Ласточка летит за демоном

Глава 1

Моя жизнь пошла по наклонной в тот день, когда со мной поздоровался покойник.

До этого, справедливости ради, она шла ровно. Так ровно, что впору было проверить пульс у меня самого.

Меня зовут Пэк Джину, мне тридцать, и я судебно-медицинский эксперт. Работаю в подвале, в котором круглый год восемнадцать градусов, и это единственное место в Сеуле, где мне не жарко и не одиноко. Через мой стол проходит человек двести пятьдесят в год. Иногда немного больше. Ни один пока не спросил, почему я до сих пор не женат, что, знаете ли, вдохновляет.

А мать вот спрашивает. Звонит по вторникам и все уточняет. При этом таким голосом, будто она уже подсчитала внуков. Я научился отвечать ей, не снимая перчаток. Стоишь, прижав телефон плечом, руки по локоть заняты — и любой разговор заканчивается сам собой, честное слово. Рекомендую. При этом не надо отрываться от рабочего процесса.

Ночная смена у меня исключительно по зову души. Просто в девять вечера здание пустеет, охранник Чон уходит смотреть бейсбол в подсобку, и подвал оказывается в моей власти. Люблю, знаете, когда никто не мешает.

Я ставлю чайник, насыпаю растворимый кофе в кружку с облезлым медвежонком. Этой кружке восемь лет, потому медвежонок стерся до половины морды. Выбросить рука не поднимается, в результате одноухий и полумордый медведь всегда со мной. Подкручиваю радио на волну, где до утра говорят про чужие разводы. Почему-то расслабляет. Такая дичь, что аж умиляет. После чего иду знакомиться.

Живые часто задают вопросы, на которые нет ответа. У мертвых один вопрос: что тебя убило? Ну, или кто. Бывают, знаете ли, нюансы. Мать все цокает языком. Ей совсем не по душе моя профессия, однако бывают и хуже, поэтому она как-то смиряется.

Я не спорю. Ну, зачем? Во-первых, все равно не переспорить, во-вторых… я все же почтительный сын, пусть и каждую ночь разговариваю с трупами. У всех свои недостатки, не так ли?

В ту ночь ко мне привезли О Чхансика — рабочего с птицефабрики в Кенги-до. В документах значилось, что ему пятьдесят восемь лет. Сама сопроводиловка была отчаянно тощая. Итак, что имеем?

Найден в шесть утра в подсобном ангаре. Обнаружил сменщик. Признаков насильственной смерти нет. Предварительно — острая сердечная недостаточность. Фабрика принадлежит некому «Янг Агро», а «Янг Агро» принадлежит председателю Но Бухвану, и это, в общем, все, что нужно знать о том, почему бумага была тощая. Мне это ничего не сказало, но чуйка подсказала, что даже если там что-то произошло, вышеуказанный председатель просто сделает вид, что так и надо.

— Добрый вечер, О Чхансик-щи, — сказал я, откидывая простыню. — Извините за поздний час. У меня тут не то чтобы приемные часы, но будем работать с тем, что есть.

Покойник был маленьким и жилистым мужчиной их тех, что встают до рассвета и ложатся затемно. Руки были загорелыми, а вот лоб куда белее, будто толком и не видел солнца. Кажется, все время носил головной убор. Такие руки я люблю. По ним всегда видно, чем человек занимался, и почти никогда — чем хотел.

А потом я наклонился ближе, и что-то пошло не так.

О Чхансик пах… осенью. До этого было далеко, его привезли меньше суток назад, и холодильник работал как часы. Ни тебе формалина, ни той сладковатой дряни, которая въедается в ноздри на третьем курсе и остается с тобой навсегда. От него шел запах… разрезанной тыквы. Мокрый-сладкий и безумно-огородный.

Какая еще тыква? Хороший вопрос. Первый, который я себе задал.

Конечно, за окном октябрь, во всей красе тыквенный сезон, только вот… Здесь это так же уместно, как обнаженный охранник Чон у меня в спальне.

Запах, с которым бабки на рынке в Кендоне вскрывают ножом желтый бок, и оттуда тянет сырой мякотью и семечками.

Я выпрямился. Постоял, почесав затылок. Понюхал собственный рукав, вдруг это я? Не, ну а что?

Оказалось, ничего. Халат пах стиральным порошком и больше ничем.

— Ладно, уважаемый, — сказал я. — Допустим, вы ужинали хобакчуком. Сейчас так все делают. Сезон обязывает.

Он не возразил. За что люблю мертвых.

Дальше все пошло по протоколу — сначала наружный осмотр.

Кисти рук О Чхансика были исполосованы. Десятки мелких порезов разной давности: от свежих с корочкой до старых и побелевших. Так режется человек, который сунул руки туда, где много мелкого, острого и, скорее всего, живого. Под ногтями обнаружился пух. Я взял образец, поднес к лампе и минуты полторы честно пытался убедить себя, что это куриный.

Птицефабрика же, логично.

Только вот пух был слишком темным и тонким, еще и с необычным сизым отливом.

