Любовь Зла

Беда хорошей девочки

Но вы, как и большинство, слушаете голоса всех нехитрых истин сквозь толстое стекло жизни; они кричат, но вы не услышите. Я делаю то, что существует, как старинное представление о прекрасном-несбыточном, и что, по существу, так же сбыточно и возможно, как загородная прогулка. Скоро вы увидите девушку, которая не может, не должна иначе выйти замуж, как только таким способом, какой развиваю я на ваших глазах.

Александр Грин

Меня зовут Костя, и я работаю в юридической консультации. Она так и называется — «Юридическая консультация». Мы с моим шефом Сашей занимаемся делами особенного рода — такими делами, в которых затрагиваются правовые интересы богов, духов и прочих сверхъестественных сущностей.

Демонов мы тоже консультируем, если что. Но в этом случае юридическая ситуация должна быть для нас абсолютно прозрачной, наценка же на услуги может составить процентов триста, а то и выше. Тут как Саша скажет. По деньгам у нас главный — он.

Мои рабочие задачи совершенно другие. Пока Саша осваивает мандолину, клеит модельки или читает какие-то древние фолианты самого сомнительного вида, я бегаю по лесам и полям, уточняя, выясняя и даже вытряхивая разные необходимые факты. В этих делах я просто бог. И нет, это не фигура речи; в первый же день моей работы на Сашу он распорядился, чтобы его помощница тётя Таня поставила мне алтарь и принесла подношения как божеству. Это избавило всех нас от множества дурацких вопросов, на каком основании простой смертный, то есть я, вмешивается в дела высших сущностей, то есть любого нашего клиента. Бог, он и есть бог. С юридическим фактом не поспоришь.

Хоть из всех сверхъестественных способностей мне и досталось только умение презрительно фыркать через губу в ответ на традиционное российское приветствие «А ты кто такой?», но в своём деле я, пожалуй, неплох. При моей активной помощи Саша распутал уже добрый десяток всяких божественных дел, и это всего за четыре месяца работы. Я, конечно, по сравнению с ним стажёр, а он матёрый волкодав, и всё же мы с ним кое-что успели вместе. Мы убили дракона, изгнали с молочной фермы быкодемона, отразили вторжение на Землю дурно воспитанных подростков-инопланетян, ну, и ещё кое-что по мелочи.

Некоторые вещи меня в Саше поражают, а некоторые даже расстраивают. Так, Саша почти не интересуется женщинами. Не подумайте ничего плохого; он не высокомерен и не болен, просто его не особенно интересуют ровесницы. Вот к нашей делопроизводительнице, красавице тёте Тане, он, по-моему, немного неравнодушен, но от романтических отношений с ней его удерживают какие-то таинственные, неясные мне барьеры.

Сашина семья — это отдельная история. Саша живёт с родителями в обшарпанном доме на Нарымской, напротив цирка. Этот дом имеет славную литературную историю — в нём, если верить книгам, некоторое время жила женщина-следователь Женя Грошева, героиня детективных повестей нашего земляка Михаила Михеева. У Саши есть старший брат Иван, который работает врачом, и умная старомодная мама Елизавета свет Петровна, которая замечательно ведёт домашнее хозяйство. Про Сашиного отца я долгое время не знал ничего, кроме того, что он работает инженером, но совсем недавно Саша признался между делом, что инженер этот сконструировал всё наше мироздание. Так что все претензии на скверное или неправильное устройство вселенной в течение гарантийного срока можно направлять ему лично. И, что характерно, часто направляют. Поэтому Сашин отец всё время пропадает где-то на работе, почти не появляясь в поле зрения родной семьи.

Разумеется, человек, изначально выросший в таких семейных условиях, просто обязан быть большим оригиналом. Найди себе Саша какое-нибудь понятное хобби, вроде выращивания полушницы или разведения меченосцев, он выглядел бы как классический герой старинных детективов: знай себе сиди в кресле, третируй ломающих комедию свидетелей да разгадывай разные ребусы и головоломки. Но Саша, похоже, не способен полюбить какое-то определённое занятие в той же мере, в какой он бессилен полюбить какую-то определённую женщину. Его любовь плотна и объективна, но несколько бесформенна, как летнее облако разновидности циррокумулюс. Одно время я думал, что Саша любит деньги, но потом узнал, что он отдаёт солидную часть наших гонораров на поддержку больницы, в которой трудится его старший брат. Деньги Саша очень уважает, но никакой любви к ним тоже не испытывает. Вообще, понять его чувства бывает довольно сложно.

То ли дело я! Я люблю свою невесту Марину, красивую и добрую сахалярку, родную внучку великой сибирской реки Лены. Ещё я люблю программирование, только обязательно процедурное, а не функциональное, люблю читать военные мемуары и вообще книги по истории. Люблю вкусно поесть и попить, а Марина привила мне отдельную нежную любовь к солёному монгольскому чаю с маслом и молоком — напитку, идеально защищающему зимой мою божественную сущность от превращения в свежемороженую тушу. Наверное, я ещё люблю моих родителей, но тут в последние недели вышла на этот счёт довольно скверная история, и сейчас эта часть моей жизни вызывает у меня самые жгучие вопросы.

Пожалуй, я довольно наболтал и насплетничал про себя и про своего начальника, но прошу поверить, что всё это имеет отношение к той истории, которую я сейчас собираюсь рассказать. А началась эта история в погожий и свежий майский день, когда в офис нашей юридической консультации на Красном проспекте пришла некая молодая особа.

Этой женщине, или девушке, было, пожалуй, лет двадцать пять. Умное лицо, чуть рыхловатая белая кожа с веснушками, рыже-русые волосы и красивые, но, на мой вкус, избыточно полные ноги — все эти элементы облика не то чтобы бросались в глаза, но о чём-то неясно говорили гормонам, тем более что за окном стоял май месяц. Посетительница поздоровалась и сразу же села в кресло для гостей, от которого ещё пахло хлоркой после недавней дезинфекции.

— Здравствуйте,— вежливо сказал Саша, надевая свои коричневые дымчатые очки. Было видно, что прелести нашей гостьи произвели на него самое благоприятное впечатление.

Молодая женщина представилась и принялась излагать свою историю. Её звали Ида Израэлевна К…н, она работала в одном из подразделений института ядерной физики, а теперь, в силу окружающих политических событий, собиралась покинуть страну вместе со своим мужем, программистом Александром К…ном. Счастливую пару ждала безоблачная Калифорния, предложение работы в Кремниевой долине и стажировки в университете Беркли, чем Ида Израэлевна очень гордилась.

Саша традиционно пожелал нашей посетительнице счастливого пути и побольше детишек, на что та только фыркнула.

— Как вы сами понимаете, наш брак фиктивный. Мы с вашим тёзкой Александром даже не близки. Мне просто нужно выбраться отсюда. Но вот в чём проблема,— она перешла сразу к сути дела,— я хочу вывезти отсюда один артефакт. Результат случайного физического эксперимента, так сказать. Это совершенно законно, не волнуйтесь. Запрета на вывоз таких вещей за границу не существует, я проверяла. В Беркли готовы принять эту штуковину на исследование, а для меня это память о моём отце, Израэле Гольденберге. С экономической точки зрения эта вещь сейчас тоже абсолютно бесполезна. Но здесь вдруг возникли вопросы, так сказать, особенного рода…

Если бы мои уши могли двигаться, они в этот момент повернулись бы вперёд на сто восемьдесят градусов.

— Дело в том,— сказала Ида Израэлевна,— что этот объект, который я хочу вывезти… Словом, он всё время удирает домой, назад. И я никак не могу убедить его в том, что его дом — там, где я скажу. Быть может, потребуется постановление пританейского суда или ареопага об определении моей собственности на этот объект.

Саша снял очки с переносицы и медленно поморгал, глядя на Иду почти в упор. Ида слегка порозовела от такого взгляда и принялась машинально поправлять ворот блузки.

— Подождите,— сказал Саша. — Он что, этот объект, он разумный, что ли?

Ида Израэлевна мило улыбнулась моему начальнику большим полногубым ртом.

— Ох, нет. Как может объект быть разумным? Это же не человеческое существо. Правильнее сказать, что у него есть связи, привязки, которые он не может по каким-то причинам разорвать. Я думаю,— прибавила она,— что эти причины очень особенного свойства. Что-то вроде прав рабовладельца, хозяина, который раз за разом истребует свою собственность назад.

— Но позвольте,— вновь удивился Саша. — Рабовладение, опять-таки, предусматривает наличие у раба разума, а в равной степени и способности приносить владельцу пользу. Неразумная вещь не может быть рабом, а если этот ваш объект обладает сознанием, то…

— Сознание — это ещё не разум! — парировала наша гостья, так что её высокая полная грудь заколыхалась под блузкой от возмущения прямо у Саши перед носом. — Сознание есть и у волнистого попугайчика, но, я надеюсь, вы не сомневаетесь в правах его владельца его ввозить и вывозить куда угодно? Или перепродавать? И если вдруг, например, животное бежит от своего законного хозяина к предыдущему владельцу, то…

— Ага,— прервал Саша тираду Иды. — То есть, мы имеем дело с одушевлённым объектом, а не просто с предметом. Уже гораздо ближе к истине. И он от вас убегает и возвращается к предыдущему владельцу. Так?

Ида Израэлевна с досадой поморщилась.

— Нет. Владелец у него один — это я. Это моё наследство, оно досталось мне от отца. А объект возвращается к работнику, который за ним присматривал, пока я не нашла его и не начала собираться к отъезду. Так понятнее?

— Этот работник, он что-то вроде зоотехника в данном случае? Ухаживал за объектом? Кормил его? Чистил?

Посетительница резко мотнула головой в знак отрицания.

— Этот предмет не надо кормить. Не воспринимайте его как живое существо. Его связь с людьми абсолютно не имеет ничего общего с волей или влечением. Это не привязанность, а, скорее, привязка. Что-то вроде, например, квантовой запутанности, если вы знаете, что это такое. Только прошу вас,— прибавила она,— не рассказывайте мне, пожалуйста, что квантовая запутанность — это когда вы надеваете носок на правую ногу, а парный носок автоматически становится левым, где бы он при этом ни находился. Квантовая запутанность работает не совсем так. В известном смысле, даже совсем не так. Это — пошлость.

— Понимаю вас и разделяю ваше возмущение. — Саша тоже покачал головой, надевая очки на переносицу. — Но я по-прежнему не понимаю всех этих аналогий. Должно быть, мне будет легче понять, что вы имеете в виду, если вы прямо скажете, с каким объектом мы имеем дело. Почему, например, вы думаете, что юридический акт сможет решить вопрос о возвращении этого объекта к его предыдущему владельцу? Собака будет продолжать убегать из дома, где её бьют, в дом, где её хорошо кормили, даже если верховный суд постановит, что она при этом неправа с точки зрения закона. Портовая чайка тоже будет гадить где приспичило, презирая все приказы пароходства. А с чем же мы имеем дело здесь?

— Я же говорю,— объяснила Ида,— это результат опыта. Это флуктуация, или аномалия, случайно возникшая в результате одного физического эксперимента. Мой отец исследовал её ещё в те времена, когда в этой стране никто не обращал на фундаментальную науку ни малейшего внимания. Он официально забрал эту штуку к себе в лабораторию, официально оформил положенные акты. А теперь, когда он мёртв, у этого объекта больше нет владельцев. Это был его предмет, его зона интересов. Я хотела просто забрать его домой, и мне никто не помешал. А он раз за разом возвращается назад.

Саша положил руки на стол перед собой, вытянув ладони параллельно друг другу. Я хорошо знал своего шефа; это было жестом крайнего раздражения. Похоже, Ида сумела проломить его эмоциональный барьер. Она тоже, видимо, поняла это, повернувшись к Саше лицом в упор, так что мне виден был теперь только её стриженый затылок с выступившей под линией волос одинокой капелькой пота.

— Я ещё раз повторю свой вопрос,— тихо и очень отчётливо сказал Саша. — Что это за убегающий объект, о котором идёт речь?

— Это изображение,— ответила Ида Израэлевна. — Цветное пятно.

Саша облегчённо выдохнул и откинулся в кресле.

— Фу-ух, наконец-то,— проговорил он тоном Сизифа, в очередной раз отпустившего камень с вершины книзу и получившего наконец-то возможность хоть минутку передохнуть. — Появляется хоть какая-то определённость. А то я уже, честно говоря, всю голову сломал: что у вас там убегает, как убегает…

— Это потому, что вы не владеете аппаратом абстрактной логики,— вставила наша гостья.

Саша с интересом поднял на неё взгляд.

— Вы уверены?

— Конечно! — тоном, не терпящим возражений, заявила ему Ида. — У вас есть уже всё необходимое для выполнения вашей задачи. Есть правоотношение — я собственница. Есть объект и субъект этих отношений. Есть мои нарушенные права. Что вам ещё нужно было знать, чтобы устанавливать законность?!

Мой шеф медленно поднял кверху два пальца. Таким жестом он обычно выражает необходимость проявить особое внимание к его последующим словам, но тут мне почему-то показалось, что он жаждет просто взять посетительницу за её курносый носик и как следует поводить её красивую головку туда-сюда. Так, просто для разминки.

Вместо этого Саша сказал своим обычным, занудливо-размеренным тоном.

— Некоторые типы объектов имеют особый правовой статус, ограничивающий или переопределяющий владение ими в разных юридических аспектах.

— Не поняла,— ответила Ида.

— Вы не можете просто так владеть оружием. Вы не можете просто так владеть золотом, недрами, объектами авторского права, музейными редкостями и так далее. В нашей стране все эти вещи особо охраняются законом.

— Я же сразу сказала, что этот объект не подлежит никакой особой регистрации по закону! — возмущённо воскликнула Ида.

— Тогда почему вы отказывались его назвать?!

— Я не могу описать этот объект правильными словами.

— Почему?

— Потому что этот объект не совсем объект,— объяснила Ида. — Это именно что изображение. У него нет физического смысла. Он не имеет объёма, толщины, веса. Это сгусток цветовых пятен, и всё. И при этом это не абстракция, не что-то вроде картинки, которую можно распечатать на принтере или переслать. Это уникальный, чисто единичный объект. Объект, имеющий единственное физическое свойство — цвет, то есть способность поглощать свет во всех диапазонах, кроме узких и чистых линий спектрального отражения.

Я попытался себе представить, о чём таком говорит Ида, но не смог. Саша, как обычно, справился куда лучше.

— То есть, ваш объект — это просто цветное пятно на какой-то поверхности? — спросил он с живейшим интересом. Лицо его было частично скрыто коричневыми дымчатыми очками, но я готов был поклясться, что он буквально пожирал Иду глазами, дрожа от любопытства.

Ида Израэлевна кивнула.

— Можно сказать и так. Описание достаточно точное.

— И как оно выглядит, если точнее?

— Да никак особо не выглядит. Просто как пятно, с туманными краями, в центре разводы какие-то. Напоминает домик, как его рисуют дети, или иероглиф «хару» — «весна». Две расходящихся из общей точки дуги, вогнутых навстречу друг другу, поперёк них рябь чересполосицей, что-то такое, эдакое. Цвета тоже обычные, тусклые, голубой и оранжевый. Если видели пятна дихроичной вуали на старых чёрно-белых фото, то вот, цветом оно довольно похоже на вид.

— А на какой поверхности находится это цветовое пятно?

— Да на любой,— ответила Ида с готовностью. — Оно легко перемещается. Его можно переместить на бумагу, на предплечье, на стекло. Как бы перетекает краями. Для него не нужна даже ровная поверхность, оно легко ложится на смятую фольгу, например. Более того, для него не обязательна даже поверхность в бытовом смысле слова. Эквипотенциальные поверхности в любой среде тоже подойдут. Например, линии распределения напряжений в толстом слое стекла, и так далее. Всё, что угодно.

— Хм… — Саша опустил руку. — А куда оно тогда всё время возвращается, это пятно?

— На ладонь к одному человеку. К технику из отцовской лаборатории. Ну, как, в смысле, к технику,— поправилась Ида. — Он, конечно, доктор наук, и так далее. Но у него, знаете, нет научного потенциала, вот этой вот научной жилки у него нет. По отношению к отцу и его друзьям он всегда был простым исполнителем. Не более того.

— И он имеет какие-то права… гм… на этот объект?

— Нет! — решительно заявила наша посетительница. — Точно нет. Никаких прав он вообще не имеет. И я абсолютно не знаю, как это цветное пятно раз за разом оказывается у него. Я его и на фольгу заряженную, собственно, лепила, и на влажный желатин, и эпоксидной смолой фиксировать пыталась, и вообще. Нет, уползает, и всё тут! Вот я и пришла, здесь другого средства нет, кроме как зафиксировать тот факт, что этим объектом владею я и только я! Тогда я уже смогу привлечь официально научную общественность, чтобы мне помогли вывезти эту штуку туда, в Беркли!

Она вновь так разволновалась, что наклонилась вперёд через Сашин стол, и колышущийся от дыхания вырез её блузки буквально упёрся в нос моего начальника. Мне оставалось лишь сожалеть, что я не вижу выражения Сашиного лица в столь необычный момент.

— Ладно,— сказал Саша прямо в вырез. — Я всё понимаю. Хотелось бы ещё только узнать одну вещь. Происхождение этого объекта, этого пятна. Откуда оно взялось, собственно?

— Я же сказала,— не меняя положения, досадливо произнесла Ида Израэлевна. — Это случайный результат одного из опытов моего отца. Какая разница?

Саша откинулся в кресле, продолжая рефлекторно пялиться на содержимое блузки, колыхавшееся над его рабочим столом.

— Никак не понимаю,— произнёс он,— почему вы не хотите ответить на тот простой вопрос. Как будто это что-то очень секретное и таинственное. Как будто ваш отец там совершал преступления против человечества. Что вы хотите скрыть от нас, госпожа К…н?

Я прямо физически увидел, как в теле нашей гостьи начала разворачиваться пружина привычного возмущения, и как она чудовищным усилием вгоняет это возмущение на место, назад, чтобы не рассориться с Сашей. Вместо этого она отодвинулась от него и тоже опустилась в кресло, закинув ногу на ногу. Ноги у неё однозначно стоили того, чтобы уделить некоторое время их разглядыванию.

— Хорошо,— сказала Ида после некоторой внутренней борьбы. — Я скажу. Надеюсь, однако, на вашу скромность. Отец на рубеже тысячелетий по собственной инициативе изучал космические лучи. Финансирования не было, и они со своим помощником, с этим самым, который сейчас доктор наук и так далее, они сами строили приборы для фиксации частиц сверхвысокой энергии. Одна из таких частиц, видимо, вошла в соприкосновение с экспериментальным материалом, с металлической пластинкой, которую возбуждали жёстким облучением. На ней изначально и появилось пятно. А потом… ну, вот,— закончила она.

— И всё?

— Да. Всё.

— Мы будем скромными,— пообещал Саша. — Мы используем эту информацию только в том случае, когда она понадобится нам в юридических целях. Но я решительно не понимаю, что такого таинственного или опасного может быть в этой истории.

Ида Израэлевна к тому времени уже окончательно взяла себя в руки.

— Ну как вам сказать,— сказала она с неопределённой интонацией,— это же использование времени, служебного положения. На открытие, которое много лет было секретом нашей семьи, могли начать претендовать люди, которые не просто не имеют к нему никакого отношения, но и прямо мешали работе отца. Руководство его сектора, например. Или чиновники этого государства. Или ещё кто-нибудь, да мало ли. Проще уж просто говорить, что этот объект появился случайно. Его ведь нет ни в каких реестрах опасных предметов, или предметов, запрещённых к вывозу из страны, не так ли?

С каждой секундой наша клиентка говорила всё более уверенно, и с каждой секундой я всё сильнее убеждался, что она врёт, и врёт чудовищно.

— Скажите правду,— предложил ей Саша.

Ида попробовала было возмутиться.

— Что?! Да как вы…

— Правду,— повторил шеф.

Мы оба посмотрели на Иду Израэлевну с большой укоризной во взорах, и даже разборный пластмассовый физик Оппенгеймер, стоявший у нас на верней полке стеллажа, глядел на коллегу как-то растерянно и недоумевающе.

— Блин,— сказала она. — Дрек.

— Вы пришли в юридическую консультацию, которая занимается делами богов,— напомнил Саша. — Вы пришли сюда сознательно, чтобы установить свои имущественные права на объект невыясненного назначения, на расплывчатое пятно, которое украшает руку вашего сотрудника. Следовательно, вы считаете, что этот объект имеет сверхъестественную природу, и права, которые вы собираетесь на него предъявить, тоже выходят за рамки естественного права. Мы с коллегой,— Саша ткнул двумя пальцами в моём направлении,— разумеется, номинативисты, мы исходим из теории, что юридическое право порождено насилием, в том числе и над природой. Поэтому для нас нету специальных границ между естественным правом и сверхъестественным. А для вас — есть. Иначе вы нашли бы способ отклеить эту штуковину от руки, которую вы считаете недостойной её, и запихнуть её в свои багажные баулы. Но вам, очевидно, мешают в этом боги, или демоны, или духи, или ещё какое-нибудь сверхъестественное начало. И вы пришли сюда, в надежде, что мы это начало сумеем усмирить. И рассказали нам почти всё, кроме самого главного: что же, в сущности, вам мешает.

Ида сглотнула.

— Отец отпал от веры,— медленно, словно ворочая слова языком, проговорила она. — Он думал, что исследует не просто космические лучи. Он искал вселенские закономерности. Говорил, что хотел заглянуть в мастерскую самого Создателя. Верил, что во вселенной могут быть разумные объекты мегамира, например, звёзды и даже галактики, верил, что и сама вселенная может быть носителем разума. У него было много странностей. А когда у него появился этот объект, это пятно цвета, то он несколько раз сказал, что вселенная избрала его. Это было так смешно и так наивно! Папа — и вдруг избранный…

Она вдруг улыбнулась Саше странной улыбкой, горькой и чуть кривой, как плод померанца.

— Вот как,— сказал Саша, снова снимая очки.

Я хотел было высказаться в том смысле, что существуют более простые способы заглянуть в мастерскую Создателя. У Сашиного папы был роскошный тёплый гараж на три бокса, который я в прошлое воскресенье собственноручно помог промазать по углам суриком. В этом гараже стояло немало интересных вещей, например, нейтринный телескоп, лёгкая лодка с шарообразным парусом и аквариум с парой крошечных ихтиозавров, не говоря уже о стареньком джипе индийской фирмы «Махиндра», на котором Творец Мироздания изволил ездить по нашей грешной земле. Но, поразмыслив, я решил, что это неподходящий повод для зубоскальства. По сравнению со вселенной даже самый просторный гараж — это ещё не всё.

— Я думаю, что это были просто суеверия,— сказала Ида. — Суеверия, недостойные учёного. Но он держался за них, как за якорь, и даже оформил этот объект через ареопаг. Через Лаодикийский ареопаг,— прибавила она.

— Оформил как что? — поинтересовался Саша.

Ида Израэлевна тяжело вздохнула, вытянула в кресле свои длинные полные ноги.

— Как отношения родства,— сказала она. — Он удочерил этот объект. Понимаете?

— С этого надо было начинать,— ворчливо сказал Саша.

Ида посмотрела на него самым диким взглядом.

— Начинать с того, что какая-то флюктуация распределения света в пространстве считается по какому-то варварскому закону моим родственником, потому что мой отец сошёл с ума и по ночам разговаривал со звёздами? Прелестная мысль! Ну да, она, конечно же, должна была породить между нами определённость и полное доверие.

— Теперь мы, по крайней мере, знаем, на каком основании вы просите организовать вывоз этой сущности за рубеж,— ответил Саша, крутя свои дымчатые очки в руках. — Вы — сестра объекта, за которым высший судебный орган божественного правопорядка признал право на родство с людьми. И чем бы ни был этот объект, он произвёл на заседателей ареопага достаточное впечатление, чтобы они вынесли такое решение. Значит, мы должны будем защищать ваши родственные права от этого помощника вашего отца, который, как я понимаю, в родственных отношениях с объектом не находится.

Ида покраснела.

— Не совсем так. Дело в том, что этот помощник… этот Лебедев… Ну, он по этому постановлению тоже считается отцом. Вот ведь как неприлично, правда? Здесь, в России, это ведь запрещено и законом, и конституцией.

— Ах, вот оно что! — Саша тяжело вздохнул.

— Да! — чуть ли не выкрикнула Ида Израэлевна. — Но этот Лебедев, он вообще кто? Какое он имел право? Он отцу фотопластинки подавал! Кто он такой вообще? Послушайте,— прибавила она,— я хочу вообще отменить это дурацкое постановление. Какое они имели право его выносить? Какой он мне родственник, эта вот дурацкая клякса?! Просто артефакт, плевок из дальнего космоса. Изучать его — это интересно, да, это аномалия света, возможно, аномалия пространства. Но это ведь не существо, не сущность. Это просто цвет, цвет из иных миров! Отец, должно быть, сошёл с ума, его довели до безумия эти проклятые переливы цвета! Он и раньше-то был не совсем нормален, общался со звёздами, маму мою выгнал на улицу, а ведь мама — это самое главное, это святое! И вот какое-то там собрание нелепых древних богов берёт и вдруг укрепляет его в этом безумии! Выносит такое определение! Да они просто глумятся! — выкрикнула вдруг Ида. — Отмените это! Отмените это постановление, отмените этот ареопаг! Этой штуке, этой вещи место в Беркли, в лабораториях американского Департамента энергии, а не на руке у полупьяного русского техника!

