Любопытный демон.

Добрые соседи.

Добрые соседи.

Бытыкыевы с самого начала показались мне подозрительными. Возможно из-за того, что я оказался единственным свидетелем их прибытия на нашу тихую, но уютную асфальтированную улочку. Ведь дело происходило глубокой осенней ночью. И я очень кстати пришелся со своей бессонницей, для того чтобы быть удостоенным воистину удивительного зрелища. Бытыкыевы же ужасали и восхищали до глубины души. Мало было того, что они своим ходом приехали из какой-то совершенно затерянной на кривых берегах Вилюя деревеньки Сунтарского улуса на раздолбанной до состояния полнейшей рухляди «Ниве». Так ко всему прочему к заднему бамперу чудовищного создания отечественного Автопрома были привязаны корова со свиньей. Которые, как и впереди шествующая машина, особой красотой не отличались. Даже наоборот. Корова была страшна как смертный грех. Или, по крайней мере, как корова смертного греха. А свинья выглядела так, как будто она этот смертный грех изнасиловала и убила. А потом и вовсе съела.

На усталом неприлично канареечного цвета багажнике несчастной «Нивы» было уложено груза как бы не больше, чем весила сама машина, вместе со всеми своими косорукими сборщиками и кривоглазыми конструкторами, явившими ее миру. Опечатанные сургучом фанерные коробки самого разнообразного калибра, мешки топорщащиеся острыми углами, рулон сена, колченогие табуреты, израненная тумбочка, прожженная насквозь столешница, какие-то перекрученные штуковины непонятного назначения и гроб. Гроб возлежал на вершине барахольного кургана с достоинством шотландского короля, павшего в жестокой сече и успевшего перед своей смертью самолично зарубить четверть вражеского войска, тем самым послужив причиной победы своего народа. И потому впечатление производил немаленькое. Но всякий восторг и ужас от увиденного мерк по сравнению с тем восторгом и ужасом который возникал при виде самих Бытыкыевых.

Из выстрадано застонавшей и ставшей, возможно на веки вечные, машины выбрался хозяин дома и отец семейства. Удивительно азиатского вида мужик. Низкорослый, круглый, с огромной сплющенной головой, с шарообразным животом, короткими ногами и толстыми руками. Просто колобок какой-то, а не человек. С плоским носом, раскосыми глазками и поистине «ханской» бородкой и усиками. При виде которых у любого человека приличного возраста и разумения вспоминался эпизод из фильма об Илье Муромце, где на фоне степи усаженной тысячью шатров Хан оглаживал свою бородку и выспренно произносил «Иду на Киев!» после чего собственно и шел к нему.

За ним из жестяного чрева «Нивы», не смогши открыть заклинившую насмерть дверь со своей стороны, выбралась его лучшая половинка. Дылда. Каланча. Башня. Верзила. Годзилла. Супруга колобка оказалась его абсолютной противоположностью. Тощая и высокая. С тонкими и длинными ногами и руками. С крохотной головкой на лебединой шее. И это было вовсе не приукрашиванием. Шеи у лебедей может и изящные, но изогнутые под углом, несовместимым у людей с таким понятием как красота. А вот личико, практически незаметное на фоне ее вертикально-гигантского тела, было очень даже не дурным. Можно сказать, красивым. Даже на мой взгляд. А ведь я не заглядываюсь на женщин по ряду естественных причин.

После всего увиденного можно было бы ожидать и выхода остального семейства. Но меня ждало разочарование. Больше никто из машины не вылез. Вместо этого госпожа Каланча отворила ворота, а хан Колобок поднатужившись и крякнув, вручную закатил погибшее славной смертью средство передвижения внутрь ограды. Как бы особо и не возмутившись полному салону пассажиров, тонне хлама на крыше и ужасным животным на привязи. И захлопнул за собой ворота.

Кстати о воротах. Ворота эти, изящные и прочные, закрывали и отворяли проход на земельный участок в двадцать пять соток размером. На доброй земле которого стояли непоколебимо трехэтажный каменный особняк со всеми благоустройствами и круглогодичной оранжереей взамен крыши, гараж на пяток дорогих автомобилей и сарай, более смахивающий на бункер, способный уберечь своих хозяев и их добро не только от непогоды, но и от атомной войны. Как минимум. Так что эта семейка хоть и выглядела на редкость убого, быть нищей не могла. Дом с участком стоил дорого. Даже очень дорого. И его бывший хозяин, соответственно являвшийся моим бывшим соседом, явно не спешил расставаться с ним. И был он мужиком деловым и жадным. Но никак не пугливым. И потому решение срочно продать дом мог принять только при виде очень большой кучи денег. И потому я посчитал Бытыкыевых представителями особо редкой, для славного города Якутска, да и для России в целом, породы эксцентричных богачей.

Это будет весело, подумал я тогда. И я не ошибся.

Веселье началось уже на следующее утро. То есть буквально через несколько часов. Не успел электронный петух моего будильника пропеть свою звонкую электронно-петушиную песню как чудовищное рычание возвестило всему нашему уютному пригородному району о том, что начинаются интересные времена. Я вскочил с лежака и выскочил на улицу. Благо мне почти и не надо было одеваться. И опять оказался свидетелем замечательного происшествия. Только на этот раз я был не единственным зрителем. Все соседи выглянули из своих домиков и двориков, не на шутку встревоженные ревом. Который кстати и не думал прекращаться вовсе. А даже усилился и обрел дополнительные нотки. Вроде человеческих взвизгов, крепкого матерка, коровьего мычания и жуткого свиного воя. Проклятая свинья-монстр вместо хрюканья или визга выла так, как не выл израненный в битве и умирающий волк Акелла, передавая власть человеческому лягушонку Маугли. Стало жутковато. Даже мне. Про соседей же и говорить нечего. Любопытные головки высовывавшиеся из-за ограды тут же стремительно исчезли. Наверное вытаскивать из сейфов и из-под диванов ружья, одновременно названивая по телефону всем службам могущим только быть заинтересованными в подобных случаях. Будь то милиция, пожарные или срочная доставка заминированной пиццы.

Я же будучи лишенным всякого оружия способного пулять на расстоянии разноначиненными снарядами, но зато вооруженный поистине кошачьим любопытством, решил разузнать подробнее об источнике рева и суеты во дворе новых соседей. И подкравшись к высоченной железной ограде с удобной смотровой щелью был полностью удовлетворен в исполнении своих низменных замыслов. Увиденное зрелище потрясло меня до глубины души.

По двору, ревя и размахивая конечностями, бестолково носился самый что ни на есть настоящий мертвец. То бишь зомби. В его современном, по-голливудски агрессивном, понимании. И был это не одурманенный при помощи магического супа-гумбо гаитянский негр с разукрашенным мелом и петушиной кровью лицом. Вовсе нет. И не внезапно озверевший от искусственно выведенного британскими учеными-дегенератами «вируса Гнева» брызжущий кровавыми соплями обыватель. Абсолютно нет.

