Любовь за гробом

Глава 1

Владислав Станиславович оказался молодым и симпатичным мужчиной с чуть завивающимися светлыми волосами, девичьи пухлыми губами и телом атлета на пике формы. Он сидел в кресле посетителя, откинувшись на спинку, и его широкая грудь вздымалась под облегающей тело рубашкой, рискуя порвать крошечные пуговицы. Сара, трехсотлетняя ведьма с шестью пальцами на каждой руке, огненно-рыжей шевелюрой и несносным характером, откровенно разглядывала гостя с ног до головы: Влад явно доставлял ей эстетическое удовольствие, что редко случалось с каргой Саммерс.

— Итак, что вас привело к нам? — начал я беседу, положив руки по обе стороны от ноутбука, чтобы сделать пометку в случае необходимости.

— Кажется, любовь… — неуверенно ответил Владислав Станиславович, бросив жалобный взгляд на Сару. Ему как будто было неловко говорить, и он явно не знал, как следует подбирать слова.

— Продолжайте! — подбодрил я его.

— Да, Николай, продолжаю… Я влюбился в юную девушку, и это чувство преследует меня во сне и наяву. Только я открываю глаза, как ее веснушчатое лицо всплывает в памяти. Я иду завтракать с мыслью о ней, веду с ней внутренний диалог, когда работаю, советуюсь в выборе салата на обед… Она как будто внутри меня. Можете считать, что я рехнулся, но это одержимость, самая настоящая.

— Вы знакомы с ней? Кто она?

Владислав Станиславович тяжело вздохнул и снова бросил жалобный взгляд на Сару — они, посетители, все их так бросают, надеясь, что ее статус ведьмы-детектива объяснит происходящее как что-то, что можно решить движением волшебной палочки. Владислав Станиславович на мгновение спрятал лицо в ладони, а когда убрал их, раскраснелся и даже вспотел.

— В том-то и дело, что нет… Точнее, я не был знаком с ней при жизни. Видите ли, я работаю патологоанатомом в больнице N-ска, и вскрывал тело Киры Васильевой две недели назад.

Не удержавшись, я хмыкнул и сделал сразу пару пометок.

— Отчего умерла девушка? — сразу же встала со своего места Сара — она всегда соображала лучше в строго вертикальном положении, предпочитая мерить комнату шагами. Обычно она делала так после ухода посетителя, но в тот раз ее сразу тронула беда Владислава Станиславовича.

— Острая почечная недостаточность. Мы с коллегами пришли к выводу, что это было фульминантное течение быстропрогрессирующего гломерулонефрита.

— Фульми… — начал я фразу и плюнул на это неблагодарное занятие.

— Молниеносное. У Киры Васильевой никогда прежде не было проблем с почками, как и со здоровьем в принципе. Никакой аутоиммунной патологии или инфекционной, — пояснил Владислав Станиславович. — Судя по данным амбулаторной карты, она росла и развивалась по возрасту, из заболеваний регистрировались только сезонные ОРВИ. Она поступила в реанимацию в ночь на тридцать первое августа уже без сознания. Скорую вызвала ее мама, со слов которой, у Киры не было никаких жалоб, а плохо ей стало внезапно.

— Это не могло быть отравлением? — уточнил я на всякий случай.

— Известными веществами — нет. Морфологически, то есть самим вскрытием, мы подтвердили диагноз. Вещь редкая, конечно, но не невозможная.

— Как скоро после вскрытия вы почувствовали что-то неладно? — продолжила расспрос Сара.

— Это было последнее вскрытие за день, и когда я пошел домой, то думал о нем всю дорогу — чисто с профессиональной стороны. Позднее, уже перед ужином, начал ловить себя на мысли, что она была очень хорошенькой — такое милое совсем юное личико, толком и не успевшее отечь… Потом…

— Вы начали вспоминать ее тело? — без обиняков спросила Сара. — Обнаженное, холодное, но соблазнительное?..

— Да, — честно признался Владислав Станиславович, растирая виски. — Не подумайте, что я когда-то испытывал что-то подобное к другим телам, нет! В моем сознании она как будто и не умирала, а ждет меня… Не сразу я понял, что думаю о ней в таком ключе — критика отключилась.

— Вы занялись самоудовлетворением? — продолжила Сара так мягко, как могла, положив патологоанатому на плечо руку, демонстрируя, что нисколько его не осуждает, а полученные сведения нужны ей для расследования. — Влад?..

Помедлив, он кивнул. Я сделал очередную пометку, хотя вряд ли забыл бы что-нибудь из той необычной беседы кроме медицинских терминов.

— Мне кажется, я влюбляюсь в нее все сильнее, и каждый новый день разжигает пламя ярче, а я начинаю лихорадить… Смотрите, я весь мокрый, хотя здесь совсем не жарко! — вытер он пот со лба и продемонстрировал влажную ладонь. — Я даже мерил температуру, но она в порядке… Все это так странно… Я никогда Киру Васильеву раньше не видел. Вряд ли мы случайно пересекались: скорая привезла ее из районной больницы.

Мы с Сарой обменялись взглядами, но я не прочел в ее глазах ничего кроме сочувствия к красавчику и задал новый вопрос:

— Кира разговаривает с вами? Вы сказали, что ведете с ней внутренний диалог.

— Нет, — помотал головой Владислав Станиславович. — Она не присутствует в моей жизни как призрак или что-то такое. Скорее, как проекция возлюбленной, с которой я вроде как знаком, и чей голос мне близок по духу.

— Вы сейчас в отношениях?

— Нет, я не так давно расстался с девушкой.

— Расскажите, что это был за разрыв? Болезненный? — накидывал я вопросы в разговоре, где любая зацепка могла выстрелить чеховским ружьем.

— Это было обоюдное решение. Мы расстались друзьями, потому что отношения изжили себя.

— Вы уверены в этом? Вы проговаривали это вслух, и ваша бывшая девушка была полностью согласна с вами?

— Да, определенно.

— А другие девушки? Те, что были еще раньше?.. Ни у кого из них не могло быть по отношению к вам скрытой обиды или тайного мотива?

