Лавка хрупкостей

Глава 1. Каталог утрат

Состав монорельса нес меня через пыльную пустошь. Я давил лбом холодное стекло, горюя о незавидной судьбе. Вдалеке по обе стороны от вагона возвышались мегапилоны Корпораций с пологими инфраструктурными террасами вокруг самых оснований. За ними виднелись силуэты таких же колоссальных башен, подернутых пурпурной вуалью раннего заката. И так до самого горизонта и дальше, по всей поверхности планеты, которую жители звали просто Городом.

Я ехал в пустом вагоне в место, которого нет. Некогда я был успешным писателем, а затем оказался проклят. Стоило мне дописать свой первый и единственный роман, свой величайший труд, как все пошло наперекосяк. От меня отвернулись друзья и знакомые. Литературное сообщество назвало меня графоманом, а от романа отказались даже захудалые издательства нижних ярусов мегапилона, в котором я жил и которому посвятил эту книгу. Я вдруг стал никому не нужным ничтожеством.

Но я все еще писатель, и я уверен, что автор должен писать лишь о том, что знает. Иначе это не литература, а лишь детские выдумки. Я люблю свою Корпорацию и свой мегапилон. Я изучил его весь, вдоль и поперек. Я написал обо всех трещинках в его многокилометровых биобитонных стенах. О каждом сегменте прохудившейся изоляции на вентиляционных магистралях. Обозрел все кафе и кинопрокаты. Побывал в каждом пыльном закоулке и изучил все граффити на мусорных контейнерах. Упомянул даже странных, ускользающих от взгляда существ, что обитают под эстакадами подсобных коридоров. Я написал обо всем, что знал и что было важно для меня.

Больше четырех тысяч страниц захватывающего и остроумного документального чтива о самом лучшем мегапилоне, построенном самой лучшей Корпорацией! Но в эпоху великих галактических открытий моя книга оказалась никому не нужна. Что же это, если не проклятие?

В планетарном интернете есть сумеречная область, которую не контролирует ни одна из Корпораций. В этой зоне, вместе со всяким сбродом, обитает некое литературное сообщество, именующее себя «Городские сумасшедшие». Я с бесконечным отвращением читал их опусы и скабрезные заметки о Городе. У меня просто не было иного выбора. Отчаянные времена требуют отчаянных мер.

Эти «сумасшедшие» публикуют статьи о криптидах, живущих на берегах подземных болот, образовавшихся после затопленных выработок полезных ископаемых. Пишут статейки, порочащие методы какого-то тайного подразделения, образованного внутри нашей славной Комиссии Порядка. Вдумайтесь только, они выдумали некую Комиссию Обскур, которая похищает порядочных граждан, наших с вами соседей! И все для того, чтобы устранить очевидцев, столкнувшихся с какими-то аномалиями.

А еще они строчат в блогах невразумительные туристические заметки о местах, которых в Городе попросту не существует. Об этих «достопримечательностях» никогда не слышали ни в одном из тысяч мегапилонов, ни в промышленных зонах на поверхности планеты, ни в глубинных фабриках. И я вынужденно направляюсь в одно из таких фантастических мест. Кажется, я схожу с ума от горя и безысходности.

Конспирологи «Городских сумасшедших» утверждают, что у Города есть центр. То самое место, с которого началось заселение этой планеты. На основе исследований каких-то тайных архивов они выяснили, что много тысячелетий назад на этой планете существовал лишь аванпост первых поселенцев. Он был обнесен высокой бетонной стеной, которая защищала жителей от опасностей дикой природы. Спустя века молодые Корпорации взяли этот мир под свое покровительство, начали строить мегапилоны, превратив планету в столицу могучего межзвездного человечества. Славной галактической корпоратократии!

Согласно легендам, наверняка сочиненным самими же «Городскими сумасшедшими», город разрастался так быстро, что наслоился сам на себя. Покрыл собой всю планету и уткнулся в ту же самую стену, ограждавшую его от внешних угроз. Сооружение выстояло, остановив последнюю и самую могучую напасть. То место стало одновременно центром и границей Города. У «Сумасшедших» нелады с фантазией, поэтому легендарную постройку они так и назвали — Стеной.

Из немногочисленных, но крайне напряженных переписок в сумрачном интернете я узнал, что проклятия реально существуют, а Комиссия Обскур борется с их распространением. Это, конечно же, полный вздор! Никаких проклятий не существует, иначе моя Корпорация давным-давно их устранила. Но я точно нахожусь под влиянием чего-то негативного и крайне зловещего, а потому вынужден считать себя проклятым до тех пор, пока не разберусь в ситуации и не найду более приемлемый термин.

Сначала я хотел отправиться прямиком в Комиссию Порядка и попросить аудиенции у представителя таинственной Комиссией Обскур. Но «Сумасшедшие» отговорили меня, обозвав сумасшедшим. Мне рассказали, что проклятия невозможно снять, такова природа этих феноменов. Проклятия можно лишь переложить. Или обменять на что-то. Следует передать проклятие кому-то или перенаправить на другой объект. Некто под ником «Ф_Хромой» рассказал мне о магазине или мастерской, которая занимается такими деликатными случаями, но требуется личное присутствие пострадавшего. У меня не осталось выбора, пришлось ехать лично.

Я оказался шокирован, после того как нашел в старом навигаторе, приобретенном в комиссионке, остановку монорельса под названием «Стена». На современных устройствах этой точки не существовало, и по актуальным данным туда вовсе не ходил монорельс. Я подумал, что схожу с ума. В моем уютном и понятном мире не было места таким абсурдным нестыковкам. Тем не менее я превозмог паническую атаку, которая чуть не погубила меня, и сел в автоматический поезд, до сих пор блуждающий по этому давным-давно закрытому маршруту.

Кроме меня в составе никого, и это пугает. Но сильнее всего меня пугает нависшее над моей судьбой проклятие. Я везу в саквояже тот самый злополучный роман «Прелести Мегапилона», обернутый для безопасности в наволочку. Мой шедевр и мой величайший позор. Объект моего глубочайшего падения. В той роковой переписке с «Ф_Хромым» я узнал, что проклятия могут распространяться, поэтому я взял с собой и другие предметы, которые, как мне кажется, начали чересчур меня тяготить.

Это сувенирная статуэтка какого-то водного существа. Длинный чешуйчатый хвост, весь в плавниках. Большие печальные глаза навыкате. И руки с тонкими пальцами, сплетенными в какой-то символ. Мои знакомые привезли ее в подарок из дальнего путешествия. Они сказали, что это символ свободы и легкости. Я снимал ее с полки и поглаживал, когда накатывал творческий затык, обещая этому истукану, что скоро отправлюсь в космическое путешествие, чтобы обогатить свой писательский арсенал. Но мне хорошо и тут, дома, в родном мегапилоне любимой Корпорации. А статуэтка просто слушала меня и поддерживала в моменты слабости.

