Квартира номер 4

Глава 1

Демон может всё. Он придёт за тобой в темноте. Сердце трясёт, продолжение утонуло в хрипах гитары, и Павел Никитич не узнал, какую рифму на «темноте» шепнула автору муза.

В целом старику, катившему к подъезду многоквартирного дома сумку-тележку, это было и не сильно интересно. Более животрепещущим являлся вопрос: когда уже съедет или наконец оглохнет любитель раздражающей музыки? Или хотя бы научится закрывать окна, охраняя окружающих от своих предпочтений.

Нет, будучи в родной Ренгенке, он бы не преминул ближайшей ночью навестить меломана. Но тут он был в гостях и в конфликты старался не втягиваться.

Ощерившись в ответ на кислое приветствие старухи у подъезда, он поправил слезающие некстати на нос очки и продолжил свой путь.

— А этот тут ещё… Всё не съехал. — Да никак Иванна померла, вот он и прижился, — донёсся до него разговор двух человек с лавки.

Вот только старуха восседала на деревянной, явно требующей ремонта скамье в гордом одиночестве. Не считая крупного чёрного кота, вальяжно подставляющего бока хмурому осеннему дню.

Он промолчал и решил, что и дальше пока со своим уставом в чужой монастырь не полезет. Тем более что упомянутая Ивановна уже недели как через две обещала завершить дачный сезон и прибыть в свои городские владения.

Приподнимая воротник коричневого драпового пальто, он медленно принялся заходить в подъезд. Ноги отреагировали на ступеньки болью в саднящих коленях, а тележка — неприятным постукиванием колеса, грозящим вот-вот отвалиться.

Вот за что он отдельно не любил все эти многоэтажки — так за обилие лестниц, которые необходимо преодолеть, чтобы попасть домой. И многочисленных соседей. Стряхнув со лба капли холодного пота, он подобрался к лифтовому холлу и заняв место прямо за болтающей по телефону фифой. Фифа в приталенной курточке громко выговаривала кому-то за протекший кран, который ей житья не давал.

Павлу Никитичу в данный момент не давал покоя децибел, который взяла барышня на особо эмоциональной ноте рассказа. Рядом с ней, почти слившись с серой коридорной краской, стоял бледный высокий парень. Вид у него был такой, будто он не спал три ночи.

Павел Никитич знал, что ночные смены на ближайших заводах позакрывали давно, а поэтому скривил губы, распознав в хлыще любителя клубной жизни. Вон и пятнышко у него какое-то подозрительное на подбородке. Яркое, красное. Явно какая-то веселящая гадость.

Между тем лифт с грохотом ухнул вниз. Двери открылись. Из него на площадку вышли двое. Парень и белобрысая девица в красной куртке . Поравнявшись с Павлом Никитичем, парень пробурчал нейтральное «здрасьте», девица, мигом обхватившая его за руку, приветствием не удостоила.

— Здравствуйте

Павел Никитич было двинулся заходить в кабину, но был оставлен заигравшей на лице парня вежливой улыбкой. С такой обычно предлагают что-то купить.

— Вы же из 4 квартиры? А мы ваши соседи. Только вот въехали, — отрапортовал он, всё ещё не убирая с лица дурацкий прищур.

— Очень рад, — ответил старик, провожая глазами закрывающиеся дверцы лифта.

— А вы не знаете…Вы не слышали сегодня ночью? Ну это. По ночам кажется, по нашему стояку звуки разносятся. Вроде как воет кто.

— Звуки? — Павел Никитич деланно удивился.

Девица глянула на него с недоверием и влезла в разговор:

— Ага. Мы вторую ночь не спим, выясняем. Там так орут… будто черти из ада лезут.

— Орут? Так это может кто телевизор смотрит. Над вами вроде старушка живет. Вот у нее иногда слуховой аппарат вылетает. А новости-то она ох, как любит смотреть. Особенно ночные, горячие.

Брюнет покосился на спутницу и кивнул на мужчину:

— Я же тебе говорил.

— Вот вообще не похоже. — синие глаза пристально всмотрелись в стёкла чёрных очков. — Вы вообще, значит, не слышите?

— Сплю как младенец. Извините, пора мне. До свидания.