Она так увлеклась, что снова перегнулась через Сашин стол, нависнув над ним всем своим обильным и сочным телом. Она даже залезла к нему на стол одной коленкой, открыв моим глазам интересное зрелище, пробуждавшее во мне аппетит известного рода.

— Как умер ваш отец? — неожиданно спросил Саша.

Ида явно не ждала этого вопроса. Она буквально сползла задним ходом с Сашиного стола, поправляя на ходу юбку.

— Он сгорел,— тихо и, как мне показалось, растерянно сказала она.

— На работе сгорел?

— Нет, дома. Точнее, на даче. В русской бане, когда парился. Видимо, он угорел ещё до того, как возник пожар. Он трудно перенёс недавнюю эпидемию, у него было слабое сердце. И он был очень увлекающимся человеком. У него была всегда масса эмоций, совершенно недопустимых для мужчины, а тем более в его возрасте. Конечно, у него просто сдало сердце.

— Сочувствую,— произнёс Саша.

— Спасибо. Но я уже пережила это.

— Вы ведь не были с ним особенно близки, не так ли?

Этот Сашин вопрос подействовал на Иду как удар.

— С юридической точки зрения,— как-то неожиданно резко произнесла она в ответ,— это не имеет никакого значения. Я — наследница его имущества. Моя мать, Инна Золкина, отказалась от своей доли в мою пользу, и всё, что принадлежало отцу, теперь моё. Всё! Если бы не это идиотское постановление Лаодикийского ареопага, я бы уже давно жила в Беркли…

— А без этого цветового пятна вас там что, совсем видеть не желают? — спросил Саша.

— Это деньги,— развела руками наша посетительница. — Возможно, большие деньги. Такие аномалии всегда чего-то стоят. А я не из той породы людей, которые верят в построение жизни с пустого места, тем более в Америке. Мне нужен дом с бассейном, новый быстрый автомобиль, очень хорошая медицинская страховка, нужна финансовая подушка на случай неприятностей, в конце концов. Научная карьера мне этого не принесёт, в отличие от отцовской блажи, которую я могу продать за солидную сумму, да ещё приложить к этому свой уникальный опыт обращения с ней. Вот это будет по-родственному!

Вот после этой тирады Ида Израэлевна К…н и стала мне окончательно неприятна как человек, и как наш потенциальный клиент — тоже.

Саша же только потёр подбородок.

— Увы,— сказал он суконным языком официальных протоколов. — Изучив предоставленные нам данные во всей их совокупности, мы вынуждены будем отказать вам в предоставлении запрашиваемых вами услуг.

Иду точно пружиной подбросило.

— Что? Да как вы…

Саша поднял кверху руку с двумя перстами, указующими мыслям Иды путь прямо в небеса.

— Мы,— сказал он,— вряд ли сможем найти такие данные, которые заставили бы Лаодикийский ареопаг изменить или отменить уже принятое им решение. Только пританейский суд с участием владыки богов мог бы поменять семейный статус этого, как вы говорите, объекта — разумеется, при наличии на то достаточных юридических оснований. Я сейчас таких оснований не вижу. Воля вашего отца выражена ясно, как и воля его коллеги Лебедева,— Саша специально надавил на слово «коллеги»,— и у объекта на Земле, таким образом, юридически зарегистрированы два совершенно законных родителя. Будь ваш отец жив, он мог бы, разумеется, попробовать изменить эту ситуацию, подав иск об отмене отцовства. Но тогда у объекта остаётся второй признанный отец, Лебедев, а он, как я понимаю, сам не рвётся отдавать вам своё ненаглядное дитя. Да и дитя возвращается раз за разом именно к нему, несмотря на все ваши попытки его присвоить. Получается, что с точки зрения законодательства, например, ваши действия представляют собой обыкновенную попытку купить в собственность раба.

— Это не рабство! — возмущённо возразила Ида. — Рабом может быть только человек, а не какая-то космическая фитюлька!

— Божественное право, «фас», в этом вопросе расходится с человеческими законами, «легис»,— ответил ей Саша. — У объекта есть сущность, а сущность — это то, что проявляется в отношениях. Отношения же юридически зарегистрированы высшим судом богов нашего полушария, и это отношения родства. Объективная сторона дела здесь, таким образом, уступает субъективной. Будь этот предмет обычным камушком или веточкой с пляжа, и тогда он всё равно был бы потомком вашего отца в глазах богов и смертных. А ведь у него, у этого объекта, есть какая-то воля. Он сбегает от вас к отцу, как бы вы ни пытались его утащить.

— А с чего вы решили, что я его именно утаскиваю? — фыркнула Ида Израэлевна.

— Вы ни разу не упомянули, что рассматриваете доктора Лебедева в качестве договаривающейся стороны. А ведь ареопаг признал и его права отцовства, наравне с правами вашего покойного батюшки. Но раз вы отказываете доктору Лебедеву в субъектности, а при этом хотите завладеть тем, что считаете его потомком, значит, с Лебедевым вы об этом напрямую не говорили, и он от своих отцовских прав не отказался. Значит, вы несколько раз крали у него этот объект, а потом он возвращался обратно, назад.

— Да нет у него никаких прав! — Ида снова полезла из кресла, как подчас лезет знатно взопревшее пирожковое тесто из квашни у моей невесты Марины. — Я брала своё! А он просто прислуга. Кто он, собственно, такой, этот Лебедев? Ни имени, ни таланта. Даже уехать не смог, хотя и делает вид, что не захотел. Боялся, что с тёпленького местечка в институте ему придётся перекочевать на стройку в Америке, вот и всё. Ни себе, ни людям! И опять-таки, это дурацкое постановление ареопага уравняло его в правах с моим отцом. Неужели вы и в самом деле ничего не можете сделать, чтобы отменить это глупое дело? Это ведь ещё и позор семьи, в конце концов! Представьте: если вдруг откроется, что профессор Гольденберг поддерживал отношения с языческими богами, верил в разумность некоторых звёзд, назвал себя родителем неведомой космической штуковины — как это отразится на репутации нашей семьи?! Я же должна думать об этой репутации! Что скажут уважаемые люди?

— А в этой семье много ещё народу, кроме вас? — полюбопытствовал мой начальник.

— А я что, не человек, что ли? — парировала Ида. — Мне что, репутация не нужна?

Саша тяжело вздохнул, пристраивая на носу свои коричневые дымчатые очки.

— М-да,— произнёс он тоном крайнего сомнения. — К сожалению, нам здесь добавить нечего. С юридической точки зрения ваше дело выглядит абсолютно безнадёжным.

Ида несколько секунд поколебалась, точно башня во время землетрясения. Видимо, получать отказы от мужчин ещё не вошло у неё в привычку. Потом она вдруг снова взяла себя в руки, и лицо её приобрело умильное выражение, как у хитрой девочки, которая просит у старшего братика достать ей ещё одну, нет, ещё две конфетки из той вот вазы на шкафу.

— Ну Сасенька… — игриво засюсюкала она. — Ну позязя…

Саша снова хмыкнул.

— Ну, раз «позязя»,— ответил он задумчиво, разглядывая в упор Идины прелести,— то я согласен хотя бы попробовать. Только для вас, для вас лично. Никак иначе.

— Ну, вы такой джентльмен,— согласилась Ида,— я знала это с самого начала.

— Предоплата семьдесят тысяч,— сказал Саша.

Наша посетительница вдруг остолбенела. Я уже видел подобное состояние раньше, но никогда не замечал его в столь полном и буквальном виде. Ида Израэлевна К…н просто застыла на месте, прямо в той позе, в которой застигли её Сашины слова.

Несколько секунд спустя я вдруг лишний раз выяснил для себя, что совершенно не знаю людей. До последнего мгновения я думал, что Ида тяжело сглотнёт и переспросит «Сколько, сколько?». Вместо этого она откинулась назад и дала Саше звонкую пощёчину.

— Это вам за то,— произнесла она,— что вы собирались брать с меня деньги. Вы оба — просто жулики! Да вы должны были на коленях передо мной валяться, чтобы получить от меня разрешение закрыть в вашей жульнической конторе жульническое постановление этого вашего жульнического ареопага.

— Костя,— обратился ко мне Саша. — С учётом правового статуса моей семьи и моего лично, во сколько ты оцениваешь стоимость нанесённого мне оскорбления действием?

С моей точки зрения, позиция «закатить пощёчину сыну Создателя» в нашем прейскуранте смотрелась бы несколько натянуто. Но я знал, что Саша имеет привычку измерять деньгами едва ли не что угодно на свете, доводя меня этим до бешенства, поэтому мстительно сказал:

— Пятьдесят. Пятьдесят тысяч рублей.

— Отлично. — Саша кивнул головой в знак согласия. — Сделаем скидку прекрасной даме, скажем, тридцать процентов. Итого: ещё тридцать пять тысяч рублей в кассу. В сумме с вас для начала причитается сто пять тысяч рублей ровно. Платите деньги, Ида Израэлевна, и мы с Константином Георгиевичем немедленно приступаем к работе. Но имейте в виду: это только аванс, чтобы мы вообще начали действовать. Что у нас получится, мы пока не знаем, и результат гарантировать не можем.

— А если я не заплачу? — продолжала настаивать наша клиентка.

— Тогда позвольте пожелать вам всего доброго и самого удачного устройства жизни на новом месте,— весьма тёплым тоном для человека, которому минуту назад заехали по морде, пожелал Саша. — Вы энергичны, молоды, замужем только фиктивно, и вы, несомненно, заслуживаете счастья. И да, ваша грудь выглядит просто отлично,— прибавил он. — Мне одно удовольствие рассматривать её, особенно так близко. Спасибо вам за ваш визит.

Такое внимание Саши к деталям женской анатомии было для него чем-то совсем уж из ряда вон выходящим. Тем более странным выглядело то, что он озвучил свои выводы на этот счёт. Разумеется, Иду Израэлевну это разгневало ещё больше, и она вновь подняла руку, чтобы снова дать Саше по физиономии.

— За второй раз оплата будет без скидки,— предупредил мой шеф.

Ида растерянно опустила руку.

— Но я не готова вам платить,— произнесла она каким-то смятенным голосом.

— А мы не готовы работать на вас бесплатно,— сообщил в ответ Саша.

— Послушайте, но вы же простые русские люди! Вы же мужчины!

Саша нахмурился.

— Что за чушь собачью вы здесь мелете?! — В его голосе внезапно промелькнули грозные нотки. Такие нотки я раньше слышал только один раз — когда здесь, в этом кабинете, перед ним билась в бессильной ярости пойманная нами самка дракона по имени Барбара Шульц.

— Неужели в вас нет ни капли гуманизма? Альтруизма? Желания помочь женщине?

— Есть,— подумав, признался Саша. — И даже довольно много. Но они стоят очень дорого, ещё дороже, чем простая юридическая помощь. Вам это будет совсем не по карману.

— Вы хоть понимаете,— застонала Ида,— что сто пять тысяч рублей — это примерно две зарплаты простого русского мужика в провинции? Это большие деньги!

— Это намного меньше, чем стоит домик с бассейном в Бэй-Эриа и хорошая медицинская страховка,— безжалостно заметил Саша в ответ. — И напоминаю вам ещё раз: это только та сумма, за которую мы вообще готовы будем влезть в это дело. Сама стоимость наших услуг в среднем намного, намного дороже. Средняя сумма за оформление гражданского иска в Лаодикийский ареопаг по европейским ценам — сто тысяч евро, не считая пошлин и налогов. Десять миллионов рублей с хвостиком. Вот от этой суммы вам и нужно будет рассчитывать будущие финансовые взаимоотношения с нами. А если вы будете упрямиться, то вы просто будете больше платить, вот и всё. Причём мы даже не можем гарантировать вам результат.

— Вы — негодяи! — заявила наша посетительница. — Вы просто банда мошенников. Я вам вообще ни копейки не заплачу, вам это понятно?!

— Тогда я подам иск за ваше рукоприкладство, и вплоть до решения этого иска вас не выпустят из страны,— ответил Саша. — Или вы будете долго и много платить сутяжникам, которые обдерут вас как липку, а потом всё равно проиграют мне процесс. Вы должны нам как минимум тридцать пять тысяч, в порядке досудебного урегулирования. Платите и убирайтесь.

Ида Израэлевна снова плюхнулась в кресло.

— Чёрт с вами,— сказала она,— вы меня убедили. Я вижу, что вы готовы стоять на своём, и с вашего противника вы с живого не слезете. Я вас нанимаю. Сто пять тысяч предоплаты, и сколько там надо за все эти ваши расходы. Объект, то есть память о моём отце, для меня всё равно дороже. Действуйте, и верните мне мои права на то, что принадлежит моей семье.

— У вас есть хотя бы фотография объекта? — спросил Саша.

— Конечно. Снимок был сделан, когда эта штуковина лежит на эталонной фарфоровой пластинке. Вот, посмотрите, пожалуйста. — Ида достала смартфон.

— Костя,— обратился ко мне Саша,— глянь, что там, и оформи все бумаги на договор оказания услуг. Предмет услуги — установление правоотношений в соответствии с законами. И предоплату. А вы, госпожа К…н,— прибавил он,— перешлите мне этот снимок. Иначе я, неровен час, опять загляну вам через плечо в вырез блузки, а это уже чревато последствиями.

Ида запунцовела.

— Конечно, конечно. Диктуйте ваш телефон, сейчас перешлю вам фото.

Она снова устроилась в кресле поудобнее, а Саша, дождавшись, пока его телефон звякнет сигналом входящего сообщения, поднёс экран к глазам и примолк.

Папа хорошей девочки

Я подошёл к Сашиному столу и заглянул в смартфон Иды, не забыв, конечно же, посетить взглядом и закрома её блузки. В закромах было, на мой взгляд, совсем неплохо. Содержимое же смартфона меня откровенно разочаровало. На фотографии был виден лист белого материала, по которому и в самом деле расплывалось неотчётливое голубовато-рыжее двухцветное пятно, похожее на стилизованный домик в поперечную полосочку. Я ничего не понял в этом изображении, но это меня и не касалось.

Пока я распечатывал бумаги, пока Ида Израэлевна их подписывала, прошло около четверти часа, на всём протяжении которой мой начальник сохранял молчание и пялился на экран своего собственного телефона. Наконец, на бумаги пала печать, бюрократическая магия свершилась, и Ида, уже в качестве нашей клиентки, с озадаченным видом покинула наш офис. Только тогда я обнаружил, что Саша сидит необычно тихо, да ещё и рот приоткрыл, точно впал в ступор.

— Ну всё,— сказал я. — С клиенткой мы разобрались, можно начинать разбираться с этой штуковиной. Что ты думаешь?

Саша поднял на меня взор, помутневший за стёклами очков до полной неузнаваемости.

— Я думаю,— сказал он заплетающимся языком,— что она прекраснейшая женщина во всём мироздании. Я не встречал никого более красивого и более совершенного, чем она.

Честно говоря, я всегда с тревогой ждал того момента, когда Саша влюбится. Хорошим парням часто не везёт — стрелы купидона регулярно прибивают их к ногам разной скверной публики. Но этот Сашин выбор я уж точно никак не был готов принять.

— Послушай,— сказал я осторожно,— она, конечно, довольно симпатичная, и в лифе у неё богатство хоть куда. Но ты уверен, что доверишь свой сердечный порыв первой попавшейся тебе красивой еврейке? Тем более, она уезжает на днях из нашей страны.

Саша продолжал смотреть на меня мутным взглядом.

— Почему она еврейка? Куда она уезжает? — невнятно промямлил он. — Зачем уезжает?

— Ты что, прослушал? — удивился я. — Или тебе в голову так всё ударило, что уже смыло все воспоминания? Ида Израэлевна два или три раза повторила, что они со своим фиктивным мужем-программистом вот-вот переезжают в Беркли!

— Да и пусть катятся куда хотят,— пробормотал мой начальник. — Чёрт бы их побрал, эмигрантов этих обоих. И хрен им под нос с их запросами.

Тут я смекнул, что дело-то скверное.

— Погоди,— сказал я. — То ты говоришь, что эта Ида — самая прекрасная женщина, то тут же посылаешь её к чёрту. Ты непоследователен, друг мой. У тебя самая натуральная любовная горячка.

Саша вдруг повернул ко мне экран своего телефона, на котором так и висело то же самое изображение оранжевого с голубым пятнышка.

— Ах, да при чём здесь вообще эта Ида! — тоном тургеневской барышни, не допускавшим неоднозначных толкований, простонал он. — Я говорю об этой девушке, вот об этой.

Я и сам слегка ошалел: Саша указывал мне на разноцветное пятно, изображённое на экране. Чтобы исхитриться и увидеть в нём хоть какую-то женщину, нужно было сперва как минимум провалить полностью тест Роршаха. Я хотел сказать это Саше, но не рискнул. У Саши дрожали руки, на его высоком чистом лбу выступил бисеринками мелкий пот.

— Я тебя не понимаю,— ответил я, решив быть по крайней мере искренним.

—Посмотри на неё внимательно, Костя,— дрожащим голосом проговорил Саша, проводя рукой по лбу. — Это вселенная. Новая вселенная. И она мне не родня, её создал не мой отец. Она вообще не была создана. Она родилась сама, родилась от слияния начал, как рождаются человеческие дети. Ничего подобного в мире не было раньше, и вряд ли подобное чудо вскоре произойдёт вновь.

— Прости меня,— сказал я, чтобы не усугубить случайно Сашино состояние,— но я ничего не вижу, кроме неопределённого цветового пятна. Ты хочешь сказать, что так выглядит прекраснейшая из женщин?

— Она никак не выглядит. — Саша посмотрел на меня с досадой. — Это не её облик здесь, на фото. Это пятнышко — просто знак, просто отражение её присутствия в нашем пространстве и времени, результат взаимодействия нашего мира и её. А её самой здесь нет, она не принадлежит нашему мирозданию, эти цвета — только образный намёк на её существование. Но при этом она есть, она существует. И она изумительно красива. Она полна огня и света, ещё не отделившегося от потоков разлетающейся массы, которым только предстоит стать галактиками, и звёздами, и планетами, и разумными расами, которые населяют все эти миры. Она юна и прекрасна. Я ещё никогда не видел никого прекраснее, чем она. Кажется, я ухитрился влюбиться в эту девочку с первого взгляда. Костя, помоги мне!

Я плеснул Саше в его кружку-сиротку литр холодного ройбуша.

— На, охолонись изнутри. У тебя реально лихорадка.

Саша выпил содержимое кружки, громко стуча зубами о её край.

— Ну, блин,— сказал он чуть более вменяемым тоном, чем за полминуты до этого. — У меня ум за разум зашёл от этой девочки. Чёрт возьми, увидел бы я этот снимок на пять минут раньше, и я бы и сам заплатил этой Иде тысячи полторы, даже тысячу семьсот, лишь бы влезть по уши в эту историю. Костя, ты хоть понимаешь, как выглядит эта история со стороны?!

— Со стороны,— сказал я,— она выглядит так, будто ты втрескался в дихроичную вуаль. Не всем дано видеть внутренним зрением, какие там прекрасные бездны тебе открылись. Но я тебе верю, верю,— прибавил я, чувствуя, как Саша вновь закипает потоками пафоса. — Я только не понимаю, что тебе способны дать отношения со вселенной, даже такой прекрасной и юной, как она?

— Ах, да ведь дело не во мне. Она такая…

— Я понял. Но нет, коллега, дело именно в тебе. У той же Иды есть грудь, на которую ты, между прочим, пялился с большим интересом. А что такого есть у этой вселенной, что пробуждает в тебе мужское начало? Вот, допустим, ты вступил с ней в отношения. Что она, прошу прощения за откровенность, сможет от тебя породить?

Саша посмотрел на меня как на идиота.

— Что значит «что»? Да всё что угодно! Законы мироздания, космические процессы, разумные народы и расы, в конце концов. Я же мужчина, мужское начало, как ты верно заметил. Начало, открывающее и несущее в мир новые возможности и знание об их существовании. Логос. Без меня в мире только хаос и смятение, только в гармонии со мной женщина может придавать своему пространству и энергии упорядоченные формы, способные к развитию!

— Ого! — сказал я.

Мой начальник продолжал глядеть на меня снизу вверх.

— А у тебя с Мариной разве не так?

— Никогда не смотрел на наши отношения с Мариной с этой стороны,— признался я.

— А я тебя предупреждал. Без твоей любви твоя нимфа — просто струя воды. Или лужа. А с тобой она источник, чистый и светлый, который мирно течёт куда-то в будущее, неся свои плодородные воды всему мирозданию. Так и здесь. Если я ей зачем-то нужен, то этот комочек остывающего космического пламени обретёт внутри себя мир и смысл. Или, может быть, ей нужен кто-то другой, а вовсе не я,— с горечью в голосе прибавил Саша. — Ты прав: что я такое перед лицом целой вселенной? Так просто, мелкий буржуа без собственной машины, живущий с мамой в приватизированной «трёшке»…

— Э, нет, так дело не пойдёт,— возразил я. — У тебя есть чем гордиться. Не вздумай тут ещё терзаться сладкими грёзами о собственной незначительности: не выйдет! Ты уже и в этой вселенной много чего организовал. Нашу контору, например. Лучше давай отвлекись от страсти, поработай немного мозгами. Придумай, как спасти твою новую возлюбленную от претензий этой Иды! Выглядит всё так, будто эта девица способна на любую акцию…

— Весьма способна! — согласился Саша, кивнув головой.

— Вот и надо её остановить. За её же деньги, всё как ты любишь.

В голосе Саши вновь прорезалось отчаяние.

— Помилуй, Костя, да она же её сестра!

— По закону — да. И то лишь в том случае, если Ида Израэлевна родная дочь своего отца,— прибавил я, чувствуя, как у меня заныла собственная душевная рана. — А вот ведёт себя она как капризная помещица, у которой сбежала крепостная. Родственными чувствами здесь и не пахнет. Как ты думаешь, Ида знает, с чем имеет дело?

— Не знает,— ответил Саша. — Знала бы, не торговала бы. А вот в Беркли наверняка знают. Или хотя бы догадываются. Более того, там знают и уважают решения ареопага, поэтому им и нужна Ида исключительно вместе с нашей красавицей. Как ты думаешь, кстати, как её зовут?

— Кого? Вселенную?

— Ну да.

— Понятия не имею. Ида называла её «объектом», но у её отцов,— тут я сбился в голосе, потому что и в самом деле мне трудно было так говорить,— возможно, есть на этот счёт другое мнение. Можно их просто спросить, конечно…

— Надо поехать в Академгородок, поговорить с доктором Лебедевым,— сказал Саша. — Но вообще-то я попал в историю. Я реально прошу тебе помочь мне выкарабкаться из неё, потому что у меня самого нет ни малейших идей, как это сделать.

— Переживёшь,— грубо сказал я. — Не ты первый на свете влюбился в девчонку, и на тебе это занятие, авось, не кончится. Случалась любовь счастливая, случалась несчастная, но в большинстве случаев как-то, знаешь ли, влюблённые находили способ соединять свои сердца. Ну, кроме отдельных слабаков, которые стрелялись или вешались от невозможности завоевать даму сердца. Но ты не застрелишься, я уверен. Патрон «техкрим» сейчас стоит под сотню рублей, а ты ни в жисть не позволишь себе потратить целую сотню на такие глупости! А вот удавиться ты бы за копейку, может, и удавился бы, но только платить эту копейку тебе пришлось бы себе же из своего кармана. А это тебя обязательно доведёт до истерики, тем более что с той копеечки ты ещё и заплатишь налоги государству, а это невыгодно. Нет, от несчастной влюблённости ты точно не помрёшь!

Саша взялся за голову.

— При чём тут несчастная влюблённость? — спросил он в полном отчаянии. — У меня нет никакой несчастной влюблённости. Я, по-моему, как раз совершенно счастлив. Просто я в заднице. Я истребовал у клиентки деньги за работу, которую не собираюсь выполнять как следует. Понимаешь? Наоборот: я сделаю всё возможное для того, чтобы эта Ида осталась с носом. Такое сокровище, как эта девочка, нельзя ни в коем случае даже показывать мясникам из Беркли! Ты только подумай, что могут сделать разные пиндосы, к которым в руки попадёт молодая живая вселенная! Вся целиком, без изъятия! Брр…

Сашу передёрнуло.

Я тоже почувствовал холодок по спине, осознав наконец-то все подлинные масштабы нашей проблемы. Саша мог ругать клиентов, мог выставлять им грабительские расценки, мог, наконец, выполнять соглашения с нашими заказчиками чисто формально — буква в букву. Но на то, чтобы пойти против интересов клиента, заплатившего ему хоть копеечку, он не был готов никогда. Репутация нашей юридической компании, как и его собственная деловая репутация, всегда значили для моего начальника чрезвычайно много.

Мы оба погрузились в глубокое раздумье, за время которого я успел вскипятить Саше новый чайник ройбуша, а себе нацедить из термоса монгольского чаю с маслом и солью в свою фирменную офисную кружку с краснофигурными Тесеем, Ариадной и Минотавром.

— Слушай,— сказал я. — А что если…

Саша оторвал взгляд от смартфона и поднял на меня взор, полный надежды.

— Что, если ты наймёшь меня, чтобы я прекратил всю эту историю в твоих интересах? — предположил я в порыве накатившего на меня крючкотворского вдохновения. — Чтобы я лишил эту Иду всяких иллюзий относительно её наследных прав на эту штуковину…

— На эту девушку!