Это был самый настоящий мертвец. Внезапно получивший возможность оказаться среди живых более чем просто неподвижным объектом и доброй памятью. В отличии от большинства киношных трупов, выдающихся от живых героев-людей только более густым гримом и меньшим гонораром, зомби Бытыкыевых выглядел куда реалистичнее. Мертвец с высохшей до барабанной крепости синюшней кожей, в прорехах которой виднелись черные мертвецкие мышцы и пожелтевшие ребра. С уродливо-угловатой башкой, увенчанной пучком совершенно седых легких как пух мертвых волос, с сифилитически провалившимся носом, усохшими до полного исчезновения ушами, с недобрыми красными и голодными огоньками в черных провалах жадных глазниц. Ну и зубами. Кривые и почерневшие обломанные пеньки, крепко-накрепко сидящие в закаменевших деснах, и способные при некотором усилии со спокойствие рвать мягкую человеческую плоть. Даже закованную в прочные джинсовые штаны и бронированную кожаную куртку. Тонкие, с огромными шарнирами суставов, руки-ноги увенчанные кривыми когтями завершали эту прекрасную картину активно-некротического великолепия.

Зомби был просто потрясающ. Настоящий, явственный, можно даже сказать сермяжный, восставший мертвец. Такого не перепутаешь с чересчур бледным, тощим и плохо одетым, пьяным парнем. У такого не спросишь сколько сейчас времени и в какую сторону надо идти, чтобы добраться до улицы Курнатовского. И даже вечером в темной подворотне будучи с компанией не очень трезвых и совсем недобрых друзей-мамбетов не попросишь прикурить или дать позвонить по сотовому телефону. Ибо даже со спины, с расстояния предельного для человеческого зрения, и быть может даже с низкоорбитальных космических станций каждому человеку становились ясны внутренние мотивы обладателя тощей фигуры.

Желание. Невероятное желание. Бесконечно вожделение утолить поистине бездонный голод. Взять и насытиться. Насытиться так, чтобы потом об этом сложили песню, или сняли фильм за шестьдесят миллионов долларов. Насытиться способом неподобающим в цивилизованном мире. А именно впиться шею, вырвать кусок сонной артерии, выхлебать горячую кровь, разорвать кожу на брюхе и набить собственное еще теплыми чужими потрохами, и на десерт, раскусив черепную коробку, жадно зачерпывая грязными ладонями горсти студенистых комков, начать лакомиться мозгами. Зомби был голоден. Голоден со хтоническим размахом. Насколько был крепок сон Ктулху, вот уже пять тысяч лет давящего храпака, настолько же был голоден и зомби. Казалось, дай ему волю, и он сожрет все население земли. И не только людишек, но вообще всю пищевую цепочку, включая и уссурийских тигров, и планктон.

Я восхищенно прищелкнул языком. Какой великолепный экземпляр. А потом пелена восхищения спала с моих глаз, и я увидел то, что категорически противопоставлялось всему вышеизложенному. Вся эпичность и красота некротического зрелища сдулась самым неподобающим образом. За хтоническим зомби гонялся круглый мужичок. Хан Колобок собственной персоной. В одной руке у хана Колобка была плошка с кашей, в другой- садомазохистский ошейник с шипами. Естественно, направленными внутрь. За ханом Колобком неслась какая-то детвора. Скорее всего, его чада рожденные в браке с Каланчой. Удивительно посредственные детишки для настолько непосредственных родителей. Таких в любой начальной школе на дюжину-десяток. Блестящие любопытные глазенки, розовые оттопыренные ушки, не замолкающие ротики, выдающие по сто «Почему?» в минуту, задорно торчащие вихры и тело казалось состоящее из одних только коленок и локтей. Детишки как детишки. Разве что ни чуточки не боящиеся голодного зомби. От одного вида которого обычный человек, вроде тяжеловооруженного спецназовца, впал бы в прострацию и стал бы дожидаться своей неаппетитной кончины. Интересненько, хмыкнул я себе под нос. И стал смотреть, как далее будут разворачиваться события.

А далее события развернулись таким вот образом. Хан Колобок сумел хитрым образом поставить неугомонному зомби подножку. И когда нежить рухнула на землю, тут же застегнул на ее шее суровый садомазохистский прибор. Зомби взвыл напоследок, как ребенок, которому обещали торт и карусели, а вместо этого отвели к зубному врачу, и угомонился. Поднялся с земли, оттряхнул запачканные лохмотья и, прихватив с собой плошку с кашей, ушел в сарай. Орущие детишки последовали за ним. А ихний папочка, ни капельки не побеспокоившись за детей, и тем более за зомби, оставленного детишкам на растерзание, удалился в особняк.

Вот это да, восхитился я увиденному зрелищу. Причем настолько, что даже не заметил, как самозабвенно начал грызть ногти. Интересно, где это я подхватил такую дурную человеческую привычку? И решил дождаться сумерек. Ибо сумерки самое подходящее время для того, чтобы одинокие мужчины могли удовлетворить свое невероятное любопытство. Что бы на этот счет не говорили прыщавые любительницы нежных вампирских юношей и розоватых романтических соплей, им же и сопутствующих.

Мне было до жути интересно. Кто же все-таки эти Бытыкыевы? Откуда у них такие уродливые животные? И почему они сами выглядят так, как будто только-только сошли со странички шаржей сатирического журнала? Зачем и за что на зомби был одет ошейник? Почему детвора совсем его не боится? Что за каша была в плошке? Миллион подобных вопросов и возможных ответов, вперемешку с догадками, подобно скверной браге так и колобродили в моей опухающей голове до самого вечера. И как только солнце стало стыдливо прикрываясь тучами склоняться к закату, и небо обрело достаточную серость, я двинулся в сторону ограды Бытыкыевых. И ничуть не смущаясь высоты железного забора и остроты кольев, в приступе паранойи наваренных на него предыдущим хозяином, оказался внутри двора.

Было тихо. В особняке, лишь в паре окон горел слабый желтоватый свет. Как будто, пренебрегая практически завершенным и частично рухнувшим планом по всеобщей электрификации России, Бытыкыевы затеплили свечки, а то и вовсе лучины. Мне это было только на руку. Скорее в сарай, поспешал я себя, в пару прыжков оказавшись перед стальной дверцей бункера. И начал выдавливать ее, ставшую преградой между мной и интересненьким зомби, питающимся кашей и одетым в наипривлекательнейший садомазохистский наряд. Заскрежетал рвущийся железный лист. Застонала болезненно сталь выворачиваемых петель. А я все давил и давил. И наконец бронированная дверь,смятая как лист бумаги, поддалась и практически беззвучно рухнула внутрь. Следом за рухнувшей дверью в сарай влетел я.

И застал там зомби за интересным занятием. Мертвяк, водрузив на огрызок оставшийся от провалившегося носа толстенные бабушкины очки, читал книжку. Книжка была занятная. На ее обложке мальчик с луковицей вместо головы наддавал славного леща злющему мужику с башкой-помидором. И видать настолько затянула своим несложным, но верным революционным сюжетом странную нежить, что она даже не думала обращать на меня внимания.

- Мертвяк! Теперь ты мой! - взревел я и рванул застежки куртки на груди. Одновременно попытавшись стянуть с себя еще и штаны. Но видать была не судьба. Штаны спасти не удалось. Громоподобно треснув, они расползлись по швам.

Естественно, все это я проделывал вовсе не для того, чтобы тут же, на бетонном покрытии, начать с зомби мерзопакостное соитие самым противоестественным образом. Я, конечно, чудовище, но никак не некрофил. Я люблю в мертвецах нечто иное. А именно, их отменный вкус и питательные свойства. Как они обожают жрать человечину, так и я не упускаю малейшей возможности полакомиться восставшей из небытия плотью.