Оставив позади о чём-то спорящих молодых людей, он покатил сумку к лестнице. Спасибо Ивановна удружила, благо хоть второй этаж. А у соседей грохочет и правда изрядно. Как только Ивановна с ними уживается? Хотя её-то чего — летом на дачах промышляет, с глубокой осени по апрель в спячке. Ничего-ничего, переживёт он эти две недели. А на следующий год пусть другого товарища просит за этим своим троглодитом смотреть.

Под эти раздумья, до слишком редкие для живого сердца удары, он поднялся на второй этаж. Вот она, дверца. Обитая коричневым дерматином с заклёпками, посредине пучит рыбий глазок.

Обстукал карманы. Зазвенели ключи.

Первым в тёмный проход протолкнул сумку. Пока возился с ключами, тележку повело, и она с грохотом рухнула на пол. По исполосованному чёрными рубцами линолеуму покатился небольшой красный мячик.

Сплюнув, он всё же смог вытащить застрявший в разъёме ключ и двинулся собирать рассыпавшиеся предметы.

— Я это слышу. Слышу, иду, — пробормотал он в сторону ведущей в комнату двери.

Повесив пальто на крючок, остался в пиджаке и тёмных штанах. Пошарил на ощупь в поисках тапок. Но те вечно куда-то сбегали. Плюнул и ещё раз посмотрел на проём.

Из-за матового стекла донеслось что-то неразборчиво грубое. Будто кто-то хотел выругаться, но начал и передумал.

— Вот же ж проглот, — заталкивая в недра сумки груду пожелтевших писем, проговорил он уже потише.

За стеклом было тихо. Собрав рассыпавшиеся вещи с пола в сумку, он устало потёр лицо. Натолкнувшись на тёмные очки, снял, оставив их тут же у входа на тумбочке. Ещё раз потёр глаза.

«Проклятые линзы», — подумал и двинулся к ведущей в комнату двери.

Перед ним предстала комната квадратов в шестнадцать. Напротив входа — покрытый весёленьким пледом диван. На нём разместились две подушки с вышитыми котятами. Правый котёнок поднял серую лапку и то ли приветствовал вошедшего, то ли о чём-то предупреждал.

Кинескоп старенького пузатого телевизора прикрыт накрахмаленной салфеткой. По подоконнику раскинулось всё никак не желающее чахнуть алоэ. Длинный зелёный росток причудливо изгибался и по виду готовился вот-вот напасть на стояк батареи.

«Что ж, не повезёт соседям сверху, когда он наконец дорастёт», — мелькнувшая мысль вызвала у старика ехидную улыбку.

Размышления его прервал донёсшийся из шкафа звук. С таким может и заводиться Урал, и размыкать пасть что-то большое, тяжёлое.

— Да иду я, иду, — пробормотал Павел Никитич и вместе с сумкой медленно двинулся в сторону звука.

Шкаф — двухдверный, лакированный, созданный из самых проверенных пород ДСП на радость советской хозяйке — вроде как притих.

— Притаился, — прокомментировал поведение мебели старик.

Затем поставил сумку и развёл обе дверки в разные стороны сразу. В шкафу жила тьма. Если тьма умеет заворачиваться в такие спирали. Почувствовав движение, внутренность шкафа зашлась в движении, выпустив обманчиков-светлячков. Они зашлись в размеренном танце, но Павел Никитич уже на них не смотрел, а перенёс всё внимание на предметы, что доставал из сумки.

В руках его оказались зажаты выпавший в коридоре мячик, отделанный мягкой бумагой фотоальбом и школьная тетрадь. Судя по обложке последней, служила она прибежищем стихов, а не формул по химии.

Старик поочерёдно забросил всё это богатство вглубь шкафа. Водоворот завертелся ещё сильнее, а закинутое, вопреки логике, не опускалось с грохотом на пол, а исчезало где-то там в глубине.

— Что, нравятся чужие воспоминания? Ну ты жри-жри, — приговаривал Павел Никитич, зачерпывая горстями письма и отправляя их в шкаф.

В целом кормление Тототошеньки, как ласково его называла хозяйка, и было основной причиной, по которой Павел Никитич проторчал на улице Трёхдорожья всё лето. Тототошенька минимум два раза в неделю требовал либо ужин, либо обед. Перекармливать шкаф было опасно: он начинал «отрыгивать» странные вещи. Однажды на паркете оказался потёртый эполет, в другой раз — перьевая ручка, вымазанная в известке.

