.

А Минск, прикрывшись книгой, продолжал следить за каждым движением заклятого друга, не переставая удивляться сумбурности нынешних времен. Кто мог бы подумать еще каких-то пару десятков лет назад, что они будут тратить время на такие глупые распри? Юшкевич даже не сомневался, что поиски Даукантаса ни к чему не приведут, но согласился приехать, дабы лично удостовериться и – чего уж греха таить? – получить определенную сатисфакцию, лицезря, как феерично потерпит фиаско неисправимый гордец.

Когда Минску сообщили о готовящемся визите высоких гостей из Литовской ССР, он не сразу поверил, но вскоре пришло распоряжение из Москвы со скупой бюрократической резолюцией: предоставить допуск литовским ученым в национальный архив БССР. На переговорах выяснилось: литовцы направили в Москву требование передать им часть исторических документов ВКЛ как принадлежащих им по праву наследования. Юшкевич не возражал, однако, посовещавшись со своими учеными, призвал к справедливости.

- Если наши коллеги из Литовской Республики считают, что архив необходимо делить, я не против, – сказал он, попросив слова. – Но, думаю, никто также не станет спорить с тем, что Беларусь является точно такой же наследницей Великого Княжества, как Литва. Мы предлагаем разделить дошедшие до наших дней документы честно: бумаги, написанные на старобелорусском, хранить тут, на старолитовском – в Вильнюсе. Тогда каждый останется при своем. С учетом разницы в наших языках, процесс отбора будет прост и прозрачен.

Представители Москвы единодушно решили, что в словах Минска имеется резон, и через неделю, ушедшую на согласования, Даукантас получил на руки официальное разрешение осмотреть белорусские архивы и извлечь оттуда все литовскоязычные экземпляры книг, писем, метрик и прочего, представляющего хотя бы маломальскую историческую ценность. Шел уже третий день, как северные коллеги, тихо по-балтски матерясь, рылись в чужом хранилище, а белорусы им по мере сил помогали. Минск, скажем, уже несколько раз бегал за сладким чаем в буфет и за булочками в ближайший гастроном, пытался еще подержать лестницу, но получил от Даукантаса грубый совет не мешаться. Ладно. Грохнется – сам будет подбирать с пола свои старые кости. Или, может, сама?..

Минск прищурился, сосредоточенно уставившись на стройную фигуру в темном костюме-двойке. Такие костюмы успешно шил советский легпром, причем по стандартным лекалам, так что сидела продукция далеко не на каждом мужчине, а уж на женщине... Да. Несмотря на короткую стрижку, отсутствие макияжа, широкий пиджак с брюками, ботинки без каблуков и рубашку с галстуком, физически Вильнюс по-прежнему оставался женщиной. Еще в сороковом Вильня приняла судьбоносное решение порвать со своим биологическим полом, оформила себе новый паспорт на имя Витаутаса Даукантаса, потребовала, чтобы отныне мужчины обращались к ней как к равному, но человечье тело не изменишь по щелчку пальцев.

Это было чудовищно нелепо, но самая красивая девушка в мире теперь отзывалась на имя их любимого князя! Вот так история!.. Минск долго не мог поверить столь диким слухам, щипал себя за бедро и локоть, чтоб проснуться, но мираж упорно не исчезал. Воспринимать ту, кого он когда-то боготворил, кому собрался вручать руку с сердцем, таким же, как сам, Мирослав был просто не в состоянии... «Это какая-то ошибка. Это нонсенс. Это бред...» – в шоке повторял он.

Прошли десятилетия, а Минск до сих пор не свыкся. Называл ее по-прежнему Вильней, упорно не обращал внимания на ее возмущенный взгляд и колкие замечания. Он знал, что для него она навсегда останется прежней. И сейчас, покуда Вильнюс, стоя на деревянной лестнице, рылся в чужом архиве, вынимая книгу за книгой, стряхивая пыль с пожелтевших сухих страниц, вчитываясь в них, стараясь разобрать выцветшие чернила, Минск смотрел на него снизу и представлял в подробностях девичью фигуру, скрытую неестественно свободно висящей на ней мужской одеждой.