А еще ягодный батончик с давно истекшим сроком годности. Шуршащая, всегда скользкая фольгированная упаковка. Выцветший логотип, стилизованное изображение ягод поясники. Под оберткой лежит купон, который может оказаться билетом на межзвездный круиз. Мог оказаться. Акция давно прошла, и купон, даже выигрышный, не получится использовать. А от батончика теперь можно схлопотать жесточайшее несварение. Я не решаюсь вскрыть этот снэк, опасаясь проиграть или, того хуже, победить, но опоздать. Батончик был моим талисманом, напоминающим об опасности необдуманного риска. Лучше бы я потратил деньги с его покупки на что-то более полезное, а не на мимолетную фантазию.

Со всеми этими проклятиями я с радостью готов расстаться, если тот магазин, куда меня направили, и правда существует. Иначе я в отчаянии брошусь вниз с перрона прямо там, на конечной станции безымянной ветки монорельса, ведущей к легендарной Стене, древнейшему месту Города размером с планету.

Глава 2. Текстура молчания

Я, верно, задремал. Вокруг совсем стемнело, а может, это из-за плотно выдвинувшихся стен. Вагон будто стиснуло меж ними, в сырой, холодной от бетона мгле. Неоновое свечение плазменной балки монорельса, которая давала тягу всему составу, озарило дремучую листву плющей. Буйная растительность ползла вверх по стенам, вправо и влево, цепляясь за стыки циклопических плит стенной кладки, хваталась и душила опоры монорельса.

Я будто оказался в доисторическом городе, поросшем мхами и лозами причудливых форм. Все здесь казалось диким, неухоженным, опасным. За грохотом вагона я не слышал звуков, но готов был спорить, что снаружи щебетали ночные птицы, совсем как в документальных фильмах о природе, что крутили по восемьсот тридцать девятому каналу интертелевидения.

Дернувшись спросонья, я весь напружинился на жестком, неудобном кресле. Спина и шея затекли и ныли. Саквояж, в котором я вез свои проклятия, мирно лежал на коленях. Я подхватил его, сжал покрепче и застыл, напрягшись. Через мгновение раздался мелодичный звон, предвещающий о торможении состава. Синтетический голос андрогина заявил, что поезд прибыл на конечную, и имя ей «Стена». Я дождался полной остановки, поднялся, весь кряхтя и морщась, и покинул вагон под бодрое напоминание о необходимости «Не забывать свой эмоциональный багаж на верхней полке». Я даже немного удивился, но не окончательно, все еще не веря, что проснулся.

Снаружи было почти так же темно, как в вагоне. Лишь белый свет двух фонарей на высоких столбах освещал пустынный перрон. Посреди стояла одинокая скамья со стальными подлокотниками и мусорный бачок неподалеку. Свет от фонарей казался каким-то иллюзорным, зеленовато-бледным, как реверсивный след воздушного тягача погожим летним полднем. Почти черная листва бесчисленных лоз щедро покрывала стены вокруг и кое-где наползала даже на перрон. Я отправился вдоль, глухо стуча подошвами, ведомый светом фонарей. На выходе не было ни турникетов, ни будки робоконтроллера, ни даже сканера. Я покинул станцию и оказался на мосту, соединявшем две стены.

Посмотрел налево, потом направо и даже вверх. Стены почти смыкались высоко над моей головой, пропуская внутрь лишь неверное сияние звезд. Тишина и тьма окутали меня, разрезаемые лишь звуками пернатых и каплями воды, стучащими о дно бездны где-то подо мной. Я подошел к бетонной балюстраде и, чуть нагнувшись, глянул вниз. Там, в многометровой глубине, в желтом свете аварийных ламп виднелись силуэты причудливых формаций. Может, грибы или минеральные наросты, точней не разглядеть, а нагибаться ниже я не захотел. Вдруг слева замигал фонарь таким же цветом, как и на перроне. Я, сочтя это за знак, направился, куда позвали.

Преодолев тот мост, я очутился на узкой террасе, уходящей вдоль стены во тьму. Справа путь мне преграждала сетка со значками «Не лезь!». Я двинулся налево, следя глазами за замершим поездом, что привез меня сюда. Нас разделяла широкая пропасть, полная странных шушукающихся звуков. Я шел вдоль высокой стены, не совсем отвесной, но уходящей вверх под чересчур крутым углом, как в основании плотины. Сверху падали, беззвучно приземляясь, сорвавшиеся с лиан листья. Впереди, в бетонном монолите, я увидел загадочные блики.

Добравшись до источника сияния, я обнаружил свою цель. Над пыльной, давно не мытой витриной тускнела обесточенная вывеска. «Лавка хрупкостей», — гласили темные буквы на ней. Я подошел к старомодной двери со стеклянной панелью и, проигнорировав вывеску «Закрыто», дернул ручку. Дверь не поддалась, как я и ожидал. Оглянувшись к ночи, я ощутил какую-то неимоверную пустоту. Депрессия вконец меня доконала. Кажется, пора с ней кончать. Мне захотелось присесть прямо здесь, на пыльный студеный бетон, а потом, может, взобраться на балюстраду и ухнуть вниз, сведя счеты с этим жестоким миром.

Но перед позорными деяниями я захотел от всей души пнуть тот контейнер, выкрашенный в насыщенный темно-синий цвет. Он расположился рядом со входом в закрытую лавку, потусторонне блестя лакированной розовой крышкой. Я подошел ближе и разобрал надпись рядом над ручкой: «Если мы закрыты, сдайте проклятия сюда». Не веря воцарившейся удаче, я дернул розовую крышку и отправил саквояж целиком в зев контейнера. Сумка была мне больше ни к чему, да и вдруг она тоже пропиталась проклятием, пока хранила в своем чреве опасные предметы. Я с лязгом обрушил крышку обратно на контейнер и развернулся на каблуках, скрипя песчинками нечищеной террасы. Наползшая улыбка мигом обратилась в угрюмую гримасу.

Ничего не изменилось, я вроде до сих пор был проклят. Я обернулся через плечо и пристально взглянул на контейнер. Вдруг была на нем какая-то кнопка или консоль для управления. Ничего, лишь вульгарная розовая крышка и надпись с просьбой сдать проклятие. Я вроде бы ощутил головокружение и легкость, словно помрачение сошло. Нос вдруг зачесался изнутри, и я чихнул. Досадно, просто аллергия на природу. Кажется, лианы пребывали на пике своего цветения. Я двинулся к перрону, тревожась, что поезд вот-вот уйдет обратно без меня.