Когда последний лист скрылся в пасти ненасытного шкафа, Павел Никитич всё так же медленно затворил дверь. Прислушался. Кроме вездесущей музыки, доносящейся из подъезда, ничего. В шкафу что-то ухнуло, но уже как-то более ласково, по-домашнему. Будто Тототошенька решил после сытного обеда отдохнуть.

Сам себе удивляясь, старик ласково погладил гладкую створку шкафа.

— Эх ты, троглодит.

Шкаф ответом не удостоил

Откатив сумку в прихожую, старик прильнул ухом к дверному глазку. Так, судя по звукам, сегодня ночью опять ожидается представление. Хотя ночь с пятницы на субботу дом по улице Трёхдорожья всегда встречал в будоражащем предвкушении. А тут ещё некстати и полная луна.

Старик слышал, как медленно потрескивали обои в квартире этажом выше. Вот-вот готовые разойтись и впустить что-то с той стороны. Не укрылся от обострившегося слуха и звук из подвала. Сухой и отчётливый. То было похоже на звук переворачивания иссушенного пергамента. Кто-то читает книгу Судьбы?

Раздумывая над времяпрепровождением соседей, он медленно прошёл на крохотную кухню. Сумерки уже сгущались, но включать свет он не стал. Иванна и без того ворчала, что в квитанциях за электричество который месяц непомерная сумма. Ей хорошо: ляжет в спячку, уткнётся длинным носом в Тототошенькин бок…

Под линзами заболели глаза. Он потёр веки, но, решив, что вечер сегодня намечается неспокойный, их не снимать.

Потянулся к стоящей на подоконнике трёхлитровой банке. Жёлтое многослойное содержимое качнулось, приветствуя его.

— Всё сидишь, наблюдаешь? — спросил он чайный гриб, устремившийся было к другой стороне банки.— Да не бойся, целиком пить не буду. Ещё сейчас и заварки подолью.

Гриб благодарственно булькнул и вернулся к своему дозорному посту. Окна квартиры Ивановны как раз располагались удобно- прямо над входом в подъезд. Бабка, сидевшая на лавочке, раньше куда-то подевалась, а кот всё так же сидел, греясь в лучах фонарей.

— Что, тоже согласен, что странный? — кивая на кошака, спросил Павел Никитич.

По мутной жикости пошли круги.

— Ну ничего, ничего. Может, в следующем году Ивановна и тебя на дачу с собой увезёт. Будешь там в лесу сидеть, грибникам инфаркты устраивать, — усмехнулся старик и отлил мутной жидкости в кружку.

Присев к покрытому красной клеёнкой столу, он уставился в окно. Замер.

Кричали птицы, рабочий люд потянулся с остановки домой. Некоторые, в основном женщины, проходя мимо их дома, кидали встревоженные взгляды. Недаром на гаражах болтались два свежих объявления о пропаже людей.

Отхлёбывая понемногу из кружки, Павел Никитич притянул к себе лежащий на столе раскладной календарь огородника и углубился в его изучение.

Захватили ли его семь способов подвязки малины или собственные мысли, но когда он оглянулся на висящие на стене справа от него ходики, короткая стрелка указывала на восемь часов. За окном непроглядная темень, лишь пятна фонарей выхватывали редких прохожих.

Он вновь прислушался к притихшему дому. Сверху, откуда-то слева, донеслось методичное шурк-шурк-шурк. Он улыбнулся. Парнишке и девице в красной куртке и сегодня не спать.

Гриб у окна самодовольно булькнул, словно подтверждая его размышления.

— Тоже чуешь? Снова это с чертями опять жару поддаст.

Через пару минут неведомый сосед исполнил обещание — по газовой трубе прошёл такой скрип, будто её пытались утянуть куда-то гораздо ниже подвала. Павел Никитич почувствовал, что со стороны одной из квартир сверху пошла волна потусторонней мощи и тепла. Улыбнулся.

Тоша из комнаты отреагировал радостно хлопающей дверцей.

— Своих почуял, проглот? — спросил Павел Никитич не оборачиваясь.