«Интересно, она подкладывает под нее что-нибудь?» – невольно подумалось Юшкевичу, пока его глаза скользили по чужому гибкому телу. Он даже рот приоткрыл и едва заметно облизал губы, вспомнив, как слышал где-то в пьяной компании, будто на западе есть дамы, которые носят поверх нижнего белья поролоновые приспособления, помогающие скрывать свой биологический пол, и что даже некоторые мужчины не брезгуют подобными штуками, желая выглядеть мужественнее.

Мирослав судорожно выдохнул. Боже, как же глупо все получилось! Правы те, кто сказал, что тайна есть только там, где ее нет, а самые простые вещи – самые правильные. Думала ли Вильня, надевая мужской костюм, что этим не только не сотрет свою женственность, а, наоборот, подчеркнет ее? Что хрупкое девичье тело в широкой мужской рубашке смотрится сексуальнее, чем в самом шикарном платье, а худенькое запястье, на котором темнеют тяжелые мужские часы, вызывает жгучее желания расцеловать его в ту самую ямку, куда наносят капельку духов?.. Минску казалось, что от одних лишь мыслей он уже ощущал этот древесный бесполый аромат, и у него невольно кружилась голова. Простая, как дважды два, тайна спрятанной красоты сводила с ума, влекла и томила.

Сначала он сдерживал себя, напоминая, что они как бы на работе, но потом, вспомнив, что в его услугах все равно не нуждаются, а в его голову все равно никто не залезет, пустился, как говорят, во все тяжкие. Не прошло и получаса, как богатая фантазия принялась рисовать минчанину его прекрасную нимфу в самых экзотических нарядах и позах. Там, за гранью скупой на положительные эмоции реальности, строгая пани Вильня разрешала снять с себя дурацкий пиджак, расстегнуть пуговицы рубашки, прильнуть к горячей бархатной коже. Кровь ударяла в голову, сердце заходилось, как от быстрого бега... В здесь и сейчас он возвращался с большим трудом, молясь, чтоб pone Vilnius не догадался, что его скромный коллега думает вовсе не о кривичах с дреговичами. Но Минск не только думал – Минск вспоминал. Весну 1918-го – краткий миг выскользнувшего из пальцев счастья.

...В одном из пыльных переулков, на углу старинного здания, в чьей архитектуре читались тонкие черты виленского барокко, там, куда не добирались патрули и где стены с завидным упрямством регулярно обрастали антигерманскими листовками (доблестные сотрудники правопорядка устали срывать их, но они, как грибы после дождя, вновь появлялись после каждой уборки) два городских воплощенья вполне сошли бы за тени. Скрывшись от чужих глаз, стройная белокурая девчонка с поцарапанной щекой и в темно-зеленой гимнастерке, лукаво улыбаясь, обнимала за шею невысокого растрепанного хлопца. На пышной груди шпионки за расстегнутым воротом поблескивал фривольно зажатый пухлыми половинками католический крест, а давно не стриженные темно-каштановые волосы подпольщика, лишь бы как перехваченные в хвост, выбивались из-под картуза. В любой момент их могли обнаружить, но влюбленным, похоже, было плевать. Руки парня лежали на тонкой девичьей талии, руки девушки покоились на его плечах... Прижимаясь у серой менской стены, Менск и Вильня целовались — откровенно, самозабвенно, оставив прежние условности и запреты... так, как давно и страстно желали, но не могли позволить себе. Теперь же все изменилось. Теперь они стали равными.

— Поздравляю с повышением, Менскас, — промурлыкала Вильня над его ухом, перебирая цепкими пальцами чужие волосы на затылке, будто желая причинить их хозяину незаслуженную боль. — Отныне ты такая же столица, как я.

— Дзякуй, пани, — выдохнул он, судорожно хватая воздух: раззадоренная страсть не давала возможности думать о чем-то постороннем, когда рядом с ним была Вильня, его Вильня, теплая, нежная, настоящая... разрешавшая себя трогать.

Это напоминало фантастический сон. Новоиспеченная столица Беларуси и подумать не смел, что однажды расстояние между ними настолько сократиться, а та, кто всю жизнь была для него недостижимым божеством, снизойдет до провинциала, подарит ему блаженные минуты истинной неги! Пьяный от счастья, завороженный, он готов был рухнуть к ее ногам и, обняв ее острые колени, осыпать их поцелуями, плакать, кричать, благодарить всех богов за невероятный, бесценный дар!.. Его сердце бешено колотилось, его руки не слушались, рассудок плавился от каждого касания обжигающих губ. Едва уловимый аромат чего-то сладкого — миндаля ли, сандала или ванили? — исходил от ее желанного тела, и Менск жадно вдыхал его, не в состоянии надышаться.