Возвращаясь тем же путем, я провожал «Лавку хрупкостей» взглядом через бездну, не испытывая ни малейшей благодарности. Вскоре я вступил в зеленоватый свет перрона.

На скамейке кто-то был. Сидел недвижно. Не чесался. Не качался. Даже не читал. Я замер, готовясь к смерти или, хуже, к ограблению. Но вспомнил, как только что сгрузил все ценное в контейнер. Я сделал первый шаг навстречу. Второй. И третий. И приблизился к скамье.

Незнакомец не пошевелился. Но как только я проник в круг зеленого сияния, он поднял голову. Лица я не увидел, его скрывал массивный капюшон из грубой ткани. Слишком большой для головы обычного размера. А может быть, под ним скрывалась экстравагантная прическа, а может… даже и не знаю что. Незнакомец приковал меня к перрону одним лишь взглядом своих непостижимых глаз. Я также повиновался, когда он пригласил меня присесть.

Я уселся поудобней, заглянул в вагон, затихший мертвым сном, а потом во тьму необъятного капюшона. Что-то изнутри успокоило меня своей безобидностью, и я сразу же поверил. Незнакомец, предположительно живой, приподнял руки. Из массивных рукавов грубого на вид плаща показались обе кисти. Вполне обычные, если не брать в расчет чрезмерно длинных больших пальцев.

Я опустил глаза и глянул на свои ладони, чтоб убедиться, что пальцы у меня другие. Пошевелил короткими фалангами, ощущая натяжение вспотевшей на ладонях кожи. А потом вернул внимание к соседу. Он раздраженно щелкнул пальцами, приманив мой взгляд к своим рукам. Встряхнув ими, он начал выполнять движения, за ходом коих я старался уследить. Все расплывалось, как в нетрезвом сне, но я упорно наблюдал за пантомимой.

Мой таинственный попутчик, или жилец глубинных недр под мостом, обстоятельно стучал пальцем по запястью. Через равные сегменты он замирал, а затем возобновлял движенье, трижды повторяя этот странный ритуал. Затем он сдвинул свой перформанс с места и сделал неопределенный жест куда-то через бездну, которую я недавно огибал, чтобы выбросить проклятия в контейнер. Потом незнакомец поднес кулаки ко тьме капюшона, остановил их на том уровне, где у меня были глаза, несколько раз стремительно разогнул пальцы, то сгибая их, то выбрасывая прочь, будто прогоняя меня.

Я замер в вежливом полуобороте и не перебивал.

Таинственная личность воздела палец к небесам, а затем сжала ладони вместе, завела их над плечом и уложила голову, приняв расслабленный и мирный вид. Замерев на некоторое время, незнакомец стремительно поднялся. Он указал мне на скамью, где я сидел, и чуть накренился вбок. Затем прошествовал к вагону и развернулся, но уже в дверях. Я вскочил, чтобы проследовать за ним, но незнакомец остановил меня протянутой ладонью, снова заставив сделать так, как он хотел. Вагон весь задрожал, и свет в нем загорелся. Голос из динамиков донес, что поезд сейчас же отправляется. Незнакомец подался назад, и двери стали закрываться. Напоследок он сжал кулаки и оттопырил вверх оба больших пальца. Я наконец обрел контроль над телом и бросился к стеклу двери.

– Я не понимаю язык жестов! – только и сумел возразить я, но монорельс уже двинулся прочь.

Глава 3. Алиби для тени

Снова облажался. Опять, в очередной раз. Зачем я ляпнул это: «Не понимаю язык жестов»? Все я прекрасно понимал, просто хотел задержать его, этого странного типа в гигантском капюшоне. Я отчаянно жаждал переложить на него ответственность за свое будущее, за необдуманно принятые решения. Мне приятно быть ведомым, следовать за кем-то, делать так, как говорят. Я упустил того, кто мог бы провести меня сквозь эту западню. Я снова облажался.

Я вернулся на скамью и ощутил себя тотально одиноким. Кажется, замолчали даже невидимые птицы, что прятались в ночных плющах. Лишь капли все еще стучали в глубинах под перроном. Что же делать, ждать утра? Может, стоит забрать свой саквояж, этот «эмоциональный багаж», как выразился бесполый глашатай поезда? Поднять эту омерзительную, китчевую розовую крышку контейнера, вынуть, отряхнуть, вернуть свои проклятия? В конце концов, кроме них у меня ничего и не осталось. Они — части меня и моего характера. Гадкие и скверные, но иного я лишен. А жизнь без них — лишь пустота. Фонарь сбоку согласно заморгал. А может, беззвучно захихикал.

Ну уж нет. Я проделал этот путь не просто так. Я не желал вернуться на исходную. Но внутри теперь так пусто и печально. А роман мой был неплох, хоть и чересчур академичен. Я не мог того признать, боясь ответственности за бестолковый труд, что совершил. Но я хотя бы попытался. Я хотел большой роман и сумел достичь его. И классикой он станет через парочку столетий. Да что с того, что напечатал весь тираж за собственные средства? Рано или поздно все продам. Или раздам друзьям, которых пока нет. Ведь я слишком скучен.

И морская статуэтка ни в чем не виновата. Я сам придумал нехорошего о ней. Втер собственные страхи перемен. Я знаю, что стагнация опасна, но продолжал ее поощрять, замыкаясь в крошечном мирке из различных повседневностей. Я виртуозно автоматизировал бытовые дела и гордился этим. Радовался сотворенному из ничего комфорту. Восхищался, что могу существовать как робот. Но что мне остается? Жизнь полна механических движений. Я просто защищал рассудок, отсылая быт в границы бессознательного. Ведь перемены так страшны, а учиться им столь сложно.

А от батончика и правда пора было избавиться. Ну не люблю я рисковать. Я не азартный и не импульсивный человек, но что в этом плохого? Я просто не хотел очередного огорченья, мне их с лихвой хватает на жизненном пути. Под этикеткой крылся выигрышный билет? И что с того? Узнай об этом я сейчас, что оно изменит? Абсолютно ничего. Вот пусть лежит в контейнере, проклятый насквозь. Не нужен мне такой батончик. Наоборот, я проявил характер, избавившись от всех этих вещиц.

Я запнулся и мысленно замолк. Хрень! Все это полнейшая хрень! О чем я только думаю?! Лишь конченый идиот поверит в такие оправдания. Я обладал целым букетом пороков, но тупицей точно не был!

Не нужны они мне больше, ни бестолковая, плохо слепленная, чарующе глазурованная статуэтка, ни шелестящий снэк, аппетитно пахнущий до сих пор, ни эта дурацкая книга, полная скучных фактов и заманчивого перфекционистского шарма.