— Да, на эту девушку. Конечно. Извини, пожалуйста. Почему бы тебе не нанять меня?

— Потому что я тебя уже нанял,— развеял Саша мои восторги. — Ты уже работаешь на меня, и сто пять тысяч, которые нам привалили, мы будем расходовать вместе, после выплаты всех налогов и сборов, разумеется. С таким же успехом, и даже с большим, я мог бы попытаться нанять Топач-Трояновского!

Я ощерился при мысли о Топач-Трояновском. Этот ловкий адвокатишка из Европы, представитель конкурирующей фирмы, несколько раз перебегал Саше дорогу, но мы его здорово проучили. Теперь он только скулит и регулярно платит нам денежки. Сам виноват: нечего было устраиваться на работу к демонам и пытаться соперничать с молодым богом, а тем более — с прямым потомком самого Творца!

При мысли о посрамлённом Топач-Трояновском на меня накатила новая волна вдохновения.

— А если нас наймёт кто-то другой? Ну, например, второй папа этой девочки, Лебедев? Ему-то ведь тоже вряд ли интересно отдавать свою дочку на растерзание в Беркли!

Саша снял очки, изогнулся и потянулся в кресле. Это движение обычно означало у него краткое, но мощное усилие мысли, хотя со стороны порой возникало впечатление, будто мой начальник случайно перепутал рабочее кресло с унитазом.

— Это может сработать,— сказал он. — Фузиль контра фузиль. Мы ведь не адвокаты, а просто консультанты. Никто не может нам запретить вести одновременно две консультации по одному и тому же делу, выясняя его юридические подробности с разных сторон. В конце концов, это делается в интересах обоих клиентов. А ведь они даже не подали ещё друг на друга иск! Так что это может сработать. Ты молодец, Костя. Спасибо!

— Ну, эта идея была очевидной,— скромно сказал я.

— Конечно,— радостно согласился Саша. — Ты и нужен для того, чтобы раскрывать глаза на очевидное. Ты ведь бог оперативной деятельности, фактов и всего такого. А это факт.

Он принял в кресле рабочее положение, открыл свой ноутбук и наконец-то нашёл в себе силы убрать в карман смартфон с погасшим экраном.

— Найди мне, пожалуйста, всё возможное об этом Лебедеве,— попросил он. — И о покойном Гольденберге тоже найди. И про Иду не забудь. А когда мы будем во всеоружии фактов, ин омниа паратус, так сказать, тогда мы поедем к Лебедеву и убедим его за те же семьдесят тысяч подписать с нами клиентский договор. Ну, а поскольку закон здесь явно не на стороне Иды, то мы тогда…

Я слегка офонарел от услышанного.

— Погоди-ка,— сказал я. — Ты что, и с Лебедева собираешься слупить семьдесят кусков?

— Конечно,— развёл руками Саша. — Чем он в этом случае отличается от Иды?

— Но его вмешательство в это дело в первую очередь выгодно для нас,— напомнил я.

— Ага. И семьдесят тысяч тоже входят в понятие этой выгоды,— согласился со мной Саша. —Согласись, что будет гораздо лучше, если нам заплатят два заказчика, чем если только один. Это ведь примерно вдвое больше! И это ещё только начало, если что. Есть ещё оплата за посредничество при оформлении договоров, сделок, преторских актов и так далее. Кроме того, как ты сам понимаешь, нам сейчас гораздо важнее не столько деньги, сколько сама готовность Лебедева нам отвалить бабок. Улавливаешь мою мысль?

— Но ведь Лебедев, можно сказать, твой будущий тесть,— промямлил я. — Удобно ли заставлять его платить?

— Так ему тем же проще! — Саша обрадованно ткнул двумя пальцами в небо. — В каком-то смысле, деньги останутся в семье. Не так жалко. И потом,— прибавил он,— было бы обидно думать, что мой будущий тесть настолько нищ или настолько скуп, чтобы не заплатить нам за отличные юридические услуги в делах особенного рода! Готов он будет платить? Или нет? А?! Ты что, совсем не понимаешь, о чём я сейчас говорю?

— Ты говоришь о деньгах, которые собираешься слупить с ни в чём не повинного постороннего мужика…

— Да нет же! — возразил Саша. — При чём тут деньги? Семьдесят тысяч, Костя, это не деньги. Поэтому я говорю об отношениях. Об отношениях между Лебедевым и мамой Иды, этой тёткой по имени Инна Золкина. Понимаешь теперь?

— Нет,— признался я. — Насколько я услышал, мама Иды вообще устранилась из этой истории.

— Вот за семьдесят тысяч мы и проверим, так это или не так,— сказал мне Саша. — Ну что тебе опять не нравится-то?!

Я уже знал по опыту, что если младшему сыну Создателя попадает вожжа под хвост, он становится абсолютно непрошибаемым. Мне не оставалось ничего другого, как только сплюнуть от досады себе под ноги, как это сделал тот драгунский капитан, которого Грушницкий убедил забить пулю обратно в пистолет Печорина. Правда, в отличие от драгунского капитана, я плюнул только мысленно. Физически плевать на пол в нашем офисе не позволено никому, кроме самого Саши.

— Ладно,— сказал я. — Поехали. Но я не знаю, что он будет делать, если у него не найдётся семидесяти тысяч на это мероприятие.

— Нашлось бы,— ответил Саша. — Плох тот отец, у которого не найдётся семидесяти тысяч рублей на исправление злой судьбы его дочери. Что тогда с такого вообще взять-то?! Но я думаю, что могу при этом предложить ему альтернативы, если он их, конечно, заслуживает.

Я вздохнул и взялся за работу.

Профессоров Лебедевых в Академородке насчитывалось одиннадцать; трое из них были даже физиками, а один — математиком. Я выбрал того, у которого было больше всего совместных публикаций с Гольденбергом. Видом и сложением этот профессор был настоящий русский богатырь, широкоплечий, усатый и бородатый, с добродушной улыбкой сильного и здорового человека. Для канонического облика профессору очень не хватало в руках либо меча, либо орала. По мировоззрению, которое там и сям торчало из социальных сетей профессора, как бутылки из корзины для пикников, Лебедев тяготел к русскому космизму в его материалистической форме, воспетой самим великим Иваном Ефремовым. Во всех остальных отношениях профессор тоже смотрелся фигурой яркой и вполне симпатичной: ученики его любили, женщины поздравляли со всеми возможными датами в его жизни, а в соцсетях он, напротив, пользовался всеобщей ненавистью огромного круга оппонентов во всех цветах политического спектра: от турбо-сталинистов до русских националистов, радикальных монархистов и ярко выраженных реликтовых черносотенцев.

Одним словом, профессор Лебедев никак не соответствовал в общих чертах тому портрету бездарного, невыразительного и унылого технического работника, который набросала нам Ида. Я обратил внимание и на то, что профессор был давно и, по всей видимости, счастливо женат. У них с женой было два сына-хакера и дочь-велосипедистка. Видимо, профессор отличался уживчивым характером. В наши времена это, к сожалению, встречается не так уж часто.

— Хорошо,— кивком одобрил мои действия Саша, когда я ему сообщил результаты своих исследований. — Назначь ему встречу, пожалуйста. Как можно скорее.

Я написал профессору в вацап, и Лебедев любезно согласился увидеться с нами через два часа.

— Едем к нему,— решительно произнёс Саша, вставая и одёргивая свой белый свитер.

Нацепив широкополую летнюю шляпу с охотничьей кокардой и эгреткой, шеф пропустил меня вперёд, запер дверь офиса, любезно попрощался с обитателями армянского магазина, который располагался у нас в соседнем помещении, и мы вдвоём отправились в Академгородок.

Профессор ждал нас на летней веранде небольшого ресторанчика, где подавали бургеры, брусничный соус и картошку фри. Он сердечно пожал нам обоим руки, и я сразу приметил на его левом запястье искомое пятнышко цвета из неведомых миров, из-за специфической расцветки напоминавшее то ли синяк, то ли отсвет от стекла наручных часов, украшавших волосатую ручищу профессора.

— Заметили, да? — с интересом сказал Лебедев, проследив за моим взглядом. — Это мне, так сказать, подарок от мироздания. Наградило меня оно. Точнее, не меня, а моего покойного друга, профессора Гольденберга. Мы с ним ставили вместе один опыт, и вот результат. Сочувствовать незачем,— прибавил он,— это не опухоль. Это просто игра света.

— Не просто игра света,— возразил Саша. — Вы ведь знаете, доктор, что это куда больше, чем игра света. И мы это знаем. И я думаю, что Ида Израэлевна Гольденберг это знает тоже. А она готова на всё, чтобы заставить вас расстаться с вашей дочерью. Как её, кстати, зовут?

Профессор Лебедев напрягся.

— Я зову её Веснушка,— сказал он тревожным тоном. — А вы, значит, от Иды?

— В каком-то смысле,— ответил Саша.

— Послушайте, но я не хочу,— запротестовал внезапно Лебедев. — Я эту Иду знать не знаю, видел её три раза в жизни. Да и с Израэлем Исааковичем она не была особо чтобы близка. Она вывалилась на него года два назад, как из ниоткуда, а до этого не желала с ним иметь ничего общего. Хотя он и платил алименты. Инна, её мама, всё время жила в эмиграции, а она… Нет, я не собираюсь отдавать ей Веснушку. И, если что, все права тут на моей стороне,— с агрессивным вызовом в голосе закончил он.

— А вы знаете, кто она такая? — спросил Саша.

— Нет, и знать не желаю! Хамка она беспородная, и всё! Хорошо ещё, если она Израэлю Исааковичу родная дочка, а то ведь всякое в жизни бывает, сами знаете. Плевать мне, какие у неё там связи, случайные или ещё какие! Пусть катится от меня куда хочет, я ей Веснушку не отдам! — Профессор инстинктивным жестом прикрыл пятно на сгибе запястья.

— Я не про Иду Израэлевну спрашивал,— ответил Саша. — Я про… про Веснушку. Вы знаете, что она такое?

— Нет, и думаю, что вы не знаете тоже. Я знаю только то, что её здесь на самом деле нет. Она есть где-то в другом пространстве, за пределами нашего континуума. Это цветное пятнышко просто след, отражение её существования в нашей реальности. А почему вы спрашиваете? — насторожился он ещё сильнее.

— Потому что я знаю,— улыбнулся Саша в ответ. — Мой отец много занимался подобными вещами, поэтому я чуть-чуть разбираюсь в этих предметах.

— Так вы что, физики?

— Нет, мы юристы, но…

— А-а, гуманитарии,— разочарованно протянул в ответ Лебедев.

— …о таких вещах, как локальная лоренцева метрика в ОТО, понятие всё-таки имеем,— закончил Саша своё высказывание, невзирая на эмоции собеседника.

Здесь Саша, кстати, загнул насчёт нас. Я, конечно, бог, но всё-таки не до такой же степени!

На Лебедева это, впрочем, тоже не произвело особенного впечатления.

— Формулу выучить и обезьяна может,— назидательно произнёс он.

Саша закипел, воздевая к небу два пальца.

— Разумеется, обезьяна может выучить формулу,— не менее наставительным тоном сказал он,— если эта обезьяна принадлежит к кладе сухоносых обезьян, вида хомо сапиенс. Но вы не могли не заметить, профессор, что это отнюдь не общее свойство обезьян. Например, три четверти ваших студентов не знают и не понимают тех формул, которым вы их учите, а ведь они точно такие же обезьяны, как и вы. Гипотеза Скиннера о научении…

Лебедев громко рассмеялся.

— Вы удивительно нахальный молодой человек,— заметил он Саше.

— А как же! — ответил мой шеф, опуская руку. — Без нахальства в нашем мире никаких денег не заработаешь, а жить как-то надо.

Профессор перестал смеяться, глядя, как Саша надкусывает свой бургер.

— Ладно,— сказал он. — Чего вам надо?

Саша прожевал кусок бургера, закусил его картофельной долькой в соусе и вытер губы салфеткой, прежде чем ответить на этот вопрос. Раньше я за ним такой обстоятельности не замечал. По своей способности есть и говорить одновременно владелец нашей конторы легко заткнёт за пояс даже попугая-монаха.

— Ида Израэлевна К…н,— ответил Саша Лебедеву, обтирая руки новой бумажной салфеткой,— наняла нас для того, чтобы мы нашли в законах и постановлениях дырку, которая позволит ей предъявить права собственности на Веснушку и вывезти её в Соединённые Штаты. Как вы сами наверняка догадываетесь, вывезти куда бы то ни было объект, находящийся за пределами нашего пространства, невозможно физически. Наша контора занимается юридическими делами особенного рода, то есть такими делами, которые связаны в том числе и с законами физики, с законами мироздания. Поэтому мы можем быть уверены, что её дело заранее обречено на провал. Совсем иное дело — права собственности на объект. Если вы не сумеете доказать, что ваша дочь Веснушка — разумное существо, то Ида Израэлевна имеет право потребовать экспертизы, которая за весьма умеренную мзду докажет уже обыкновенному российскому суду, что Ида имеет право на кусок Веснушки, а то и на всю вашу дочку целиком. Как вам такая перспектива?

— А почему вы собираетесь ей в этом помочь?! — вскипел профессор. — Это же подло! Какая вам выгода копаться в этом деле на её стороне?!

— Во-первых, я не сказал, что мы это сделаем для неё,— заметил Саша, совершенно не опасаясь вспышки профессорского гнева. — Мы только устанавливаем факты, собираем сведения, готовим пакет документов. Выводы сделают совершенно другие люди, в совершенно других инстанциях и обстоятельствах. Не нам судить сейчас об их морали. А во-вторых, Ида Израэлевна официально наняла нас для выполнения этой работы, и заплатила нам семьдесят тысяч рублей аванса.

— И за такие деньги вы готовы на всё?! — продолжал возмущаться Лебедев.

Саша отрицательно покачал головой.

— Нет,— ответил он. — За такие деньги мы готовы заняться установлением истины. А на всё мы готовы уже за другие, совершенно отдельные деньги.

— Послушайте,— твёрдо сказал профессор. — Я не знаю, кто такая Веснушка, и знать не хочу, какие там у Иды на неё имущественные права. Я Веснушку никому не отдам. И сама она от меня никуда не уйдёт, мы с ней это знаем точно. Ни за семьдесят тысяч, ни за сто. Если бы я мог с ней поговорить, она сказала бы мне точно то же самое. Это я знаю наверняка.

— Уйдёт,— вздохнул Саша. — Уйдёт она от вас, и не надейтесь. Только не к Иде, конечно.

— А куда?! — Профессор посмотрел на Сашу с ужасом.

— В дом своего мужа, естественно. — Саша снова вздохнул. — Вы же отец, вы должны понимать. Вашей дочке даже здесь, в нашем пространстве, уже около двадцати с лишним лет, по любому закону она давно совершеннолетняя. А что там творится у неё внутри, мы сейчас и понятия не имеем. Мы вообще мало что знаем о внутреннем мире женщины. Это зависит от взгляда, от точки отсчёта. Она ведь носит с собой и своё пространство, и своё время. Она пребудет сама в себе до тех пор, пока не придёт из внешнего мира некто, кто принесёт ей меру, соразмеряющую её внутренний мир и внешний, и не даст ей границы внешнего и внутреннего, а вместе с ними не даст и свободу, в том числе, конечно же, и свободу от неё самой.

— Говорите как поп,— буркнул Лебедев, совсем недовольный такой лекцией.

— Пф! — пренебрежительно фыркнул мой шеф. — Это вы ещё моего папашу не слышали! Так-то он вроде вполне вменяемый, но стоит его вывести из себя, и он начинает так шпарить по-библейски, что хоть святых выноси. А я вам просто хочу сказать, что вы, как отец, должны быть морально готовы к тому, что ваша дочка однажды соберёт чемоданы и переедет. А вы, разумеется, будете потом тетёшкать внуков и делать зятю выговоры за недостаток мужской ответственности. Таково моральное право старшего поколения, и его вас никто не лишит. Но вот держать дочь под семью замками, как это делал покойный царь Акрисий, вы морального права уже не имеете. Да и бессмысленно это. Проще уж вам тогда Иде своё отцовство продать.

— Да ни за что! — вспыхнул Лебедев. — И знайте: если вы сейчас помогаете ей меня обокрасть, то с вашей стороны это просто беспринципно!

— Нет, у нас есть принципы,— возразил Саша. — Получил семьдесят тысяч — отрабатывай. Такой вот принцип. Кстати, он универсален, как швейцарский нож. Если вы, например, тоже заинтересованы в установлении всех юридических подробностей, то платите нам тоже семьдесят штук, и вы немедленно станете нашим клиентом. Интересы, которые мы защищаем, сами по себе пока друг с другом не конфликтуют. Ну, а если вы считаете, что она… Веснушка… что она ваша собственность, а не дочь, тогда знайте сами, что вы ничуть не лучше этой Иды Израэлевны! Такой же рабовладелец и собственник, как и она!

— Нет! Для меня это память о друге!

— Друг подарил вам дочь, а не фотокарточку на память. Вы должны думать о её благе, а не о своём. Сделайте то, что можете сделать для неё, и это будет лучшим из всего, что вы могли бы сделать для Израэля Исааковича Гольденберга. Он ведь её любил, как и вы.

— Да,— признал профессор,— Веснушка не расставалась с нами обоими. Но как мне позаботиться о её благе? Ведь я не знаю, кто она. И не знаю даже точно, как она появилась. Это какое-то чудо. Как мне позаботиться о ней? И как я смогу расстаться с ней?

Лебедев горестно вздохнул.

— Не волнуйтесь,— успокоил его Саша,— это дело житейское, хоть и крайне необычное. Вы не первый отец на свете, который ничего не знает о своей родной дочери. Но расскажите хоть, как она возникла. Если это не тайна, конечно.

— Нет, не тайна. Израэль исследовал звёзды, он любил их. — Лебедев помолчал с полминуты. — Он верил почему-то, что в глубине мироздания живут, не скрываясь, иные разумные существа, совсем непохожие на нас, целые моря огня и света… Наивно, напоминает ересь Джордано Бруно, но ему это давало опору. Знаете, в отличие от меня, он был всегда одинок. Его странностей никто не выдерживал. Девяностые годы и нулевые были очень практичными годами, тогда всё измерялось деньгами, вы бы там вписались как родной. А он был не от мира сего. Деньги у него были, он не пренебрегал заработками, поддерживал свою маму, потом мою, когда она заболела. Потом я поддерживал его. А он всё возился с трубками, регистраторами, всё ловил и измерял космические лучи, раскладывал частицы на фотоны. Он, знаете, очень смеялся над идеей, что инозвёздный разум должен обязательно выходить с нами на связь, используя привычные нам модулированные радиопередачи. С таким же успехом, говорил он, мы можем приписать инопланетянам стремление летать из мира в мир на ракетных поездах. А они на самом деле давно уже передвигаются тем временем на двухосных повозках по пыльным космическим прериям.

На этом месте я внутренне содрогнулся, вспомнив космический дилижанс, на котором приковылял на Землю мой старый противник, капитан Джелато, со своими всемогущими галактическими подростками. Покойный Израэль Гольденберг явно что-то знал об устройстве мироздания, или хотя бы чувствовал больше обычного.

— Ка-ак интересно,— протянул Саша, забыв про свой бургер.

Лебедев как-то светло улыбнулся в ответ.

— Он был очень интересным человеком. Когда он умер, для меня в мире будто свет погас. А тогда он сумел и меня заразить энтузиазмом. Мы искали космические частицы сверхвысоких энергий, раскладывали их на энергетические спектры. Как-то раз у меня возникла идея: исследовать взаимодействие таких частиц со встречными пучками лептонов.

— Электронов,— добавил вдруг Саша.

Лебедев с удивлением воззрился на него.

— Откуда вы знаете? Мы ведь даже не публиковали статью…

— Элементарная логика: взаимодействие отдельной частицы с пучком фотонов хорошо изучено, и проявится почти наверняка отклонением частицы с последующим торможением и переизлучением свободного кванта энергии. Есть также вероятность распада частицы, но в таком потоке излучения вы бы почти наверняка потеряли её осколки. А нейтрино плохо вступают во взаимодействие, результат которого регистрируется ещё хуже. Следовательно, раз вы назвали именно лептоны, остаётся электрон. Он доступен, лёгок для регистрации, он имеет заряд, а следовательно, может быть разогнан даже в примитивном ускорителе из пары электромагнитных дуантов и серой пластиковой трубы для сливной канализации низкого давления…

— Откуда вы знаете про трубу? — перебил Сашу Лебедев.

— Я ничего не знаю про трубу. Но я бы сам использовал именно такую трубу, если бы мне понадобилось построить дешёвый ускоритель из подручных материалов. Вакуумный насос я бы спёр или позаимствовал прямо на работе, а почти готовые дуанты я бы украл в…

— Хватит! — потребовал Лебедев. — Скажите, на физфаке какого вуза вы учились, прежде чем бросили науку и пошли в юристы?!

Мой начальник только рассмеялся.

— Наоборот! Пока я набирал практику по конторам стряпчих и по разным присутствиям, я закончил наш политехнический университет и защитил магистерскую диссертацию по теории проектирования устойчивых систем. Так что я инженер, а не физик. Извините уж меня, дурака.

Лебедев посмотрел на него вдруг с гораздо большим теплом во взоре, чем раньше.

— А ваш друг? — спросил он про меня. — Он тоже инженер?

— Он программист. Аппаратно-программные комплексы и метрологическое обеспечение.

— Вот как,— с удивлением проговорил профессор. — А как вас обоих в юристы-то занесло? Вроде бы, получается, оба приличные люди, а вот же как…

— Это долгая история,— ответил Саша. — Но прошу поверить мне, что это не случайность. Я же с самого начала сказал, что наши дела — это дела особенного рода. И да, ваше дело тоже особенное. Мы ведь знаем, кто такая Веснушка.

— И кто же она?

— Сперва расскажите, как она появилась. Вы сами всё поймёте,— пообещал Саша.

— Послушайте, это было двадцать лет назад,— взмолился Лебедев,— и с тех пор мы с Израэлем ни дня не пропускали, обсуждая, что это такое. Мы оба сходились только в одном: это знак для нас. Вселенная нас избрала.

— Ну так как она возникла, ваша дочь?

— Мы облучили частицу, пойманную нами в детектор, встречным потоком электронов из… из той самой трубы,— сбивчиво проговорил Лебедев. — Видимо, на этот раз взаимодействие пошло не по обычному сценарию. Что-то произошло при соударении частиц, возможно, совпали какие-то их параметры — ведь распределение энергий частиц подчинено случайности. Возник, по всей вероятности, эффект резонанса, и… и…

— И,— подсказал Саша,— внезапно резонанс одноэлектронной браны локально превысил скалярную напряжённость тензора её свёртывания. Брана немедленно начала на этом участке разворачиваться в рамках многомерного континуума, оказавшись отрезана от остальных участков на длине, равной двум полным периодам волнового колебания. За пределами нашей метрики пространства-времени масса оторванного участка стала потенциально бесконечной, система замкнулась на себя, и тогда заработал второй принцип термодинамики, запустив внутри колеблющегося фронта стрелу времени, сделавшую внутренние процессы развития необратимыми, а бесконечную виртуальную массу — определённой. В этот момент, который можно сравнить с ударом стартового гонга, эдаким большим «банг!», образовалась…

— Вселенная? — воскликнул Лебедев, вскидываясь от поразившей его внезапно мысли.

— Ну да,— сказал Саша. — Конечно, вселенная. Новая вселенная, совсем непохожая на нашу. Новые формы материи, новые закономерности, и так далее. А Ида Израэлевна К…н считает, что может положить эту бесконечную и практически вечную сущность в дамский ридикюль, после чего перепродать её за большие деньги в Беркли.

— Похоже, вы правы,— промямлил профессор. — Но мне теперь нужно это переварить.

— Вы это легко переварите, в отличие от здешнего бургера. Собственно, а вы чего ожидали? Мужчины играли с материей мироздания, сущностью очевидно и однозначно женской. Пренебрегая нормами безопасности, мужчины случайно оплодотворили её. Теперь извольте нести за дочку всю ответственность, если, конечно, вы не желаете способствовать её браку. Или избавляйтесь от отцовства — тогда мы готовы помочь вам. Даже скидку сделаем.

— Браку,— Лебедев криво улыбнулся. — Способствовать браку со вселенной. Кто бы, интересно, мог хотя бы в принципе вступить в такой брак?

— Я,— сказал Саша.

— Вы? Вот как? Но… как?

— Если на это будет выражено обоюдное желание, моё и её, то нам не потребуется даже собрания богов, чтобы зарегистрировать наш брак. Достаточно лишь словесного оформления. Сложнее с российским законодательством, но так как ваша дочь уже явно совершеннолетняя, то и на этот случай мы что-нибудь придумаем. На то мы и нужны, крючкотворы и стряпчие.

Лебедев откровенно смутился.

— Нет, я не про то. Если это вселенная, то что вы будете с ней делать? В браке?

— Странный вопрос,— заметил на это Саша. — Вы же сами женаты, и у вас есть дети. Что мужчина делает со своей женой? Он любит её. Отмечу, что я не делаю здесь разделения на духовную любовь и физическую. С моей точки зрения, тот, кто разделяет эти два чувства, пошляк и ханжа, достойный последователь платоновско-плотиновской философии, которая погубила Европу и довела западную цивилизацию до фашизма.