Сколько часов прошло с того момента, как она сошла с поезда на его вокзале и, оставив последние сомнения, бросилась ему на шею? Они держали дистанцию на протяжении веков, вечно балансируя на грани вражды и дружбы. При встрече они раздевали друг друга глазами, но тщательно скрывали влечение за натянутой холодностью. А сейчас хватило секунды, чтобы расставить все по местам.

Потом ему скажут, что ее интересовал лишь его статус: останься Менск простым городом, Вильня ни за что бы с ним не связалась. Что продавала она себя, желая снова обрести власть над землями Беларуси, которые когда-то составляли костяк ее государства, а теперь так обидно откололись. Что предательница предала свой народ литвинский, променяла славян на балтов. Но он наговорам не поверит, потому что не забудет, о чем говорили их души и тела в том грязном и темном переулке. Он любил ее, она любила его, и все было правильно.

— Ты выйдешь за меня? — тихо спросил Менск, заглядывая в родные голубые глаза.

— Выйду, Мирославас, — кивнула Вильня. — Вот выгоним немцев и сразу же пойду с тобой под венец.

— Я пришлю сватов.

— Я буду ждать. — Ее очи сощурились, и она торжественно пообещала, как будто уже стояла рядом с ним в празднично убранном костеле, клянясь перед Богом быть верной до конца: — Через год я стану пани Юшкевич.

Но через год к ней пришли поляки, а его заняла Красная армия. Дальше была война, долгое восстановление из руин и пепла, строительство новой, послевоенной, жизни: не только улиц, проспектов, вокзалов, площадей, но и другого мира, где все было по-другому. Народы сбросили гнет эксплуататоров, обрели свободу, от каждого отныне брали по способностям, а воздавали каждому по потребностям. Все было общее, все были вместе... и все-таки теперь врозь.

Она исчезла из его жизни так же легко, как ворвалась в нее. Она не просто сменила имя и надела пиджак – она перечеркнула все свое прошлое. Не считала потерь, чтобы не было больно, не замечала осуждающих взглядов... Ради чего? Ради мнимого равенства? А разве оно существовало? Минск не знал никого в окружении Вильнюса, кто бы относился к столице Литвы как к обычному мужчине. Зачем она обманывает себя?..

- ...Jis miega? Minskas!

Вздрогнув, Минск обнаружил Вильню склонившейся над ним и нетерпеливо щелкавшей пальцами перед его носом. Убедившись, что коллега очнулся, литовская столица тотчас же выпрямилась и распорядилась:

- Пойдем. Я собираюсь осмотреть соседнее хранилище. Поможешь мне с лестницей.

Не дожидаясь ответа, Вильнюс развернулся на каблуках и гордо зашагал прочь, оставив тяжелую деревянную лестницу на попечение Минска. Последний, вздохнув, подумал, что в своем желании сменить пол его сосед как-то непоследователен: мужика из себя строит, а священную мужскую обязанность служить грузчиком игнорирует. Правда, вслух ничего не сказал: дерзкая пани Вильня все равно никогда никого не слушала.

***

Спустя несколько недель мрачная компания литовских историков под руководством такой же мрачной столицы Литовской ССР мрачно грузилась в автобус. Работы были официально завершены, правда, ученые единогласно пришли к выводу, что их старания завершились ничем: из национального архива БССР изъяли лишь несколько хозяйственных бумаг, не представлявших собой особенной ценности – там были в основном долговые расписки да описи имущества. Вся документация Великого Княжества, как на грех, велась только на старобелорусском, попадались, правда, еще тексты на латыни и польском, однако ничего хотя бы отдаленно напоминавшего некое балтийское наречие, обнаружить так и не удалось. Уезжали раздосадованные. Минские коллеги пытались утешить, расстроившись, казалось, еще сильнее литовцев, и вместо того, чтобы торжествовать, сожалели, что все так вышло.