Я снова оцепенел, телом и мыслями. Я продолжал ностальгически возвращаться к этим вещицам, пытался вернуть их обратно, нелепо оправдать, в тайне от самого себя. Это какое-то безумие, кошмарное наваждение! Надо положить ему конец!

Что же я творю, в конце концов? Защищаю проклятия или все-таки пытаюсь избавиться от них? Почему они до сих пор так сильно на меня влияют? Может, это всего лишь претенциозные безделушки, которые я лично наделил сверхъестественными силами? Напридумывал про них всякого, лишь бы не винить себя? Не признавать своих ошибок. Сбежать и спрятаться от горькой правды.

Единственное, что было проклято, так это я. И куда бы я ни шел, я нес проклятие с собой. В себе. Внутри. В утомленной голове и жестком сердце. Пора прилечь на скамье и чуть вздремнуть. Ведь утро вечера… чуднее.

Глава 4. Необходимая деталь

Я проснулся, лежа на боку. Точнее сказать, очнулся. Ночь выдалась долгой, беспробудной, но чересчур тревожной на образы. Теперь, в белом сиянии раннего утра, я точно знал, что больше не сплю. Я приподнялся, упершись ладонью в жесткую поверхность скамьи, и, мучительно застонав, попытался сесть. Получилось не с первого раза, но я сумел. Шея болела, в висках стучало, а горло скребло, будто я простыл. Это вполне могло оказаться правдой. Перрон утопал во влажном тумане, и я всерьез озяб.

Оглядевшись, я различил лишь скамью, два фонаря и мусорный бак. Я встал и подошел к границе перрона, осторожно, чтобы не сорваться вниз, ведь край обрыва скрывался в густой молочной пелене. Вгляделся вдаль, куда тянулась балка монорельса. Ничего. Прислушался. Тот же эффект. Звуков не осталось вовсе, словно они все еще спали. Я навострился, смутно различая что-то, и поднял голову к узкой полосе раннего неба, виднеющегося между нависших колоссальных стен. То едва слышно жужжала плазменная балка монорельса, испаряя туман вокруг себя. А потом я услышал звук колокольчика. Единый, короткий, но заливистый. Манящий, приглашающий. Он прилетел с той стороны обрыва. Наверное, от «Лавки хрупкостей».

Делать было нечего, я отправился по перрону к мосту, а с него ступил на террасу, где вчера оставил свои проклятия в контейнере. Идти в плотном тумане было неуютно. Казалось, маршрут занимал гораздо больше времени, чем на него ушло в первый раз. Я даже немного разволновался, что заплутал. Но путь был всего один, без закоулков и разветвлений. Я помнил точно. Одного я опасался всерьез, что вот-вот прибудет поезд.

Наконец я разглядел очертания контейнера для проклятий. Я подошел ближе и сунул руки в карманы, чтобы побороть навязчивое желание откинуть надменную розовую крышку и посмотреть, там ли еще мой багаж. Оторвав взгляд от контейнера, я взглянул на дверь лавки. Она ждала гостей, судя по табличке «Мы открыты» за стеклянной панелью. Я дернул дверь, и она легко подалась. Зазвенел колокольчик, приглашая. Я поспешил внутрь, чтобы не впускать излишне мокрый утренний туман.

Внутри было сухо, тепло и тихо. Еще тише, чем снаружи. Я оказался в просторном зале, вырубленном в толще бетонной стены. Или, скорее, выжженном лазером. Стены были гладкими, почти зеркальными, будто отполированными, как срезы на астероидах в орбитальных приисках. Тут и там, в порядке, что не поддавался логике, стояли витрины из стекла и дерева с экспонатами внутри. Между витрин тянулись черные ковровые дорожки, слишком узкие, чтобы ходить по ним, не ступая на грубый дощатый пол, будто временно набросанный перед капитальными ремонтными работами.

Все здесь утопало в растительности. Из десятков массивных кубических вазонов, будто выросших из пола, торчали интерьерные растения. Листья всех форм и размеров огибали витрины, создавая какой-то диковатый, причудливый уют. Зазевавшись, я чуть было не сшиб большой информационный щит на треноге, какие обычно встречал возле кафе. Там было три коротких странных фразы.

«Не цыкать. Не щипаться. Не вихлять».

Я тут же цыкнул языком и закатил глаза. Должно быть, это шутка, остроумная до одури. Но вдруг мне стало как-то не по себе. Было четко сказано не делать так, как сделал я. Зачем? Случайно или выражая бунт абсурдным правилам этого заведения? Я не знал, но, поборов стыд, который себе же навязал, запомнил: больше так не делать.

Я стал прогуливаться между экспонатов. Остановился возле первой витрины, поглядел на мятую крышку от бутылки с почти стертым логотипом и отправился дальше. Увидел косточку какого-то крохотного зверька, красную нить, завязанную сложным узлом, деревянную зубочистку с мятными кончиками и другие безделушки. Это был какой-то музей мусора, открытый сумасшедшим. Все здесь было нелепым и дурацким, и совсем не хрупким. Я поравнялся с очередным кустом, торчащим из бетонного вазона, и хотел было потрогать его, удостовериться, не бутафория ли это. Занес пальцы над листом в фиолетовых прожилках, я вспомнил вдруг про «не щипаться». Я опустил руку и отправился в следующий зал.

Это место оказалось больше. Сводчатый потолок из такого же блестящего бетона смыкался высоко над головой. Я огляделся и заметил, что несколько витрин осталось без стекла. Осколков я нигде не обнаружил, а значит, так было задумано. Я подошел к одной из них и, чуть нагнувшись, взглянул на изящно расписанную маленькую сферу. Она была почти прозрачной, чуть будто запыленной, с тончайшей белой резьбой с завитками и спиралями. Табличка, как и на других витринах, доходчиво гласила, что я наблюдаю добродетель. Имя которой «зрелость».

Я разогнулся и снова осмотрелся. Три витрины без стеклянных колпаков. Три хрупкие вещицы без защиты. Неужели это то, о чем я думал? Обмен взамен на то, что я отдал? За те свои проклятия, за пороки я получаю добродетели? Три на три, вроде бы все честно, но в чем подвох? Слишком уж все было просто.

Я никогда не принимал ответственность за совершенные поступки. Оправдывался, винил других, страдал, но не жил в гармонии с последствиями своих деяний. То была зрелость, которой я не обладал. Поколебавшись, я вдруг вспомнил, что мне нельзя вихлять, и взял чудную безделушку. Она оказалась обжигающе холодной, как мыльный пузырь, выпущенный в зимнюю стужу. Я решил тогда, что кто-то правда выдул этот пузырь среди мороза лишь для того, чтоб я его унес, не растопив. Кто-то в ребяческом порыве заключил свои мечты в этот пузырь и потерял его давно. С великой осторожностью держа первую добродетель на ладони, я отправился к другой витрине.