— И как вы собираетесь физически любить мою Веснуш… гм… целую вселенную?!

— О, будьте уверены, у меня есть множество идей на этот счёт. А будет ещё больше: я, знаете ли, довольно изобретателен! Или вы жаждете подробностей? Вообще-то в разговоре с посторонними людьми это может квалифицироваться как извращение, но вы, я надеюсь, мой будущий тесть, и я вам по секрету…

— Да чёрт возьми! Вы издеваетесь надо мной, что ли?!

— Нет, конечно, нет. Дело в том, что я-то вижу вашу дочь. Я могу поговорить с ней — если, конечно, вы мне это позволите. И я тогда могу узнать, согласна ли она на брак со мной. Если да, то я стану ей мужем, верным и любящим, а она станет моей заботливой и верной женой. Тогда, очевидно, я спасу её от Беркли. Если же я ей не нужен, а это вполне возможно, то я и тогда спасу её от Беркли — но не для вас, а для того, кто станет её супругом. Ну, а если уж вы хотите изобрести любой предлог, чтобы посоперничать с Идой и стать владельцем Веснушки вместо того, чтобы быть её родственником — тогда, если вы желаете иметь нас вашими помощниками, прошу вас приготовить пятьдесят тысяч рублей к оплате наших услуг авансом.

— Вы можете… говорить с ней? — Профессор чуть не задохнулся.

— Конечно. Вы разрешите мне сделать это?

Дождавшись ответного кивка, Саша протянул руку к запястью Лебедева. В полумраке веранды стало видно, как Сашина фигура вдруг внезапно засияла тонким ореолом призрачного, едва заметного свечения.

— Ого,— заметил удивлённый профессор,— да у вас нимб. Кто же вы такой?

— Это не нимб,— возразил Саша. — Это свечение Черенкова.

— Тормозное свечение ядерных частиц?! Помилуйте! Какая же тут доза радиации?!

— Неопасная,— успокоил мой начальник. — Это альфа-частицы, остаток первородной материи другой вселенной. Они мгновенно тормозятся о реальность нашего мира, не причиняя вреда. Просто их там пока ещё слишком много, они ищут выход и находят его. Помните же, как было сказано: «И сочетались нуклоны за счёт сложного обменного взаимодействия, производного от сильного, и соединялись по двое, по трое, по четыре. По четыре же, в альфа-частицы, им было лучше всего соединяться. И увидел Он, что в альфа-частицы соединилась четверть всех нуклонов по массе, остальные же остались свободными».

— Про кого, интересно знать, это было тут сказано — «Он»? — прищурился Лебедев.

— Получается, что про вас. Израэль Исаакович, к сожалению, пока что не дожил до этой интересной стадии взросления вашей дочки. Хотя это ещё как посмотреть… Впрочем, это тема для отдельного разговора.

Сияние угасло, и вовремя: на нас уже начинали пялиться из-за соседних столиков. Впрочем, жителям Академгородка явно доводилось видеть и не такое — люди быстро вернулись к еде.

— Всё,— сказал Саша. — Мы поговорили. Ваша дочь, профессор, оказала мне честь и изъявила согласие стать моей. Я сказал ей, что речь идёт о замужестве, но брак для неё пока что слишком сложная концепция, и поэтому формулу «стать моей женой» я пока опускаю. Всё же формально я должен был просить у вас руки вашей дочери, но, по причине отсутствия таковой на данный момент, я пока что попрошу у вас исключительно вашу руку.

Профессор Лебедев поднёс левое запястье к протянутой руке Саши, и мы все увидели, как яркое цветное пятнышко соскользнуло с руки профессора. Описав короткую дугу, оно легло в левую ладонь Саши и уютно устроилось там, явно не собираясь никуда больше.

— Видите? — спросил Саша замирающим от восторга голосом. — Она согласна! Согласна!

Судьба хорошей девочки

Несмотря на все Сашины восторги, профессор Лебедев остался преисполнен подозрений.

— А вдруг вы всё это сделали только для того, чтобы похитить мою девочку и отдать Иде?

Саша только хмыкал в ответ на такое предположение.

— Вы переоцениваете мои криминальные таланты. Как вы это себе представляете? Ида крала-крала, не украла. Пиндосы крали-крали, не украли. Саша прибежал, чем-то помахал… тут-то и кранты пришли красной девице!

Договорились на том, что Саша изобретёт какой-нибудь способ дать профессору поговорить с его дочкой, прежде чем Лебедев окончательно даст добро на регистрацию и консуммацию священного брака. Регистрироваться решили в пританейском суде, так как наш городской дворец бракосочетаний мог начать задавать неудобные вопросы, а молодая вселенная к тому же не считалась пока что гражданкой Российской Федерации.

— Как мы вообще будем оформлять это дело документально? — тревожился профессор.

— Положитесь на могущество Создателя,— успокаивал Саша будущего тестя. — Творец в своём благом всеведении всегда знает точно, кому и сколько надо забашлять, чтобы все документы были должным образом оформлены.

— А это будет законно? — спрашивал с новой тревогой у Саши Лебедев, особо налегая на слово «законно».

— Это будет законно,— уверенно отвечал Саша, налегая, в свою очередь, на слово «будет». — Что вы так тревожитесь? Мы же юристы. И брак оформим как надо, и ипотеку возьмём, и материнский капитал нам пусть выплачивают на три первых сверхцивилизации. Правила есть правила, там для вселенной исключений не предусмотрено. Но, конечно же, за денежки придётся нам подраться. Просто так нам никто денег не даст,— задумчиво прибавил мой шеф. — Раньше нам никогда просто так денег не давали, во всяком случае.

Видимо, Саша всё-таки ухитрился потрясти профессорское воображение. Впрочем, быть может, он Лебедева просто заболтал. Профессор любезно проводил нас до маршрутки и очень просил как можно скорее изыскать для него возможность поговорить с его ненаглядной Веснушкой. Мы устроились в салоне микроавтобуса, профессор помахал нам рукой, и мы пустились в обратный путь из Академгородка, увозя с собой Сашин предмет обожания.

— Ну что,— сказал я весело. — А теперь давай правду.

Саша воззрился на меня с недоумением.

— Какую тебе правду? — спросил он.

— Что ты там на самом деле проворачиваешь? Я хочу знать, какая операция нам предстоит.

— Да какая там операция! — Мой начальник отмахнулся от моих предположений, как от осенней паутины. — Ты только подумай, что я приобрёл! И я ей понравился, ты же видишь, понравился! Она связалась со мной, она согласилась покинуть отца, а ведь я провёл только ничтожный миг, всего несколько тысяч лет, в её огненных глубинах. Ах! Я всё думаю и думаю об этом мгновении, я возвращаюсь к нему мыслями каждую секунду, и я…

— Саша! — сказал я строго. — Если ты немедленно не заговоришь по-человечески, то можешь сразу списать из моей ближайшей получки пятьдесят тысяч, потому что я вот реально съезжу сейчас тебе по морде. У нас контракт с Идой. Ты можешь сказать нормальным русским языком, что мне делать дальше?

Но Саша не мог мне ответить ничего разумного. То ли на некоторых детях Создателя природа по временам отдыхает, то ли слова «любовь» и «логика» потому и начинаются с одной буквы, чтобы взаимно конкурировать за одну и ту же ячейку в мыслительном процессе, но только возвращаться в объятия суровой реальности Саша нипочём не хотел. Речь его состояла из нетипичных для него высказываний на разных иностранных языках, невнятных просьб о помощи, а также всяких видов непоследовательного космогонического и эротического бреда.

На Речном вокзале, где мы вышли из маршрутки, я так отчаялся, что погнал Сашу пинками в троллейбус, шедший прямиком до самого его дома.

— Иди проспись, избранник мирозданья. Утро вечера мудренее. А до завтра мы уж как-нибудь придумаем, что дальше делать.

Саша покорно упаковался в троллейбус, продолжая, к удовольствию досужих острословов, с полуоткрытым от нежности ртом разглядывать собственную левую руку. Я помахал ему и пешком пошёл к себе, на Ленинградскую.

Дома меня ждала Марина.

— Что случилось, родной мой? Да на тебе лица нет!

— Поклянись, что никому ни слова,— мрачно потребовал я.

— Да чтоб мне нимфа Стикса в заварочный чайник с утра нагадила, если я вдруг…

— Ладно, ладно,— перебил я, сдерживая позывы дрожи и опускаясь на широкий кухонный диван. — Сашка влюбился!

— Ох ты, да ну! А в кого?!

Марина в долю секунды оказалась у меня на коленках. Её глаза смотрели на меня в упор с требовательным вопросом.

— Ну, она вселенная,— сказал я, не подобрав никакой лучшей формулировки. — И ещё она еврейка наполовину. У неё два отца.

— Ух! — восхищённо выдохнула Марина. — Красивая, наверное?

­— Саша говорит, красивая. А мне её не видно. Пока, во всяком случае.

— Зашибись,— простонала моя невеста, пребывая от таких новостей на пороге экстаза.

Я хотел ещё что-нибудь добавить, но она некоторое время не давала мне больше говорить.

Потом я занялся домашними делами, а Марина убежала в кухню и принялась там возиться с кастрюлями. Орудуя попеременно пылесосом и отпаривателем, я наводил порядок в жилой комнате, а сам тем временем размышлял над нашими непростыми проблемами.

Итак, Саша встрял. Нет, я ничего не имел против его выбора. Мне не дано видеть красоту других вселенных, но раз мой друг,— будем называть вещи прямо своими именами, Саша мне не только начальник,— так вот, раз мой друг избрал себе женщину по душе, и это не моя женщина, то я обязан довериться его выбору и помогать ему во всём. Здесь у меня сомнений не было. Саша был в своём праве. Но вот дальше его права вдруг кончались, и начиналась зыбкая почва юридических реалий, в которых мой друг и коллега рисковал в два счёта утонуть.

В самом деле: Саша, ведомый то ли жадностью, то ли каким-то случайным импульсом, взял с Иды Израэлевны К…н семьдесят тысяч рублей в оплату наших услуг. Да, формально мы не обещали сделать ничего, кроме прояснения правового статуса того объекта, на который претендовала Ида, и подготовки соответствующих необходимых бумаг на случай, если она обратилась бы с иском в судебные инстанции.

Но получилось так, что Сашина внезапная страсть не просто всё запутала. Она ухудшила, и ухудшила существенно, юридическое положение нашей клиентки. Как бы ни была неприятна мне лично Ида Израэлевна с её пышными формами, но марать из-за неё честь и репутацию фирмы, на мой взгляд, совсем не следовало. По крайней мере, можно было бы проявить ювелирную точность, шаг за шагом высвобождая дочку двух профессоров из объятий нежеланного родства с Идой, а уже потом, по завершении дела, Саша мог хоть на лимузине к ней ехать и делать предложение руки и сердца, завалив её миллионом алых роз. А он попёр буром, и в итоге мы, конечно же, обделались. На месте любого нашего будущего клиента я бы после такого позора не доверил нашей конторе не только своих юридических дел — я даже свои грязные ботинки у нашего порога не рисковал бы оставить!

Нет, не зря врачи, приносившие клятву Гиппократа, клялись в былые времена: «В какой бы дом я ни вошёл, я войду туда для пользы больного, будучи далёк от всякого намеренного, неправедного и пагубного, особенно от любовных дел с женщинами и мужчинами, свободными и рабами». Сейчас, конечно, врачи такой клятвы не дают и про любовные дела не упоминают, но нам, юристам, нечто подобное не помешало бы. Саша, например, вообще несколько пренебрежительно и нигилистически относится к вопросам общественной морали. Несколько раз он буквально подталкивал меня в объятия посторонних женщин, отправляя на миссии с контрацептивными средствами в арсенале. А когда у нас возникла необходимость убить драконицу, он чуть ли не обманом заставил меня сделать это при помощи обыкновенного игрового джойстика, активировавшего собранное им на дому атомное устройство. Благодаря Сашиным интригам, из беспристрастного следователя, собирателя фактов, я в одночасье стал убийцей, пусть и убийцей чудовища. Не говоря уже о том, что самостоятельная сборка атомного оружия тоже запрещена международными конвенциями и преследуется по закону…

Чем больше я мыл потолок и окна, тем сильнее я злился на своего беспринципного шефа.

Тем временем к нам с Мариной пришла в гости Звенза, наша знакомая инопланетянка, которая работает теперь манекенщицей на местной фабрике готового платья. На людей там не шьют принципиально, а вот на Звензе вся их продукция сидит как на богине, которой Звенза, в принципе, некоторое время назад рассчитывала стать. По некоторым причинам Звенза очень привязана ко мне, а с Мариной они просто лучшие подруги. Расцеловав меня, прекрасная гостья с другой планеты убежала на кухню, где вскоре раздался щебет и взрывы смеха.

— Да не может быть! — пищала от восторга Звенза.

— Точно тебе говорю! — отвечала ей Марина. — Только не вздумай никому проболтаться!

— Чтоб меня главный штаб на нижние деки на стажировку отправил, если проговорюсь! — в свою очередь клятвенным тоном обещала Звенза.

Я чуть не сплюнул от безнадёги. Воистину: что знают двое — то знают все!

Когда я покончил с уборкой, вынес мусор и сходил в магазин за сливочным маслом, Марина со Звензой принялись готовить. Точнее, Марина готовила, а Звенза занималась тем, что у неё называется «помогать» — то есть, выхватывала поочерёдно ловкими лапками разную утварь из рук у Марины и спрашивала, что это такое Марина делает и для чего предназначен тот или иной предмет. Воистину, из Звензы мог рано или поздно выйти отличный этнограф. Я уже читал её «Сравнительные очерки мотивов граффити для первых и вторых этажей подъездов многоэтажных жилых домов», которые она рассчитывала опубликовать в «Цивилизационном художественном вестнике» у себя дома. Монография получалась довольно увесистой.

Остаток вечера я провёл в чуть улучшившемся настроении. Мы ели курицу, варёную под вакуумом с имбирём и травами, пили чай и играли на музыкальных инструментах. Звенза читала мою книжку про то, как мы с Сашей спасали рыбного бога Вителлия от одиночества и пьянства, и почему-то плакала. Марина показывала нам свою курсовую — на днях наступал роковой миг защиты. Потом мы обсуждали нашу с Мариной свадьбу, на которой Звенза должна была выступать свидетельницей — для этой цели у неё уже были все необходимые документы. Инопланетяне, сотоварищи Звензы по несчастью, застрявшие на Земле из-за поломки космического дилижанса и вынужденные теперь зарабатывать подсобными рабочими на частной хлебопекарне, тоже все до единого изъявляли желание посетить свадебную церемонию. Лично я был не против. Некоторым из моих родственников не мешало бы лично пообщаться с разными странными субъектами, с которыми я теперь имею дело ежедневно.

Но как бы я ни пытался расслабиться в кругу семейных удовольствий, Сашины дела продолжали волновать меня и заботить. Так что когда Звенза, поцеловав и обняв меня на прощание, с сожалением скрылась за дверьми нашей квартиры, я, видимо, выглядел крепко потёртым. Моя невеста обняла меня и снова усадила на диванчик в кухне, крепко прижавшись ко мне всем телом.

— Ну, что ты такой грустный? Звензочка расстроила чем-то?

— Да нет, всё из-за Саши расстраиваюсь,— ответил я. — Из-за этой его неожиданной влюблённости он, похоже, голову совсем потерял. Мы вляпались!

Я рассказал Марине про то, как мы взяли деньги, а потом не стали работать в интересах клиента, потому что Саше внезапно вставил под сердце стрелу какой-то пролётный купидон.

— Ну и не беспокойся,— посоветовала моя девушка. — Саша умный, умнее нас с тобой. Саша выкрутится. Как лампочка из патрона.

— Ты его не видела сейчас,— возразил я. — Он совсем потерялся, несёт ерунду, говорит невпопад, будто пьяненький. Я боюсь, он ещё что-нибудь натворить может. Ему бы сейчас в отпуск, недельки на две. А уж что с ним будет, когда клиенты поднимут скандал… — я тяжко вздохнул на манер Саши, представив себе это зрелище.

— Знаешь,— сказала Марина,— а давай мы тогда выплатим за него неустойку. Вряд ли она там огромная, а у нас кое-какие деньги как раз отложены на свадьбу.

Я задумался.

— Кстати, это метод,— сказал я. — Только тогда уж проще кредит взять и неустойку проплатить, а свадьба есть свадьба. Если я там хоть что-то не так сделаю, мама моя с нас живых точно не слезет.

— Твою маму я беру на себя,— решительно заявила Марина. — Тут главное, чтобы она не узнала, что мы с тобой срочно платим за Сашину любовь. Ну, и за твою карьеру, разумеется.

Мне оставалось только пожать плечами.

— Зная свою маму, я уверен, что она довольно быстро выудит из нас эту информацию. Уж если ты поклялась Стиксом, а потом рассказала всё Звензе, то…

— Что это я такое рассказала Звензе?! — очень натурально удивилась Марина.

Я усмехнулся.

— Думаешь, я не слышал? «Только никому не говори! Да чтоб меня на нижние деки…»

— А, ты про это! А Саша тут при чём?

— В смысле?

— Я ей не про Сашу говорила. Хотя я тут всё равно неправа,— Марина пригорюнилась,— надо сперва было тебе рассказывать, но ты пришёл такой мрачный, точно ты прямо громом сейчас кого-нибудь поразишь. Я и не удержалась, рассказала Звензочке. Ты уж прости, родной мой, женские мои страхи. Ну вот, смотри.

Она вынула из-под мойки маленькую пластмассовую коробочку, в которой лежал продолговатый предмет, похожий на пластиковый белый термометр.

— Видишь? — Она осторожно, не давая предмет мне в руки, поднесла его к моим глазам.

Я долго всматривался в незнакомую штуковину, пытаясь сообразить, что это и для чего, а когда сообразил, то мог только сглотнуть от накатившего на меня букета странных ощущений.

— Две… полоски? Тест на беременность!

— Да! — подтвердила Марина, сияя. — Разве это не чудесно?

— Э… А как это произошло?

Сияние Марины слегка потухло.

— Ну как… Я думала, ты знаешь, как это происходит…

— Я имел в виду, что мы вроде бы старались быть осторожными.

— Обычно да. Но, возможно, в тот раз, на шифоньере, что-то пошло не так. А ты не рад?

Я задумался.

— Жизнь меня не научила, как к этому относиться. У тебя магистратура на следующий год.

— Год пропущу, эка невидаль! Но если ты считаешь, что нам ещё рано, то не поздно принять меры…

— Да нет, нормально вполне,— успокоил я Марину. — Просто только в дебильной рекламе мужчина прямо пузырится и лопается от счастья, когда узнаёт, что в первый раз станет отцом. На самом деле, это просто важная часть жизни, и её надо теперь разумно и хорошо устроить. А так, конечно же, хорошо, что это случилось. Я очень рад.

— Ой, а правда?! — Марина прижалась ко мне ещё теснее.

— Конечно. Как тут не радоваться! И мои родители будут рады, и твои, я думаю, тоже. Просто и забот прибавляется, и тревоги всякие новые возникают, вот и создаётся внешнее впечатление, будто радость как-то затёрта. А так конечно…

Она поцеловала меня.

— Ты будешь очень хорошим отцом, я знаю. А ещё я знаю — я никогда тебе не скажу, как говорят разные дуры: «Это мой ребёнок, мои дети!». Это будет твой ребёнок. Потомок живого бога. У него будет отец, мужчина, герой и драконоборец. И я всегда, всегда, пока я жива, буду это помнить и знать. Пожалуйста, не сомневайся во мне.

— Я и не сомневаюсь,— ответил я, в свою очередь, крепко обнимая Марину.

Вся эта история, надо сказать, меня порадовала, но зато вызвала волну новых забот и тревог, а у меня и так хватало того и другого в жизни. В результате, я как-то быстро и бессистемно уснул, а проснулся наутро со страшной головной болью и с ощущением, что постарел как минимум лет на пятьдесят. Впрочем, Саша, по его утверждению, проведший тысячелетия в заповедных пространствах своей новой подружки, наверняка мог дать мне сто очков форы в вопросах психологического старения.

С утра я не забыл, конечно, успокоить и обнять Марину, убедив её, что всё будет и дальше устраиваться в самом наилучшем виде. И в самом деле, дети — забота, не беда. Мы оба были окружены любящей семьёй и верными друзьями, были молоды и здоровы, и рождение ребёнка именно в таких условиях представлялось мне делом достаточно своевременным. Марина безоговорочно доверялась моему мнению; кроме того, её явно радовала роль будущей мамы. Расцеловав меня и авансом назвав меня самым лучшим мужем на свете, она отправилась готовить яичницу с домашними анчоусами из хамсы, солёный чай с маслом и американский хлеб — мой типичный завтрак перед работой. Только тут, приводя поутру в порядок нашу комнату, я вспомнил про Сашу и его проблемы, и дневной свет для меня вновь начал меркнуть.

— Ладно,— сказал я. — В самом деле, возьмём кредит. Вытащим Сашу из этой истории. В конце концов, это ещё и моя работа, на которой к тому же стабильно платят.

Марина только посмеялась.

— Ты бы вытаскивал Сашу, даже если бы не имел с этого ничего, кроме проблем. И он тебя, кстати, тоже. Не обманывайте себя и друг друга, всем ясно, что ваше напускное скупердяйство распространяется только на клиентов. И то не на всех. Ты же бог. И это правильно.

— Я бог потому, что так написано в моей должностной инструкции,— напомнил я.

— Нет, Костя. Ты был богом задолго до того, как встретился с Сашей. Мы не раз уже говорили про это. И не только я тебе говорила про это. Лесной дух Аранлик тоже так считал, и Звенза тоже так считает, и Саша, я уверена, тоже распознал в тебе ту же силу. Бог — это не право рождения, не сверхъестественная сила, бог — это прежде всего отношения с миром. Ты не равнодушен к мирозданию, ты не делишь всю вселенную на «это моё» и «мне наплевать». Ты не выстроил для себя границы, до которых должна простираться твоя благая воля, а изливаешь её там и тогда, где и когда считаешь нужным. Это и есть признаки божества: уметь сказать и сделать так, чтобы что-то в окружающем мире было не просто твоим, а было тобой. Как твои руки, как твоё тело, как твоя любимая, в конце концов. — Марина густо покраснела.

— Ладно, ладно. Пока что вся моя божественная благодать говорит, что придётся брать кредиты, да ещё и выдерживать большой скандал с умной и нахальной клиенткой. Очень мило!

— Подумаешь, кредиты! Отработаем. А что до скандала, то под твоей божественной защитой находятся сейчас вовсе не интересы клиентки, как я поняла. Ты защищаешь совсем другие вещи — свою работу, репутацию компании, Сашину честь. А это многого стоит, это стоит больше, чем ежемесячные выплаты по кредиту. Так что на истерики клиентки ты можешь смело наплевать. Пей лучше чай, не беспокойся о глупостях.

Она открыла крышку заварочного чайника, плюхнула туда молоко, соль и масло, разлила по чашкам этот напиток богов и решительно отпила глоток. Лицо её вдруг скривилось от трудно передаваемого отвращения. Мне показалось, что Марина обожглась, но тут она сделала предупреждающий жест рукой и, неся в руках чайник и обе чашки, скрылась в ванной комнате. Послышался шум унитаза, а вслед за ним громкий плеск текущей водяной струи.

Я налил чистой воды в стакан и последовал за Мариной.

— Что случилось? Тошнит от беременности?

Марина, наклонившись над раковиной, тщательно драила наш заварочный чайник злобным хлористым отбеливателем.

— Нет, всё в порядке. Просто чай показался мне испорченным. Должно быть, ты вчера купил прогорклое масло…

— Я ел с этим маслом тосты, оно в порядке,— возразил я.

— Значит, прогоркла наша заварка в плитках. Пора её выкинуть. Да там и осталось-то полторы плитки, новую купим. И вообще, жара уже скоро начинается,— прибавила Марина,— хватит этот чай дуть вёдрами, пора переходить на айран. А то растолстеем.

Я только плечами пожал. Столько всего случилось, а тут ещё и перспектива лишиться своего любимого напитка! Положительно, даже самые мелкие проблемы имеют странное свойство налипать одна на другую, образуя постепенно сущий снежный ком из неприятностей.

В продолжающемся расстройстве чувств я поехал на работу, рассчитывая застать там столь же раздрызганного Сашу и выслушать от него новую порцию его любовно-космогонических восторгов. К моему удивлению, Саша выглядел совершенно как обычно. Он был подтянут, собран и гладко выбрит, как военный перед штабным совещанием. Кроме того, Саша сменил свой обычный белый свитер на гавайку с короткими рукавами, дававшими возможность отлично видеть пятно иномирового света на его левом предплечье, у самого локтевого сгиба.

Саша и наша делопроизводительница тётя Таня сердечно поздоровались со мной.

— Что-то хреново выглядишь,— заметил мне мой начальник. — Неприятности у тебя?

— Да у нас у всех неприятности, насколько я помню,— ответил я. — Всё-таки подвели мы клиентку, похоже. А семьдесят тысяч мы с неё уже взяли.

Саша откинулся в своём кресле, снял тёмные очки и блаженно зажмурился.

— Ах, ты про это,— сказал он. — Ну, можешь расслабиться. Я уже и сам понял, что клиента кидать нехорошо. Был неправ, исправляюсь!