- Газа-зиги-зиги-за!- расхохотался я, как самый настоящий демон. Что было для меня совершенно нормально. Вместо мягкой розовой кожицы на мне блистала бронзой прочнейшая чешуя. Плечи, грудь и пузо раздались вширь, да настолько, что прими я настоящий облик снаружи сарая, было бы проще пробить в стене дыру, в форме самого себя, чем пытаться пролезть в узкий человеческий проем двери. Башка, огромная, угловатая, отлично чувствующая себя безо всякой шеи, была украшена венцом из коротких, но крепких черных рогов. Тоненькие человеческие ручонки обратились в мощные лапы скривыми когтями. Хрупкие, тонкие и длинные человеческие ноги, превратились в устойчивые тумбообразные коряги, оснащенные нехилыми шпорами, и при всем своем неуклюжем виде, способные развивать просто запредельную скорость. Картину довершал изящные тонкий хвост, на конце которого сверкал остро отточенной сталью полумесяц ядовитого, даже для нежити, жала. Я был неприлично, демонически красив в тот момент.

В следующий момент, я уже хватал опешившего мертвеца за талию. С намерением скусить его сушеную головку и похрустеть власть. Благо размер моей пасти позволял подобные забавы. Но был прерван самым наигрубейшим образом. Не успел зомби ощутить моего горячего смрадного дыхания на своей макушке, как огненная стрела очень некстати впившаяся в хребет нарушила все планы. Раздался смачный хлюп разорвавшейся демонической плоти. Чешуя не смогла сдержать ярость боевой волшбы. И меня впечатало в стену. Зомби отделался легким испугом и, расхрабрившись, даже начал грызть обхватившие его тушку пальцы.

Но что человечку смерть, то демону забава. В мгновение ока я отлип от стенки и развернулся в сторону метателя огненных стрел. И увидел все семейство в полном сборе. Впереди, на острие атакующего клина Бытыкыевых, в необъятных семейных трусах формой и расцветкой напоминающих безумного бога Нъярлатхотепа, с горящим взором и горящей ладонью, извергающей одну огненную стрелу за другой, несся хан Колобок. Позади мужа распяленной телевышкой возвышалась Каланча в прелестной нежно-сиреневой комбинации. Ее руки-ноги в сумеречном свете казались длиннее раза в два утрешних. И изгибались так, как не каждая змея изгибается. По бокам воинства копошились детишки с деревянными сабельками и рогатками, полыхавшими такой жуткой смертоубийственной аурой, что даже легендарному Дюрандалю, со всем его содержимым, и не снилось. Позади семейства же неторопливо брело нечто настолько древнее и ужасное, что на миг показалось, отворились таки врата в Ад, и явился в Срединный Мир повелитель Тьмы. Я, даром что демон, не на шутку струхнул.

Разъяренный боевой маг, резиновая тварь с бесконечной длины конечностями, коротышки с артефактами, и сам Сатана в придачу. Так весело мне не было уже очень давно. «Гуза-гуза-гуза-га!»- расхохотался я напоследок и, встав в гордую позу, не обращая и капельки внимания на зомбика, успевшего прогрызть палец наполовину, обратился к Бытыкыевым.

- Я демон Каразун-Гуль! Пожиратель ходячих мертвецов! Ночной едок! Столующийся на кладбище! Смерть вампиров! Крадущийся за крадущимся! Тень в тени! А кто ты, смертный, что защищаешь эту нежить?

- Я Лоокут Андреевич Бытыкыев, - чинно представился хан Колобок, и совершенно неожиданно для меня стал знакомить меня со своим семейством.

- А вот моя жена- Лилия Мардуковна Бытыкыева, - резиновая женщина мило улыбнулась и помахала ручкой с высоты где-то второго этажа.

- Мои сыновья. Гильгамеш и Петр. И доченьки. Мария и Нинсун.

- Здравствуйте, дядя Каракуль,- хором пролепетала воинственная, наполовину православная - наполовину шумерская, кучка детишек. Причем было заметно, что они намеренно переврали мое имя. Хитрые бесенята.

- Моя теща. То есть мама. Назхаг Энкидуевна,- невидимое, но явно ощутимое зло приветствовало меня из-за спин своих детей и внуков. Я, несмотря на отсутствие всяких потовых желез, покрылся холодной испариной и судорожно глотнул вставший в горле ком.

- Ну, теперь мы представлены друг другу. Что будем делать дальше?- и Лоокут щелчком пальцев зажег возле моей зубастой морды ревущий плазменный шар.

- Всего один вопрос. Ответьте, зачем вам зомби в сарае?- чуть ли не хныча, потряс я тушкой вяло отбрыкивающегося мертвяка.

Тяжело вздохнув, Лоокут слегка пригасил ярость плазменного шара, и совершенно «ханским» движением огладив бородку, ответил на вопрос. Да так, что у меня, привыкшего ко всякому за прожитые века, по-идиотски отвисла челюсть.

- Был день, был он ясный и свежий, как помню.

С братом любимым бродил я по лесу.

В день тот охотой мы промышляли.

Били зверье, ради шкуры и мяса.

Но кончился день, и забрался злой месяц.

На черную плоть полуночного неба.

Тогда набрели мы зверя чудного.

О двух хвостах и с гривою львиной.

Горбатый три раза был тот зверь спиной.

И когти имел и копыта на лапах.

И золото глаз сияло над мордой.

Зубастой и страшной скажу я вам, други.

И схвачен был брат мой любимый тем зверем.

Разорван весь в клочья и обескожен.

Я приготовился принять смерть достойно.

Кылыс свой взметнул из кожаных ножен.

И клич древний рода воскликнул я в морду.

Зверя, что отбросил прочь убитого брата.

Но зверь тот не стал терзать мое тело.

Не стал он и рвать мои сухожилья.

И кости дробить ради вкусного мозга.

И кровь мою также не стал он лакать.

Лишь медленно он мне тогда поклонился.

И рыкнул заветное заклятие-слово.

«Тебе быть великим волшебным киджаем.

Я крови родной тебе вылакал вволю.

Теперь я насытившись кровью киджайской.

Служить буду верно тебе три столетья.

Когтями в ночи я расправлюсь с врагами.

Направлю я стрелы во недругов шеи.

Щитом оскаленным сомкнусь за спиною.

От огня сберегу и от злого железа.

И дам тебе знаний, людям недоступным.

И даже шаманам почти неизвестным.

Могучий киджаем тебя я намерен.

Взрастить за столетья, чтоб был ты премудр.

В делах как людских, так и нелюди разной.

После чего тот зверь окаянный и страшный.

Радостно вскрикнув, взлетел и исчез в небосводе.

Звездами яркими мужеских душ испещренном.

Я же остался возле убитого брата.

И там же почуял во теле своем измененья.

Как силы взбурлили кипящей утиной ухою.

Как небо разверзлось над головою моею.

И шквалом обрушило тайн своих мне разгадки.

В тот жуткий миг оказавшись раздавленный мощью.

Чуждой мне силы и чуждой мудрости вечной.

Я оказался во зыбком мире подземном.

И увидал там любимого брата осколки.

Сам толком действий своих не совсем разумея.

Куски я собрал и слепил из них брата, как помнил.

Только видать, я плохо его таки помнил.

Вместо охотника бравого вылепил монстра-урода.

Монстра что мертвый среди живых обитает.

Лопает кашу из Нижнего Мира и горя не знает.

И носит оберег заветный на шее костлявой.

Дабы смирить свою мертвецкую ярость и голод.

И пусть он разум утратил чуток в Мире Теней.

Он мой брат и после семьи нет его мне родней.

Дом!