— О Чхансик-щи, — сказал я. — Вы работали на птицефабрике, где держат кур. Куры — это такие большие белые птицы, которые не летают. Вы понимаете, к чему я клоню?

Молчание. Все же идеальный собеседник.

На левом предплечье у него была свежая царапина где-то сантиметров восемь, и вокруг нее — синяк такой формы, будто… хм, кто-то держал. Так, что не ушел раньше, чем нужно было.

Я сделал голосовые заметки на диктофон.

Наружные повреждения согласно схеме.

Внезапно в этот момент в вентиляции под потолком что-то стукнуло.

Сначала разок, потом, выдержав паузу, уже дважды. Что ж, подвал старый, вытяжка воет, я давно привык. В прошлом феврале туда набился снег, и три ночи подряд мне казалось, что наверху кто-то ходит.

— Занято, — сказал я потолку.

Стук обиженно прекратился.

Вот это, наверное, и был последний момент, когда я мог закрыть дело и пойти домой. Возможно, все бы и обошлось.

Но я взял скальпель и сказал то, что говорю всегда. У меня примета такая, дурацкая до ужаса, еще с ординатуры. А именно — первый надрез делать всегда со словами.

— Ну, здравствуйте, О Чхансик-щи. Я вас не задержу.

И О Чхансик-щи открыл глаза и ответил:

— Здравствуйте.

Скальпель выпал из моих рук, и я невольно шагнул назад.

Слово прозвучало вежливо. Слегка сипло, будто еще болеет, потому что, вот незадача, простыл холодным вечером. Обычный голос пятидесятивосьмилетнего мужчины, который здоровается с врачом.

Нюанс, что это врач — судмедэксперт.

Скальпель — это, между прочим, серьезно. Мы их не роняем. За четыре года я не уронил ни одного, я не ронял их, даже когда мне позвонили насчет отца прямо в секционной. А тут — звяк! Вон, красавец, лежит на плитке, и я смотрю на него, и быстро анализирую причины, по которым мертвец со мной поздоровался.

Посмертное сокращение мышц? Бывает.

Выход газов через гортань? Вариант. Звучит гадко, и первокурсники после этого нередко меняют специальность. Правда, не такие, как я.

Галлюцинация на фоне сорока часов без сна? Ладно, не сорок, но бессонница все же имеется.

Все, конечно, очень стройно, но один факт заставляет все лететь к чертям. Понимаете, газы, что идут через гортань, вообще не здороваются. Ну, вот совершенно не приучены.

Взяв себя в руки, я наклонился и поднял скальпель. Положил в металлический лоток, потом взял диктофон и ровным голосом наговорил:

— Двадцать три часа сорок минут. Эксперт устал. Эксперт продолжает.

— Пожалуйста, не вынимайте, — произнес О Чхансик, даже не двигая губами. Глаза у него были открыты и смотрели в потолок, ровно туда, где стучало.

— Что не вынимать? — спросил я, понимая, что схожу с ума.

Конечно, не очень вовремя. Хорошо бы после смены.

После чего до меня дошло, что это совсем не смешно, но из-за усталости я слабо соображаю. Надо бы заорать. Или упасть в обморок. Но я просто уточняю детали. Вот тут, наверное, и надо было понять про себя что-то важное.

— Оно не созрело, — охотно пояснил О Чхансик. — Если вынуть незрелым, будет плохо всем. Мне уже вряд ли, а вот вам точно.

— Кому всем? — зачем-то спросил я, пытаясь понять: меня предупреждают или мне угрожают?

Покойник больше ничего не сказал. Совсем. Я стоял над ним минут пять, потом потрогал сонную артерию. Откровенно говоря, из чистого упрямства. Потом проверил зрачки, потом сел на табурет и выпил остывший кофе из кружки с медвежонком, который ничему не удивлялся.

Радио тем временем рассказывало историю женщины, которая три года не знала, что муж завел вторую семью в Пусане.

Ведущая сказала хорошо поставленным голосом:

— Иногда мы держим внутри такое, что оно начинает расти само.

Боже, за что.

Я просто выключил радио.

Решив, что смену закончить надо несмотря ни на что, я сделал разрез.

Смелый ли я, что после разговора с покойником продолжаю работать? Нет, я просто козерог.

У меня нет ни жены, ни собаки, ни второго диплома. У меня есть работа. А работа заключается в том, чтобы найти причину, по которой умер тот или иной человек. За это платят сто пятьдесят миллионов вон в год, и это единственное, в чем я хорош.

Так что я развел ребра.

Сердце было на месте, печень тоже не ушла. Простите, профессиональный юмор. Все было на месте, только оно находилось… не в человеке.

Из перикарда, оплетая сердце, рос бледный стебель толщиной с мизинец. При касании он оказался чуть шершавым с редкими белыми волосками по всей длине. Точь-в-точь тыквенная плеть, только выросшая в темноте и оттого почти без цвета. Он выходил из мышцы, шел вверх вдоль трахеи и заканчивался двумя листочками, сложенными лодочкой. Корни вились между ребрами. Удивительно тонкие и какие-то живые, они держали грудную клетку изнутри.