— Не думаю. С Оксаной мы были вместе с третьего курса, а до того у меня не было ничего серьезного. Я был прыщавым ботаном, — улыбнулся Владислав Станиславович, и его пухлые розовые губы чуть раскрылись, обнажая безупречный ряд жемчужных зубов. Несмотря на якобы состояние лихорадки и легкую испарину его без всякой подготовки можно было отправлять на фотосъемку для какого-нибудь журнала.

Краткий миг тишины разорвал чудовищный вопль басов, доносящийся из сумки посетителя. Он извинился и, увидев высветившийся контакт, вышел из комнаты, двигаясь мягко и гибко, словно большой игривый котик. Сара проводила его взглядом до самой двери и только после этого посмотрела на меня, моментально понизив градусность теплоты до, если не ледяного, то бесстрастного.

— Сара… — не смог я продолжить свою претензию к начальнице.

— Хорошенький экземпляр! — вздохнула ведьма.

— Не заметил.

— Хорошенький и явно околдованный. Причем чары не топорные, а очень тонкие, естественные: покойница забралась на уровень внутреннего диалога, а не просто разожгла страсть.

— А зачем это покойнице?

— Вот уж не знаю. Вопрос насущный — как. Как она это сделала, оказавшись перед ним на столе уже в виде трупа. Вы логично вели к тому, что какая-то из предыдущих пассий могла оказать на Влада влияние столь изощренным методом — влюбив в мертвую, но эта магия не из простых. Это не заговор на любовь, не проклятие. Что-то иное.

— Как… — повторил я. — Как на она это сделала… А если переформулировать и перевести в его профессиональное русло? Как патологоанатом мог заразиться любовью к пациентке?

— От самой пациентки? Хотите сказать, Николай, что она была больна любовью и передала хворь доктору? Интересно, — Сара заложила руки за голову, вытянувшись в струну, — но никогда не слышала о таком.

Владислав Станиславович вернулся в кабинет и только собрался опуститься в кресло, как Сара подскочила к нему и остановила.

— Нет-нет, не присаживайтесь. Раздевайтесь.

— Что? — хором спросили мы оба. Док продолжил уже без меня: — Хорошо.

Он покорно стал расстегивать пуговицы на рубашке без какого-либо стеснения и вопросов. Когда на нем остались одни лишь боксеры, Сара подняла вверх ладонь и остановила процесс.

— Достаточно пока, — сказала ведьма и принялась внимательно осматривать и ощупывать Владислава Станиславовича, явно следящего за количеством поступающего в организм белка и систематически тренирующегося с тяжелыми весами далеко не один год. Я тоже не был дрищом, но физическая форма патологоанатома вызвала во мне весьма противное чувство зависти. Ведьма сделала шаг назад от Владислава Станиславовича, словно для того, чтобы охватить его взглядом полностью, и неожиданно скомандовала: — Ладони вверх!

Тот послушно протянул ей обе руки. Сара взяла их в свои, внимательно поочередно изучая их.

— Хорошая линия жизни, — заметила Саммерс. — Широкая, ровная… Пряхи любят вас.

— Какие пряхи? — не понял Владислав Станиславович.

— Пряхи судьбы, — пожала ведьма плечами, как будто это было что-то само собой разумеющееся. — Но если кто-то сильно захочет переписать вашу историю — перепишет, а линия истончится.

— Вы о чем?..

— Она истончается книзу, смотрите… Николай, — позвала она меня, бережно поглаживая возвышение большого пальца Владислава Станиславовича, — гляньте-ка.

Я ничего важного для себя не отметил, но виду не показал. Иногда мне хотелось соответствовать Саре хотя бы в глазах посетителя.

— И какие мысли? — спросил я напрямую Сару. — Кто-то играет с нитью жизни Владислава?..

— Или что-то… — резко приблизила к себе ладонь патологоанатома ведьма, вытянув шею и сощурившись. — Дайте-ка лупу… К свету, ага-ага… Ишь ты!

— Что там? — разволновался Владислав Станиславович. — Что вы там увидели?

— Минутку… — плюнула ведьма ему на ладонь и быстро-быстро стала растирать. — Пинцет, Николай…

Я в два прыжка достиг лотка со стерильными инструментами, надел перчатки и выудил оттуда пинцет. Сара, тем временем, тоже натянула латекс на свои шестипалые руки и одним ловким движением что-то выудила из толщи кожи Владислава Станиславовича, торжествующе подняв это повыше. Я лично ничего не увидел.

— И?

— Щепка!

— Но я ничего не вижу, — справедливо заметил посетитель. — Ничего не болело, не припухало до тех пор, пока вы, якобы, не вытащили эту занозу…

Кажется, он начал подозревать в нас шарлатанов, но вдруг закачался, и если бы я не подхватил его за подмышки, рухнул бы на пол.

— Нет! — крикнул он кому-то невидимому, вытянув пораненную руку вперед. — Нет, не уходи! Стой!..

Я с трудом оттащил его обмякшее тело к дивану, благо, тот располагался в трех шагах от нас. Сара опустилась перед ним на колени, обхватив искаженное лицо доктора руками и вперив взгляд своих глаз в его.

— Смотри на меня! — зашипела ведьма. — Смотри сюда! Глаза в глаза! Да, вот так… Тихо-тихо…

Она похлопала его по плечу и утешительно приобняла. Вся мощная фигура Владислава затряслась от рыдания, он носом уткнулся в шею ведьмы и цеплялся за нее как маленький. Учитывая, что он был все еще в одних боксерах, выглядело это глубоко интимно.

— Тихо-тихо, все хорошо, — стала поглаживать она его по мускулистой спине.

— Зайчиком его еще назовите, — буркнул я, отворачиваясь.

Не то чтобы я ревновал, — у нас были не те отношения, — но недоумение сия сцена у меня все же вызвала. Я склонился над предметным стеклом, куда Сара положила незримую находку, включил микроскоп и на максимальном увеличении с некоторым удивлением понял, что действительно вижу ее — крошечную щепку.

— Глазастая вы, однако, — бросил я ведьме. — У вас какое увеличение встроено? Тысяча крат?

— Не стыдно вам, Николай? — парировала Сара, высвобождаясь из объятий ослабевшего атлета.