Я уставился на него.

— Ты чего там вдруг ещё удумал?

— Ничего особенного,— самым легкомысленным тоном ответил шеф. — Восстановим, так сказать, статус кво. У Иды Израэлевны К…н есть все права на эту штуковину,— он показал на пятно в форме иероглифа,— ну, а я, как человек, получивший от профессора Лебедева эксклюзивные права на его часть этого замечательного космического феномена, с радостью переуступлю эти права Иде. Дело будет закрыто, и мы возьмём с клиентки за его решение,— тут Сашин голос стал особенно мечтательным,— восемнадцать миллионов двести тысяч рублей чистыми деньгами, после вычета всех налогов и пошлин. Как тебе такое, коллега?!

Я подумал, как мне такое, и пришёл к выводу, что Саша рехнулся с концами.

— Послушай,— сказал я ему,— но ведь ты мне только вчера заливал минут сорок…

— Тётя Таня,— резко прервал меня вдруг Саша, поднимая руку. — У меня к вам есть немедленное и срочное поручение. Пожалуйста, поезжайте в любой торговый центр по вашему выбору, и купите там два комплекта одежды. Во-первых, мужской приличный костюм, пиджачную пару серого цвета в вертикальную полоску, тёмно-синий галстук, штаны, сорочку кремового или очень светлого оранжевого оттенка. Размер пятьдесят шестой, рост сто семьдесят восемь. Пусть там же и подрубят, если нужно. Нижнее бельё: трусы или боксеры, майка-алкоголичка. Оксфорды сорок третьего размера, носки, брючный ремень, булавку для галстука, простые запонки, если они понадобятся к пиджаку. Обязательно — стрелочные наручные часы, хотя бы «Касио». Во-вторых, всю необходимую женскую одежду, примерно на вашу фигуру, но на два размера больше. Сорок восемь вместо сорок шестого. А рост подбирайте сто шестьдесят четыре вместо ваших ста семидесяти двух. Чашечки бюстгальтера — тоже на размер больше, и обхват грудной клетки плюс четыре сантиметра. Размер обуви тридцать седьмой. Бижутерия и аксессуары на ваш выбор, сумочка пока что не нужна. Цвета светлые, можно даже что-то легкомысленное, ситчик в цветочек, условно говоря, но только хорошего качества. Этот вопрос я могу доверить только вам. Возьмите деньги, если не хватит — доплатите, пожалуйста, и я вам всё немедленно отдам. Жду вас не позже часа дня с покупками. И ещё: купите, пожалуйста, пару хороших пледов и пару синтетических подушек семьдесят на семьдесят. Всё запомнили?

Я вздрогнул; мужчину с подобными характеристиками я, пожалуй, припомнить не смог бы, а вот указанными параметрами женской фигуры точно могла бы похвастаться Ида Израэлевна К…н. Вот только сорок восьмой размер ей льстил. Я бы дал Иде навскидку размер пятьдесят четыре, ну, может, пятьдесят два. Пока Саша отсчитывал купюры, я мучился сомнениями — сказать Саше про ошибку в его глазомере, или не говорить. В конце концов, я решил не говорить ничего. Мне и без того хватало проблем, а увидеть Иду в обтяжечку я бы, пожалуй, в любом случае не отказался.

Задумчиво улыбаясь уголками рта, тётя Таня накинула лёгкий плащик, взяла деньги и ушла. Я восхищённо смотрел ей вслед, любуясь на её точёную фигурку, пока тётя Таня не скрылась за дверью офиса.

— Ну вот,— сказал Саша удовлетворённо. — Теперь можешь говорить. Пара часов у нас есть, чтобы я мог выслушать все твои душевные излияния. Давай, начинай нудеть!

Я искренне обиделся.

— Ах ты… Я ночь не спал, всё думали с Мариной, как тебя вытащить, а ты…

— И как, придумали? — В глазах у Саши заплясали весёлые искорки.

— Да. Хотели кредит брать, чтобы твою неустойку по контракту покрыть. Представь вот!

— Не представляю,— заявил Саша. — Вот зачем тебе это вдруг понадобилось? Своих проблем мало, что ли? Ещё и Марину втравил в это дело.

— А кто вчера смотрел глазами печального спаниеля и бормотал «Спаси, Костя!»?

— Во-первых, не «спаси», а «помоги», это ведь совсем разные вещи. Во-вторых, это я тебя вчера просил о помощи. Причём это для тебя было вчера, а я, как ты знаешь, провёл едва ли не миллионы лет в объятиях новорождённой вселенной. Это было прекрасно, но, знаешь ли… это ещё не всё. Мужчина должен жить делами, а не одними только объятиями. Времена «Гэндзи-моногатари» давно прошли, и это хорошо.

Я смотрел на него с ужасом.

— Ты решил продать… Веснушку? Иде?!

Саша кивнул, мельком посмотрев на свою руку с разноцветным пятнышком на ней.

— Да,— просто ответил он. — Я решил продать Веснушку Иде.

Я встал, подошёл к Саше и навис над ним, опираясь на кулаки.

— Ты совсем конченый? — спросил я мрачно. — Ты реально уже готов на всё ради денег?

Он снова покачал головой, на этот раз — жестом отрицания.

— Нет, Костя. Не ради денег. А ради очень приличных денег. Почувствуй разницу.

— Да что, чёрт побери, у вас там вышло такое?! — взревел я белугой, позабыв разом и о субординации, и обо всяких правилах приличия, и даже о том, что нас могли услышать наши тихие соседи-армяне в своём уютном магазинчике.

— Не кричи,— попросил Саша. — Что ты вдруг переживаешь? Тебе-то зачем Веснушка?

— Да мне не Веснушка,— крикнул я,— мне ты нужен! Что с тобой происходит такое?!

Он посмотрел на меня, потом надел очки и глубоко выдохнул.

— Всё со мной в порядке, Костя,— сказал он. — Я сейчас совершенно как обычно. Не возмущайся прежде времени, ты ведь не ходил моими путями, и не знаешь, что сделало меня таким, каким я стал теперь. Ты же сам видишь: ты выглядишь измочаленным и уставшим, а я свежий, бодрый и вроде бы говорю вполне адекватно. Со мной всё будет хорошо. Я сто раз говорил нашим клиентам, неоднократно говорил тебе, что всё у вас у всех будет хорошо, отлично, замечательно, полный ажур и контражур. И так и было ведь, правда? А теперь,— прибавил он, как-то неуклюже улыбнувшись,— я это говорю сам себе. Почему ты мне не веришь, Костя?!

— Потому что не хочу видеть тебя несчастным! — ляпнул я.

— Но я не… — начал возражать Саша, но тут у него принялся трезвонить на столе смартфон, и мой начальник отвлёкся.

— Да, Ваня, слушаю тебя. Уехал папа, да? Эх, жалко. Ну, ладно, без него обойдёмся. Привези, будь другом, к нам в офис два ростовых манекена, женский и мужской. И ещё два бруска баллистического геля. Саблю папа оставил? Тоже отлично, саблю тоже вези. Я буду прямо тут. Скоро ко мне одна клиентка приедет, продам ей тут одну занятную штуковину, а там и дело с концом, авось развяжемся с нею. Да, Костя здесь. Нехорошо ему, похоже. Ну, пораньше приезжай. И на Иду заодно посмотришь, скажешь мне своё медицинское мнение, прав я или нет. А что главврач? Почему главврач? А ты скажи, что не царское это дело, в этом месте ковыряться. Дашь команду, ординаторы зашьют. Наглухо. А ты сюда езжай, примерять будем. Вот и хорошо. Жду. Спасибо, Ваня!

Он дал отбой связи, посмотрел на меня.

— Брат тебе привет передаёт, выражает сочувствие. Что у тебя случилось-то?!

— Марина беременна,— объяснил я.

Саша заулыбался.

— Сохранять решили? Ну, поздравляю тогда. Ожидай прибавки — и в семье, и в получке. Хорошее дело. Тебе в Марине, сам понимаешь, сомневаться не приходится, ну, а дети у тебя будут, конечно же, самые что ни на есть необычные, все как есть в папу. Готовься воспитывать богов и героев!

— А если девочки родятся? — усомнился я.

— Ну, будешь воспитывать богинь и героинь, делов-то! — Саша только носом повёл на такое предположение. — Как по мне, так твоё сомнение здорово пахнет сексизмом.

Где-то на этом месте я понял, что совершенно успокоился. Что бы ни задумал Саша, это был прежний Саша, а не вчерашний человек, полностью растаявший от внезапного чувства. Конечно же, в этой истории меня беспокоили и судьба Веснушки, и чувства профессора Лебедева, и то, что же случилось с самим Сашей, за одну ночь превратившегося из влюблённого тюфяка обратно в расчётливого и нахального выжигу. Но теперь я понимал, что это беспокойство касается не меня одного, что я могу и должен довериться вновь своему другу, страдавшему, как я уже писал ранее, некоторой эксцентричностью мышления, свойственной героям детективных драм.

Герой детективной драмы тем временем явно размышлял о чём-то. Я прямо спросил, о чём.

— Как ты считаешь,— поинтересовался у меня Саша, снова стаскивая коричневые очки,— как именно Ида ухитрилась продать Веснушку в Беркли?

Я развёл руками, возвращаясь за свой рабочий стол с качающейся ножкой.

— Не понимаю вопроса. Ну, приезжала туда, показала фото, сказала, что вот и вот, покупайте, мол…

— Ты всё-таки думаешь, она знает, что такое Веснушка? Или ты думаешь, что это знают в Беркли? Откуда бы им это знать?

— А тебе? — ответил я вопросом на вопрос, ожидая взрыва досадливой иронии.

Вместо этого Саша посмотрел на меня очень серьёзно.

— Я думаю, им неоткуда это знать,— ответил он. — Ни Иде, ни американским физикам. Напомню тебе ещё раз: новая вселенная, это законное дитя вдохновенного русского космизма и упрямой еврейской изобретательности, вообще никак не связана с нашим родным миром. Связь только в том, что она состоит из материи, а вся материя мироздания едина и подчиняется единым диалектическим законам исторического развития. Но на этом сходство нашего мира и её внутреннего мира полностью исчерпывается. У нас и у неё разное пространство, разное время, разная метрика зарядов и ускорений, и вся вот эта прочая физическая дребедень тоже совершенно разная. Иначе говоря, наблюдать её существование из нашей вселенной никак невозможно, если не выполнить предварительно целый ряд условий синхронизации, причём с обеих сторон.

— Но ты же её видишь.

— В том-то и дело, что я её вижу. Но, во-первых, я её вижу потому, что я её люблю, а любовь — это ведь не просто обнимашки. Это стремление к гармонии противоположных начал, на грани слияния которых рождается из их синтеза новое движение в новых формах, то есть, это та самая общность законов диалектического материализма, которая проявляется в такой форме.

— Ого! — сказал я. — Новое слово в философии.

— Это как раз очень старое. Новое — это попытка разделить, расчленить эти начала, подчинить одно другому или отнять одну категорию у всей совокупности явлений, оскопив и выхолостив одну из самых сложных вещей в мироздании. Ну, ладно, это слишком уж научный разговор. А во-вторых, ты не забывай, что я, как и всякий советский ребёнок, не раз пропадал целыми часами у папы на работе. Я видел, как вселенные выглядят извне. Это очень своеобразный опыт — смотреть извне на вселенную. Поэтому я сразу увидел, что Веснушка — это просто метка, случайное напоминание в нашей конфигурации пространства и времени, что где-то существует ещё иное пространство, отличное от нашего. И вот,— он коснулся пятнышка на предплечье,— поэтому человек, не видевший никогда ничего подобного раньше, вряд ли смог бы опознать по образу Веснушки существование и облик целой новой вселенной. Я уверен, что Ида его тоже не опознавала. Если бы опознала, это был бы совсем другой разговор. И не она ехала бы в университет Беркли, а, например, весь университет Беркли ехал бы к ней. Эта девица не умеет довольствоваться малой толикой, ей подавай всё и сразу. Содержимое её бюстгальтера указывает на это довольно красноречиво…

Я приподнял брови в знак удивления.

— При чём тут вообще её лифчик?

— Как? — вскричал Саша. — Ты, наш главный специалист по женскому полу, не обратил внимания на вырез её блузки?! Да я же сам видел, что ты туда таращишься, как рыбак в прорубь!

— Ну, там всё очень неплохо… — внезапно замялся я, потому что до меня начало кое-что потихоньку доходить.

Саша только отмахнулся.

— Неплохо, неплохо! Но там точно не ультраскоп, вселенную такой штукой точно не исследуешь. А что это значит? Значит, Ида не знает, что Веснушка — это маркер нового участка мироздания. И среднестатистический физик из Беркли этого тоже не знает. Ему это просто неоткуда знать. Миллион точных и важных экспериментов над Веснушкой привёл бы, вероятно, к появлению подобной гипотезы, но они ещё не делали ни одного эксперимента. Конечно, им мог бы сказать Гольденберг, но тогда первой это узнала бы опять-таки Ида, и она заломила бы за этот артефакт цену в сотни раз большую, да ещё и устроила бы аукцион — кто больше даст. В процессе её, разумеется, убили бы, а Лебедева с Веснушкой просто бы выкрали в чемодане, в посольской машине. Смотрел советское кино «Приключения Электроника»? Вот так бы и было. Значит, там не знают, с чем имеют дело, но очень, очень заинтересованы в том, чтобы это узнать. А это значит, что их всех — и Иду, и её покупателей,— подталкивает к сделке некая внешняя сила, которая как раз всё прекрасно знает и всё понимает, но вот открыто действовать либо не может, либо не хочет, опасаясь большого скандала. Усёк теперь?!

Я только сглотнул, не в силах ответить хоть что-то разумное. Вся Сашина комбинация, простая и даже тупая, как кухонный нож российского производства, внезапно стала мне ясна хотя бы в общих чертах. И в самом деле, если гроссмейстер, слишком уверенный в своей победе, бывает иногда сильно увлечён красотой своей игры против вас на фланге, то самым лучшим путём к выигрышу иногда бывает сожрать его ферзя по центру, а следующим ходом влепить ему мат.

­ — И кто же они? — спросил я. — Кто, кроме тебя и твоих ближайших родственников, способен разглядеть за флюктуацией света новый фрагмент мироздания? Демоны?

— Ну что ты,— отмахнулся Саша. — Демоны — это всего лишь падшие существа нашего мира. Их интересы — сиюминутные, здешние, глубоко низменные. Власть, еда, унижение других, насилие, совокупление, грубый хохот — ничего другого от них не приходится ожидать. Мы же с тобой видели демонов; разве драконица Барбара Шульц, а тем более тупой быкодемон, были способны на космологические прозрения?! Нет, Костя, это не демоны. И даже, увы, не люди, скорее всего. Хотя люди-то как раз способны…

— А кто тогда? — спросил я.

Саша укоризненно покачал головой.

— Ты так и не начал читать книжки по нашей тематике, коллега. Нас могут беспокоить не демоны, не дьяволы, не тёмные ложные боги. Иномировые сущности. Твари, живущие за пределами мироздания, на внешнем его краю. Твари, которые сосут и лижут организованную материю творения, которые ненавидят организованное мироздание, и вместе с тем мечтают о нём, примерно как малолетний п…к мечтает об эскимо на палочке!

— И ты считаешь, что такая тварь могла организовать куплю-продажу Веснушки?

— Да запросто! Или даже не сама тварь, а её посредник, жрец или воплощённое чудовище. Мало ли на свете такой дряни! Это же остатки титанов, или ётунов, если тебе ближе такое определение, их там, за пределами, полным-полно, и каждый жаждет быть первым в делёжке распадающихся остатков организованной разумом материи. О них писали Блейк, Лавкрафт, Петухов, ещё кое-какие гениальные провидцы, не раз заглядывавшие мыслями за край мироздания. И, разумеется, всё это не могло не интересовать разных оккультистов. Оккультисты и мистики очень любят разное дерьмо, а тёмные титаны и есть дерьмо,— заключил Саша свою короткую лекцию.

Я вспомнил, как в наш кабинет однажды набилась целая толпа оккультистов, призвавших из бездны горгона — демонического быка. Призвавших просто так, потому что могли. Они орали на нас, топали ногами, называли нас жалкими смертными и грозили нам адовыми муками, прежде чем заплатить нам по пятьдесят тысяч наличными и исчезнуть навсегда. У этой публики, пожалуй, начисто атрофировалось чувство реальности, и здесь Саша был прав как никогда в своих подходах: вернуть адептов тёмных сил к мыслям об этой реальности можно было, пожалуй, исключительно и только одним способом — систематически избивая их рублём.

У меня были, видимо, и ещё кое-какие мысли, но тут мне неожиданно позвонила Марина.

— Ой, привет! А Саша там? Как он там? Нормально, да? Передай ему, пожалуйста, трубку.

Со всевозрастающим недоумением я сунул свой телефон Саше.

— Марина тебя…

Он даже не удивился.

— А! Привет! Да, я слушаю. Дело? Личное? Нет, денег не возьму. Это вообще бесплатно. Клятвы? Смотря по обстоятельствам. Да, клятвы, даваемые влюблёнными, Зевс Георгий постановил развеивать. В силу невозможности выполнения, да. Есть в письменных источниках. «Фас Иови», и у Овидия в «Науке любви» подтверждение. Нет, Стикс не входит. Нимфа реки Стикс оставлена как исключение. Да. Выполнять клятвы. Не за что. До свидания, Марина!

Он вернул мне телефон.

— Ничего специального, одна дальняя Маринина подружка вляпалась в мелкие бытовые неприятности,— вздохнул он. — Марина не хотела тебя впутывать, чтобы ты туда ненароком не понёсся и не принялся устанавливать справедливость. Она не без оснований считает, что этот процесс для тебя кончится в подружкиной постели, поэтому просто решила взять у меня дистанционную консультацию. Там только один пустяковый вопрос, так что это бесплатно, не тревожься,— прибавил он. — Уже всё решено вроде бы.

Я подошёл к полке и с омерзением налил себе вместо привычного монгольского чаю из термоса полную чашку Сашиного цветочного ройбуша.

— Так на чём мы остановились,— спросил Саша.

— На дерьме,— напомнил я. — Мы остановились на дерьме.

— Ну, вот и отлично,— кивнул головой мой начальник. — Значит, Иду и её кураторов из Беркли сопровождает какое-то дерьмо, и она не может про это не знать, или хотя бы не догадываться. Ида Израэлевна К…н прекрасно понимает, что торгует не просто пятнышком инородного цвета и не только памятью об отце, но и чем-то более важным. А чем и с кем — это мы должны узнать, и не узнаем, пока не начнём продавать Веснушку. Ну что такое моя любовь по сравнению с безопасностью всего мироздания! Так, пшик.

— Ты же шутишь, правда? — осторожно спросил я.

— Нет,— ответил мне Саша, углубляясь в изучение содержимого своего ноутбука.

Родня хорошей девочки

К полудню в нашу контору приехал Сашин брат, Иван Васильевич. Они с Сашей перенесли к нам в коридор два бесформенных медицинских манекена, в которых угадывались мужская и женская фигуры.

— Место ещё понадобится,— вздохнул Саша. — Не хватает места.

Он созвонился с кем-то, а потом раздобыл связку ключей и открыл ими двери вечно не работавшей мастерской по изготовлению авторских надгробий, занимавших в нашем коридоре две комнаты напротив нас. Мы перенесли манекены из коридора в мастерскую. Затем явилась прекрасная тётя Таня в сопровождении курьера, несшего целый тюк пакетов и коробок. В четыре руки мы с Сашей одели один из манекенов в мужской костюм, а на другой Сашин брат и тётя Таня аккуратно переместили всю купленную женскую одежду. Сумма, названная тётей Таней, получилась внушительная — три моих зарплаты, а то и побольше. Мне пришло в голову, что Саша явно мог позволить себе существенно более серьёзные траты на организацию мизансцены, чем мы с Мариной — на его спасение от позора и банкротства.

Когда одевание манекенов было завершено, Иван свет Васильевич достал из своего докторского саквояжа два увесистых бруска прозрачного баллистического геля и обратился к брату покровительственным тоном:

— Ну что, айда в сортир на примерку! Давно я что-то не видел, как ты стреляешь.

Саша густо покраснел и поплёлся вслед за братом в наш ватерклозет, а мы с тётей Таней остались в офисе. Тётя Таня тоже принялась меня сочувственно расспрашивать, что такое стряслось у меня дома, но ей я ничего про Марину и наши дела рассказывать, разумеется, не стал. Саша — это мой друг, и ему важно знать как можно больше, чтобы принимать решения, а тётя Таня, при всей её симпатичности, человек для меня почти что посторонний.

Во всё время этого разговора я прислушивался, не послышатся ли какие-нибудь выстрелы из коридора, со стороны ватерклозета. Но никаких выстрелов не последовало. Саша вскоре вернулся в свежей гавайке, раскрасневшийся и потный, а в шаге за ним следовал Иван.

— Подожди-ка,— скомандовал он Саше. — Саблю ещё нацепи. На всякий случай.

Он подал Саше какой-то свёрток, а из свёртка явилась на свет офицерская русская шпага середины восемнадцатого столетия, украшенная рубиновым темляком. Саша достал длинный клинок из ножен, оклеенных волосатой шкурой какого-то зверя, попробовал ногтем заточку, потом вложил шпагу обратно в ножны и со словами «Может пригодиться!» прицепил её себе на левое бедро.

— Откуда такая прелесть? — полюбопытствовал я.

— Папина, конечно. — Саша пожал плечами.

— А у него откуда? — рефлекторно спросил я прежде, чем успел прочувствовать весь идиотизм своего вопроса.

— Мама подарила.

Я не стал вдаваться в дальнейшие подробности и просто кивнул в ответ.

Иван свет Васильевич оставил нас работать, а сам, засучив зачем-то рукава, ушёл в обитель гробовых дизайнеров, пообещав вернуться, когда закончит или когда понадобится, в зависимости от того, что наступит раньше.

Ровно в час явилась Ида. Блузка на ней была ещё откровеннее, чем в прошлый раз, на ногах блистали новенькие чулки, высокая грудь вздымалась ещё выше от внутреннего томления. При появлении Иды Саша повернул руку так, чтобы пятнышко света на его предплечье не было слишком уж заметным с первого взгляда.

— Могу вас поздравить, госпожа К…н,— начал он,— с успешным завершением вашего дела. Как только вы соблаговолите оплатить все наши услуги, вы немедленно станете полной и несомненной правообладательницей артефакта, именуемого вами «объект».

— Какие такие услуги?! — возмутилась Ида. — Я не заказывала вам никаких услуг!

— Не заказывали,— согласился Саша. — Но закажете, узнав их перечень. Вот их список: во-первых, справка в пританейский суд, что ваше сестринское родство с объектом отменяется, так как объект не обладает самостоятельной субъектностью, не содержит духа ни в анимистическом, ни в гегелевском смысле, и, следовательно, не может быть признан родственником. Во-вторых, справка о вашем единоличном праве на владение этим объектом — разумеется, в том случае, если вы, помимо вашего фиктивного брака, не состоите в таких брачных отношениях, которые признаются законными перед судом богов. В противном случае объект попадает в солидарное владение — ваше и вашего мужа, и вы имеете над ним равные распорядительные права. Далее, подтверждение перехода к вам этих прав как к наследнице вашего отца, при условии выполнения обычных правил добросовестного наследования, и отказ профессора Лебедева от каких-либо юридических прав на объект в дальнейшем, за исключением свойств объекта, относящихся к вопросам патентного и авторского права. Отдельно — договор о переуступке патентных и авторских прав Лебедева через меня вам, госпожа К…н, за скромную сумму в три с половиной миллиона рублей. Ну, и несколько малозначимых сопроводительных бумаг, одна из которых гласит, что пританейский суд рассмотрит это дело в особом порядке производства, без вызова заинтересованных сторон. Мы, как видите, сделали свою работу наилучшим образом, Ида Израэлевна. С вас триста девяносто семь тысяч триста долларов, что в рублях составит,— Саша мельком глянул на экран компьютера,— двадцать пять миллионов шестьсот сорок одна тысяча семьсот сорок два рубля. Обратите внимание, что мы считаем курс доллара на один рубль выше официального курса Центробанка, для компенсации расходов на эквайринг.

Он уселся поудобнее, скрестив руки на груди, и внимательно посмотрел на Иду.

— Вы вправе не платить,— сказал он,— но мы тогда вправе не работать. Там, куда вы идёте прямо сейчас, деньги вам не понадобятся.

Ида Израэлевна пошла жёлтыми пятнами.

— Да что вы…

Саша, не поднимая рук от груди, поднял вверх правое предплечье, указывая двумя пальцами на потолок.

— Вы называли, что вам нужно будет прикупить в Беркли, а это стоит сейчас куда больше двух миллионов. Очевидно, раз вы готовитесь к переезду срочно, то аванс вы уже получили или получите вот-вот. Значит, у вас есть деньги, или, по крайней мере, возможность их достать. Вы ведь умный человек, госпожа К…н, и вы должны понимать, что ничто в этом мире не делается бесплатно. Тем более такие вещи. Я вижу в вашем деле свою выгоду, и я эту выгоду получу. Или поищите себе другого исполнителя. Но работать на вас бесплатно или за гроши я нипочём не стану.

Ида привычно зафыркала через губу, точно лошадь, почуявшая солёное угощение.