Что за… Я стоял, глядя на это, и в голове у меня было пусто и очень тихо. Мотнув головой, я произнес в диктофон:

— Инородное образование растительного типа в области перикарда. Длина... — Я замолчал и взял линейку. Самое странное, что руки даже не тряслись. Даже как-то отвратительно, что ли. — Длина двадцать два сантиметра. Корневая система проникает в межреберные мышцы. Признаков воспаления в окружающих тканях нет. Отторжения нет. Организм... — запнулся я. — Выглядит так, словно организм его кормит.

Я отсек боковой отросток и положил на весы.

Сорок два грамма. Ощущение, что после того, как я отрезал, еще и потяжелел.

Я взял стерильный контейнер, опустил туда отросток и завинтил крышку.

Дальше было дело техники. Зашил О я Чхансика аккуратнее, чем требуется. Стебель оставил на месте, сам не знаю почему, но выдирать его показалось мне таким же неприличным, как обыскивать карманы. Он и так уже все отдал.

Откуда я это знал? Сказать сложно.

Закончив с телом, я занялся отчетом. Так… Получается, острая сердечно-сосудистая недостаточность.

Вот здесь, если что, и есть и объявилась та наклонная. В тот миг, где я, Пэк Джину, сознательно не внес в протокол объект длиной двадцать два сантиметра.

Я объясню, чтобы вы не думали обо мне лучше, чем следует.

Если я это напишу, заключение уйдет наверх. А наверху сидят люди, которые не любят слово неустановленное. Тело изымут, стебель тоже, а ангар опечатают. «Янг Агро» пришлет трех юристов и одно соболезнование, а меня отправят в отпуск по состоянию здоровья и очень вежливо спросят, давно ли я спал. Это в лучшем случае.

Где-то через месяц придет бумага, что обнаруженное признано артефактом посмертных изменений. И… все. И никто никогда не узнает, отчего умер маленький жилистый человек с порезанными руками.

Только вот я не собираюсь отступать. Характер, знаете.

Поэтому контейнер отправился во внутренний холодильник, за коробку с невостребованными препаратами, куда не заглядывают даже уборщики.

После чего в собственном блокноте не всякий случай черканул:

О Чхансик, пятьдесят восемь лет. Ласточкин пух под ногтями. Вес — сорок два грамма. Растет.

Смена кончилась в пять сорок.

Я вышел на служебную лестницу проветриться. Осенняя ночь все же это приятно. Осень — моё любимое время года, именно в этот сезон я чувствую себя лучше всего. Наверное, зима была бы тоже ничего, но как-то не задумывался.

Внезапно я заметил, что перилах сидит ласточка.

В Сеуле в октябре ласточек не бывает. Они уходят в конце сентября, все, до единой, я это знаю не потому что умный, а потому что в детстве бабка каждый год выносила меня во двор и показывала, как они собираются на проводах, и говорила:

— Смотри, Джину-я, они прощаются. Помаши им ручкой.

Эно эта почему-то не улетела. Просто сидела в трех шагах от меня и смотрела одним глазом. Черным и абсолютно спокойным.

Левое крыло у нее было в лубке. Такой неподвижной повязке, которыми фиксируют конечности.

Я подошел ближе, и ласточка даже не подумала сдвинуться. Лубок был сделан из одноразовой деревянной палочки для еды, расщепленной вдоль, и полоски марли, намотанной крест-накрест. Внизу красовался узелок. Я такие узлы вяжу сам. Тот, кто это делал, явно знал, как правильно.

Кто-то сломал ей крыло. А потом спас.

— Здравствуйте, — сказал я.

За эту ночь у меня накопился опыт, поэтому что мертвец, что птица… В общем, не лишнее быть повежливее. Мало ли.

Ласточка склонила голову. Потом повернулась и посмотрела вниз на дверь подвала.

На улице вовсю разъезжались грузовики с рыбой, но ласточку они вообще не интересовали. Ощущение было, что она пытается через дверь разглядеть спрятанный в холодильнике контейнер.

Определенно сегодня не лучшая моя ночь, м-да.

Откуда-то стало ясно, что ласточка прилетела проверить, вынул я росток из О Чхансика или нет.

Тем временем в щиктане бабушки Пак, что стоял через дорогу, зажегся свет, и потянуло паром. Я хожу туда четыре года и всегда беру с чук курицей, потому что он тыквенно-желтый, сладкий и всегда казался мне едой для тех, у кого все в жизни хорошо.

У всякой смерти есть причина. Иногда она в сосудах, иногда в бутылке, иногда в чужих руках, но она есть всегда. Было ли мне что-то понятно сейчас? Нет.

Я решительно вернулся вниз, достал контейнер и поставил на стол под лампу. Отросток за ночь распрямился и лежал теперь не кольцом, а стрелкой, указывая острым концом на двери.

— Ну, дорогой, — сказал я ему. — Значит, будем работать вместе.

Наверху в вентиляции что-то тихо и очень отчетливо стукнуло два раза.