Совершенно позабыв глядеть на остальные экспонаты, будто сознавая, что они не для меня, я добрался до второго постамента. На нем, поверх подушечки, покоился листок в форме неровного сердечка, фиолетово-оранжевый, как небо раскаленного заката в зените лета. Я присмотрелся ближе и узнал крыло. Его точно оставило какое-то насекомое, но где оно теперь? Его сожрала одна из птиц снаружи, стоило неразумному жуку подлетел к пернатому в слепой любознательности? Предмет этот казался еще хрупче ледяного пузыря. Прочтя табличку, я узнал, что получаю «любопытство». Я хмыкнул, да так сильно, что крыло чуть было не упорхнуло. Я подхватил причудливую небылицу, согнув пальцы клетью, и поднес поближе, чтобы рассмотреть, будто ища ответ на свой вопрос «зачем?».

На ладони отразились нежные мазки мельчайшей пыли, что ссыпалась с крыла. Я испугался, что допустил оплошность и попортил добродетель, и сделал зрелый вывод впредь быть аккуратней. Наконец я направился туда, где открытой оставалась последняя витрина. Мне вдруг стало очень интересно, что же ждет меня на ней. И чувство это вместо страха принесло мне радость и комфорт.

Последней мне досталась «храбрость», что заключалась в золотой игле. Была она столь маленькой, что в ушко не прошла бы даже нить. Лишь технологичная моноструна, которой поднимали грузы на орбиту. Я подцепил ногтем тончайшую иглу, страшась сдавить крыло, которое держал в ладони. Тот, кто принес сюда иглу, верно, в храбрости больше не нуждался. Оставил ее для меня, благородно поделившись добродетелью. А может, игла эта оказалась непроста и отравила своего бывшего владельца. Тот возомнил, что храбрость заключалась не в победах над своими страхами, а в отрицании таковых. Я замер, борясь с тревогами и сомнениями. Взвесил риски и решился на опасный эксперимент. В конце концов, терять мне было нечего.

Я проткнул иглой крыло, стараясь не уколоться самому. Я знал теперь, что храбрость ранила в разы больней, если превращалась в оголтелую браваду. Затем воткнул иглу в мыльный пузырь. Получилась крайне странная поделка, но держать ее теперь стало намного удобней. Не знаю, зачем она мне и что с ней делать дальше, но я непременно со всем разберусь, как только покину это место, пока не стало слишком поздно. Кажется, я исчерпал минуты своего визита и ощущал теперь какую-то смутную угрозу.

Я вышел на террасу и вдохнул свежий воздух. Он показался мне каким-то не таким. Он стал намного аппетитней. Сверху защебетали птицы. Жили они только здесь, в тени Стены, или летали и к соседним мегапилонам? Может, там я смогу узнать об этих пернатых больше. А сколько разных видов птиц проживает в открытых человеком мирах? Кто-нибудь вообще ведет такой учет? Вот бы поскорей узнать об этом. Пошевелив пальцами, я обнаружил, что в руках ничего нет. Я почему-то знал, что так должно было случиться.

Пустота от пороков заполнилась добродетелями. И я пока не понимал, к лучшему это или нет. Теперь мне стало даже как-то тяжелее. Вес добродетелей казался больше, чем пороков. Я встал на путь испытаний длиною в жизнь. И я буду счастлив наконец, если окажусь достоин этой чести. Ведь легко казаться добродетельным, пока качества эти не подвергаются проверке. Мне нужно быть, а не притворяться.

Вдалеке раздался гул монорельса. Я воодушевился и заспешил к перрону, на ходу обернувшись к витрине «Лавки хрупкостей» с безграничной благодарностью во взгляде. Отныне, если я назовусь чьим-то другом, то в час нужды приду на помощь. Если полюблю кого-то, то искренне и честно, не требуя любви взамен. Если придется терпеть боль, вставая на защиту слабых, значит, так тому и быть. И если жизнь откроет двери приключений, я ни за что не откажусь.

Как только я ступил на перрон, из вагонов вышли люди. Их оказалось много, все в черном, с нашивками в пурпурных рамках. Все они были из верхов. Грозные шлема скрывали лица. Силовые наручи и поножи казались крупней и смертоносней на контрасте с узкими плащами, застегнутыми сверху донизу. Все замерли, как тени неотвратимой беды.

Вдруг один из тех, кто стоял ближе ко мне, властно крикнул, и голос этот, кратно усиленный динамиками шлема, громом расколол былую тишину. Испуганные птицы взвились к полоске неба в вышине, а мириады листьев обрушились на нас. Я бросился назад в твердой решимости сбежать и не даться в лапы карательному взводу, прибывшему за мной. Я стал аномалией, а значит, целью Комиссии Обскур.

Глава 5. Склейка

Бежать! Мне нужно бежать, спасаться. Оторваться от них! На размышления оставалось всего мгновение. Время будто замерло. Дало шанс сделать единственный правильный выбор, с последствиями которого мне придется жить. Каким будет этот выбор? Вот бы узнать у кого-нибудь верный ответ. Может, агенты Обскур подскажут? Помогут выбраться из этой ситуации, если я буду содействовать? Похлопают по плечу, отвезут домой, а может, даже наградят за помощь информацией?

Отчаянно хотелось поднять руки повыше, залепетать что-то, ткнуть пальцем в сторону «Лавки хрупкостей», засеменить навстречу агентам и слезно, заикаясь и причитая, рассказать все как есть. Вынуть коммуникатор и показать ту злосчастную переписку с тем злостным пользователем сумеречной зоны, с «Ф_Хромым». Нажаловаться про его нелепые доводы, которыми он коварно заманил меня сюда. Как вынудил сесть на поезд монорельса, обманул, запутал, навязал нелепую историю про проклятия. Как заставил меня часами ехать до этого перрона, чтобы я избавился тут от дорогих сердцу вещей.

Это же натуральное вымогательство! Ограбление! Тот гадкий тип, пишущий столь убедительно и лаконично, так доходчиво и честно, просто блефовал! У меня осталась переписка, там все как есть, я покажу! Меня хитростью заманили сюда, принудили оставить ценности в контейнере, а потом, потом отправили ночевать на скамейке, как какого-то бездомного, жалкого городского сумасшедшего… Постойте-ка. Хрень! Опять эта хрень перемешивает, модулирует мои мысли! Хватит! Все это полная хрень!