— Вы же русский,— произнесла она,— и вы никуда не уезжаете. Зачем только вам такие деньжищи? Пропьёте? Или построите себе четырёхэтажную дачу, чтобы вам сосед завидовал?

— Вы отстали от времени,— парировал Саша. — На эти деньги, после уплаты всех налогов, сейчас можно прикупить разве что пару двухкомнатных развалюх в нашем Сити. Но я поступлю с этими средствами разумнее: я буду нанимать на них людей, чтобы они делали за меня мою работу. К счастью для вас, я простой капиталист. Будь я одержим какой-нибудь высокой идеей, и вы не увидели бы от меня вообще ничего.

Ида Израэлевна, охваченная бурей эмоций, вдруг одним движением скинула туфли и забралась в гостевое кресло с ногами. Если бы не тётя Таня, частично перегораживавшая мне обзор своей великолепной фигуркой, то смотреть на ноги Иды в этом ракурсе было бы для меня сущим удовольствием.

— Вы просто дьявол,— сказала она.

— Подобные оскорбления могут вам дорого стоить,— проворчал Саша. — В буквальном смысле слова.

— Ну почему я не встретила вас раньше? — горько и невпопад произнесла она в ответ.

— Раньше вы этого не заслуживали,— ответил мой шеф, поправляя свои коричневые очки.

— Неужели вы вправду можете сделать всё, о чём сейчас говорите?

— Не мог бы — не говорил бы. Думайте, Ида Израэлевна. Никто, кроме нашей компании, не сможет вам предоставить и трети подобных услуг!

— А чем вы докажете, что вы на это способны?!

— Дайте вашу руку, аристократка вселенной. — Саша жёстко усмехнулся.

Он вдруг вытянул левую руку и коснулся ладонью голой Идиной руки. Оранжево-голубое пятно соскользнуло с его предплечья и, пробежав по его ладони, грязной кляксой пристроилось на предплечье у Иды, точно случайный фингал.

— Теперь вы верите в свою избранность? — спросил он.

Ида посмотрела на него хорошо знакомым мне взглядом расширившихся зрачков. Должно быть, именно таким взглядом гражданка Грицацуева разглядывала сошедшего к ней во всём блеске своей славы Остапа Ибрагимовича Бендера. Рот нашей клиентки приоткрылся, дыхание стало прерывистым и взволнованным, как у отличницы, получающей очередную классную грамоту перед лицом у своей строгой мамаши. Ладонь Иды легла на Сашину ладонь, крепко обхватила его запястье…

— Нет, нет,— отстраняясь, сказал мой начальник. — Сперва услуги и их оплата. Не будем портить наши чувства неразрешёнными денежными отношениями.

— Где бумаги? — спросила Ида Израэлевна, с видимой неохотой отпуская Сашину руку.

Он пододвинул ей через стол толстую папку.

— Здесь всё, на четырёх языках, как положено. Древнегреческий текст заверен орами, латинский оригинал — моим личным апостилем. Это, кстати, сэкономило вам почти две тысячи долларов. Апостиль я проставил бесплатно, учитывая ваше положение… и моё отношение к вам,— прибавил он.

Ида вспыхнула, как маковая клумба. Потом, не меняя позы в кресле, она распахнула папку и погрузилась в чтение документов, подготовленных Сашей.

— А что значит «солидарное владение»? — спросила она вдруг минут через двадцать.

— Это значит,— ответил я, так как Саша опять был занят разглядыванием пятнышка на Идиной коже,— что, если вы состоите в законном браке, признанном ареопагом или пританейским судом, то вы и ваш муж полностью и в равной мере распоряжаетесь правами на передаваемый вами объект собственности. Не в долях, как при долевом владении, а в равной степени. И вы, и он можете продать его, подарить, передать на ответственное хранение или для временного пользования другому лицу…

— Но позвольте,— запротестовала Ида. — Какое он имеет право?! Я — дочь, я — сестра!

— Сестрой вы перестаёте быть,— напомнил я,— так как сёстрами не торгуют. От этого мы вас избавили. Как наследница, вы могли бы вступить в единоличное владение, если бы получили этот объект от вашего отца по завещанию, или если бы вы приняли его нотариально. Но здесь ситуация другая: у объекта есть второй родственник, его отец, и он откажется от объекта в вашу пользу не по наследственному праву, а в виде уступки.

— Да этот Лебедев, он вообще никто, он моему отцу пластинки подавал… — вновь завела свою тягомотную песню Ида.

Саша сложил губки бантиком и, глубоко выдохнув, снова воздел к небу указующие персты.

— Вы думаете,— спросил он,— что пританейский суд признает своё предыдущее решение несправедливым и отменит признание отцовства? Уже само то, что покойный Израэль Гольденберг обратился именно туда, должно было бы навести вас на кое-какие мысли. Это ведь высший суд Олимпа, суд богов и смертных, суд самой судьбы! А не какое-нибудь местечковое судилище в захолустной краснодарской станице…

Ида тоже вздохнула и тоже сложила губки бантиком.

— Ну неужели нет никакого способа лишить этого дурака его отцовства? Почему?!

— Прежде всего потому,— наставительно произнёс мой шеф,— что он отнюдь не дурак.

Наша клиентка снова вздохнула и погрузилась в чтение. Саша тем временем позвонил в «Бахетле» и заказал целую гору продуктов: хумус, пресные лепёшки, тушёную говядину с морковью, солёную рыбу и кучу разных салатов. Это немного расходилось с известными мне вкусами Саши, но я быстро сообразил, что он, возможно, хочет накормить заодно и нашу гостью. Мне достались куриные котлеты, картофель с луком и грибами, большая порция пародии на салат цезарь и литр айрана, и в самом деле заменившего не без успеха мой любимый монгольский чай. Ида набросилась на бесплатную еду без лишних церемоний. Ела она с большим аппетитом, прямо над Сашиным столом, не забывая поглядывать на владельца нашей компании с опасно близкой дистанции, не исключающей прямого соприкосновения.

Когда мы подкрепились, Ида вернулась к прежнему.

— А я могу лишить своего мужа его солидарного права?

— Это не потребуется. Вы ведь сами говорите, что ваш брак фиктивный. Ни ареопаг, ни пританейский суд не признают такого брака, особенно если он был без консуммации.

— Что такое консуммация? — спросила Ида.

Саша простыми словами объяснил ей, с каких пор брак считается действительным, а не фиктивным, если смотреть на него с точки зрения законов мироздания.

Ида Израэлевна понимающе кивнула.

— Александр К…н с этой точки зрения не имеет прав абсолютно ни на что. Он вообще не интересуется женщинами. Но… — она замялась,— тогда у меня, возможно, есть муж по этому закону. Во всяком случае, он считает меня своей женой. Хотя я не давала на это своего согласия. Вернее, я давала согласие совсем не на это…

Саша с любопытством посмотрел на неё.

— Имеет ли он права на объект? Что он может с ним сделать?

— Не знаю, сударыня. Это сложный вопрос. Если бы мы имели возможность разобраться в этом деле с позиций закона более подробно…

— Я приглашу сюда своего адвоката,— сообщила Ида, доставая из сумочки телефон.

Мой начальник милостиво кивнул.

— Костя, будь любезен. Организуй, пожалуйста, ещё несколько стульев. Возможно, господин адвокат придёт не один, а захочет вызвать сюда вашего супруга? — прибавил он.

Я махнул рукой и поплёлся к армянам за дополнительными стульями, отметив по дороге, что в нашей комнатушке становится как-то тесновато.

Не успел я вернуться, как за окном зарычал мощный мотор шикарного автомобиля. Пару минут спустя в наш офис вошёл, широко улыбаясь, наш старый знакомый и конкурент Лекс Топач-Трояновский. Был он в роскошном костюме и в дорогих штиблетах, при галстуке с булавкой, на зубах его сияли белоснежные виниры, а на груди — значок Лиги Плюща. При виде эдакого великолепия мне тотчас же захотелось плюнуть ему в рожу, а Саша, подавая Трояновскому руку, сердечно произнёс:

— Добро пожаловать, ясновельможный пан! Вы отлично выглядите, видимо, дела ваши немного поправились после прошлых неудач. Очень рад этому. Надеюсь, что нам сегодня удастся стрясти с вас очередную кругленькую сумму.

Сияние Топач-Трояновского несколько померкло.

— Это мы ещё посмотрим, кто с кого и что стрясёт,— проговорил он, пытаясь придать своему тону необходимый оттенок угрозы.

— Отчего бы и нет? Я не возражаю. Вы сидите и смотрите, а я буду вас раздевать,— согласился покладистый и добрый Саша, и тотчас перешёл к Иде Израэлевне. — Так это и есть ваш адвокат?

— Да, и адвокат отличный, смею вам заметить. Хотя в моём случае он выполняет только функции поверенного. Адвокат мне пока не нужен. А вы с ним, как я вижу, знакомы?

— Да,— с прежней сердечностью ответил Саша. — Мы с ним уже несколько раз отлично поладили. Что до меня, то я просто обожаю с ним работать. Господин Трояновский — незаменимый, прекрасный специалист в своей области, и я искренне рад, что вы выбрали для визита к нам именно его.

При этих словах Топач-Трояновский так заёрзал на своём стуле, как будто этот стул был электрическим, и пара суровых тюремных техников уже тянула к нему провода с зажимом.

— Итак,— Саша слегка повысил голос, надевая поглубже очки на нос и поправляя свою пышную каштановую шевелюру,— у Иды Израэлевны К…н есть законный супруг, признанный обычаем богов и смертных в этом качестве. Таким образом, этот супруг может солидарно с Идой Израэлевной распоряжаться любыми приобретениями, сделанными ею в браке. Исключения составляет имущество Иды Израэлевны, полученное на следующих основаниях: добрачное, унаследованное, подаренное по договору личного дарения, полученное в награду, переданное для исполнения обязанностей матери и жены, а также объекты её личного интеллектуального права. Таковы законы богов; закон Российской Федерации в этом вопросе несколько отличается от указанных норм, но он нам сейчас не так важен. Нам необходимо исследовать вопрос: принадлежит ли физический артефакт в форме пятна света, которому отец Иды Израэлевны придал статус разумной сущности, одновременно Иде Израэлевне К…н и её супругу по божественному праву?

— Бесспорно,— хрипло проговорил Топач-Трояновский.

Саша посмотрел на него со смесью недоумения и жалости.

— Но, пан, вы же даже не в курсе всех обстоятельств, при которых права на описываемый предмет переходят к нашей клиентке! Как вы, опытный юрист, можете утверждать бесспорное право её мужа на владение этим объектом?!

Топач-Трояновский вдруг приосанился.

— На основании формы брака, заключённого между сущностями моих клиентов,— сообщил он. — Поскольку это мезальянс, так как Ида К…н простая смертная, а её муж имеет статус божества, то в браке к нему переходят все распорядительные права на всё её имущество.

Ида вскинула голову.

— Я не давала согласие на такое отношение! — резко огрызнулась она.

— Вы давали согласие иного рода. — Трояновский покачал головой. — Вы легли в постель с богом. Не знаю, что у вас при этом было в голове, но как только брак был консуммирован, вы стали его женой. Но статус богини или иного высшего существа вы при этом отнюдь не получили. Фактически, от статуса наложницы ваш статус жены отличает только наличие вашего добровольного согласия на это действие. Ваш муж не имеет права насильно удерживать вас, не имеет права судить вас личным судом и не имеет права принуждать к труду на него. Но, в свою очередь, он получает равное с вами право на распоряжение вашим имуществом, а также на манципацию, воспитание и определение судьбы ваших детей. Во всяком случае, до тех пор, пока вы с ним не пожелаете развестись, на что вы, в отличие от наложницы, имеете полное и абсолютное право.

— Да, причём развод, как и брак, не требует суда,— подтвердил Саша. — Достаточно трижды, с интервалом не менее трёх дней, подтвердить желание развестись и призвать в свидетели не менее чем двух субъектов сверхъестественного права, и вы свободная женщина.

— Первый раз я делаю это прямо сейчас,— заявила Ида.

— И кто ваши свидетели?

— Вы, разумеется.

— Из нас только один сверхъестественное существо,— возразил Иде мой начальник,— это Константин Георгиевич Вознесенский. Он бог. Остальные на роль свидетелей не годятся. Вам нужна ещё одна сущность, готовая засвидетельствовать ваш развод. Хорошая новость: свидетель не обязательно должен присутствовать в этой комнате. Достаточно его упоминания, чтобы он услышал в этом случае обращённую к нему просьбу зафиксировать ваше намерение.

— Я не верю в богов и прочую ерунду,— возразила Ида. — Я свободомыслящая!

— В богов не верите, а в ареопаг ходите,— заметил Саша тоном старой бабки, нипочём не желающей дать некрещёному пионеру кусок сладкого пасхального кулича.

— Это другое дело! Я в ареопаг за своими деньгами хожу! А впрочем,— помявшись, добавила Ида Израэлевна,— пусть моим вторым свидетелем будет… Триклиния Зольдорова! Она-то уж точно сверхъестественное существо! И она знает моего… м-м… мужа.

Мы с Сашей переглянулись. Мало того что пани Триклиния Зольдорова была хозяйкой Лекса Топач-Трояновского, так она и раньше попадалась нам на неприглядных делах: помогла пристроить в наших краях сбежавшую из адской бездны драконицу, заманила на Землю компанию подростков — приятелей Звензы, чтобы отобрать у них космический дилижанс, разводила разных оккультистов, называла себя богиней и вообще пакостила по-чёрному. По первому описанию пани Зольдорова представляется эдакой злобной старушенцией, вроде Шапокляк, но если подумать, какими могли быть последствия любого из её замыслов, то это предположение меркнет, и Триклиния начинает представляться по-настоящему серьёзной фигурой. К тому же, у неё есть деньги и связи, а это многое значит в нашем мире. Тут Саша прав. С этой особой шуточки плохи — настолько плохи, что мой шеф не постеснялся перейти с её агентами от своей обычной тактики выманивания денег к неприкрытому насилию.

— Откуда вы знаете Триклинию Зольдорову? — не удержался я от прямого вопроса.

Ида наградила меня презрительным взглядом.

— Это вы меня таки спрашиваете — откуда я её знаю? Я бы вам ответила, да вам бы это знать как раз не надо. А вот интересный вопрос — откуда вы её знаете? Эта богиня не по уровню вашей мелкой конторки!

Саша промолчал. Видимо, Сашу тоже передёрнуло от упоминания Триклинии — во всяком случае, внутренне.

— Ну, пусть будет Триклиния,— согласился он тем не менее вполне миролюбиво. — Я наслышан об этой даме, и коль скоро вы хотите призвать в свидетельницы её, то почему бы и нет? Итак, первый раз вы объявляете о разводе, и это акт обратимый, не накладывающий на вас никаких обязательств. Во второй раз вы можете объявить о разводе на четвёртый день, начиная с сегодняшнего, и это тоже будет обратимый акт, но он уже накладывает на вас некоторые обязательства: вы не должны жить с вашим супругом под одной крышей, не должны касаться его, вести с ним общие дела, есть купленную или приготовленную им еду, и так далее. Наконец, по истечении недели вы можете в третий раз объявить о разводе, и этот акт необратим; вы перестанете считаться женой и мужем, а всё ваше добрачное, наследное, наградное или созданное вами имущество переходит непосредственно к вам.

— И это тоже? — Ида коснулась пальцами пятнышка на своей коже.

— Если вы отложите сделку по его приобретению у профессора Лебедева до момента окончательного развода, то да, оно тоже станет вашим.

— Интересно, а где я найду тогда все эти миллионы, которые вы с меня требуете на оплату ваших услуг?! — возмущённо зафыркала Ида, ёрзая в кресле пышными бёдрами.

— А вы рассчитывали вынуть их у мужа из кубышки, после чего развестись? — удивлённо переспросил Саша. — Отличная тактика, нечего сказать! Ничего не имею против, но, думаю, она бы всё равно не сработала. Боги и прочие сверхъестественные существа не очень любят, когда их держат за болванчиков, играя в маджонг на интерес!

— По-моему, это не ваше дело,— огрызнулась клиентка.

— О, ещё как моё! — заверил её Саша. — Думаете, мне интересно потом вместо оплаты услуг получать слезливые заверения в вашей неплатежеспособности? Не выйдет. Я хочу быть уверен, что оказанные нами услуги будут адекватно вознаграждены в полном объёме.

— А нельзя, как я хотела, просто провести этот объект как моё наследство? — слезливым тоном спросила Ида, обращаясь преимущественно к пану Топач-Трояновскому.

Импортный адвокат ощерил свои белоснежные виниры.

— К сожалению, моя госпожа, я представляю в этом вопросе не только ваши интересы, но и интересы вашего мужа. Подобные действия мой клиент квалифицировал бы как пособничество в мошенничестве. Мне бы совершенно не хотелось терять свою деловую репутацию, пускаясь в столь рискованный и к тому же заведомо невыигрышный спор.

Ида снова поёрзала в кресле, заставляя меня безотрывно разглядывать её полные ножки.

— Хорошо. А если я не поставлю его в известность о том, что объект у меня? Я согу им распорядиться без его ведома?

— Конечно, сможете,— успокоил её Саша. Можете его продать, разрушить, переименовать, всё что угодно. Но, разумеется, полученные вами при этом активы будут точно так же считаться солидарной собственностью вашей семьи. Ваш муж может спросить с вас за то, как вы их потратили. А если вы получите барыш и потом разведётесь, суд мигом превратит вашу собственность в долевую, и вы будете уплачивать вашему бывшему супругу оговоренную долю от вашего дохода. И, кстати, совершенно отдельно такой же иск может подать к вам господин К…н, только уже, разумеется, в рамках обычного человеческого права. Вы рискуете остаться вообще без всякой прибыли, Ида Израэлевна!

Она вновь посмотрела на Сашу, но теперь в больших тёмных глазах её горели совершенно искренние отчаяние и надежда.

— Но тогда что же мне делать-то?! Делать-то что?!

— Самый простой и самый надёжный выход — это, разумеется, договориться с вашим мужем. — Саша ткнул в потолок двумя перстами. — Задумайтесь об этом. Разумеется, вы вправе попросить нас присутствовать при этом разговоре и оказать вам поддержку чисто юридического свойства. За совсем небольшую отдельную оплату, разумеется,— прибавил он.

— Сколько? — вздохнула Ида.

— Четыреста тысяч.

— За присутствие при разговоре?!

— За риск,— возразил Саша. — Вы ведь знаете, с кем имеете дело. И потом, здесь наших компетенций может не хватить, а компетенции господина Топач-Трояновского,— Саша вежливо наклонил голову, оказывая уважение адвокату,— могут начать работать как в вашу пользу, так и против вас, поскольку он одновременно с вашими интересами также представляет интересы вашего мужа. Защитить вас и ваши интересы в такой ситуации стоит денег, и немалых. И, кроме того, не такие уж мы всемогущие специалисты. Нам понадобятся консультанты, эксперты и так далее. Им тоже, знаете ли, нужно отвалить.

— Хм… — сказала Ида, но спорить не стала.

— И деньги, разумеется, вперёд,­— прибавил Саша.

Наша клиентка открыла было рот, чтобы выразить своё возмущение нашим хамством, но пятнышко из сине-оранжевых линий тотчас же покинуло её и пристроилось на своём законном месте, в Сашиной ладони.

— Вы ещё не собственница,— напомнил Иде мой шеф. — Подождите, пока не пройдут все ваши платежи, а тогда уже делайте что хотите.

Ида застонала и заскрипела зубами.

— Ну Сасенька…

— Никаких «позязя»! — В борьбе за деньги потомок Творца стоял непоколебимо.

— Кстати, мне тоже тысяч семьсот бы,— напомнил Топач-Трояновский. — Вы ведь не хотите, Ида Израэлевна, чтобы я неожиданно для вас утратил позитивный нейтралитет во всех ваших семейных делах?

«Ах ты сволочь!» — подумал я, с неодобрением глядя на иностранного выжигу.

Ида вздохнула и принялась платить.

— Так я и думал,— с одобрением кивнул Саша, прислушиваясь к мелодичному перезвону телефона, сообщавшего ему о перечислении средств на счета. — За что я люблю американцев, так это за их готовность платить не торгуясь и заранее. Только представьте себе, как вы бы выбивали каждый цент в Евросоюзе, или как бы брали за свой счёт кредиты, надеясь закрыть их впоследствии за посулы российских или китайских чиновников! А здесь сразу видно, фирма солидная, бывшая «Ю-Си-Ар-Эль», они на один только проект «Манхэттен» два миллиарда тех ещё долларов отвалили. По этим ценам нынешние деньги, которые они вам платят за ваше пятнышко — сущие копейки, в семнадцать тысяч раз меньше, с учётом инфляции. Кстати, о пятнышке. Проверьте, пожалуйста, полное соответствие объекта описанию, вы ведь получаете на него все права, а акта приёма-передачи для подобных артефактов, ясное дело, не существует. Я не хотел бы, чтобы мне потом предъявляли претензии на неправильное оформление сделок.

Ида достала свой смартфон, открыла тамошние фото Веснушки и принялась сравнивать их с оригиналом, который снова перебрался ей на предплечье. От напряжения она шевелила губами, нос её заострился ещё больше, а на её затылке опять, как и в первый день нашего знакомства, выступила крупная капля пота.

Наконец, Ида кивнула.

— Всё верно, это оно. То самое пятно. Но вы поселили во мне подозрения. Вдруг вы что-то подменили или напутали?

Саша покачал головой.

— Это тот самый объект, который носил на своей руке Лебедев. Он всегда возвращался к нему. Профессор Лебедев готов лично подтвердить его подлинность в любой момент. Желаете сами это услышать от него?

— Да,— сказала Ида после нескольких секунд раздумья. — Да. Пусть подтвердит.

Саша позвонил, но почему-то не профессору Лебедеву, а братцу Ивану. Минуту спустя отворилась, однако же, дверь, и вошёл всё-таки как раз Лебедев. Он с неодобрением окинул взглядом Сашину гавайку, разрисованную всякими весёлыми зверушками из мультфильма «Счастливые лесные друзья», и недовольно пробурчал:

— Если это называется «поговорить»…

— Наши дела мы решим потом, профессор,— довольно невежливо прервал его Саша. — Пока что интересы дела важнее. Вы ведь на самом деле подтвердили передачу всех прав на объект, описанный в этом вот пакете документов? — он ткнул пальцем в папку, лежавшую по-прежнему на коленях у Иды.

— Дайте-ка посмотреть. — Профессор отобрал документы у Иды, вчитался в несколько листов подряд. — Ах, да, вы про это. Да, я передаю его Иде Израэлевне. Пусть это ей останется в напоминание об отце. Я жестоко ошибался, раздумывая над природой этой штуковины. Теперь я понимаю, что мне она не нужна, а разгадать её тайны мне, пожалуй, не по силам. Так что за умеренную мзду…

— Никаких разговоров о деньгах! — На сей раз Лебедева прервала Ида. — Хотя бы из уважения к моему отцу! Три с половиной миллиона? Просто подарите её мне, и дело с концом!

— Но позвольте, такие вещи не делаются просто,— запротестовал профессор. — Всё-таки я считался отцом, у меня тоже есть законные права…

— Ха! — Ида повернулась к Саше. — У него права! Смешно слушать.

Саша вдруг ответил на призывный взгляд Иды самым свирепым выражением лица, на которое он только был способен.

— Ида Израэлевна! — воззвал он. — Имейте уважение к чувствам окружающих! Возможно, вы считаете себя избранницей мироздания, но на самом деле вы пока ещё просто человек. А не танк «Меркава» на гусеницах с мелкими траками! Я не могу позволить вам плясать трепака на чувствах наших гостей. Держите себя в руках, или всё остальное наше общение будет происходить по переписке, а это медленнее и гораздо, гораздо дороже.

Профессор Лебедев с тоской и тревогой смотрел на пятно в форме иероглифа, украшавшее теперь Идино предплечье.

— Послушайте,— спросил он, обращаясь почему-то ко мне,— а вы уверены, что ваша клиентка сможет позаботиться о моей… ну, об этой штуке… самым должным образом?

— Теперь это не ваша забота! — вновь встряла Ида. — Что хочу, то и делаю!

Саша медленно стянул очки и посмотрел ясным взором прямо в глаза Лебедеву.

— Послушайте,— сказал он,— ведь мы же с вами обо всём уже договорились.

Лебедев решительно тряхнул роскошной седеющей шевелюрой.

— Да,— сказал он наконец. — Да. Забирайте это, Ида, забирайте в память о вашем отце, который был мне другом. И сделайте одолжение, избавьте меня от вашего присутствия как можно скорее. Ни вас, ни вашу маму Инну я видеть более не желаю.

— Ну так смойтесь,— посоветовала наша клиентка, безмятежно потянувшись в кресле.

— Не стоит,— предупредил Саша. — Давайте уж мы закончим все формальности. Сейчас я приглашу свидетельницу сделки со стороны пританейского суда, она уже ждёт в соседнем помещении. Не стоит беспокоить её расспросами, Ида Израэлевна, это божество, и божество высшего порядка. Вы можете случайно её разгневать, и тогда вы поедете в катафалке в семейный крематорий, а не в солнечную Калифорнию. А вы,— он посмотрел на Топач-Трояновского и снова надел свои очки,— вызывайте вашего второго клиента, законного мужа Иды Гольденберг перед лицом богов, людей и мироздания.

Топач-Трояновский вдруг очень нехорошо усмехнулся.