Тот сидел в абсолютно оцепеневшей позе, глядя прямо перед собой. Светлые волосы его торчали в разные стороны, а под глазами залегли глубокие тени. Ведьма с силой надавила на плечо парня, буквально укладывая его на бочок. После того как он лег на диване, поджав ноги к груди, она накрыла его пледом и одним ловким движением закрыла глаза словно покойнику.

— Пусть поспит, — тихо пояснила ведьма. — Похоже, источник заражения мы изъяли, но сама хворь осталась внутри.

— И как быстро она будет действовать? И чем вообще чревато?

— Смертью, — кратко ответила Сара. — В ближайшее время.

— Как?.. Он же выглядит таким здоровым?

— Кира Васильева тоже ничем не болела, но оказалась на его столе. Этому тоже коллега какое-нибудь заключение потом напишет… Люди научились находить то, что раньше, во времена моей юности, объяснялось на другом уровне: проклятие.

— Магия переоделась, — пошутил я.

— Именно так. Есть версии, что это? — кивнула она в сторону микроскопа.

— Что-то магическое.

— Угу.

— Что-то, что находилось в теле Киры Васильевой, а потом попало под кожу Владислава. Вопрос: он же работал в перчатках. Как можно было не заметить, что что-то из трупа пробило латекс и вошло в ладонь?

— Тонкие материи, — пояснила Сара. — Не латекс, в смысле, а щепка. Он мог коснуться даже не ее самой, а органа, в котором она была, и не почувствовать, как чары проникают внутрь.

— А нам она не страшна?

— Ну, трогать мы ее не будем, а главное, мы увидели ее и распознали как сверхъестественный объект. Это тот вид магии, который не признает подобного подхода, как и любой другой рациональности, а потому теряет свою силу.

— И что за магия? — задумался я, глядя на спящего на диване доктора. Выражение лица Сары свидетельствовало о том, что ответ очевиден. — Любовная?

— Разумеется, мы это уже даже озвучивали. Вопрос следующий. Что у нас на предметном стекле?

— Эм… Артефакт из числа тонких материй, которые вы так любите всегда упоминать, но никогда про которые не рассказываете. — Я почесал подбородок, силясь понять, до какой прописной истины должен был добраться мой мозг. — Щепка из органа… Это, что — стрела Купидона?

— Наконец-то, Ник…

Снова раздались душераздирающие басы: кто-то звонил Владиславу. Док даже не дернулся. Пока я искал телефон в его портфеле, чтобы вырубить звук, зазвучали слова песни про «обжигающую нефть в венах», но, к счастью, звонок оборвался. Судя по сообщению на экране, это был оператор.

— Хотите сказать, что стрела Купидона выглядит вот так? — мотнул я головой в сторону щепки.

— Думаю, это ее фрагмент, изъятый из сердца Киры Васильевой. Честно говоря, я была убеждена, что подобные артефакты попросту исчезают после смерти человека. Для других смертных они и вовсе невидимы — ни одному кардиохирургу они не попадались.

— Или те не признавались?

— Вряд ли. Тонкие материи изящно обыгрывают свое действие. Тем страннее и необъяснимее щепка.

— Изящно? Если любовь с душком — это изящно, то я эльфийский принц.

— То-то имеете тягу к украшению ушей, — отрезала Сара, намекая на мою серьгу в мочке.

Бросив очередной взгляд на спящего патологоанатома, я сунул его телефон обратно в портфель и без всякого стеснения заглянул внутрь: чем быстрее бы мы нашли хоть какие-то полезные зацепки, тем больше шансов было у Владислава. Будить же его я не собирался — сон, насланный Сарой, явно был рассчитан на относительно продолжительное время.

— Наклептоманили полезное? — поинтересовалась ведьма.

— Папку с документами. Надеюсь, там не фото пациентов в разгаре вскрытия. Хотя, конечно, это интереснее счетов за электричество…

Мы не дошли в беседе с доктором до личности самой Киры Васильевой, но, к счастью, он принес с собой копию ее истории болезни с персональными данными на титульной странице. Конечно, это было незаконно, но случай был не рядовой, а еще — угрожающий жизни самого патологоанатома.

Таким образом, у нас появилась информация о домашнем адресе покойной, что в условиях магического сна доктора, можно было считать ценной находкой. Недолго думая, мы сели в форд Сары и почти через час были на месте.

Дом Киры Васильевой находился в частном секторе и представлял собой симпатичный двухэтажный особняк с зеленой крышей, большими окнами и флюгером в виде петушка, огороженный высоким каменным забором. Я позвонил в дверь, и через минуту нам открыла глубоко беременная дама лет тридцати пяти, облаченная в клетчатую безразмерную пижаму.

— Здравствуйте! — сказал я, демонстрируя хозяйке корочки, с помощью которых каждый знакомящийся с их содержимым, распознавал меня как сотрудника наиболее подходящей случаю инстанции (это снимало любые вопросы и развязывало язык опрашиваемой стороне). — Разрешите?..

— Проходите, — ответила дама, пропуская нас внутрь двора.

— Вы — мама Киры? Диана Юрьевна?

— Да.

При менее трагичных обстоятельствах я пошутил бы, что не верю, и склонен считать ее старшей сестрой Киры, но пришлось оставить любезности при себе. Мы прошли в дом, такой тихий и молчаливый, — ни звука радио на заднем фоне, ни тикания часов в прихожей, ни звука кошачьих лап, ступающих по ламинату, — сразу становилось ясно: совсем недавно здесь померкло солнце, и всем заправляет скорбь.

— Мы бы хотели осмотреть ее комнату, — сказала Сара и вдруг улыбнулась, глядя прямо на живот Дианы Юрьевны: — Парням уже неймется выйти под знаком Девы.

— Простите?.. Ах, да! — выражение лица женщины осталось таким же равнодушным, несмотря на восклицание и признаки удивления в дальнейшем вопросе. — А как вы?..

— Глаз наметанный, — ответила ведьма и протянула руку: — Вы позволите?

Диана Юрьевна, помедлив, кивнула, и Сара дотронулась до ее живота.