Я потряс руками над головой, будто смахивал с макушки невидимую мозгососущую медузу с планеты Аквитотус-4. Все было не так! Никто не заставлял меня приезжать, «Ф_Хромой» лишь указал путь, и я им воспользовался! Паника совсем лишила меня рассудка. Что эти агенты творили со мной? Что Комиссия Обскур делала с нами все эти годы? Целые века! Оберегала от непостижимых странностей причудливого мира или же, наоборот, оболванивала, подавляла нашу волю и воображение? Наши природные потребности к любопытству и жажде приключений? Зачем они это делали, почему продолжают смирять нас?

Верно, я вел себя как ненормальный. Пот лился по чумазому лицу, одуревшие глаза вращались в глазницах, мысли наскакивали друг на друга, распирая мозг и душа память, искажая ее. Нет! Все было иначе. Мое сознание очищалось от шлаков лжи и пропаганды. Темный лабиринт моего мировоззрения перестраивался, болезненно ломался, превращаясь в живописную долину, изобилующую сочными возможностями и благоухающую истинами.

Дуло шокового мушкета в руках агента Обскур, широкое и узкое, как презрительная усмешка, плавно качалось в такт моим конвульсивным движениям, ни на мгновение не теряя цели, готовое выплюнуть сгусток наэлектризованного металлического порошка.

Я глядел в этот слепой хищный зев, который словно говорил мне: «Ну же, храбрец, дернись еще разок! Сделай какую-нибудь глупость! Так охота тряхнуть тебя жестоким разрядом! Только дай моему агенту повод выстрелить! Мне осточертело бесполезно висеть у него на спине! Я так хочу плюнуть в тебя сгустком наэлектризованного неодима! Увидеть, как ты затанцуешь, затрясешься и обделаешься! Давай же, сглупи, дружище! Порадуй всех нас!»

Бежать — значит струсить? Потерять, уронить, разбить вдребезги свою новообретенную храбрость? Почему эта добродетель такая неудобная? Зачем я взял ее? Она же гораздо хуже уютной, природной трусости, которую я культивировал годами. Я влип по полной, обретя ее с таким трудом, оказался в западне. Добродетели тут бессильны. Ничто не поможет мне теперь. Ни храбрость, ни зрелость, ни даже любопытство. Хотя… А что, если бегство — не худший вариант? Если попытка убежать и есть признак храбрости, победы над парализующим, приковывающим к полу ужасом? Сила, что сподвигает бороться за жизнь? Или хотя бы продать ее подороже?

Все было не так! В той переписке с «Городскими сумасшедшими», после которой я оказался на прицеле у Комиссии Обскур. Меня не заманивали, не обманывали и ничего не вымогали. Какая им выгода от того, что меня схватят? Да еще и уничтожат ту замечательную аномалию, «Лавку хрупкостей»? Это же просто бессмысленно! Если «Сумасшедшие» противостояли Комиссии Обскур, пробуждали людей, таких слабых и жалких обывателей, как я, значит, они предусмотрели и пути отхода. Запасные варианты для своих! Должен быть другой путь! Лезь!

Вдруг я вспомнил про огороженную сеткой часть террасы, на которой висели многочисленные знаки, запрещающие вторжение. Это было полнейшим сумасшествием, но я резко крутанулся, пригнулся и как-то по-звериному бросился прочь с перрона. Над головой тут же просвистел сгусток электрической стружки. Затылок, шею и спину до самого копчика пробрал одинокий разряд, едва задевший волосы на макушке. Меня всего передернуло, и кожа покрылась мурашками даже в тех местах, где те никогда не бывали раньше. Адреналин гнал кровь по телу, напрягая дряблые мышцы до предела. Я скакал зигзагами, уворачиваясь от шоковых плевков мушкетов Обскур. Сзади что-то оглушительно зашелестело и загрохотало. Раздались крики. Нечто гигантское обрушилось на перрон, сотрясая бетонную плиту.

Я чудом добрался до моста и скрылся за широкой балюстрадой. Дыхание с хрипом вырывалось из впалой груди. Казалось, легкие вот-вот лопнут. Я выглянул, оценивая обстановку, и вскрикнул от восторженного удивления. Гигантский массив лиан почему-то оторвался от стены и хлесткой волной накрыл перрон, отсекая меня от агентов Комиссии. Там царила полная неразбериха, одних изрубило тугими жгутами лоз, других вовсе скинуло с перрона.

Это был мой шанс, драгоценная возможность разорвать дистанцию и выкроить себе немного времени. Я не сбегал от врага, я несся навстречу чарующей неизвестности. Это была не трусость, но истинная храбрость. Мне страсть как хотелось узнать, что ждет за очередным жизненным ухабом.

Глава 6. Каталог приобретений

Я сижу на холодном бетоне. Мелкая серая крошка колет ладони. Я пытаюсь унять бешено скачущее дыхание. Надо бежать к сетке и во что бы то ни стало преодолеть ее. Сзади слышится мучительный стон. Я приподнимаюсь, слегка высовываюсь из-за балюстрады и ищу взглядом источник звука. Вижу агента Обскур, самого ближнего ко мне. Он лежит на перроне в неестественной позе и пытается скинуть с себя колючий покров лиан. Я не знаю, почему не бегу. Но я знаю, что делать, даже вопреки здравому смыслу.

– Ты цел? – кричу я агенту.

Он замирает и выворачивается так, чтобы видеть меня. Мое искаженное изображение отражается в гладком визоре его шлема. Наискосок, слева направо, тонированную поверхность пересекает ломаная трещина.

– Ни с места, именем Комиссии Обскур! – кричит он и шарит рядом в поисках шокового мушкета.

– Ты в порядке? – продолжаю допытываться я, теряя драгоценные секунды форы. Я не могу иначе. Если ему грозит опасность смерти и нужна экстренная помощь, я…

– Да, просто зажат, – кряхтит он. – Я цел.

– Хорошо, – отвечаю я и бросаю последний взгляд на перрон, который продолжают заваливать плющи со стены.

Всюду сыпятся листья. Ничего не видно вдали. Пахнет растительным соком, едким и резким, но приятным. Я бегу к террасе по мосту, вдалеке стреляют, но не в меня. Оборачиваюсь через плечо, вижу, как сгустки неоново-голубой шоковой стружки устремляются в небо. Агенты Обскур вздорят с местными птицами. Пернатые атакуют, полагая, что те ответственны за разрушение их домов на лианах. Я вижу сетку, подбегаю, нагибаюсь и отдираю нижний край. Крючки проволоки поддаются, и я вползаю на огороженную территорию, разрывая одежду.