— Вы уверены, коллега, что хотите повидать его лично? — спросил он у Саши самым невинным тоном.

— Да, конечно. В противном случае, между нами могут остаться некоторые недомолвки, а я вовсе не собираюсь возвращать неустойки по скверно выполненному контракту.

— Ну ладно,— продолжая скалиться, произнёс адвокат. — Зовите вашу богиню. А я пока что позову своего второго клиента.

Я ожидал, что адвокат сейчас начнёт звонить по телефону, как положено цивилизованному человеку, но у этих оккультистов всё не так. Лекс Топач-Трояновский достал из кармана маленькую деревянную коробочку, похожую на табакерку, и вынул из неё большой тёмный кристалл в металлической оправе с ножками. Поставив кристалл на край широкой стеллажной полки, служившей рабочим столом для тёти Тани, прожжённый оккультист принялся водить пальцем по поверхности кристалла и бормотать занудливым голосом: «пер адонаи элогим, адонаи цабаот, адонаи метратон…».

— Метатрон,— равнодушно поправил его Саша. — Эта штуковина называется «метатрон».

Топач-Трояновский оглянулся на него со злобным ужасом во взоре.

— Смертным нельзя всуе произносить эти слова,— прошипел он.

— Я вам абсолютно ничего не «всуе». Это вы нам сейчас тут пытаетесь «всуе» всякие дешёвые спецэффекты,— проворчал Саша в ответ. — Эта штуковина вышла из моды вместе с нижним бельём а-ля маркиз де Карвен. Кончайте ломать комедию, Трояновский. Коль скоро вам нужно открыть маяк, просто подсветите нижние грани кристалла. Например, солнечным зайчиком с помощью циферблата от ваших часов. Или, если хотите, я вам дам фонарик.

— Пан большой оккультист,— с неожиданным уважением в голосе произнёс адвокатишка.

Мой начальник от этого заявления только брезгливо поморщился.

Тем временем вновь явился в наш кабинет Иван свет Васильевич, ведя перед собою за плечи весьма эффектную девушку с круглым лицом, огромными серыми глазами и курносым носиком. Девушка шла, точно слепая, озираясь вокруг рассеянным взором. При виде Саши лицо её осветила мягкая улыбка; должно быть, они были знакомы. Видимо, это и была та самая богиня, которую Саша пригласил как свидетельницу сделки перед пританейским судом. Опираясь на руку Ивана, гостья забралась на наш широкий подоконник и молча села, продолжая озирать нас с видом крайнего удивления. На безымянной богине были новенькие вещи, купленные сегодня тётей Таней по Сашиному заказу. Она даже не срезала бирку на блузке. Это меня не удивляло; судя по картинам разных фламандских художников эпохи Возрождения, обычно богини либо блистают голыми телесами, либо ходят в какой-то невероятной рванине, в которой даже последний ролевик бы постеснялся заявляться на игру. Иван снова оставил нас, предоставив нам удовольствие молча любоваться новой гостьей.

Нечего и говорить, что не только мы с Сашей, но и Ида, и даже тётя Таня принялись пялиться на эффектные формы прекрасной девы, мысленно объективируя и сексуализируя её почём зря. Только Топач-Трояновский продолжал возиться со своим кристаллом, да ещё профессор Лебедев смотрел на всё это дело с некоторой философской грустью во взоре. Я пытался определить по внешнему виду незнакомки, какому пантеону она принадлежит. Должно быть, это было славянское божество. Пшенично-русые косы, светлая кожа и бездонные серые глаза намекали однозначно на просторы русских лесов и колосившихся рожью полей под бескрайним голубым небом, отражавшим в себе медленное величественное течение Днепра и Волги.

— Вы ведь славянское божество? — тихонько спросил я, пользуясь тем, что был к ней ближе всех, так как мой стол стоял у окна, вследствие чего я оказался всего в нескольких сантиметрах от упругой коленки богини.

— МОЙ РОД ЯР,— ответила незнакомка чистым, певучим меццо, от которого вздрогнули не только потолочные светильники и разборный Оппенгеймер на стеллаже, но, кажется, даже и пан Топач-Трояновский. Ида тоже заколыхалась в своём кресле, с неприязнью поглядев на эффектную конкурентку.

Удовлетворившись ответом на свой вопрос, я снова перевёл всё своё внимание на Топач-Трояновского, продолжавшего возиться с тёмным оккультным кристаллом, как турист с неотрегулированным примусом. Импортный адвокат то светил на разные грани кристалла фонариком, встроенным в смартфон, то протирал эти грани манжетами дорогой сорочки, то щёлкал по ним ногтем, бормоча при этом что-то себе под нос. Наблюдая за этим зрелищем без всякого удовольствия, Саша от нечего делать использовал свои коленки в качестве импровизированной ударной установки, отбивая ладонями ритм и подпевая сам себе в такт: «Пер адонаи элогим, адонаи цабаот, адонаи метатрон…». Я даже не сразу сообразил, что он поёт это ужасное заклинание на мотив церемониального марша французского Иностранного легиона: «Вот кровяная колбаса, кровяная колбаса, кровяная колбаса — для швейцарцев, лотарингцев, парней Эль-за-са!».

В конце концов, Саша не выдержал.

— Ну, что вы там возитесь, Трояновский? Никак не можете поднять своего маленького дружка? Так это неудивительно, ему с вами давно уже скучно. Если вы хотите творить инвокацию на нижние миры, то это не так делается. Учитесь уж, авось пригодится!

Он встал из кресла, подошёл к тёмному кристаллу и, коснувшись его рукою, произнёс повелительным тоном:

— Приди и возьми!

Недра кристалла внезапно вспыхнули нездешним, богохульным огнём, тошнотворным, как переливы кощунственных цветов распада и гниения на зловонной чешуе перемороженной трески с оптового склада. Уродливый свет лёг бликами на наши лица, но тотчас погас. Кристалл вновь стал тёмным и мрачным.

— Приди и возьми,— повторил Саша. — Только сегодня, скидка до двадцати процентов!

На этот раз полыхнуло гораздо ярче. Комнату заполнил зловонный запах чадящих ихтиоловых свечей, на выступающих металлических частях стеллажей затрещали искровые разряды. В кресле для посетителей Ида втянула ноги, сжимаясь в маленький живой комочек. Неведомая богиня округлила приоткрывшийся рот в немом вопросе, а Топач-Трояновский, отойдя в сторону, сложил руки на груди и благостно просиял, как поп над требами.

— Как вы и просили,— мстительным тоном сообщил он, обращаясь прежде всего к Саше.

Саша кивнул, разглядывая тем временем то, что появилось у нас в центре офиса, между столами. Это не поддавалось никакому описанию. Нет, это было не то, о чём вы подумали сейчас. И не то, о чём вы сразу же подумали во-вторых, тоже. Нет, даже близко не было похоже. Нужно было быть каким-нибудь авангардным ретрокубофутуристическим дадаистом, чтобы описать эту заумь хотя бы в общих чертах, и я с тоской подумал, что мне ни в жизнь не удастся найти подходящие слова для этого явления, осквернившего своим нечестивым присутствием офис нашей юридической консультации. У всех остальных тоже, видимо, не нашлось нужных слов, чтобы описать обуревавшие их в этот момент чувства.

Впрочем, разумеется, Саша тотчас же нашёл выход из положения.

— Сударыни и судари! — провозгласил он, подражая интонациям своей мамы Елизаветы свет Петровны. — Разрешите представить вам ётуна!

Избранник хорошей девочки

Ётун пошевелился, распространяя вокруг себя запредельную мерзость.

— Дай! — сказал он вдруг, выпростав из-под себя что-то вроде конечности. Мне бы, во всяком случае, хотелось видеть в этой штуковине именно конечность. Хотя бы ради сохранения здравости рассудка. — Дай сюды!

Конечность указывала на Иду.

— А ну, ведите себя прилично! — прикрикнул Саша на жуткое порождение внешней бездны. — Извольте немедленно начать выглядеть по-человечески, а не как пьяная фантазия советского диссидента! Вы пугаете нашу клиентку,— прибавил он чуть мягче.

Чудовищная иномировая сущность задёргалась и обрела более привычные очертания. Теперь она походила на лысого мужика в спортивной майке и пузырящихся тренировочных штанах, обутого в стоптанные драные шлёпанцы. Голые участки тела ётуна густо украшали татуировки со мрачными оккультными символами, зловещей грязью переливавшиеся между буграми мышц и тошнотворными кожными складками.

— Ты чё, типа, в натуре… — забулькало чудовище, глядя на Сашу. — Ну ты конкретно…

Саша с нескрываемой брезгливостью посмотрел на него сквозь очки.

— Не кипишитесь,— произнёс он на мерзком наречии ётунов,— сейчас распедалим по понятиям. — Он повернулся к Иде Израэлевне. — Это и есть ваш законный муж?

— Он мне теперь точно не муж,— ответила Ида, с явным отвращением отодвигаясь от иномирового пришельца поближе к Саше. — Генчик, а ты почему в таком виде? Ты что, пьяный, что ли? Опять с дружками своими в бездне сидел до утра? Ну посудите сами, Сашенька,— она тоже повернулась к моему шефу, в упор заглядывая в его глаза,— ну какой из него муж для такой интеллигентной женщины, как я? Так, ступенька в карьере.

— А ступенька-то скользкая,— заметил я в ответ, оглядывая ётуна. — Это он вам в Беркли ехать предложил?

— Нет,— сказала Ида. — Нас мама познакомила. Вы о ней уже слышали, сами говорите. Это она меня пристроила в Беркли, а Генчика она к нам пожить пригласила, ему тут просто прописаться надо было ненадолго. Откуда же я знала, что он такой неинтеллигентный? Вы же видите, что между нами нет ничего общего. Просто он помог мне решить кое-какие мои проблемы. У него есть нужные знакомые, есть связи… ну, и он мужественный такой…

— Не балаболь, кошёлка! — осадил Иду ётун. — Нагребёшь языком на статью, мусорам за счастье. Так и знай, если я через тебя опять небо в клеточку увижу, я тебя потом из твоей Америки достану и на ленточки порву!

Лексикон ётуна вдруг показался мне смутно знакомым. Примерно так разговаривал мой старый противник, космический капитан Джелато — похититель звёздного дилижанса и несостоявшийся пират пыльных бездн, арестованный по Сашиной рекомендации своей собственной командой. Теперь было понятно, как загадочная Триклиния Зольдорова нашла ключик к сердцу отважного, но глупого подростка из далёкой космической цивилизации. Такие типы, как этот ётун, часто владеют воображением романтичных мальчиков и обладают нездоровой привлекательностью для хороших девочек из самых воспитанных семей.

— Вам не следует угрожать нашей клиентке, господин ётун,— предупредил Саша. — Мы действуем в её интересах. Поэтому нам нет необходимости привлекать её для дачи показаний против вас. Достаточно лишь её свидетельства, что ранее именно вы были её мужем по обычаю богов, и что именно этот факт даёт ей, как и вам, право отстаивать свои имущественные интересы перед божественным ареопагом. Всё верно?

— Да,— прохрипел ётун. — Она моя с потрохами. Пусть отдаёт всё.

Ида Израэлевна явила редкое самообладание перед лицом столь грозного и страшного существа. Она мигом сложила свои пухлые ухоженные пальчики в кукиш и сунула этот кукиш ётуну под нос.

— Хрена се, в натуре,— возмутился пришелец из бездн, снова обдав нас волной омерзения.

— Осторожнее,— напомнил Иде Топач-Трояновский. — Его нельзя так оскорблять. Это вам не слабовольный русский мужичок, а опасное хтоническое чудовище.

— Опасное! Да вот шиш с маслом он получит, а не моё имущество… Козёл!

— Ах ты! — заревел ётун, вскакивая с места.

— Сидеть! — рявкнул Саша, снимая с носа солнцезащитные очки и пряча их в карман. — Не кипишитесь, в нашем мире все дела надо делать достойно и в установленном порядке. Кто вас вообще звал сюда, в этот мир?

— А Триклиния,— выдохнул ётун. — Тут надо было по бабам поработать. А я, сам видишь, пацан видный, не чета тутошним фраерам. — Он небрежно ткнул конечностью в мою сторону. — Девки как меня видят, так мрут пачками. Ну, и мужики мрут, что уж там, только от другого, конечно… — Тварь из бездны гнусно расхохоталась.

— Вот по этому поводу я, собственно, вас и пригласил,— заметил Саша. — Вы, как уже было сказано, всё ещё считаетесь законным мужем Иды Израэлевны К…н, урождённой Гольденберг, и поэтому имели бы совместное распорядительное право на всё её имущество, приобретённое ей в браке.

— Ну да. — Тварь продолжала мерзко скалиться, показывая ряды жёлтых жерновов на челюстях. — Типа, что её, то моё, а что не её, то тоже моё.

— Ваши воззрения по этому поводу вы можете оставить при себе,— предложил твари мой начальник, внезапно бросив на меня тревожный взгляд, от которого я сразу же изготовился внутренне к действию. — Ида Израэлевна, сейчас я позволю себе продемонстрировать, что вы не зря отдали нам почти весь ваш аванс из Беркли…

— Весь! — возразила Ида.

— Нет, не весь. Семьдесят две тысячи должно было остаться. Я же проверял вашу платежеспособность, прежде чем предъявить вам счёт. Можете сказать спасибо пани Зольдоровой, которая обеспечила вам не только контракт в Америке и надёжную охрану в России,— Саша указал двумя пальцами на ётуна,— но и своевременную выплату денежных средств. Сейчас ведь с этим очень туго, банки не работают с русскими клиентами, так что Триклинии пришлось действовать через посредников, сделав,— мечтательным тоном добавил он,— все операции с вашими денежками более чем прозрачными для нас. Поскольку господин Топач-Трояновский,— Саша слегка поклонился адвокату,— должен был нам большую сумму денег, то мне не составило труда убедить некоторых из его кредиторов информировать меня о крупных денежных переводах, которыми занимаются его люди. Так я и узнал, что вы мне готовы заплатить, и примерно прикинул, сколько именно с вас взять, чтобы не оставить вас совсем уж без панталон. Хотя я уверен, что останься вы совсем без панталон,— теперь он галантно поклонился уже самой Иде,— это зрелище было бы просто прекрасным.

— Хватит паясничать, вы, павлин! — крикнула Ида. — Я уже поняла, что вы считаете себя самым умным! Но я пока не вижу, что я-то получила за все эти денежки! И если вы меня обманули, то я с вас живого не слезу, пока вы не вернёте мне всё до цента! И ещё плюс неустойку в десятикратном размере!

— В трёхкратном,— поправил её Саша. — И то за вычетом налогов и пошлин за все проведённые операции. Но я отработаю, Ида, я вас обязательно осчастливлю прямо сейчас. Дело в том, что по божественному праву брак расторгается по желанию одного из супругов немедленно, если будет доказано, что второй супруг со злым умыслом причинил вред родне, или потомкам, или домочадцам, или верным слугам своего сожителя, не состоя притом с ними в кровной вражде или не потерпев от них оскорбления.

— Не вполне поняла,— сказала Ида. — И что из этого?

— А то,— пояснил Саша,— что ваш муж, или сожитель, если исходить из определений российского права, вот этот вот ётун, это, говоря словами господина Топач-Трояновского, хроническое уёжище…

— Хтоническое чудовище,— сказал Топач-Трояновский, жевавший от волнения галстук.

— Да, извините. Это хтоническое чудовище, этот ваш Генчик — убийца вашего отца, Израэля Гольденберга, великого физика и светлого энтузиаста, одного из тех людей, которыми живёт и горит дух всего человечества. Вы ничего не должны с ним делить, Ида. Наоборот, это он должен вам платить виру. Здесь не пританейский суд, но на основании уже подписанных мной и вами документов,— Саша поднял два пальца к потолку,— я объявляю вас разведёнными, вы больше не муж и не жена друг другу. А вас,— он снова ткнул в ётуна,— я объявляю также арестованным по обвинению в преднамеренном убийстве русского физика Гольденберга. Мою правоспособность в этом вопросе могут подтвердить два божества, присутствующих в этой комнате. Костя,— скомандовал мне шеф,— арестуй, пожалуйста, господина ётуна.

Гость из бездны отвратительно расхохотался.

— Порожняк шьёшь, мусор,— хихикая, прокашлял он. — Не докажешь.

— У меня есть свидетельские показания,— не согласился с ним Саша.

— Какие там ещё показания? Фуфел!

— Показания потерпевшего, Израэля Исааковича Гольденберга. Вы ведь, как и положено вашему племени, не удовлетворились тем, что просто подперли его в бане, удушили угарным газом, а потом подожгли. Вам нужно было непременно над ним поглумиться! И он, разумеется, запомнил это глумление, и готов теперь подтвердить вашу вину перед любым судом, хоть перед человеческим, хоть перед божественным…

— Ты что пургу гонишь! Сдох твой профессор! Сдох! С мертвяка спросу нет!

Саша отрицательно покачал головой.

— У меня нет мертвецов, у меня все живы. Вам следовало бы это знать. Ваня,— крикнул он наружу, в коридор, сквозь приоткрытую дверь,— запускай Гольденберга! Вот теперь, Ида Израэлевна,— он снова взялся за клиентку,— вы понимаете, почему я не стал решать эту задачу так, как вы просили. Отбирать у профессора Лебедева памятную ему вещицу, оформлять её как ваше наследство, и так далее. Ведь если бы после всего этого выяснилось, что ваш отец жив, то вы бы потеряли все с таким трудом и затратами приобретённые права на объект, которого вы так вожделеете. Особенно если учесть, что ваши отношения с отцом были, мягко говоря, несколько натянутыми. А теперь,— Саша перегнулся через стол и продолжал говорить, нежно поглаживая лежавшую на Идиных коленях папку с документами,— вы полноправная и законная владелица этого пятнышка на вашем предплечье. Никто и никогда не сможет отспорить его у вас в суде. Даже ваш муж-морганатик, этот Александр К…н, и тот не может. Здесь есть бумажка, которой вы можете подтвердить, что совершили приобретение из личных средств, не являющихся совместно нажитым имуществом супругов. А теперь,— прибавил он,— я бы на вашем месте покинул это собрание богов, юристов и чудовищ, потому что вы своё получили, а всё остальное — уже не дело простых смертных, к сонму которых вы имеете удовольствие относиться.

Последние слова он произнёс несколько мстительным тоном.

Ида Израэлевна хотела было громко запротестовать, но потом посмотрела вдруг на оранжево-синее пятно, украшавшее её руку, и передумала. Вместо этого она сгребла под мышку папку с документами, подхватила сумочку, а затем перегнулась вдруг через Сашин стол и страстно поцеловала моего начальника в губы.

— Хоть раз в жизни,— сказала она, с сожалением отрываясь от Саши,— я поцеловалась с достойным меня мужчиной. Вы мой спаситель, Саша. И теперь я знаю, каково это — быть спасённой. Спасибо, и прощайте.

Прижимая папку с документами к груди, она вылетела из кабинета.

— Спасти себя вы можете только собственными усилиями,— сказал Саша ей вслед. — Не уезжайте! Лечиться там дорого, а качество…

Но Иды уже и след простыл. Хлопнула входная дверь, простучали каблучки по крыльцу — и Ида Израэлевна К…н сгинула из нашей жизни навсегда. Мы все молча смотрели ей вслед. Даже ётун.

— Ты про что это ей напоследок? — спросил я у Саши.

— А ты не заметил, что ли? — Саша откинулся в кресле, не забывая следить за нашим новоиспечённым арестантом. — Эх, ты, а ещё специалист по женщинам! У неё же грудь искусственная. Протез. Очень реалистичный, в России таких почти не достать, как следствие, у неё это ещё один повод для гордости. А это значит, рак молочных желез, а раз удалены обе груди, то это уже метастазы, и прогноз в таких случаях очень неблагоприятный. Вылечиться, конечно, можно, поэтому-то она и думала о хорошей медицинской страховке в Калифорнии, а не только о машинах да о коттеджах. Но у нас лечат не хуже, а стоит это намного меньше, и есть возможность относительно бесплатного лечения. Ан нет, таким, как она, за бугром мёдом намазано… Эх, жаль,— прибавил он,— девица-то неплохая, в сущности своей, просто в голову ей медведи сто лет по весне гадили. Как же всё-таки плохо жить на свете одиночкой!

— А ты слезу по ней не точи, легавый,— посоветовал ётун. — Не для тебя её розочка цвела.

В этот момент дверь снова открылась, и вошёл в сопровождении Ивана свет Васильевича новый человек — лет сорока пяти на вид, черноволосый, с лицом красивым и тонким, со взглядом ясных глаз, потрясавшим своей глубиною и проникновенностью. Чем-то неуловимым он походил на Сашиного отца, но если тот излучал всем своим видом и действием живую, зримую энергию, приводившую в движение миры, людей и моторы, то вновь прибывший был существом скорее духовным, труднопознаваемым, и чувства, необходимые, чтобы прикоснуться к нему, лично мне были неведомы ни по названиям, ни на опыте. На нём был опять-таки новенький костюм, оксфорды и сорочка, купленные сегодня тётей Таней.

— Позвольте представить вам Израэля Исааковича Гольденберга, доктора физических наук, профессора, почётного члена британского королевского астрофизического общества,— тихо сказал Саша.

Вошедший сделал шаг, встретившись взглядами с пластмассовым разборным Оппенгеймером на шкафу. Оппенгеймеру он вежливо кивнул, а следом за тем, без всякого перехода, нанёс двойной джеб открывшему рот от удивления ётуну. За джебами последовал хук левой, сбросивший чудовище с его пластмассового стула, а в завершение челюсть гостя из неведомой бездны испытала эпичный апперкот.

— Это вам за моих дочек, к которым вы тянули свои поганые щупла из Тартара,— заметил Гольденберг, вытирая руки большим носовым платком, который Саша предусмотрительно включил в список покупок. — Ещё разок за моего друга Женю Лебедева, а последний — за меня лично. Я ведь тоже, наверное, чего-то стою в этой жизни, правда?

Он перегнулся через Сашин стол, точь-в-точь как это сделала Ида перед уходом. Он тоже обнял Сашу и расцеловал, но, разумеется, вполне прилично, по-мужски — в щёки.

— Спасибо, сыночек,— сказал он тихо. — И тебе, Ваня, спасибо. Сколько живу, столько славить вас обоих буду. Жень, смотри, а, Жень,— он обратился к Лебедеву. — Вот она, любовь, вот что она в мире делает. Чудеса любовь делает, чудеса…

Он хотел полезть к Лебедеву и начать с ним обниматься, а Лебедев хотел тоже обниматься с ним и плакать, а я, всеми забытый на празднике жизни, хотел чаю с солью и с маслом, а ещё не мог не думать о тёте Тане и о том, на что должен быть похож поцелуй Иды, потому что меня тут абсолютно никто не прославлял, и поделом. Но в этот момент поверженный ётун внезапно зашевелился. Он вдруг ухватил за ноги неведомую русоволосую богиню, по-прежнему молчаливо сидевшую на подоконнике, и потащил её волоком куда-то в сторону тёмного кристалла, так и стоявшего на краю столика перед Топач-Трояновским.

— МИМ ЖАР, ЯР РУСА РОД! — протестующе вскричала юная и прекрасная женщина, когда её проволокли по краю моего стола. При этом она успела заглянуть в экран моего рабочего ноутбука и тоном знатока добавить ещё одно слово: — МАКОСЬ!

Я выскочил из-за стола и подставил ётуну подножку, а потом, по примеру профессора, тоже пару раз приласкал пришельца из бездны ботинками по татуированной харе.

— Это моя баба будет,— размазывая кровавые сопли, загундосило хроническое уёжище. — Меня сама Триклиния фаловала, чики-пуки обещала, если всё проканает. Ты у меня третью бабу подряд отнял, я у тебя тоже бабу отниму, не в масть тебе такая маруха, фраер ты ещё…

Топач-Трояновский вдруг лязгнул своими винирами.

— Мой клиент прав,— заметил он. — Вы, Александр Васильевич, несколько погорячились в своей борьбе за справедливость. Вы решили, что вам безнаказанно позволено разрушать чужие семьи под надуманными предлогами ещё не доказанных преступлений, совершаемых их отдельными членами. Но семья — это святое. Эта женщина, кем бы она ни была, очевидно, состоит с вами в каких-то отношениях…

— МОЙ РОД МАЛ, НО ОН ЯР! — гордо заявила неведомая юная богиня, со вкусм топча похищавшего её ётуна великолепными стройными ногами.

— Состоит в каких-то отношениях,— продолжил свою мысль Топач-Трояновский, не обратив на девушку особого внимания. — Следовательно, в соответствии с божественными законами и по древним обычаям, мой клиент может увести к себе в качестве виры вашу подругу, до тех пор, пока вы либо не выплатите ему достойный выкуп за неё, либо не докажете, что действовали по закону, нарушая семейные права и устои моего клиента. Пока что эта женщина — его собственность, и он может распорядиться ей так, как считает нужным.

— При условии, что я не помешаю ему силой,— возразил на это Саша.

Ётуна эта мысль то ли обидела, то ли позабавила. Он вдруг отбросил в сторону девушку и достал из складок своих протёртых штанов огромный кривой нож, явно подпадавший под действие запретительных санкций федерального закона об оружии. Ножик он себе выточил не из маленьких, размером примерно с лопасть винта от атомохода «Арктика». На клинке этого ножа, пожалуй, мог бы свободно разместиться целый отряд юных следопытов, если бы только юные следопыты захотели зачем-нибудь попробовать туда залезть.