Из коридора донесся топот, затем громкий девичий визг. Потом звуки шагов стали приближаться к его этажу, и старик, ухмыльнувшись, побрёл открывать дверь.

Он поравнялся с глазком ровно с трелью звонка. Прильнул правым глазом. И точно. Парень с девчонкой сгрудились и заполнили собой всё обозримое пространство. В выпуклом стекле края их фигур расплывались.

Он притворно лениво принялся орудовать защёлкой замка. Наконец раздался щелчок, прихожую залил электрический свет из коридора.

Парень в серой футболке и джинсах стоял к нему ближе. Но только хлопал глазами. Говорить же начала девушка, накинувшая куртку прямо на голубой халат. В свете подъездной лампочки её голые ноги отдавали синевой.

— Здравствуйте. Извините, что беспокоим. Мы просто опять услышали. Понимаю, не время.

— Не время, — согласился Павел Никитич, её перебив.

Она набрала воздуха и продолжила скороговоркой:

— Но мы вот спать легли. А они снова. Мы пошли, а там… Там…

— Жуть? — улыбнулся старик добродушно.

— Жуть, — утвердительно кивнул парень.

— Так там вечеринка у них. Каждую осень так. Вы просто не выспались и грим приняли…

— Но там даже не люди.

— Очень правдоподобные декорации. У них всегда подготовка на высоком уровне, — прислушиваясь к начинающему шевелиться в комнате Тототошеньке, сказал он.

И, начиная уже затворять дверь, добавил:

— Так что вы лучше беруши воткните. И спите спокойно. Всего хорошего, молодые люди.

Оставив ошарашенную парочку на лестничной клетке, он закрыл дверь и пошёл в комнату. Шкаф мелко подрагивал и явно просил добавки.

Внутри заурчало, кажется, рухнула вешалка. Передние ножки чуть приподнялись, шкаф протяжно заскрипел и выплюнул нечто на пол. Нечто с железным звоном ударилось о паркет и замерло.

Фонарик. Самый простой динамо-фонарик. С точно таким он кажется целую вечность назад играл в зарницу в пионерском лагере. Славные были времена.

Павел Никитич проверил целостность линзы. И, удостоверившись, что она пережила встречу с полом без трещин, сунул его в карман пиджака. Посмотрел на притихшего Тототошеньку.

— Значит, всё ж обожрался…

Шкаф прикинулся обычной мебелью. Или переваривал услышанное, кто его деревянную натуру там разберёт.

Не успел он опять углубиться в хитросплетение вязки кабачков, как трель звонка снова огласила квартиру. Шаркая в коридор и кляня себя за то, что вообще завёл разговор у лифта, Павел Никитич приоткрыл дверь. В проёме показались встревоженные лица соседей.

— Простите, что беспокоим… Но тут всё не прекращается. А теперь из-за двери над вами ещё какие-то жуткие вопли пошли. Мы полицию вызвали, — пробормотала девушка, высовываясь из-за плеча парня.

Откуда-то сверху донёсся жуткий вой. Словно в заходящийся порыв ветра добавили ещё несколько голосов. И они подвывали ему, стараясь попадать в ноты.

Парень, проследив за взглядом Павла Никитича, тоже обернулся на уходящие вверх ступени.

— Фрамуги старые, вот и сквозит, — сказал старик, улыбнувшись уголками губ.

Он видел, как девушка сглотнула стоящий в горле ком.

Через пару пролётов наверх с громким звуком разбилась лампочка. Или кто-то разбил. Её звонкое последнее «дзинь» совпало в унисон с визгом девчонки. Потом ещё одна и ещё. То, что спускалось вниз, шло очень стремительно.

— Дом старый. Вот возьмите, если совсем станет темно, — он достал из кармана тяжёлый фонарь и протянул им.

Парень пару секунд смотрел на серый металл так, словно старик зажал кобру в ладони. А потом резко взял, пробормотав:

— Спасибо вам.