Впереди зияет круглая чернота. Обширный зев колодца с откинутой в сторону крышкой. Рядом лежат инструменты. Стоит раскладная табличка «Ведутся восстановительные работы». Я быстро, но осторожно сажусь на краю шахты и шарю ногами в поисках лестничных скоб. Нахожу и спешно спускаюсь. Напоследок гляжу вверх, на далекую полоску голубого неба. Надеюсь, что не в последний раз.

Спуск долгий, даже чересчур. Я думаю об инструментах, оставленных возле колодца. Нужны ли они мне? Нет. У меня есть все необходимое. Все инструменты при мне. Я продолжаю спуск. Дважды останавливаюсь передохнуть. Бедра наполняет тупая боль, икры мелко дрожат от натуги. Поясницу пронзает усталость. Делать нечего, я продолжаю спуск. Времени нет. Его всегда недостаточно.

Наконец-то спустился. Иду по узкому извилистому коридору. Стены плотно увиты кабелями, проводами и трубами в скрипучих гофрах. Все покрывает плотный слой окаменевшей, древней пыли. Впереди брезжит неясное сияние. Я выхожу в колоссальный черный зал. Ступаю по черному небу, полному звезд. Ноги мои хлюпают по тонкому слою воды, покрывающему гладкий пол. Брызги тревожат водную гладь, разрушая созвездия. Я не слышу звуков воды. Задираю голову и не вижу звезд в вышине. Там сплошная чернота. Свет струится из звезд, плавающих в тончайшей бескрайней луже под ногами. Я стараюсь идти осторожно, но не сбавлять темпа.

Впереди виднеется что-то огромное. Это основание титанической колонны. Вокруг нее пологим пригорком что-то лежит. Множество каких-то вещей. Эта груда, опоясывающая колонну, похожа на инфраструктурный кластер мегапилона. Да и сама колонна, высоченный, теряющийся верхушкой во тьме параллелепипед, до боли напоминает мой родной дом. Мой мегапилон, сектор любимой Корпорации. Я оглядываюсь и вижу вдалеке едва различимые силуэты других колонн. Это место похоже на разглаженную в плоскость поверхность планеты.

Равноудаленные башни Корпораций, прячущие друг от друга свои ценные активы — своих граждан. Создающие информационные пузыри из презрения и снобизма. Разделяют нас, людей, заставляют фанатично обожать этику и символику своих Корпораций, и холодно ненавидеть других. Это место — уменьшенная копия моего мира, физического и духовного. Карта моей крохотной, ограниченной вселенной. Но теперь я хочу большего. Я хочу всего. Требую по праву рождения. Я — часть великого галактического человечества, и я желаю познать все грани бескрайнего космоса.

Я подхожу к куче предметов, разбросанных вокруг ближайшей колонны. Приседаю на корточки, кряхтя от боли, и поднимаю ближайшую безделушку, чтобы рассмотреть. Это кубик голографического меню со столика из пиццерии «Снуччис». Я нажимаю на кнопку, но ничего не происходит. (Появляется призрачный конус света, в котором парят мириады пицц со всевозможными начинками. Мне двенадцать. Сижу в «Снуччис» с друзьями и распределяю обязанности. Мы собираем очередную идеальную пиццу. Буб отвечает за толщину теста. Кик — за начинку бортика. Двойняшки Ланикро выбирают начинку. Я грожу им, чтоб без острого перца. А сам решаюсь насчет соуса. Это настоящий полигон для удовлетворения безудержного детского любопытства. И почти гарантированное несварение желудка.)

Любопытство всегда пребывало во мне. Позабытое на протяжении долгих лет. Но сейчас вновь пробужденное. Я бросаю кубик в кучу хлама и бреду дальше, к колонне вдалеке. Рядом со мной идут часы, сдвигается навстречу день, сквозь тело льются потоки времени. Я везде и нигде одновременно. Я все и ничто. Мое время не уходит и не приходит. Оно там, где нужно. Я сжимаю в руке долото добродетели, которым высекаю шедевр своей судьбы. Прямо сейчас. У меня есть все, что нужно. Я натыкаюсь на очередную безделицу. Она лежит далеко от колонн, посреди звездной воды.

Это плоский футляр. Коробка от картриджа с видеоигрой. Тоже из детства. Я открываю его, внутри пусто. (Я подцепляю малюсенький картридж ногтями и пристально осматриваю. Мы с ребятами постоянно меняемся ими. Делимся друг с другом самодельными программами, увлекательными интерактивными путешествиями в воображаемые миры. Мы — операторы приключений, и наша фантазия строит целые вселенные, сплетенные из опасностей, зрелищных битв с чудовищами, удивительных открытий и ценных наград. Картридж вроде бы цел. Слегка поцарапан, но не разбит. Подойдет на обмен. Я вставляю его в слот своего шлема виртуальной реальности. Выбираю «новое приключение» и отправляюсь в странствие по миру, созданному знакомым парнишкой с яруса ниже. Ощущаю необычайный восторг первооткрывателя. Для знакомства с чужим внутренним миром нужна немалая храбрость, даже если это всего лишь игра.)

У каждого ребенка с рождения есть целый набор добродетелей. Этих удивительных инструментов, которыми они формируют реальность вокруг. Но потом, когда взрослеют, они выбрасывают их под принуждением или теряют случайно, переставая мечтать. Мы забываем грезить и верить, воплощать в жизнь свои фантазии и надежды. Мы бросаем недостроенными эти дольмены добродетелей, эти фундаменты грандиозных замыслов длиною в жизнь. До самой смерти бродим между развалин этих дольменов, этих оскверненных памятников былых перспектив. Больше не смотрим в небо. Боимся воображать.

Я бросаю футляр и бреду дальше. Сил больше нет. Меня ведет вперед лишь воля. Ее жрут сомнения, откусывают куски со всех сторон. Я присаживаюсь у очередной колонны, опускаюсь на кучу хлама чужих судеб. Посреди этого грандиозного могильника ностальгий я забываюсь изможденным сном. Просто хочу восстановить немного сил перед подъемом на поверхность. Мне страшно и одиноко, но я не сдаюсь. Я все преодолею. У меня есть все, что нужно. Вода вокруг успокаивается, звезды перестают дрожать и медленно гаснут. Уютная тьма обволакивает покоем.

Глава 7. Недеяние

Я вскочил и огляделся. Тьму разорвал стук тяжелых силовых башмаков. Обскур продолжали преследование. Они уже здесь, внизу, посреди нигде, в этом грандиозном противопаводковом коллекторе размером со вселенную. Звук шагов приближался, и я бросился прочь. Вдалеке в одной из колонн зияла черная ниша. Она начиналась у самого основания и тянулась вверх, в клубящуюся мглу, где терялись верхушки гигантских колонн. Я метнулся туда, разбрасывая ногами хлам чужих жизней. Сколько оборванных желаний, сколько сломанных планов. Сколько огорчений и скорби.