— Сильные. Знают, что нужны вам, и спешат развеять тоску. А вы нужны им. Вы же понимаете это, правда? — тихо отчеканила Сара каждое слово так, что они были слышны в любом из углов комнаты.

— Понимаю, — ответила Диана Юрьевна и обхватила живот руками так, что правая ладонь частично легла на пальцы Сары. Уголки рта будущей матери близнецов едва заметно дернулись и приподнялись. Она повторила уже более твердо и осознанно: — Понимаю!

Ведьма отстранилась и кивнула ей, ставя точку в беседе. Меня тронула эта сцена: Саммерс нечасто демонстрировала свою человечность, предпочитая изображать сухарь, но именно в такие моменты я понимал — у нее есть чему поучиться.

В комнате Киры Диана Юрьевна нас оставила, и мы приступили к изучению того немного, что составлял мир юной девушки, так рано ушедшей из жизни.

Там, на втором этаже особнячка, было очень уютно и светло: комната располагалась на солнечной стороне, а густая листва канадского клена, растущего под окном, нисколько ее не затеняла. На стенах обои имитировали лес со свободно стоящими деревцами, на полу лежал бледно-зеленый ковер в персидском стиле, на потолке — люстра с деревянными планками и маленькими фонариками.

— Симпатичное место, — заметил я, рассматривая ряды кукол, медведей и зайцев, рассаженных за стеклом шкафа. — Девчачье, но без приторности.

Я сел на крутящийся стул возле компьютера и нажал кнопку пуска, параллельно запуская телефон Киры, лежащий тут же на столе. Сара, тем временем, стала изучать книжки с пестрыми обложками на полке и альбомы с фото.

Ни компьютер, ни телефон не потребовали паролей, и я свободно проник в системы того и другого. В сохраненных текстовых документах не было ничего особенного — файлы для подготовки к экзаменам да пара романов направления Young Adult, зато в изображениях царил хаос. На одном только телефоне было несколько тысяч фотографий, включая селфи веснушчатой и курносой Киры с неизменно бордовой подводкой голубых глаз, а также артов с изображением девушки, смутно похожей на саму Киру, в объятьях хмурого черноглазого юноши в разных локациях и позах. Кажется, покойная клепала их с помощью нейронки почти ежедневно.

Последние сотни две фото были посвящены путешествию Киры в Австралию: я узнал место по футуристической архитектуре Сиднейского оперного театра и наличию кенгуру на нескольких десятках кадров. Неоднократно мелькало загорелое лицо мужчины лет сорока с курносым носом и голубыми ласково смеющимися глазами.

В мессенджерах значились беседы с подружками и мамой, а немногочисленные диалоги с противоположным полом носили исключительно дружеский характер и больше касались деловых вопросов вроде «что задали». В истории звонков прослеживалась та же тенденция: короткие разговоры с мамой, длинные — с подружками. Никакого конкретного объекта воздыхания Киры я не нашел.

— Кроме того, что она не так давно была в Сиднее, ничего пока интересного, — дал знать я Саре, дотошно исследующей косметичку Киры. — Похоже, там живет ее отец, а она к нему ездит на каникулы.

— И никакого возлюбленного?

— Не-а. Есть арты нейронки, где вроде как сама Кира и какой-то черноглазый брюнет, но не уверен, что он вообще существует. Может, она его выдумала? Или он персонаж книжки? Она ведь совсем еще девчонка была, и, похоже, весьма мечтательная.

Я показал Саре арты, и та вытянула губы трубочкой.

— Интересно, а мама знает, кто это мог бы быть? — задался я вопросом и нажал на сохраненные видео. — Хотя, кажется, можно и не спрашивать…

На запущенном видео появился черноволосый и черноглазый юноша, страстно что-то шепчущий в микрофон. Я прибавил звук, и пока крутил колесико колонки, певец успел разойтись не на шутку:

— «…нефть по венам! Нефть по венам! Не-е-ефть по ве-е-ена-а-ам…», — проорал динамик. Я спешно стал убавлять звук. Дослушивать балладу до конца мне не хотелось, но профессионализм требовал жертв.

— Если не ошибаюсь, именно это доносилось из телефона нашего доктора, — заключила Сара по окончании произведения. — И кто этот прекрасный юноша?

— Иван Сусанин, — пояснил я, перейдя по ссылкам поисковика. Сара сдержанно улыбнулась. Я добавил: — Родом из Костромы, живет в Москве. У него миллионы просмотров и огромная фанатская база на территории СНГ.

— О как. Тот царя спас, а этот сердца женские почем зря покоряет.

— Уже нет. Скончался тридцать первого августа. По официальным данным внезапная сердечная смерть в возрасте девятнадцати лет в больнице Склифосовского. Комментаторы выдвигают гипотезы про какое-то внезапное фатальное нарушение ритма… Вот это поворот. Искали любовь, а нашли два трупа.

Несмотря на последнюю черную шутку, мне стало не по себе. И Кира, и Иван были совсем юными, почти детьми, а смерть уже прибрала их так быстро и безжалостно, что вопросы к справедливости вселенной возникли сами: мир полон старцев, томящихся в недвижных дряхлых телах, тогда как жизнь оборвалась у вчерашних школьников.

— Расклад такой, — вырвал меня из мира размышлений бодрый голос Сары. — Кира влюблена в своего кумира по имени Иван Сусанин. Они оба внезапно умирают в один день: Кира в N-ске, Иван в Москве. Патологоанатом, вскрывавший тело Киры, протыкает кожу щепкой от стрелы Купидона, влюбляясь в покойную Киру и примерно тогда же, возможно, начиная пылать страстью к творчеству Ивана.

— А может, и не только к творчеству?.. — подал я голос. Сара так покосилась на меня, что я аж покраснел, но смог выдавить, набравшись храбрости: — А вы, часом, к самому Владу не воспылали симпатией?

Ведьма шикнула на меня, и я поднял руки, капитулировав: симпатии начальницы обсуждению не подлежали, даже если ей самой потенциально могла грозить опасность.

В комнату заглянула Диана Юрьевна.

— Нашли что-нибудь полезное? — поинтересовалась она.