Мирослав пожал руку Витаутасу, желая счастливого пути. Персонально Минск был доволен тем, что ему в кои-то веки удалось утереть нос самоуверенным жемайтам, а главное – Вильне: молчаливая конкуренция двух столиц давно стала чем-то обыденным. Литовец попрощался сухо, как и положено сдержанному прибалту: прохладная ладонь обхватила чужие пальцы и сразу же выскользнула. Но на полпути к автобусу он почему-то обернулся.

- Kodėl taip keistai žiuri?... – негромко пробормотал Даукантас, смерив старого знакомого озадаченным взглядом, как будто бы ждал подвоха. – О чем ты думаешь?

Минск улыбнулся. Пока они ехали на вокзал, он снова, в который раз за эту их совместную миссию пытался соотнести в голове образы прежней Вильни и новой, правда, все равно упорно приходил к единственно верному выводу: от себя не сбежишь. И, может, поэтому, а может, по какой-то другой причине в ответ на прямой вопрос он лишь пожал плечами.

- Ни о чем. Просто ты сегодня отлично выглядишь.

Вильнюс промолчал, кратко кивнув, поспешил к автобусу, но Минск все равно заметил, как щеки литовской столицы вспыхнули. Или ему только так показалось? Каждый ведь, как известно, видит то, что он хочет видеть.

...Тем временем в удаляющемся автобусе Витаутас, отвернувшись от других пассажиров, смотрел в карманное зеркальце, незаметно извлеченное из внутреннего кармана пиджака, поправлял волосы на макушке и хмуро думал: «Velnių, тоже мне «отлично выглядишь»! Я лохматая, точно русский черт».

Примечания:

Написано по реальным событиям: в советские годы ученые Литовской ССР действительно приезжали в Минск в поисках ценных документов – наследия ВКЛ, которое, по их мнению, должно было принадлежать исключительно литовскому народу. По просьбе Минска в Москве им выдали разрешение вывезти только то, что написано на старолитовском, и после длительной работы делегация вернулась домой ни с чем, т.к. абсолютное большинство документации ВКЛ составлялось на старобелорусском (западнорусском) языке – сегодня это общепризнанный факт.

Согласно моему представлению, Вильня – женщина, которая называет себя мужчиной с 1940 года (когда она была переименована в Вильнюс). Тем не менее, свой биологический пол она не меняла и сегодня официально считается трансгендером. В тексте по отношению к литовской столице намеренно используются глаголы и местоимения как мужского, так и женского рода.

Тарашкевица, или классическое правописание – старый вариант белорусской орфографии, основан на литературной норме современного белорусского языка, первая нормализация которого была проведена Брониславом Тарашкевичем в 1918-м. Тарашкевица официально действовала до реформы белорусского правописания 1933 года.

Пане Коханку – прозвище Кароля Станислава Радзивилла (1734 – 1790), князя из знаменитого магнатского рода Радзивиллов.

«Очерк истории Кривичской и Дреговичской земель до конца XII столетия» – книга М.В. Довнар-Запольского, отца белорусской историографии, впервые опубликованная в 1891 году.

«От каждого по способностям, каждому по потребностям» – лозунг, отражающий коммунистический идеал производства и распределения его результатов. Популяризирован Карлом Марксом, получил широкое распространение в работах советских идеологов.

Виленское барокко – условное название позднего этапа развития стиля барокко в архитектуре Великого Княжества Литовского, прежде всего храмового. Как архитектурно-художественная система получила особое распространение во второй половине XVIII века благодаря деятельности выпускников архитектурного отделения Виленского университета. Для виленского барокко характерны утонченные силуэты зданий, свобода и легкость.

В период БНР (Белорусской Народной Республики, 25 марта 1918 – 1 января 1919) Минск официально назывался Менск.

В тексте в качестве флэшбека использован эпизод рассказа «Дай знать о себе».

Pone Vilnius (лит.) – пан Вильнюс.

«...Jis miega? Minskas!» (лит.) – «...Он спит? Минск!»

«Kodėl taip keistai žiuri?» (лит.) – «Почему ты так странно смотришь?»

Velnių (лит.) – черт. Упоминание Вильнюсом рогатого в качестве бранного слова отсылает к одной из легенд, согласно которой имя Вильнюса, произошедшее от названий рек Вильня и Вилия, связано с балтским богом загробного мира – Велнясом. В народе образ Велняса постепенно демонизировался и после христианизации аукштайтских и жемайтских земель приравнялся к черту, что нашло отражение в современном литовском языке.