Я не сразу понял, что хан Колобок закончил свое эпическое повествование. Ибо казалось, что будет он петь персональное олонхо еще три дня и три ночи, как и полагается настоящим олонхосутам. Ошарашенный рассказом-песней Лоокута, я сделал единственное, что должен был. Бережно опустил на бетонный пол сарая зомби-брата и зааплодировал. Мои огромные когтистые лапы, созданные для того чтобы рвать и метать, оказались так же замечательны и для рукоплесканий. Гром, а точнее грохот моих оваций и неподдельный восторг самым положительным образом сказались на сложившейся ситуации. Шар плазмы, уже начавший подпаливать бронированную чешую моей морды, бесследно исчез. Хан Колобок погасил свою горящую ладонь. Его шумерская резиновая жена стала более походить на человека. Детишки попрятали свои артефакты по карманцам и перестали отсвечивать убийственной аурой. И даже чудовищная невидимая тень тещи расцвела улыбкой и слабо запахла фиалками. А зомби же, увидев как славно все закончилось, подобрал книжку о приключения Чиполлино и убравшись в свой угол и продолжил чтение.

- Это было великолепно! Хора-хора-хора-хора!- выразил я свое восхищение веселым демоническим смехом.

- Спасибо! Я рад что тебе понравилось!- Лоокут благодарственно кивнул. И весело, но в то же время опасно, прищурившись добавил.

- Значит, передумал есть моего брата?

- Конечно! Как можно? Я хоть и демон, но Девиз свой соблюдаю. «Злокозненной Нежитью Ублажить свое Брюхо!» У меня в подвале дома даже древний дедовский щит с этой цитатой валяется. Если не веришь- могу показать.

- Ладно. Верю. Верю, что ты не будешь есть моего брата. Но ты все равно демон. И ты открылся обыкновенному человеку. Что будешь делать?

- Ну не такой уж ты и обыкновенный человек. Почти такой же обыкновенный, как и я. Так что ударяться в бега не буду. Тем более я жуть какой любопытный. Пока любопытство не удовлетворю в полной мере, меня будет проще убить, чем прогнать угрозой раскрытия моей истинной сущности.

- Хм… Значит остаешься. А я не против. Мне с демонами даже легче общаться, чем с людьми,- Бытыкыев с улыбкой взглянул на свою резиновую жену, и повернувшись обратно ко мне, спросил.

- Будем соседями?

- Будем. И не просто соседями. А добрыми соседями.

И мы протянули друг другу руки. Лоокут Бытыкыев, прозванный мной ханом Колобком, и Григорий Ксенофонтов, более известный, в демонической среде, как Каразун-Гуль. Широкий и низкорослый, ну прямо натуральный азиатский гном, человек и огромный трехметровый монстр в чешуе и с хвостом, осторожно, чтобы не разрушить зачаток дружеского сосуществования пожали руки. И начались интересные времена.

Конец.

Нижний уровень.

Нижний уровень.

С этим благообразным господином в белоснежных перчатках я свел знакомство в одной из уютнейших кофейен славного города Якутска, где к нежнейшим чизкейкам подавали ароматный ромашковый чай. Его весьма выделяющийся от остальных посетителей кофейни вид сразу привлек мое внимание. Высокий и худощавый, с бритыми до синевы впалыми щеками, большими ушами и хищным носом, в неизменном черном костюме с жилеткой из тартана, он был как старинные часы в корпусе из красного дерева с тяжелым бронзовым маятником и неугомонной кукушкой среди новомодных смартфонов пятого поколения. Конечно же, он понравился мне с первого взгляда.

Звали сего господина Дмитрием Запредельским. И был он филологом, весьма известным, хоть и в очень узком кругу специалистов. Множество работ его были изданы за границей, где были оценены зарубежными коллегами весьма хвалебно. Да и на родине он считался авторитетом в своей области, и не было такого года, чтобы менее трех университетов не приглашали его к себе на работу. Но Дмитрий не спешил покидать Якутск. Несомненно, он любил город в котором родился, вырос и возмужал. Но главной его страстью были старинные книги. И чем старше была книга, тем сильнее была страсть Дмитрия к ней. Конечно, были некоторые проблемы с поиском древних книг в самой Якутии, но Дмитрий справлялся, благо денег и тем более свободного времени у него хватало. Филолог, же.

И вот в один из прекрасных весенних вечеров, когда солнце, вволю наигравшись с нежными гроздьями робких молодых сосулек, зашло за горы и по всему городу желтым кварцем загорелись один за другим фонари уличного освещения, я пил замечательный базиликовый час с медом, ромашкой и чабрецом, в ожидании сливочного пирожного. И при этом небрежно перелистывая книжку о приключениях очередного недоучившегося студента оказавшегося волею случая в мире меча и магии. Книжка была дешевой, история- скучной, а герои - более картонными, чем обложка, на которой неумелый иллюстратор при помощи компьютера приладил к картине Вальхео лица глупо ухмыляющегося автора и парочки актрис из современных комедийных сериалов. Или из фильмов категории "только для взрослых". Хотя какая разница. Ибо чай был великолепен, книжка беспредельно глупа, и пирожное уже стояло передо мной в тарелке, истекая патокой и малиновым сиропом. Я был на вершине блаженства.

Но только я занес ложку над пирожным, как в кафе влетел смерч. То был мой друг. Но я не мог узнать его. Ибо вид разительно изменился с того, каким запомнился он с прошлой недели. Щетина, лезущая неопрятными седоватыми клочками. Вместо изящного костюма, теплые джинсы с подшерсткой и грубый свитер из верблюжьей шерсти поверх грубой клетчатой рубашки. На хищном носу громоздились уродливые бабушкины очки поистине титанической толщины. Даже уши его, казалось, усохли и опали. И вообще весь он выглядел уставшим, потрепанным и каким-то обесцвеченным.

Но только не его глаза. Взгляд его горел тем пламенем, каким пылает взор юноши взалкавшего возложить свою жизнь на алтарь того, что он счел разумным такого размена. Несомненно мой друг был охвачен некой безумной идеей. И это предположение было тут же подтверждено тем, что он даже внимания не обратил ни на пирожное, ни на чай. А ведь знакомство мы с ним свели, как раз на почве великой любви к пирожным и чаю.

- Друг мой, как я рад, что нашел вас здесь!- воскликнул Дмитрий, усаживаясь напротив меня, тут же принявшись барабанить пальцами по столу.

- Я здесь каждый четверг, мой друг. Ведь по четвергам здесь подают замечательные десерты. И да, я тоже рад вас видеть,- ответствовал я.

- Да-да, десерты. Это конечно хорошо, но у меня есть новость, которая настолько превышает по значимости самый лучший десерт, насколько тот сам превышает по значимости корку прокисшего хлеба,- иногда Дмитрий был на удивление велеречив.

- Хо!- не на шутку заинтригованный я даже отложил в сторону ложку и отодвинул от себя тарелку с лакомством.- Друг мой, прошу, расскажите.

И Дмитрий рассказал.