— Да… — ответил я, быстро щелкая по кадрам в поиске нужных. — Это ведь Сидней, верно?

— Она ездит туда к отцу. Мы давно в разводе, — пояснила Диана Юрьевна.

— Ага, мы так и подумали… А что насчет Ивана Сусанина? — Диана Юрьевна, казалось, зависла, пытаясь вспомнить, кто это. Я конкретизировал: — Певец такой. Мальчишка совсем.

— Ааа!.. — облегченно вздохнула Диана Юрьевна. — Что-то такое припоминаю… Она хотела к нему на концерт с девочками в Москву съездить, но…

Она помрачнела, не договорив. Смотреть на ее боль было не то, что неприятно — невыносимо. Мне вспомнился наш офис в селе Рождество и спящий там на диване Владислав Станиславович, едва ли проработавший после университета пять лет. Мне очень не хотелось, чтобы его мама тоже оплакивала своего ребенка. Покончив с поисками, мы распрощались с хозяйкой и покинули дом.

— И что теперь? — бросая последний взгляд на окна в комнату Киры, спросил я ведьму. — Лично я думаю, что нам остро не хватает главного свидетеля этого дела — Купидона.

— Николай, вы зрите в корень, — ответила Сара, пристегиваясь. — У вас как, кстати сказать, на любовном фронте?

— Глухо, — честно ответил я.

— Насколько?

— Эм… — не понял я вопроса. — Холост. Не в отношениях.

— А есть близкий сердцу образ прекрасной возлюбленной?

— Конечно. Ваш, Сара, ваш.

— Оййй! — аж затряслась ведьма от смеха. Я деликатно хрюкнул — в подтверждение ее сомнений на сей счет. Отсмеявшись, Сара шмыгнула носом с горбинкой и огорченно заметила: — Ну, тогда с поиском Купидона проблемы — торчи у вас стрела в груди, мы бы хоть знали от чего оттолкнуться. Ладно, едем на кладбище, а там посмотрим.

— Я что-то пропустил, и вы успели спросить у Дианы Юрьевны, где захоронено тело ее дочери?

— Нет. Это не имеет большого значения. На кладбище мы едем, чтобы окунуться в атмосферу любви.

— Вот сейчас я ничего не понял, — признался я, побывавший, должно быть, на территории нескольких десятков кладбищ, но никогда не связывавший подобные места с «любовью». — Хотите сказать, что там…

— …буквально ее средоточие. Смерть обнажает самое затаенное и скрытое в душе. Иногда только потеряв человека, можно понять, что чувствуешь к нему.

Мы остановились у ближайшего по ходу следования к Рождеству кладбища — с могилами старыми и новыми. Оно было ничем непримечательно, разве что на воротах имелись красивые кованые вензеля. Было уже что-то около шести, сентябрьский вечер неумолимо накрывал сгущающейся тьмой, но света все еще хватало, чтобы беспрепятственно скользить между захоронений к полуразвалившейся церквушке.

— Здесь, — встала Сара у крошащихся ступенек. — Дайте руку.

Я послушно протянул свою ладонь, и она крепко сжала ее. Я знал, что от меня требуется: попытаться погрузиться в то, что покажет мне Сара. Мы нечасто такое практиковали, но иногда ведьма дозволяла поучаствовать в своих крайне редких ритуалах. Обычно она решалась на них лишь тогда, когда на кону была чья-то жизнь.

Я закрыл глаза, сделал глубокий вдох и полностью очистил сознание от всех лишних мыслей, — были только я, Сара Саммерс и сотни мертвецов, лежащих под слоем земли. Мир сузился до нас, этого кладбища и того слоя бытия, что можешь ощутить в самые страшные моменты жизни, когда твое сердце должно отпустить любимую душу.

На тот момент я был уже достаточно опытен в подобных вещах, но они никогда не перестанут меня удивлять: я почувствовал боль за грудиной, быть может, сродни инфаркту миокарда, что жгла изнутри невозможно щемящей тоской — так мертвые пытаются прорваться сквозь завесу времени, в надежде коснуться хоть взглядом близкого человека.

Мне было трудно дышать, стоять, существовать, но я сжал волю в кулак и слушал шепот поколений: «Люблю, люблю, люблю!..»

Сотни душ откликнулись на зов Сары Саммерс, и каждая шла к нам, чтобы рассказать, как стрела Купидона пронзила их сердца — светлым всепоглощающим чувством или болезненной погибельной истомой. Они шли к нам и шли, — я слышал их, но глаз не открывал.

Чем ближе они были, тем явственнее слышались и другие слова: «не успела», «прости за боль», «мне жаль». Мне начало казаться, что нас уже физически сдавливают извне чужие сожаления и невысказанные чувства — так тяжко было делать вдох за вдохом, буквально отвоевывая себе право на жизнь.

Потом все стихло, все оковы опали, жжение за грудиной прекратилось. Я открыл глаза и чуть не потерял дар речи — они, тени прошлого, и впрямь пришли к нам, сомкнув вокруг полупрозрачное кольцо давно истлевших и только начавших разлагаться тел.

Я крепче сжал руку Саммерс, искренне боясь ее отпускать.

— Заче-е-ем мы те-ебе-е, ве-е-едьма-а-а?.. — прошелестел призрак старика, стоящий прямо напротив нас. Кажется, он умер совсем недавно — его лицо выглядело практически сохранным.

— Я хочу видеть Купидона, что пронзил ваши сердца своими стрелами, — громко заявила Сара. По «толпе» промчался шепот, перешедший в откровенный смех. Ведьма пояснила: — Он нужен мне немедленно, а мертвые быстрее прочих призывают темных богов. — Кажется, в ее словах покойники нашли зерно истины, потому что смех прекратился. — Приведите его ко мне.

— А заче-е-ем на-а-ам э-э-это-о-о?

— Есть основания полагать, что он совершил роковую ошибку, из-за чего погибла юная пара, а жизнь еще одного юноши висит на волоске.

— На-а-ам-то что-о-о?

— Это ваш сын.