— Уберите эту гадость, это противозаконно,— потребовал Саша.

— А втроём на одного законно, да? — парировал с ехидцей в голосе Топач-Трояновский. — Вы ещё ничего не доказали, следовательно, и преторского права на арест у вас нет. А вы тем временем уже совершили процедуру развода. Это не по законам богов!

— Съел, фраерок?! — прибавил гость из бездны.

Саша побледнел, вскочил на ноги.

— Ах, так! — рявкнул он. — Отлично! Хотите по закону богов — тогда по закону богов я его просто убью! Он прикоснулся к женщине, находящейся под моей защитой, и теперь я имею право с ним драться. Вижу, мой оппонент уже выбрал холодное оружие. Я поддерживаю этот выбор. К дуэли, господин ётун! Вы что-то, по всей видимости, давно не пробовали откушать огня и холодной стали от рук моей семьи.

— Ути-пути,— забормотало хроническое уёжище. — Ща я тебя крошить буду. Падло!

Ётун размахнулся как следует, и, разумеется, засандалил свой нож в потолок. При этом он, конечно же, испортил нам люминесцентный светильник и получил удар током. За такие штучки я снова пнул его ботинком, куда достал.

— Нельзя! — прикрикнул на меня Топач-Трояновский. — Пан не должен вмешиваться, если объявлен поединок семейной чести!

— А ваша Триклиния, которая нам пакостит и пакостит без спроса, это, конечно, совсем другое дело?! — огрызнулся я.

— То верно, пан,— кивнул адвокатишка. — Пани Триклиния есть женщина и богиня, она делает что хочет, не подчиняясь никаким законам, ни божеским, ни человеческим. Таково её свободное начало, и не нам с вами класть ему предел.

Тем временем порождение Тартара всё-таки вытащило из нашего потолка своё угрёбищное ковыряло и, матерясь, поплелось в коридор. За ним бодро выкатился Саша, звеня волосатой шпагой, которая безбожно путалась у него между коленками. Назревала самая настоящая дуэль — деяние, уголовно наказуемое законами Российской Федерации.

Саше, видимо, тоже пришло в голову нечто подобное.

— Послушайте,— спросил он у ётуна,— вы же понимаете, что я вас распотрошу сейчас на форшмак? Во-первых, у меня длиннее, во-вторых, я моложе, и в-третьих, я знаю, как правильно обращаться с девушками, а вы не знаете. Может быть, вы всё-таки отступитесь и уберётесь в свои запредельные бездны самостоятельно? В этом случае я обещаю вас больше не преследовать и не штрафовать, если только вы не вздумаете снова попасться мне на глаза.

Вместо ответа хроническое уёжище вдруг развернулось и обрушило на Сашу могучий удар ножа, метя в левую половину тела. Мой друг успел частично увернуться, но страшное лезвие всё же хлестнуло его по руке, как раз в том самом месте, где полчаса назад уютно покоилась Веснушка. Все вскрикнули разом, а я и профессор Гольденберг дружно двинулись вперёд — бить мерзавца ётуна смертным боем.

— Дуэль, дуэль! — снова принялся голосить Лекс Топач-Трояновский. — Не можно, панове, то не речно вам вмешиваться!

— А ему можно исподтишка бить? — спросил я.

— Ему всё можно, он злодей,— самодовольно сообщил нам Трояновский. — Зло потому и побеждает всегда, что может использовать любые приёмы, даже самые нечестные. А вам, господа, остаётся только завидовать. Потому что люди устали от ваших сияющих рыцарей в белых одеждах. Они хотят таких же героев, как они сами, они хотят победы совершенного и чистого зла. Поэтому пани Триклиния…

— Вы — идиот,— брезгливым тоном прервал его излияния профессор Гольденберг. — Заткнитесь и не мешайте. Эта дуэль и без того выглядит идиотской затеей, но раз мальчик зарабатывает деньги на этих игрушках в божественное правосудие, то я, так и быть, не стану ему мешать. А вот помочь — могу запросто. Этот тип меня убил,— он ткнул в сторону ётуна рукой. — Я ему не обязан ни милосердием, ни справедливостью. Так что если этот петух запроволочный ещё хоть раз попробует сжульничать и обидеть этого славного мальчугана…

— Ты кого петухом обозвал, старый козёл?! — не утерпел обиды ётун.

— Тебя. — Гольденберг упёр руки в боки. — И, кстати, за козла ответишь. Я тебе уже разок прописал пачек, а как Сашенька с тобой закончит, так я и второй раз выпишу. Поц ты вялый!

На всём протяжении этой дискуссии я стоял в боевой стойке джиу-джитсу по системе Барта, которой меня научил мой инструктор и старший товарищ по оперативной деятельности, Сашин древнегреческий тёзка, известный широким народным массам под именем Аполлона — бога света и покровителя искусств. Саша познакомил меня с Аполлоном и с его сестричкой месяца три назад, и с тех пор древний бог успел преподать мне кое-что по части мордобоя. Ётун, один раз неудачно напакостив, пока что в драку не торопился, понимая, видимо, что я и одними ботинками могу причинить ему массу неприятностей. Юная богиня, стоя перед Сашей на коленях, тем временем ловко, как кошка, облизывала языком его рану, отчего рассечённые ткани затягивались буквально на глазах.

— А лечиться нельзя,— продолжал гундосить Топач-Трояновский. — Это нечестно. Атаковать исподтишка можно, если пану ётуну, а лечиться нельзя, если вам. И побеждать вам тоже никак нельзя. Вам нужно пасть от предательского удара, а умирая, долги свои переложить непременно на плечи друзей и любимых…

— Да заткнись ты, дурачина,— посоветовал профессор Лебедев, тоже засучивая рукава. — Вас тут, похоже, целая кодла. Давненько не учили вас уму-разуму. Ну ничего, сейчас мы этот поправим. Эх, где только мои тринадцать лет!

Но в этот момент адвокат противной стороны поднял руку, привлекая к себе внимание.

— Панове желают скрыжуваць свои шаблюки,— сказал он, указывая на ётуна, зловеще ухмылявшегося себе под то, что заменяло ему нос. Напротив ётуна встал наготове Саша, вынувший наконец-то шпагу из волосатых ножен. Саша даже не пытался изображать мушкетёра на дуэли, как сделал бы я. Он просто стоял, держа шпагу слегка приподнятой, не размахивал ни ей, ни свободной рукой, и явно никуда не торопился.

Конечно, я давно уже понял, в какую игру играет Саша, но не мог за него не беспокоиться. Тёмный титан — это тёмный титан. Подобная тварь когда-то убила Зевса Астерия, владыку богов и основателя Лаодикийского ареопага. Если вы бывали на острове Крит, вы наверняка видели гору с его могилой, сразу же к западу по дороге от аэропорта на Ретимно. Мне совершенно не хотелось посещать аналогичный монумент, воздвигнутый в память о младшем сыне Творца поблизости от нас, где-нибудь в отрогах Салаира.

— Ан гард! — потребовал Топач-Трояновский, щёлкнув пальцами. — Эт-ву прэ? Аллэ!

Ётун вдруг потерял человеческие очертания и начал разбухать, словно квашня. Из него снова полезли какие-то сюрреалистические отростки. Более того, вокруг его стремительно увеличивающейся фигуры внезапно сгустилась нездешняя тьма, истинное порождение хаоса, посланное богохульными силами за пределами человеческого разумения, чтобы показать смертному оку всё ничтожество смертных людей перед лицом мироздания.

— Эй, вы! — прикрикнул Саша на чудовище, слегка поднимая свой клинок. — Извольте вести себя прилично! Здесь вам не мост Кхазад-Дума, а нормальный русский город-миллионник. Поэтому имейте в виду: платить за ущерб вы с вашим Трояновским будете из своего кармана!

Демоническая тварь немедленно скисла и свернулась обратно.

— Так-то лучше,— сквозь зубы произнёс мой шеф. — Давайте тогда уже драться, что ли? Времени полчетвёртого, у меня уже рабочий день кончается скоро. По домам пора.

Ётун взревел и бросился на Сашу. Тот слегка уколол его шпагой в ногу. Гость из бездны ужасно заматерился и отпрыгнул назад.

— Больно же, …! — горько пожаловался он.

На этом месте расхохотались не только мы с Иваном, оба профессора и юная богиня, но и армяне, выбежавшие из своего магазинчика на поддержку Саше. Не хохотал только Топач-Трояновский. Он смотрел на это зрелище, укоризненно поджав губы, и причитал:

— Негоже так делать, панове! Вы причинили этому существу боль, да ещё и глумитесь над ним! Разве так ведут себя силы добра? Нет, подлинные силы добра сперва прощают своим противникам все прегрешения, а потом поворачиваются к ним спиной или просто опускают оружие. Тот, кто истинно добр, знает в глубине души, что он виноват, поэтому ищет себе кары. Смерть возлюбит их, примет их, смерть есть их единственная надежда…

— Я его всё-таки тресну сейчас разок по башке,— отсмеявшись, предложил Лебедев.

— Не стоит,— посоветовал я. — Он может подать потом в суд, а потом ещё платить за него, как за умного. Я скорее поражаюсь тому, какой же он дурак. И этот человек ещё пробился каким-то способом в коллегию адвокатов!

Саша, отражавший своей шпагой новые атаки тёмного титана, повернулся ко мне в четверть оборота и назидательно произнёс, тыча свободной левой рукой в коридорный потолок:

— Это, Костя, не глупость — то, что он говорит. Это — литания. Это их символ веры. И, как всякий символ веры, он чрезвычайно прост: веруют они в слабость человеческую, в поражение всякого доброго начала и в то, что злые и тёмные силы от природы своей будут побеждать вечно. Вся европейская интеллигенция, похоже, поражена этим поганым ментальным вирусом. — Он отбил очередную атаку, снова заставив ётуна взвизгнуть и заскулить. — Некоторые, как видишь, за эту веру и умереть готовы. А мы их — р-раз!

Саша вдруг сделал выпад и ловко распорол на ётуне пузырящиеся линялые штаны.

— Вот и вся их философия,— завершил мой друг свою короткую лекцию. — Только вот господина адвоката чужой личный пример, похоже, никак не остановит. Пользуясь тем, что нынешнее общество толерантно к демагогам, господин Трепач-Трояновский считает, что за свои слова он никогда, никому и ни перед кем не ответит. Разве что перед пани Триклинией.

Услышав имя Триклинии, ётун снова шагнул вперёд и, занеся своё рубило над головой, нанёс чудовищный удар сверху. Саша еле успел подставить свою шпагу, и лезвие твари, выбив искры о металл, соскользнуло на пол. Сашина шпага жалобно зазвенела.

— Ну вот,— обиженно сказал мой начальник, понижая голос. — Испортил саблю, сука.

— Откройся, гад, без мук тебя кончу! — зашипело хроническое уёжище, вновь поднимая свой нож над головой Саши.

— Видишь,— вздохнул тот,— ничему они не учатся. Надоело мне это всё, хуже первого канала.

Он вдруг сделал короткий, совершенно не эффектный и не кинематографичный выпад, и шпага его на полметра вошла в плоть ётуна, острием выйдя из неё в совершенно непотребном с математической точки зрения месте и под совершенно неприличным углом. Тётя Таня вскрикнула, армяне хором закричали «Михр! Михр!» и принялись дружно креститься. Ётун ещё пару мгновений смотрел на вошедшую в него шпагу и на проколотую ей окрестность, а потом начал рассыпаться. Не так, как рассыпается дом, конечно, а так, как рассыпается детская мозаика из разноцветных треугольников, параллелограммов и квадратов. На пол легли цветные пятна кощунственных и бледных оттенков, которые постепенно выцвели. Некоторое время в воздухе виднелись одни только татуировки, но в конце концов и они сошли на нет.

— Всё,— резюмировал Саша. — Кончился, пан, ваш ётун. Отстоялся он, как квас на жаре.

Топач-Трояновский, по всей видимости, никак не мог осознать весь масштаб события, случившегося прямо у него на глазах.

— Это не по правилам,— сказал он в конце концов. — Во-первых, смертный человек, не посвящённый в оккультные тайны, должен умереть или сойти с ума при виде тёмного титана. Здесь не должно было остаться ни одного живого свидетеля с вашей стороны.

— То есть, вызывая его сюда, вы готовили массовый теракт,— полувопросительным тоном одобрил его Саша, рассматривая лезвие шпаги. — Уже неплохо. А что во-вторых?

— А во-вторых, у этой сущности были документы, российское гражданство, и так далее. Вы убили не просто какого-то там монстра. Вы убили налогоплательщика, Александр Васильевич, убили на глазах у свидетелей, и это вам с рук не сойдёт.

Саша нехорошо прищурился.

— Как я понимаю, пан Трояновский,— спросил он,— это вы по поручению пани Триклинии Зольдоровой оформили на эту штуковину все необходимые фальшивые документы?

Как бы ни был самодоволен и пафосен Лекс Топач-Трояновский, но слово «фальшивые» в Сашином высказывании он мимо ушей отнюдь не пропустил. Пару секунд он постоял, покачиваясь с носков на пятки. Потом вдруг принял решение и быстро, молча сбежал.

— Врезать ему на прощание? — спросил я, ни к кому не обращаясь специально.

— Не надо руки марать,— ответил мне Саша. — Я его всё равно обую миллиончика на три за такое паскудство. Ещё и жизни меня учить вздумал, мерзавец!

Он покачал головой и крепко прижал к себе юную русоволосую богиню.

— ВОТ, ОН МОЙ,— с гордостью сказала та, крепко обняв его руку.

Только тут до меня начало что-то доходить.

— Так это и есть твоя вселенная? — спросил я, подходя поближе к этой странной парочке.

— Ну как, «моя вселенная»,— ответил Саша, в свою очередь обнимая девушку. — Тоже её отражение, как и Веснушка. Просто это отражение в материи, а не в пространстве, отражение живое, объёмное, чувственное. А сама она не здесь, она там, в себе. И я там, с нею.

— Ну, я вас поздравляю,— сказал я, потому что искренне хотел Саше чего-нибудь хорошего, но сверх этого по-прежнему почти ничего не понимал в происходящем. — А как её зовут?

— Вселенную звать никак не надо. Она потому и вселенная, что содержит в себе всё, включая свои имена. А здесь свою девушку буду звать Весной,— прибавил Саша. — Ну, просто для удобства, чтобы ничего не перепутать.

— Весной? — удивился я. — Как ту стюардессу, которая навернулась из самолёта с десяти километров без парашюта?

— Мы сперва назвали её «Хару», по онному прочтению того иероглифа, на который похожа Веснушка,— пояснил Гольденберг, обнимая Весну и Сашу за плечи. — Но потом мы решили, что Сашенька, конечно же, прав, и девушку должны звать по-русски.

— МИМ РОДА РУС,— подтвердила Весна, обращаясь ко мне.

— А почему она так странно говорит? — спросил я у своего начальника, пока добрые армяне, засучив рукава, помогали тёте Тане отмывать всю оставшуюся после ётуна мерзость.

— Как, и ты тоже этого не понимаешь? — удивился Саша. — Это же хэштеги. Шифр! Канал связи между нашими мирами пока слишком узкий, и Весне проще передавать информацию не посимвольно, а в виде ссылок на большие массивы данных. Я, кстати, дал тебе доступ к этим базам знаний с информацией, они у тебя на компьютере. Можешь с ней говорить, если хочешь.

Я поблагодарил и отошёл в сторону, чтобы не мешать чистить коридор. Я бы и присоединился, но щёток и швабр на меня уже не хватило. Когда от ётуна не осталось даже памяти, Саша запер двери ритуальной мастерской, и мы все вернулись в наш кабинет, а наши армянские соседи, поздравив нас с победой над тёмной тварью, ушли в свой магазинчик.

— Ну, Александр Васильевич,— произнёс профессор Лебедев,— я думаю, мы все жаждем от вас объяснения всех этих эскапад. Вы берёте с клиентки деньги, потом пытаетесь выманить деньги у меня и одновременно жениться, прямо как в дешёвом водевиле. Потом невесть откуда появляется Израэль в новеньком костюмчике, а перед ним — этот пафосный дурак с фарфоровыми жерновами во рту. Ну, и тёмный титан, которого вы зачем-то зарубили на глазах у почтенной публики. Кстати, поздравляю: ваша защита с последующим уколом в верхнюю терцию сделала бы честь любому из учеников Николетто Гиганти. Не всякий бы так смог.

— Я учился фехтованию по трактатам Гиганти,— скромно сказал в ответ мой шеф.

— Отлично! Но всё-таки, что всё это значило? Вы выглядели со стороны как безумец, совершающий всё более нелепые поступки. Но в результате — жив Израэль, жив! И тёмная тварь убита, а я вдруг обрёл великую дочь. Я даже поговорил с нею, как вы и обещали. Я, конечно, безоговорочно верю в ваше могущество. Но будет ли мне, да и всем нам, позволено проследить за ходом ваших мыслей? Что вы делали, это мы видели. А вот почему?!

Саша шумно выдохнул, вернул наконец-то свои коричневые солнцезащитные очки на причитавшееся им место на глазах и, откинувшись в кресле, принялся рассказывать.

— С самого начала, когда Ида пришла к нам за советом, я видел, что она действует по чужой указке. Она умная и волевая девушка, и она проявила бы волю, имей она возможность сама определять свою судьбу. Но что-то ей мешало это делать. Вместо того чтобы драться за своё личное будущее, она пыталась убедить меня сделать работу, смысла которой она сама не понимала. Она явно и сильно избегала всех разговоров о природе Веснушки, так что в конце концов я понял, что ей самой об этом хочется узнать, но неоткуда. Как в сказке: поди туда, не знаю куда, принеси то, не знаю что. Но в сказке герой обычно не сам идёт за этой вещью. Герою ставят задание. Что могло подвигнуть Иду К…н выполнять такое задание? Ни запугать её, ни купить за бесценок лично я бы не взялся, а это значило, что и мало кто другой ввязался бы в такое же безнадёжное предприятие. Значит, у Иды был реальный личный интерес, и на этом интересе сыграл тот, на кого Ида работала. Ответ на вопрос, что это за интерес, я получил, заглянув нашей клиентке в вырез бюстгальтера. Там был протез, а протез в её возрасте означает уже несколько радикальных операций, очевидно, по поводу рака груди. В университете Беркли очень далеко продвинулись в исследовании этого заболевания. Значит, Иду убедили под первым же благовидным предлогом отправиться туда, ведь она была убеждена, что там и только там ей могут помочь. Объект же интересовал её только как ключ, как пропуск от врат рая, которым она мыслила себе Калифорнию. Для такого живого ума это неестественно. Деньги можно было бы добыть и другим путём, не продавая оптом чудо, удивительную сущность которого она осознавала хотя бы интуитивно. Вот это и заставило меня подумать, что Ида — не самостоятельный игрок, а практически невольная жертва чужой игры.

Саша отпил ройбуша и продолжил свой рассказ.

— С этого момента я понял, что игра идёт по-крупному. Американцы народ богатый, но они не стали бы платить неведомо за что, каким бы увлекательным ни казался этот предмет. А если бы они знали его природу, то у Иды не было бы проблем ни с переездом, ни с юридической составляющей — уважаемые заокеанские фирмы оплатили бы всё и разом. Кроме того, они, возможно, попытались бы перекупить профессора Лебедева, не связываясь с Идой. Ведь вы, профессор, знали весь ход эксперимента. Именно вы, а не Ида, могли бы послужить учёным из США ценным источником сведений. Но нет — они покупают Иду, более того — они платят за Иду, они уже перевели деньги! Я легко проверил этот факт, предложив Иде заплатить и получив её согласие. Следовательно, она знала, что пользуется чужими деньгами. Свои деньги она бы нам легко не отдала, торговалась бы за каждый доллар! Вы, например, платить отказались немедленно, а ведь вас я тоже проверял. Значит, деньги у Иды были чужие, не свои.

Он помолчал ещё пару секунд.

— Я предположил,— он привычно воздел два пальца кверху, привлекая внимание к своим словам,— что университет Беркли здесь тоже мало что получит. Нет, конечно, они наверняка заинтересованы в том пятнышке, которое мы называем Веснушкой. Это своеобразное явление, локальное нарушение метрики пространства-времени, и американцы наверняка сумеют извлечь из него что-нибудь полезное для человечества. Может быть, варп-двигатель изобретут, или ещё что-то вроде этого. У нас бы Веснушку вместо этого расписали под хохлому… а потом продали бы, скорее всего, тем же американцам. Но инициатива исходила не от американской стороны, это было уже очевидно. А так как я к тому моменту уже знал, что вы, отцы, породили новую вселенную, то для меня встал заодно и вопрос: кто, не торгуясь, готов выложить любые суммы за то, чтобы этой вселенной полностью и по закону обладать? Очевидно, права на неё в случае успешной сделки переходили к Иде. Но Ида, как мы знаем, смертельно больна. Кто бы мог унаследовать от неё вселенную как вещь, когда Ида отправилась бы к праотцам? Её муж К…н не мог бы, он не имеет прав на неё по закону богов, а законы людей в этом вопросе очень гибкие. Вы, Израэль Исаакович, считаетесь мёртвым. Никто не мог знать, что ваша дочь, связанная с вами узами любви, укрыла вашу сущность в своих глубинах, спасая от смерти. Остаётся только один человек, вернее, одно существо — настолько опасное и настолько смелое, что оно прислало ётуна из бездн, готового пожрать здесь всё, лишь бы его хозяйка избежала разоблачения и смогла продолжать свои преступные манипуляции.

— Пани Триклиния Зольдорова! — догадался я.

— Да, Триклиния,— кивнул Саша. — Владычица демонов, повелительница чёрных сил. Та, что умеет строить планы, которые тянутся сквозь столетия. Совратительница женщин и погубительница мужчин, мечта гностиков и мистиков, икона воинствующего феминизма и патриархальной маскулинности. Та, кого мы называем Великой-Трёхликой. Мимолётная и блудливая жена демиургов, прародителей новых ветвей на древе мироздания. Ваша жена, Израэль Исаакович. Инна Золкина. Мать Иды К…н, урождённой Гольденберг.

Профессор Гольденберг прикрыл руками лицо — должно быть, от стыда.

— Ах, вот оно что,— тихо проговорил он. — Инна. То-то я смотрю, что вроде как смутно знаю эту женщину, о которой ты говоришь. А я с ней… с ней… всего каких-то две недели…

— Не печальтесь, вы не первый и не последний. Вы выполняли долг мужчины перед мирозданием, а она, в данном случае, этим пользовалась. И она принесла себе в жертву свою дочь, которую, как я надеюсь, мы ещё можем спасти. Весну должен был украсть и сожрать ётун, которого она прислала через Топач-Трояновского, но тут и так было всё понятно. Мы сперва лишили его правоспособности, а потом я его заколол. Сперва хотел застрелить, но эксперименты с баллистическим гелем показали, что пистолетная пуля внутри ётуна блуждает совершенно непредсказуемо. Пришлось воспользоваться шпагой. Теперь Весна со мной, а собиравшегося присосаться к ней титана больше нет, и опасность для неё, как я надеюсь, пока что существенно уменьшилась. А вот чтобы спасти Иду К…н, нам придётся повозиться. Думаю, её мамаша в любом случае обрекла её на смерть. Мне жаль, если это так, профессор: ваша старшая дочь тоже интересна и красива, как и младшая, а кроме того, умна и заслуживает жизни. После хорошей порки с последующей прочистки мозгов, разумеется.

— Я всё ещё не могу поверить,— проговорил Гольденберг, так и держа глаза закрытыми,— что Ида родилась от какой-то космической шлюхи, а я всё это проглядел. Где были мои глаза?!

— Повторюсь: вы не уникальны, профессор, и не надо себя за это корить. Вы чуть ли не с детства хотели общаться с космосом, на себе испытать величие и мощь его бытия. Ну вот, испытали. Чем вы недовольны? Недостатком нравственного чутья? Но оно порождается обществом, а общество-то у нас безнравственное… — Саша вздохнул и тоже прикрыл глаза. — И потом, ведь это существо тоже способно видеть вашу сущность, видеть ваш космос и плоды вашей любви. Способно благодаря своей любви, но любви иного рода — безграничной любви к самой себе. Вообще, любовь зла к самому себе, которую сейчас прославлял нам Топач-Трояновский — это, к сожалению, тоже любовь. И она тоже может иногда двигать историю.

— По-моему, вы устали,— решительно произнёс Лебедев. — Надо бы вам, Саша, отдохнуть. Давайте мы вас оставим с Весной наедине, если вам не сложно, а вечером приезжайте к нам, поговорим, посидим. Заодно и отметим Изино возвращение к жизни!

— И в самом деле,— встрепенувшись вдруг, предложил Саша. — Давайте-ка закроем офис на сегодня и поедем по домам. Только я, отцы, поеду с вами, наверное. И Весну повезу. Нам ещё многое обговорить надо. Опасность ещё не миновала, она только-только проявилась. Ваня, отвези тётю Таню к нам домой, и постарайся подготовить маму к мысли, что я себе нашёл хорошую девочку. А ты, Костя,— обратился он ко мне,— ты езжай к Марине. Передавай ей мои поздравления. Счастливый ты всё-таки человек, Костя,— вздохнул он,— и бог ты счастливый, и Марина твоя тоже счастливая. У вас теперь точно всё будет просто отлично!