Спотыкаясь о коробки и ящики, я взобрался на барахлистый пригорок и соскочил в нишу. Это была лифтовая шахта. Простая, утилитарная кабинка для обслуживающего персонала. Поручни, выкрашенные сигнальным желтым цветом, местами проржавевшие, мятая сетчатая платформа с застрявшими в ней комками засохшей грязи с поверхности, аварийная лампа с разбитым оранжевым плафоном. Я принялся шарить по стене в поисках панели управления. Она должна быть где-то здесь. Я пытался смирить панику, но она стремительно напирала на рассудок.

Вдруг рядом раздался голос. Тот самый, безжизненный и угрожающий. Слова, пропущенные через визор гермошлема, никак не подходили образу, настигшему меня.

– Поторопись, мы уже близко. – прогудел агент Обскур.

– Почему? – обескураженно спросил я, обнаружив корпус с кнопками управления.

– Возвращаю должок. Но в следующий раз ты – мой. – отозвался оперативник.

Я что было силы вдавил кнопку подъема. Кабинка дернулась и бодро заскользила вверх.

– Извини, – сорвалось с моих губ напоследок.

– За что? – чудом расслышал агент.

Я не ответил. Он бы все равно не понял. Мне было жаль, что я расколол его систему и подсадил туда сомнения. Его ждет нелегкая битва с самим собой, со своими убеждениями и предрассудками. Такая же борьба, в которую ввязался и я.

Внизу послышалась возня, плеск воды и обрывки фраз.

– …побежал туда! Лифт — уловка!

Это командовал мой бывший преследователь и мой будущий товарищ. Я почему-то знал это, научился распознавать в людях добродетели. В том агенте было полно любопытства. Оно может погубить его, а может сподвигнуть к неожиданным решениям. Теперь он захочет лично разобраться в причинах своего мироустройства и многое в нем изменить. Таинственное сообщество Городских сумасшедших что-то обнаружило во мне, нечто замечательное, что пряталось от меня самого. А теперь я разглядел что-то и в агенте Обскур. Цепочка пробуждения продолжала тянуться.

Лифт поднимался стремительно, но очень долго. Я успел еще раз забыться коротким обморочным сном, побороться с удушающей жаждой и послушать жалостливые гимны урчащего живота. Организм бунтовал против такого обращения, но я ничем не мог ему помочь. Таков был мой обряд посвящения. Меня поджидает множество лишений перед тем, как все придет в норму.

Нет. Хрень. Неправда.

Ничто уже никогда не придет в норму. Все будет в порядке, порой даже хорошо, иногда — отлично. Но никогда уже не станет нормальным. Мир не такой, каким меня учили его видеть. Он гораздо больше, чуднее и чудеснее. Никто не понимает его, а те, кто утверждают обратное, лгут. Надо беречься лжецов и искать собственные ответы.

Наконец лифт добрался до высшей точки своего нехитрого маршрута. Я преодолел сотни ярусов какого-то мегапилона, полного кипучей жизни. Я поднимался незаметно, в укромной тени инфраструктурной ниши, куда не заглядывали жители этой башни. Для большинства этих закоулков не существовало вовсе. Этих тайных троп в изнанки реальности. Шлюзов сквозь мембраны нормальности. Их миром был лишь симпатичный фасад, удобные декорации и заготовленные сценарии.

Я наблюдал, как люди следовали заученными маршрутами, ели то, что им предлагали, думали так, как диктовали. Они проживали запрограммированные жизни, до совершенства оттачивая банальные судьбы. Они спешили на работу, волочились из магазинов, болтали на остановках, ругались в тени аллей, спотыкались о бордюры, заглядевшись в коммуникаторы, блаженно смаковали кофе на верандах кафе, читали газеты в робоцирюльнях, горделиво несли чемоданы с логотипами Корпорации, о которой я никогда даже не слышал, но был с рождения приучен снисходительно презирать во славу собственной. Я видел, как работяги мыли стекла офисов высших корпоратов на верхотурах мегапилона, балансируя в узких люльках подъемников, и делали тысячи и тысячи мелких, несомненно полезных, но совершенно не важных дел.

Все они заполняли пустоту своих жизней чем-то незамысловатым и правильным, подсознательно страшась остановиться хотя бы на миг. Ведь тогда эту пустоту начало бы заполнять что-то другое. Непрошенные мысли, незваные эмоции, настоящие, подлинные, но такие пугающие в своей непостижимости. Пришлось бы всему учиться заново, а это так страшно. Я знал это, ведь я тоже боялся. И продолжаю бояться, но теперь осознанно. Я смиряю свой страх, превращая его в энергию для добродетелей.

Морщась от саднящей боли во всем теле, я выбрался из кабинки лифта. Он остановился на крыше мегапилона. Тут было тихо и мирно. Только ветер шуршал в переплетениях коммуникаций и стрелах антенн, гудел в сложной геометрии экстерьера. Я взобрался по ступенькам, хрустящим от пыльной корки, на заброшенную посадочную платформу, встал посередине и замер, морщась, глядя вдаль.

Тут и там небо подпирали башни Корпораций, полыхающие в золотом огне заката. Где-то среди них была и моя. Та, которую я называл домом, которую обожал и превозносил. Такая же, как и остальные. Бледное небо градиентом цветов сбегало в пурпур к горизонту и сквозь нежные оттенки поднималось вверх, к глубокой иссиня-черной бесконечности космоса высоко над моей головой. Я вдыхал воздух этого славного мира и грезил покинуть его навсегда.

Мне не терпелось отправиться в космопорт и любыми способами отправиться в дальнее странствие. Но такое приключение без подготовки равносильно смерти. Мне предстояло выстроить прочный трамплин, с которого будет не страшно рвануть вдаль. Я глубоко вдохнул, замедляясь, осаждая бешеный поток мыслей, желаний и идей. Мне предстоит усвоить новообретенные знания, совладать с эмоциями, поправить здоровье и обрести новых друзей среди Городских сумасшедших. Они приоткроют мне тайны других миров, а я научу их парочке новых добродетелей. Ведь их так много, воистину бесчисленное количество. И у каждого из нас они свои, уникальные.

Впереди меня ждет бесконечная история, о которой я однажды напишу книгу. Это будет замечательное произведение, и эти заметки в коммуникаторе — лишь черновик пролога. Если вы читаете эти строки, значит, Комиссия Обскур не поймала меня. Вы следите за приключением Городского сумасшедшего и не верите ни слову. Пусть так. Главное, что вы чувствуете, читая между строк. Наконец-то я понял, что писатель не обязан знать, о чем будет писать. Но должен писать, чтобы обрести эти знания.