Во время очередного забора льда с шахты Шергина, внимательный глаз младшего научного сотрудника, некого господина Голованова, заметил в толще льда предмет. Не просто кусок породы или вкрапление адиабатической грязи, а что-то обладающее правильными геометрическими формами. После недолгих размышлений, а господин Голованов никогда не утруждал себя излишними размышлениями, им была предпринята удачная попытка извлечения предмета. Сим предметом оказалась книга. А точнее, более сотни скрепленных магнитной силой тончайших пластинок неизвестного науке, в лице господина Голованова, металла покрытых буквами неведомого алфавита. Ума господину Голованову хватило на то, чтобы понять, что находка может стоить очень много. Но не хватило на то, чтобы умело спрятать и пронести свою находку. Его начальник с легкостью раскусил коварный план господина Голованова и изъял у него бесценный артефакт. В отличии от недалекого господина Голованова его начальник понял истинную ценность находки. И тут же громогласно заявил всему миру о ней. В узком кругу специалистов. И Книга прогремела на весь мир. Опять же в узком кругу специалистов. И пока суд да дело заграничные и московские специалисты в предвкушении научных открытий, алчно сглатывая жадные слюни, собирались в далекий якутский поход, мой друг уже приступал к прелюдиям предстоящих работ. И таки приступил.

И уже первые результаты ошеломили его. Никакого химического, спектрографического и радиационного анализа пластинок Дмитрий не производил. Ибо не умел, да и не должен был. Он занялся анализом символов. И хоть книга никоим образом не походила на Розетский Камень и тем более не содержала ни единой строчки знакомой человечеству письменности, Дмитрий понял суть написанного. И это повергло его в шок. Ведь такого просто быть не могло. Для Дмитрия, как специалиста, это было сродни тому, как если бы физик внезапно в один прекрасный день взял бы и создал согласно всем законам физики вечный двигатель. Из бутерброда и кошки. И возможно капельки рома.

Оправившись от шока, Дмитрий взялся за книгу всерьез. Разбивал на логические ряды, искал и находил вербальные алгоритмы, составил знаково-понятийную матрицу, вписал каждый знак в огромную трехмерную лингвистическую таблицу. И все написанное на этих удивительных пластинках замечательно вписывалось в пространные филологические формулы. Язык артефакта был невероятно логичным, невероятно сложным и в то же время настолько простым, что к концу анализа Дмитрий уже мог бегло читать, писать и даже говорить на этом удивительном языке. Не перестающий удивляться Дмитрий прочел несколько страниц. И у него дух перехватило. Настолько сладко, мягко и четко звучали эти слова. Даже доморощенный эсперанто и пиджин-инглиш слышались по сравнению с этим языком набором дикарской тарабарщины и невнятных хрипящих завываний. Как если бы сами боги устами Дмитрия молвили речи свои.

Совершенно безобидные на пластинках, произнесенные вслух, слова нежнейшими коготками тронули струны мироздания и в единый миг во всем мире что-то изменилось. Число "Пи" сменило семерку в сто двадцать третьем знаке после запятой на шестерку, мрачные бледные огни недобро засветились на вершинах египетских пирамид, в озере Несс очередная взбултыхнувшаяся коряга оказалась и не корягой вовсе. А в промерзлых тибетских горах взревел снежный человек, попавшись на мушку профессионального фотографа и, таким образом, получив свой первый четкий, HD качества, фотоснимок. И Путин, взволнованно огладил нервенно встрепенувшееся Копье Судьбы, что хранилось у него под подушкой, и решил что с утра, пожалуй, надо будет отменить мораторий на смертную казнь.

Но важнее всего этого было то, что Дмитрий ощутил в себе некую силу. Не физическую мощь атлета, что переполняет перевитое мышцами и вздувшимися венами тело. Не странную энергию художника впавшего в творческий экстаз и безумие, ибо приколачить к асфальту гвоздями свои собственные же гениталии можно назвать разными словами, но менее всего художественным перфомансом. А нечто иное.

И это Иное требовало у Дмитрия немедленно брать Книгу в охапку и спускаться на самый нижний уровень шахты Шергина и прочесть там Абзац. И требование сие было напитано такой могучей Силой Приказа, что Дмитрию пришлось приложить супротив нее всю свою силу воли, чтобы не понестись вскачь с радостно высунутым языком. Как будто маленький и храбрый тракторист, сидящий в черепной коробке благообразного джентельменского трактора марки Дмитрий Запредельский, вдруг схватился не на жизнь, а на смерть с наглым чужаком решившим перехватить управление над рычагами жизнедеятельности.

Схватка велась с переменным успехом. Временами Дмитрий приходил в себя в самых разных местах славного города Якутска, но все ближе и ближе к проклятой шахте. И требования сии становились все сильнее и сильнее. Дмитрий приближался к источнику противного сигнала. И во время одного из приступов просветления рассудка, Дмитрий понял, что оказался поблизости от своей любимой кофейни, в которой обычно в эти дни проводит вечера его лучший друг. То бишь я. Так и оказалось.

Дмитрий ворвался в кофейню. И увидел меня намеревающегося съесть пирожное, кстати, безнадежно испортившееся. И рассказал всю свою подноготную. И я принял его рассказ всем сердцем. Ведь Дмитрий был моим другом. Другом попавшим в беду мистического характера. А если я что-то и любил больше хорошей беседы в уютных заведениях, где играет тихий джаз или классическая музыка и посиделок возле нежно шепчущего новости телевизора с предельно тупой книжкой и чашечкой сладкого ароматного чая, так это помогать друзьям, попавшим в беду. И тем более в беду мистического характера.

Не став доедать пирожное, потеряв форму бесстыдно расползшееся по блюдечку омерзительной сладковатой лужицей, я допил чай в пару глотков и, бросив дурацкую книжку в сумку, поднялся и поспешил за своим другом. Другом внезапно замолкшим и с пустым взглядом бросившимся прочь из кофейни. Кто бы мог подумать, что тощий и высокий Дмитрий так быстро бегает? Уж точно не я. Я едва поспевал за несущимся на бешеной скорости Дмитрием, потерявшим в безобразном, но весьма эффективном беге последние капли лоска и благообразности. Видать сущность, что призывала несчастного филолога на нижний уровень шахты, не знала о общественном транспорте славного города Якутска и тем более о такси, да и о человеческом беге имела самое отдаленное понятие. Ибо иногда Дмитрий даже припадал на четвереньки и что самое удивительное, даже прибавлял в скорости, используя технику рыси более пригодной для какого-нибудь двухметрового таракана или сухопутного осьминога.

И вот мы оказались в пункте прибытия. Никакой охраны на месте не оказалось. Нечто явно позаботилось о том, чтобы никто не помешал Дмитрию выполнить книжно-беговой квест. Мы беспрепятственно пробрались к подъемной площадке. И тут Дмитрий впервые со встречи в кафе пришел в рассудок.

- О, нет, друг мой. Ты не остановил меня! Мы в проклятой шахте! И теперь всему миру придет неизбежный конец!- возопил, в отчаянии заламывая руки, мой друг.

- Вовсе нет, дружище. Остановив и связав тебя, я бы добился лишь того, что ты порвал себе все жилы, пытаясь выбраться из пут. И сошел с ума, не смогши этого сделать. И потому я решил, что лучше будет справиться с напастью, чем справляться с тобой, друг мой,- отвечал я Дмитрию.

- Спасибо, ты настоящий друг,- молвил Дмитрий, успокаиваясь и вновь принимая подобающий ему вид благообразного джентльмена.- Что будем делать далее?

- То, что должен сделать ты, будучи под руководством гласа. Пробраться на нижний уровень шахты и разобраться с тем, что сидит там и ждет тебя.

- Но я чую в том гласе свою погибель и гибель многих и многих людей,- грустно поник Дмитрий.- Мне не справиться с тем дьявольским отродьем, что захватило власть над рассудком, будучи лишь частично прочитанным в кое-как расшифрованной книге.