Старик рассмеялся, за ним стали смеяться остальные. Над кладбищем воздух завибрировал от потустороннего хохота, и зазвенел сам по себе давно недействующий колокол. Однако молчание Сары, и то достоинство, с которым она себя держала, возымели эффект: кто-то вспомнил, что у него действительно остался на земле сын. Сначала один мертвец, потом второй, а потом и добрая половина присутствующих начали сомневаться, что это не их ребенку грозит смерть.

— А точно сын? У меня две дочери, и если этот говнюк хоть одной из них сделал больно… — погрозила кулаком почти бесформенная полупрозрачная масса справа от старика-предводителя.

— И у меня дочь! И внучки! — стали волноваться прочие.

Я бросил взгляд на Сару. Ее лицо было непроницаемым, но ведьма чуть сжала мои пальцы в знак победы здравого смысла над кучкой мертвецов.

Гомон стих, а предводитель (староста?) кладбища первым схватился за то место, где при жизни билось его сердце. Остальные подхватили жест и застыли, должно быть, вспоминая те счастье или грусть, охватившие их, когда Купидон спустил тетиву, и стрела любви — желанной или ненавистной — насквозь пронзила их существо.

На последнем ударе колокола у меня заслезились глаза, будто песок попал. Я начал тереть их, и прошло не меньше минуты прежде, чем я снова смог нормально смотреть перед собой. К тому времени призраки расступились, а на третьей от нас могиле материализовался Купидон.

Он был высок, выше и крупнее любого из похороненных здесь, но болезнь согнула его в глубоком унизительном поклоне, вынуждая запрокидывать лицо, обрамленное темно-красными прядями волос. Его черты казались высеченными из камня — жесткие, грубые, но со следами былой привлекательности. Ему было около сорока, но с равной вероятностью могла быть и сотня, и тысяча лет.

Колчан его словно обычная авоська болтался у бедра, а лука и крыльев я при нем не увидел вовсе. Сцепив руки сзади для поддержки, Купидон сделал пару шагов в нашу сторону.

— Саммерс? — хрипло рассмеялся он, но, возможно, из уст его не вылетело ни звука, а произнесенное «Саммерс» зародилось и прозвучало непосредственно в моей голове. Ведьма не пошевелилась. Купидон сделал еще шаг, и земля стала уходить из-под ног — меня, простого смертного, накрывало божественной мощью. — У тебя новая собачонка?

— Мы встречались? — вопросом ответила Сара.

— А ты не помнишь? Думаешь, раз вырвала стрелу из сердца, так ее там и не было? — Его смех визгом дрели зазвучал в ушах. Я упал на колени, но руку ведьмы не отпустил. — Саммерс, если я дарую любовь, то она будет жить вечно… Смерть для такого глубокого чувства не помеха, правда?

Он сделал еще шаг вперед, и я понял, что дальнейшее приближение этой сущности станет последним в моей жизни — «дрель» голоса дошла до мозга, и я почти перестал что-либо понимать от боли. Смысл слов долетал до меня только потому, что Купидон хотел этого.

Из носа и ушей пошла кровь, глаза сдавило как крыжовник в руках карапуза, изучающего мир, — я никогда прежде не был настолько близок к гибели от… восхищения? Как бы меня ни пугал Купидон, я не мог ни отвернуться, ни убежать. Мертвецы же стояли вокруг нас кольцом, удерживая бога на территории кладбища: любовь по ту сторону гроба имела некую власть над Купидоном. Должно быть, дело было в треклятых тонких материях.

— Кира Васильева и Иван Сусанин — твои клиенты? — бесстрашно спросила ведьма.

— Если территория РФ — мои, — честно признался Купидон.

— Они скончались в один день. Она в N-ске, он в Москве. Оба молодые и здоровые.

— А я при чем? Я не смерть.

— Патологоанатом, вскрывавший тело Киры, воспылал к ней любовью, уколовшись о фрагмент стрелы. Как ты это объяснишь?

Купидон на мгновение даже нахмурился, осознавая смысл претензии, потом рассмеялся — а я забился в судорогах, все слыша и все понимая. Краем глаза я заметил, что у моей дерзкой напарницы, продолжающей вести беседу уверенным тоном, так же идет кровь носом, капая на белоснежный плащ.

— А вы видели то дерьмо, из которого мне нужно делать стрелы? — отсмеявшись, спросил Купидон. — Раньше хоть из скандинавских стран нормальное сырье возили, а теперь… Что, удивил? Думали, только смертные сидят в изоляции? Этот процесс и не с них-то начался, и не ими закончится. Честно говоря, все боялся, что однажды нечто подобное случится: стрела сгниет прямо внутри сердца или даже не сможет пройти внутрь, застряв в межреберных мышцах… Что ж, буду писать докладную вышестоящим.

— Избавь парня от любви к покойнице. Ему ведь другое предначертано — своя стрела, своя любовь, — попросила Сара. — Я вынула щепку из ладони, его сердце не было задето.

— Саммерс, ты наивная, что дитя. Даже если стрела войдет лишь в мышцы или кожу — она все равно подействует… Я за эстетику переживаю, а не за смертного.

— За эстетику? — зазвенел голос ведьмы, и я с удивлением обнаружил, что присутствие Купидона стало чуть терпимее для моей собственной шкуры. От Саммерс исходили такие волны силы, что воздух наэлектризовался. — Эстетику, да? Речь о человеке! Живом! О переломе души между Адом и Раем!

— О живом, говоришь? Ну так это ненадолго. Чужая стрела смертельна. Обычно это занимает пару часов. Крепкий малый, да? Мясистый? С этими всегда сложнее.

— Это фрагмент стрелы. Жалкая щепка, а он здоровый как лось — выкарабкается, — стала наседать Сара. — Ты можешь отозвать чары — ты властен над любовью.

— Зачем мне это? — фыркнул Купидон, не став опровергать последних слов ведьмы, и тут же оживленно сменил тактику: — Хочешь сделку? Есть артефакт какой на обмен? Готов принять в качестве платы перо ангела или демона, например.

— Нет, — покачала Сара головой. — Такого у меня нет.

— Тогда, может… Хм… Прядь волос Тора?

— Нет.