Он было сунулся жать старику руку, но Павел Никитич уже затворил перед их носом дверь. Бурча себе под нос: «Две недели терпеть», — старик вернулся на кухню. Совсем стемнело, и болящие глаза отказывались что-то видеть с листа. Приподнявшись с табуретки, он нащупал ручку громкости у стоявшего на полке радио. То кашлянуло, засветилось крошечной красной точкой и сквозь помехи передало:

«…года в Советском Союзе выведен на орбиту вокруг Земли первый в мире космический корабль-спутник „Восток“ с человеком на борту. Пилотом-космонавтом космического корабля-спутника „Восток“ является гражданин…»

Громкий, уверенный голос диктора смолк, уступив место протяжной мелодии. Павел Никитич знал её наизусть — радио в этом доме давным-давно застыло в событиях ушедшей эпохи. Но, аккомпанируя себе в нос звучащей музыке, Павел Никитич почувствовал, как настроение само собой улучшилось. Вот при всех своих недостатках дом на улице Трёхдорожья никогда не давал заскучать.

Он отхлебнул прямо из банки. Гриб на вторжение отреагировал молниеносно, сжавшись в белесый комок. Павел Никитич поморщился и почувствовал, как глаза начинают застилать слёзы. Сам не понял до конца, от чего — от кислоты напитка или от усталости.

— Ох, хорош, — пробормотал он, глядя на раскачивающийся от порывов ветра фонарь.

Сверху опять люто ухнуло. Кажется, сотни маленьких ножек одновременно пришли в движение. Люстра в виде колокольчика закачалась.

— Ух, сейчас я вам…

Выдвинув верхний ящик кухонного шкафчика, что стоял рядом с мойкой, Павел Никитич вытащил причудливую ложку, украшенную искусной вырезкой. Пододвинулся к батарее и постучал. Причём не обычным ритмом, а тем же, каким-то явно заранее выученным. В довершение, наклонившись почти к самым трубам, прошептал пару строк на гортанном, явно давно забытом человечеством языке. Сверху шуметь прекратили.

Павел Никитич вернулся на табуретку и замер в блаженной тишине. Уже приготовившись по сотому разу слушать о выходе человека в открытый космос, он нахмурился, сплюнул, заслышав, как кто-то долбится в дверь.

— Да чтоб всех вас черти вместе с собой утащили!

Ещё и проклятая нога подвела. Прихватило коленку да так, что едва можно было вдохнуть. Ковыляя к двери, он тихо ругался:

— Ну чего там ещё?

На пороге застыли двое тех самых соседей. Девушка хлопала красными от слёз глазами, парень сжимал двумя руками фонарь. Оценив два тонких разреза, что шли по всей длине серой рубашки, Павел Никитич чуть дружелюбнее спросил:

— Что случилось?

— Там… там… — махая рукой в сторону первого этажа, начала девушка.

Парень посмотрел в сторону лестницы, что вела вниз, и, сглотнув, произнёс:

— Мы полиции не дождались. Не знаю, куда они делись. Мы же видели, как они заходили в подъезд. А потом к нам кто-то долбиться стал. Со всех сторон. Стало страшно. Мы решили бежать. Открыли дверь, а там темнота.

Старик лишь кивал, внимательно слушая.

— Темнота. Вот вообще ничего. Ни лестниц, ни дверей, — он потряс фонарём, который сжимал в руке. — Но вот хоть им удалось посветить. Мы давай вниз спускаться, а там подъезд не заканчивается. Нет первого этажа. Нету!

При этих словах девушка громко всхлипнула.

— Да иногда бывает. Может, этажи перепутали.

— Тут явно что-то не так. Но мне до спасателей удалось дозвониться. Они вот-вот едут, — чуть тише пробормотал парень.

А затем, резко оглянувшись, наклонился к Павлу Никитичу и прошептал:

— Можно мы пока у вас посидим? Ну они совсем скоро. Нам туда наверх никак нельзя. Там эта… С крыльями.

Павел Никитич шумно вздохнул и отступил, пропуская молодых людей внутрь квартиры. Быстрым взглядом проверил, что ни одна дверь на площадке не шелохнулась, и проговорил:

— Вы давайте там на кухню идите.

Дверь с мягким щелчком закрылась. Слыша, как на кухне молодой человек негромко утешает девушку, Павел Никитич улыбнулся.

— Ну что ж. Он не звал. Гости сами пришли. Да право, ему и правда давно надо заменить коленный сустав.

Чуть повозившись, он поддел линзу на правом глазе, вытащил. Коридор осветил мягкий розовый свет, идущий от его лица. Под таким особо хорошо зреет рассада.