- Да. Тебе не справиться. Но ты будешь там не один. Ведь я пойду туда с тобой, друг мой,- я опустил руку на плечо Дмитрия и попытался наполнить свой голос предельным содержанием уверенности.- Мы вместе сумеем противостоять той твари и побьем ее.

- Да, ты наверное прав, мой друг. Сделаем по твоему,- угасшим голосом ответил Дмитрий.

Действительно, его воля была полностью подавлена Гласом из шахты. Даже в лучшие дни, находясь на вершине ораторского вдохновения, я проигрывал два диспута из трех, и не мог уговорить своего друга даже попробовать тот или иной новый вид чайного напитка, не говоря уже про поход в хладные шахты, со ста сорока шести процентным смертельным исходом.

И мы спустились вниз. На самый нижний уровень шахты Шергина. Сам спуск не занял много времени. Но мой друг с каждой секундой будто становился старее и прозрачней. Волосы его совершенно поседели и истончились как птичий пух. Огонь горящий в очах угас и сменился туманным клокочущим маревом. И в бесформенных клочках мути, казалось, разевались сотни ртов и мелькали тысячи лиц искаженных болью и кошмаром. И кожа Дмитрия становилась пергаментно тонкой и желтоватой, иссыхая со стремительностью неподобающей в нормальном человеческом мире. И когда площадка опустилась на самое дно, друг мой более походил на труп вытащенный мародерами из древней гробницы, чем на живого человека. Если бы не дружеское плечо, то Дмитрий так и вовсе рухнул и осел бы на земле неопрятной кучей одежды и костей.

Мы сделали первые шаги прочь от подъемной площадки, когда волны чужой воли обрушились и на меня. И я ощутил на себе всю ту мощь, что терзала и мучила волю моего друга. Воистину она была сокрушительной, как будто я оказался бы трехлетним человеческим ребенком, коего вывели на ринг супротив действующего чемпиона в супертяжелом весе. И тот решил бы не цацкаться со мной, а вдруг вспомнил бы, что я оказывается его кровный враг и это его единственный шанс поквитаться со мной. Бам! Мой внутренний мирок разлетелся в клочья. Вся моя сущность разбилась на крохотные осколки. Сознание мое стекло со скелета подсознания в канаву забвения и забурлила там самым неподобающим образом. Возможно даже выделяя метафорический метан. А ведь это был всего один только шаг.

Но я был бы не я, если дал бы чьей либо воле так запросто овладеть всем моим сознанием. Возможно, поэтому я до сих пор и был неженатым. Кусок за кусочком я собирал свой мирок. Воспоминание за воспоминанием я подтягивал разбросанные осколки собственной сущности тонким щупом воли в одну кучу. В той куче бурлила обида злобная на Нечто из нижних уровней шахты Шергина, и она скрепляла сие крошево в нечто новое, пока еще бесформенное, но явно вознамерившееся стать чем-то действительно неразрушимым и непоколебимым. Уж цемент, заквашенный на обиде злобной, покрепче мистических духовных скрепов будет. Скелет подсознание, под его же руководством обрастал истаявшей ранее плотью. Утекшее в канаву, хлюпая, чавкая и плюясь, возвращалось на свое место, приобретя в канаве метафорическую метановую вонь и неплохой иммунитет к забвению. Новый я все быстрее и быстрее восстанавливался, обретая новые способности и становясь лишь сильнее. Дзинь! И последний кусок сущности встал на свое место в мозаике внутреннего мирка. Чавк! И последняя капля сознания вползла и застыла крепкой тугой плотью на скелете подсознания. И я вновь обрел самого себя и стал собой. Даже лучше себя.

На третьем шаге от подъемной площадки.

А вот мой друг явно был в подавленном состоянии. Он был бледен сильнее прежнего, сдулся до такой степени, что стал похож на старую грелку истерзанную каноническим Тузиком и набитую куриными косточками для смеху. И лопотал непослушными губами нечто бессвязное. Но этот лепет ясно видимым невооруженным глазом паром, складываясь в те самые проклятущие значки, вылетал из его рта и устремлялся к Гласу. Я попробовал было прикрыть рот Дмитрию, так значковый пар повалил из его ушей, а из глаз потекли кровавые слезы. Пришлось убрать ладонь, дабы не лишиться преждевременно своего друга.

И прежде чем я успел очухаться, а мой друг пролепетать весь паровой текст- как мы прибыли к назначенному месту. И дрогнуло сердце. Не наше естественно. У Дмитрия были проблемы более значимые, чем какое-то там жизненно необходимое сердцебиение. А у меня всегда был нормальный пульс. Да я даже мертвым бы выдавал стабильные восемьдесят ударов в минуту.

Дрогнуло сердце, частично вмороженное в лед. Огромное, даже титаническое, размером с собачью конуру, в которой проживал, если бы существовал некто Барбос - сын сенбернарши Лидии и племенного быка Федора. Странно нечеловеческое, но в то же время похожее на свернувшегося клубком обескоженного человека, изломанное, искаженное как будто от мучительной зубной боли. Оно пульсировало и мускульные волны шли по его уродливой оболочке. И была в этом даже какая-то извращенная красота, хотелось одновременно блевать и восторгаться, как от просмотра высоколобых интеллигентных фильмов, навроде достопочтенного "Зеленого слоника". Слизь, покрывавшая сердце толстым слоем, пузырилась как жабья спина, извергая крошечные гейзеры гноя и каких-то ужасающих паразитов самого отталкивающего вида. Возможно даже, тунеядцев и фотографов. А по сосудам сего сердца с хрустом перекатывалась застывшая за многие-многие эпохи кровь, зловещий черный ихор, еще не вошедший в силу спросонок, но уже ужасающий своей невероятной мощью и аурой. И с каждым мгновением удары чудовищного сердца становились все чаще и чаще.

Зловещая сущность Гласа тратила последние капли своей демонической бахионь для того чтобы запустить средоточие своей силы. И мы, жалкие глупцы, прибыли околдованные им дабы сыграть роль эдаких дефибрилляторов. Одноразовых и весьма практичных. Ведь вся наша жизненная сила должна была выделиться в единый миг и послужить толчком для нормальной работы демонического сердца.

И не успел я как следует повосторгаться мерзким доисторическим органом, как мой друг, вытянув руки и сомнабулически переставляя ноги, подошел к самому сердцу и возложил на него свои ладони. Мне ничего не оставалось, как присоединиться к Дмитрию. Погибать так вместе с другом, благо сам его и уговорил сюда опуститься. И я возложил свои ладони на сердце. Тресь! Мощнейший заряд грянул и исторгся из наших ладоней прямо в отвратительную пародию на важнейший в животном теле орган-насос. И нас с Дмитрием не стало. По крайней мере, в этом мире.

И я очутился в ином месте. Абсолютно ином. Настолько чуждом человеческому миру, насколько это только было возможно. И оказывается этот мир срывал покровы и образы, что наносили мы на себя. В этом мире мы представали такими, какими и были рождены. Потому я был трехметрового роста в роговой броне, угловатой лобастой башкой увенчанной короной коротких рогов, с мощными загребущими лапами и короткими ногами-корягами и в довершении сего образа с тонким изящным хвостом, на конце которого сверкало ядовитое серповидное жало. Я был дьявольски прекрасен.