— Его зуб? Ноготь? Да хоть что-то у тебя должно было остаться от любовника! — рявкнул, теряя терпение, Купидон. Кажется, он действительно хотел что-то поиметь с этой сделки. Я же настолько преисполнился энергией Сары, что смог встать ровно и утереть кровь под носом.

— Мне нечего тебе предложить для обмена, — спокойно сказала Сара.

— А что вам обещала Кира? — робко откашлявшись, выдавил я. Купидон не обратил на меня внимания, и тогда я крикнул почти наугад: — У вас же была сделка с ней, не так ли?

— С чего ты взял? — с трудом запрокидывая голову, соизволил повернуться ко мне Купидон.

— Ну… — набирая побольше воздуха в легкие, начал я. — С чего бы вдруг стреле любви пронзать фанатку и кумира, если они никогда не виделись вживую?

— А что в этом удивительного? Не слышал никогда, чтобы человек изнывал от любви и чах, не зная даже где его возлюбленная? Поэты обычно только так и живут.

— Да, но смерть от отказа почек без вразумительной причины и внезапной остановки сердца в столь юном возрасте уж очень подозрительны.

— Все бывает на свете белом, — парировал Купидон, тяжело опираясь на могильный крест.

— Не много ли совпадений? Плохая стрела любви, смерть обоих в один день…

— Что ты хочешь сказать? Что я виноват в этом? У меня разнарядки, списки, планы! — вспылил бог и потряс колчаном перед собой. — Хочешь, найду разнарядку на эту парочку? Хочешь?!

— Хочу! — дерзко ответил я. Не то чтобы мне море было по колено, но чем дольше длился разговор, тем яснее я понимал: у Купидона на тот момент не было надо мной власти. Да, он был богом любви, но во мне не было его стрелы, а значит, не было точки приложения для его влияния. Он мог пугать меня до чертиков, но убить — вряд ли.

Купидон явно не ожидал подобной наглости от смертного и смерил меня таким взглядом, что по мне снова пробежала судорога, и я снова упал на колени. Покойники прозрачной массой окружали нас, и на этом их участие заканчивалось, однако я чувствовал — они были на нашей стороне.

— Так это правда? — спросила его Сара. — Разнарядки свыше не было, и вы свершили сделку? Что было ценой? Говори правду, бог, иначе мертвые призовут сюда еще кого-нибудь. Хотя бы ту же Смерть. Может, ей будет интересна наша беседа?

— Была сделка, — буркнул Купидон. — После смерти ее почки должны были отойти мне. Что вылупились? Я стар, я разваливаюсь — не видно, что ли? — Он зло рассмеялся, смахивая упавшую прядь с лица. — Думаете, боги вечны? Так и было, пока чертова Пряха не сбежала, и ткани всех миров не пошли по …зде. Саммерс, тебе ли не знать? Все ты знаешь, подстилка громовержца…

Кстати, он зовет тебя во сне. Ты, смертная, не слышишь, а он все ждет, когда ты вернешься за ним.

— Что… Что там с почками? — перебила его Сара. Ее голос был ровным, но начало фразы слегка дрогнуло — ведьма услышала что-то важное для себя, и не смогла остаться хладнокровной на все сто процентов.

— У меня хворь, на этих землях прозванная болезнью Бехтерева: я гнусь к земле, как видно всем и каждому. Гнусь не одну сотню лет и однажды поцелую свои же коленки… А теперь у меня отказывают почки. Говорят, белок там какой-то откладывается… Не суть важно. И я присмотрел себе почки. Молодые, здоровые, крепкие. Да на самом деле любые бы мне подошли, только запротоколировать правильно дату, подписать отказ от претензий… Девчонка не должна была умереть — она могла бы скончаться от старости, я бы дождался — чего там, жизнь человеческая. И только после отхода души я бы взял их себе. Думаете, никто так не делает? Да все уже как чудовища Франкенштейна — штопанные-перелатанные. А она возьми — да помри.

— А почки-то зарезервированные? Пропали просто так?

— Нет, — хищно улыбнулся Купидон. — Как договаривались: после ее смерти я их себе взял. Сама, Саммерс, понимаешь — тонкие материи. В трупе остались земные, проекционные, а настоящие — тут. Вскрытие, небось, показало их патологию, потому что здоровый божественный слой был изъят. — Он погладил себя по бокам. — Но я не убивал ее! Я бы дождался!

— Тогда почему Кира умерла, если патология почек — вторичная посмертная фикция? А Иван? Его сердце кто-то себе прибрал?

— Я ж откуда знаю! Может, и прибрал… Если нашли хворь в сердце — прибрали.

— Официальных данных у нас нет, но есть предположение, что какое-то внезапное нарушение ритма.

— Значит, нет, — отмахнулся Купидон. — Иначе инфаркт бы нарисовали…

— Вернемся к Владиславу, патологоанатому. Он сильный малый. Две недели с занозой ходил — сдюжит. Отзывай чары, — громко сказала Сара. Мертвецы дружно придвинулись, уплотняя кольцо. — А то Смерть позовем. Поди-ка черный рынок органов ей будет интересен. Ты ведь с ней эти дела не согласовывал?

— Ну, ты и тварь, — сквозь зубы процедил Купидон, озираясь. Мертвецы все так же молча сделали еще по паре шажков. Кажется, сил одного среднестатистического кладбища вполне хватало для воздействия на бога любви. Механизма я не понимал, но чувствовал: ему не вырваться. — Ладно… Черт с тобой.

По его рукам пробежали искры, все тело окутало золотистое сияние, за спиной материализовались огромные алые крылья, а в руках — лук, пылающий холодным светом, и в свете том, как будто томились звезды, снятые тысячи лет назад с небосвода чьей-то божественной дланью.

Все вокруг запульсировало, замигало, земля вновь поползла у меня из-под ног. Я выпустил руку Сары и сел на раскрошенные ступеньки старой церкви. Ведьма осталась стоять, но оперлась о чей-то гранитный памятник. Было уже совсем темно, и когда сияние растворилось, все вокруг погрузилось во мрак, хотя пару минут назад определенно было гораздо светлее.