Но и вокруг меня простиралась неописуемая красота. Во все стороны простирались поля пшеницы, что золотыми волнами тяжело перекатывались под заунывной нечеловечески прекрасной песней чуждого нашему миру ветра. Где-то бесконечно далеко, серые горы изливали в судорогах вулканическое жидкое золото. Странное фиолетовое небо со злым и молодым еще солнцем сверкало изысканным опалом с искрой. И в небесах сиих бились два чудовища. Каждый размером с Титаник, может даже поболее. Один более красный чем кровь. Другой более черный чем сама тьма. В ход шли молнии, клинки ветров, густые клубы кислотного дыхания и воля, что крепче лучшей многокомпонентной стали и острее самозатачивающейся нано-бритвы. И вот черное чудовище получило смертельный удар и грянулось о пшеничное поле как подбитый бомбардировщик. Грянул взрыв в пару мегатонн. Может быть чуток поменьше, но пшеницы побило немало так. Хватило бы на выходной хлеб для всего славного города Якутска. А вот красное чудовище после гибели своего противника видать от тоски по нему вогнало себе когти в грудь и вырвало сердце. И тут же само и померло. И опять-таки грохнулось на пшеничное поле. Правда, на этот раз без эффектных взрывов, просто утонуло в земле как в воде. Офигеть, какой пафос! Тупые доисторические демоны, неудивительно, что они вымерли.

И тут окружающая меня обстановка опять изменилась. На этот раз был город. Город без ровных линий. Кажись, я видал нечто подобное по телевизору, где-то в Голландии. Город, без ровных линий и без жизни. Город, в котором вымерли все его жители. Невероятно извращенные и с логикой, перед которой пасовала бы даже самая непредсказуемая рыжая женщина. И телесно еще более искаженные, чем их сознание. И мертвые. Все они неровным бугристым ковром покрывали улицы и площади этого странного города. Изломанными игрушками-марионетками лежали они вповалку то тут- то там. Однако это было грустное зрелище. Я бы всплакнул, если бы мои слезные железы были расчехлены. И не являйся они смертельным оружием, да похлеще старины Мела Гибсона.

И вот осматривая этот заунывный вид я услышал горький плач. Раздавался он с вершины самой высокого "башни-дома-вантуза-огурца-или-что это-вообще-за-хрень-такая" здания. Я поспешил туда и вмиг оказался на крыше здания. И увидал следующую картину.

Еще одно существо, смахивающее на тех, кто устлали пепельным ковром смерти все близлежащие окрестности. Только в отличии от них не серый, но белый как снег с горных вершин. И он выл. И в вое этом слышалась безысходность и грусть, которая прими она вещественность, заполонила бы всю вселенную и возможно создала еще одну, населенную исключительно "готами" и "эмо" во всех их жизненных и, в большинстве случаев, безжизненных формах.

- Оглянись вокруг, смертный. Весь мир вокруг меня мертв,- вдруг промолвило существо, не прекращая горестного воя.

Совсем спятил, Белоснежка, подумал я. Перепутать меня, верховного демона, с каким-то жалким смертным! Я в ярости ощерил клыки и выдвинул из пазух боевые ядовитые хелицеры. И только тогда заметил, что рядом с белоснежным существом стоит какой-то человечек. Сладкое мяско, подумал было я, привычно отмахиваясь от него. И подбираясь все ближе и ближе к Белоснежке.

- Но я не хотел этого. Никто на свете не желает смерти. Все что есть, было и будет- все желает жить. Я хотел жить. Но оказался не готов к цене, которую пришлось заплатить моему народу. К цене, которую пришлось заплатить мне,- продолжал ныть и хлюпать соплями Белоснежка.

Человечишка рядом не проявлял никаких эмоций. Он был почти прозрачным и с каждым мгновением становился все прозрачнее. Прямо как чай, в который жадный и ленивый хозяин, вместо того, чтобы заварить его по новой, просто доливает кипяток. Всегда ненавидел такое безобразие. Ведь это настоящее издевательство над чаем, разбавлять его кипятком. Как и растаявшее сливочное пирожное. И тут мне как будто молнией между глаз ударило.

Да что же я тут о всяком думаю? Там моего друга поглощают! Причем не физически, там мяска пожевать- косточек поглодать, а сжирают его душу. Слой за слоем, как луковицу какую-нибудь.

Я взревел бешеным зверем, выпустил из пазух все свое боевое оружие, завертел серпом на кончике хвоста, выметнул из пасти ядовитый кнут-язык и бросился на Белоснежку. Ублюдок! Никто не смеет пожирать души моих друзей! Если конечно, они этого не заслуживают.

С хрустальным звоном я впилился в прозрачную сферу, что окружила Белоснежку и Дмитрия. Сфера пошла трещинами. И впервые в жизни мне было так больно. Оглушительно больно, как будто я утратил свою чешуйчатую броню и взамен ее приобрел по дешевке нервные окончания. По дешевке потому, что приобрел я их очень много. По оптовым ценам, блин. Я заверещал как девчонка и забился в судорогах. Но был в этом и плюс. Белоснежка заткнулся и перестал ведать моему другу о своей горестной судьбинушке. А Дмитрий даже как-то приободрился. И чуток прибавил красок в своем теле. Теперь он перестал выглядеть как тень тени. А стал обычной тенью. Уже хорошо.

- Кто ты, демон? Что ты забыл в моем сне-кошмаре? Зачем ты не даешь мне поведать мою историю моему новому другу?- спросил Белоснежка уставившись на меня мертвыми буркалами.

- Я демон Каразун-Гуль! Пожиратель ходячих мертвецов! Ночной едок! Столующийся на кладбище! Смерть вампиров! Крадущийся за крадущимся! Тень в тени! Моя стигма- зубастая пасть нависшая над зубастой пастью! И это мой друг, урод! Не твой! Лапы прочь от Дмитрия!- взревел я, вскакивая и вновь и вновь налетая на хрустальную сферу.

- Дмитрий? Вот значит как зовут МОЕГО нового друга. Спасибо за подсказку, жалкий выродок. Теперь, зная его имя, я смогу поведать свою историю Дмитрию еще скорее,- сказал Белоснежка, мерзко ухмыльнувшись соответствующим органом на лице.

Граааа! Я, потеряв всякую ясность ума, вновь и бился о хрустальную сферу, которая от моей невероятно ярости лишь крепла и щетинилась иглами боли все сильнее и сильнее. Я уже был весь покрыт черной жидкостью, что заменяет мне верхнюю кровь, а моя красивая, только вчера надраенная пастой Гоя, чешуя излохматилась и выщербилась подпалинами. После очередного особенно болезненного удара, когда у меня лопнул вдоль хребет, разбрызгав вокруг зеленый тягучий сок, что отвечал за гибкость моих костей, я без сил упал возле растолстевшей сферы. Лишь бессильно царапая ее кончиками когтей. И видать в своем бешеном исступлении довел я себя до такого состояния, что даже призрак Дмитрия посмотрел на меня с жалостью. Мне же ничего не оставалось, как застонать от гнева.

На себя, конечно же. Ведь чего это я рычу, кидаюсь и веду себя как дикий зверь. Вот даже, заживо пожираемый тоской доисторического демона Белоснежки Дмитрий Запредельский, мой сердечный друг, сохраняет спокойствие и благородство, кое и пристало иметь настоящему джентльмену, как в жизни, так и в смерти. И потому я, кое-как подобрав отлетевшие части тела и приживив их на места, задумался. И вдруг совершенно ясно понял, как мне одолеть Белоснежку и спасти своего друга.