— Отозвал, — послышался голос Купидона. Крылья и лук исчезли. — Жить будет. Если ты, Саммерс, или ты… — наверно, он ткнул в меня пальцем, но я не увидел этого, — растреплете об этом… За мертвых я не волнуюсь: они же помнят, кто из их любимых носит в груди мои стрелы?!

Снова испуганно зазвенел колокол, раздались охи и ахи. Кажется, ловко задетые за живое покойники поняли, что связались не абы с кем.

— Я не убийца, — негромко сказал Купидон. — Я лишь выполнял свою работу. Я выстрелил в девушку ее стрелой, не чужой, в юношу — его. Если бы они встретились, их ждала настоящая искренняя любовь. Я не виноват в том, что стрелы хреновые. Такие времена, такие материалы…

— Тогда почему они погибли? — никак не мог я взять в толк. Это не давало мне покоя: если Купидон не в курсе, почему после его выстрелов умирают люди, то проблема могла быть куда глубже и повториться еще не раз.

— Понятия не имею, я уже говорил, — отмахнулся от меня Купидон. — Мои стрелы летают по всей стране, мне некогда следить за такими совпадениями…

— Стране? — переспросила Сара.

— Да, мы с века десятого работаем по территориальному признаку. Я, разумеется, не единственный Купидон планеты.

— А вы видите стрелы друг друга? И что будет, если в тело попадает вторая?

— Слушай, Саммерс, я работаю как проклятый, с трудом поднимая взгляд выше ваших пупков. Мы работаем по разнарядкам, и если клиент в списке, значит, в нем еще нет стрелы…

— Но на Киру не было разнарядки! — воскликнул я, вскакивая на ноги. — Вы заключили сделку, даже не глянув на сердце девушки! Как это вообще возможно? Это же самая настоящая халатность!

— У нее не было стрелы! На всем Северном Полушарии ни один Купидон еще не стрелял в эту малолетку! Наше отделение не выдавало…

— На Северном?! Да у нее отец живет в Австралии! Она к нему на каникулы летала! Это Южное Полушарие! — проорал я в темноту, чувствуя, как гнев разливается по телу. — Мир изменился! Можно сегодня быть в N-ске, а послезавтра в Австралии, Чили, ЮАР! Это вы убили их, не удосужившись проверить, нет ли у них в сердцах стрел. Вы — убийца!

Наступила тишина. Мы стояли во мраке, и я едва различал тени Сары и Купидона, мертвые же слились в завесу тумана. Я почувствовал, что мне холодно, что ноги в ботинках промокли, а горло начинает скрести грядущая простуда.

Я не понял, как оказался на земле: спина просто ударилась о влажную траву, голова мотнулась, и в глазах на мгновение погасли остатки и без того скудного света. Купидон навалился сверху — просто обрушился на меня, коленом придавив мою грудь так, что мне показалось, будто хрустнули ребра.

Первый удар пришёлся в скулу, и что-то взорвалось в голове, а мир стал тёплым и мутным. Второй — в нос. Я услышал хруст и почувствовал, как солёная жидкость залила горло. Попытался сделать вдох — и захлебнулся собственной кровью. После третьего удара понял, что лежу на боку, а в ухе стоит звон — словно я внутри колокола, и это моя голова бьется о металл его стенок.

Руками вцепился в землю, пальцами нашарив что-то острое — то ли камень, то ли битое стекло. Сунул это вверх, просто чтобы между нами оказалось что-то, кроме его кулаков и моего лица. Купидон дёрнулся, зашипел, и я смог откатиться в сторону, встал на четвереньки, выплюнул кровь на землю, упёрся рукой в чей-то памятник — холодный, шершавый гранит — и с усилием поднялся.

Тучи разошлись, высвобождая свет луны, и я смог увидеть, что Купидон стоял в двух шагах, тяжело дыша. Его правая рука была в крови — я задел его тем, что нашёл в траве.

— Я не буду драться с тобой, — выговорил я голосом, звучащим будто из-под воды. Язык нащупал щербину там, где раньше был зуб, и где-то в глубине мелькнула мысль, что я терпеть не могу стоматологов. — Ты старый и больной. Тебе пора на пенсию, а на твое место должен прийти кто-то новый.

— Ты хоть понимаешь… — начал Купидон.

— …что разговариваю с богом? Вполне. Только я атеист.

Я думал, он снова налетит на меня или попытается повлиять магическим способом, но вместо этого он рассмеялся. У меня ужасно болело все, голова кружилась.

— Как тебя зовут? — хрипло спросил Купидон.

— Николай. Николай Комягин.

— Ну, так знай, Николай Комягин, что никогда стрела любви не войдет в твое сердце. Никогда.

— Учту, — кивнул я, высматривая Сару. В тусклом свете луны я увидел ее фигуру на ступеньках церкви — она сидела, уронив голову на колени. Руки сами сжались в кулаки, и я сделал шаг к Купидону, мгновенно поменяв решение не драться со старым и больным.

— Ничего я ей не делал — она просто выдохлась общаться на равных с богом, — пояснил Купидон, не горя желанием драться. — Оклемается. Я все выполнил — чары отозвал. Могу идти?

— Иди, — сухо ответил я, двигаясь в сторону Сары.

— Прощай, — кинул мне в спину бог, после чего раздался отчетливый хруст дерева, — ты проклят отныне и навеки.

Я обернулся, но его уже не было — мое разрешение дозволяло ему покинуть территорию кладбища. На белой могильной плите лежали обломки самой настоящей стрелы. Не обратив на это особого внимания, я побрел к ведьме.

— Сара! Сара!.. — позвал я ее. Она приподняла голову — кровь все еще бежала из носа, причем весьма интенсивно. Может, я и выглядел ужасно, но, что удивительно, чувствовал себя лучше нее. — Зажмите нос… Давайте я… Он ушел.

— Стрела… — еле слышно сказала Сара, и ее белое лицо казалось сделанным из снега. — Он сломал вашу стрелу…

— Дышите ртом и не разговаривайте.

— Он лишил вас любви…

— Молчите!

— Коля, он проклял вас…

— Да, плевать на него!

Ведьма посмотрела на меня с такой жалостью и нежностью, что у меня замерло сердце. Похоже, она знала об этом чувстве куда больше моего.