Я встал, отряхнулся и спокойно прошел сквозь непроницаемую сферу. Ха! Выражение морды ошарашенного доисторического белоснежного чудовища стоили всех моих мучений и частичного развоплощения Дмитрия. Подойдя к Дмитрию, я положил руку, свою уже человеческую руку, ему на плечо и прошептал ему на ухо.

- А здесь довольно таки скучно. Пойдем же отсюда, друг мой. Я знаю отличную кофейню где подают прекрасный базиликовый чай и замечательными чизкейками.

На что Дмитрий встрепенулся. Моргнул, помотал головой, выдохнул и с улыбкой повернулся ко мне.

И магия древнего демона пала. Рассыпалась хрустальной пылью, коей и была на самом деле. И древний город, в котором нет прямых линий, как в каком-то голландском экспериментальном арт-особняке, пропал. И трупы что устилали его пепельным ковром взвились ввысь и исчезли ,будто и не было их никогда. И сам он, горестно вздохнув, пропал бесследно. Ибо он был даже не демоном или кем-нибудь еще, а лишь обретшей плоть горем и тоской какого-то невероятно древнего и невероятно могучего существа, жившего в запредельно далекие времена, когда еще вселенная была молода и дерзка по части создания всяких странных штукенций. И с исчезновением Белоснежки мир треснул и выкинул нас прочь из себя.

Очнулся я стоящим опершись на лед. Дмитрий стоял рядом. Мы одновременно отпрыгнули прочь. Еще некоторое время назад, по внутреннему времени исчислявшееся часами и то и веками (я реально долго наблюдал за дракой тех красно-черных чудовищ), бывшее пульсирующим демоническим сердцем стало куском льда, разве что чуток более грязным, чем прочий лед во всей этой шахте. Не сказав друг другу ни слова, мы споро, пока не очухалась охрана или кто еще, покинули шахту Шергина и добрались до обещанной мной кофейни. Где был заказан обжигающе-горячий чай, настоянный на луговом разнотравье и самый наивоздушнейший сливочный десерт.

- Друг мой,- попивая чая мелкими глотками, спросил меня Дмитрий,- я помню произошедшее со мной лишь урывками, будто просыпаясь из одного кошмара тут же впадал в другой. Но все-таки кое-что осталось в моей памяти. Например, твои крутящиеся как высокоскоростные сверла клыки, хвост- циркулярная пила и треснувший вдоль хребет. Ты ведь демон? И судя по тому, как быстро и легко справился с Азали-Лис Нагор-Хом Бааком, ты действительно могуч и безудержен.

- Ага. Я демон. Но не бойся. Я не ем ни людей, ни людские души. Кексы и тортики мне куда больше по душе. А уж если мне на зубок подвернется какой-нибудь завалящий вампир. Ммм... прелесть,- я отпил глоток от ароматного напитка и зажмурил глаза от удовольствия.- И увы, не настолько я и безудержен, как хотелось бы. Я ведь полчаса бился в тот магический щит, пока не понял как его пробить. А точнее пройти.

- И как же ты понял это? Не то чтобы я восхотел использовать это на практике, или при следующем контакте с Царем-Демоном Серого Града, просто ради интереса спрашиваю.

- Довольно таки сложно. Это потребовало от меня многих размышлений. И нам крупно повезло, что у меня два мозга. Один для боевых действий, другой для тактических размышлений. А начал я цепь рассуждений вот с чего. Ты так хорошо рассказывал про свою книгу, сыпал формулами, на пальцах крутил какие-то схемы, что мне даже на миг показалось, что ты вовсе не филолог, а очень даже математик. И твой анализ, да-да, анализ доисторической металлической книги неожиданно обучил тебя абсолютному знанию языка. Такое просто в принципе невозможно. Я вообще-то не спец по филологии или как там называлась наука, которой ты занимаешься, но вряд ли она походит на математику в какой- либо мере. И потому я решил, что это хитрый морок, наведенный на тебя, и на меня тоже, магическим предметом. Предположительно той книгой, которую, кстати, ты мне до сих пор и не показал.

- Ой, действительно! Прошу простить меня, друг мой! Вот держи книгу...- Дмитрий с восторгом уставился на мокрый и плоский кусок угля, который он вытащил из-за пазухи.

- Ага, что и требовалось доказать. Никаких значков, никаких золотистых пластинок металла и магнитной силы удерживающей эти пластинки надежней любого переплета. Просто кусок угля и остатки от развеявшейся иллюзии высшего порядка сотворенной тобой же.

- Так значит...

- Да! Никаких младших научных сотрудников Головановых и международных симпозиумов по поводу мировой находки никогда не было. Все это было внедрено тебе в голову самим же. Скорее всего, ты просто подобрал на улице кусок угля. За каким-то дьяволом, мгновенно зачаровал его. Возможно даже сам того не подозревая. И уже потом программа заклятья вторглась в твой разум, мой друг.

- Значит эти странные заклинания, что я творил...

- Воистину твое собственное изобретение. Как и тот язык, логичностью которого ты так воодушевленно восторгался. Он тоже выдуман твоей головой.

- И царь-демон...

- Кстати, да. Как там переводится его имя?

- Пшеницы Злато Вскормившей Небо Упавшее и Кровь Земную. Он был двадцать третьим бессмертным царем-демоном народа Нагор...

- Да именно. Пшеница, сражающиеся демоны- брать- любовники, Серые горы, в которых как известно нет золота. Все слишком узнаваемое. Все слишком человеческое. И даже тот город без прямых линий. Один в один как на иллюстрациях к книгам Говарда Лавкрафта. Вряд ли древние демоны Земли, существуй они на самом деле, стали бы заморачиваться с городами, эпидемиями и готическими историями про конец всего сущего и вселенскую тоску. Они бы просто кушали людей и пожирали их души. Без всяких заунывных песен и городов. Мы демоны народ простой. У нас есть когти. На фига нам песни.

- Значит, это все был я? Я заклял самого себя. Я сам придумал язык демонов. Я сам сотворил заклинание. Создал иллюзию бьющегося сердца. Потом запустил наши с тобой сознания в выдуманный мир древних демонов и даже придумал какого-то бледного демонического царя, чтобы тот сожрал мою душу. Офигеть!- выругался обычно более сдержанный в выражениях Дмитрий.

- Да, господин Запредельский. И скажем так, это было просто великолепно. Давно я так не веселился. Спасибо тебе, друг мой.

- Всегда, пожалуйста, - буркнул Дмитрий и уставился невидящими глазами в кружку с чаем.

- Да ладно, друг мой. Не стоит так уж сильно клясть самого себя. Еще бы чуть-чуть и Азали-Лис Нагор-Хом Баак, также известный как Пшеницы Злато Вскормившей Небо Упавшее и Кровь Земную, стал бы такой же реальностью как ты, я и это сладчайшее пирожное. И это было бы концом пусть и не всего, но очень и очень многого. Так что можешь радоваться, мы действительно предотвратили нечто действительно ужасное.

- Хм, если посмотреть на вещи с этой стороны, то действительно, есть причина для радости. Пожалуй, я тоже не откажусь от кусочка пирожного. Уж больно вкусно оно выглядит.

- Конечно дружище. А у меня так о вовсе сплошной фестиваль радости. Во-первых: мой друг обрел магическую силу невероятной воплощающей силы. Во-вторых: теперь я могу от него не таиться и быть таким, какой я и есть на самом деле.

- Чувствую, есть еще и третья причина для радости.

- А то. Вот уже несут вторую порцию моего пирожного!- воскликнул я и шустро облизал ложку.

Конец.