Кто знает все ответы? Writober-2026

Темы челленджа

Временем захлопнутая дверь.

Поросль былого, словно мох.

Детством, как потерянной игрушкой,

Черные пугают птицыу дорог.

Зверем прячется письмо в конверте —

Той бессоницы утерянный ответ,

Тридцать дней и пять минут неверья

Против памяти, плетеной, как браслет.

Друг воображаемый — судья.

Вкус железа, рока колея.

Кто прячется за шторою? Персты

Крошат в сердцах засохшие цветы.

Вновь шепот в полнолуние:

«Запомни чужое лицо».

Есть где-то город, тихий, как сон.

Лабиринт улиц —

Мое последнее волшебство.

Не бросай снов на ветер,

Беги, пока не кончится воздух,

Впереди — свобода, от которой кружится голова!

В мыслях путались слова…

… и этот внезапный смех.

Их было четверо — тех,

Тайком растерзанных жертв преданности.

Святая уверенность!

Дети бури и гроз,

Самозванцы и лжепроро́ки—

За кровью и серебром потянутся многие.

Мое лекарство — грех,

Сначала танцы, потом деньги.

Солнце согреет всех.

И стало вдруг легко.

Возможно, оттого,

Что я сберег все это…

1 октября. Закрытая дверь

Морок — лучший из Даров. Он дорого стоит — хоть на поле битвы при военачальнике, хоть в охране при сильных мира сего. Но, пожалуй, больше Дара я ценил свободу. Когда тебе двадцать, кажется, что перед тобой открыты двери. И в то же время, когда за душой ни гроша, понимаешь, что эти двери открыты только в твоем воображении.

Когда я был помоложе, я еще мечтал о Гильдии или Обсидиане, а когда подрос, понял: попасть туда — это или решетка на окнах или плита на могиле. Не очень-то и хотелось.

Да и слухи про них ходят очень странные. Особенно, про Об. Дескать, есть у них списочки тех, кто поступал к ним, да не прошел, а они имена из этих списочков продают карателям. Понятия не имею, зачем карателям такое странное сотрудничество, но дыма без огня не бывает. Им что, тюрьмы под завязку набивать надо или дикие заключенные долго не живут, а у них план по заполнению горит? В любом случае, лучше туда не соваться, вдруг у них как раз на мракодеев квота закончилась. В Гильдии, конечно, ребята честнее: отправят пушечным мясом во славу Императора — и поминай как звали.

В общем, подумал я подумал, и понял, что работать лучше на себя, а не на дядю. Как говорят в Гильдии, сколько волка не корми, столько он и не съест. Вот и я — кому зубы заговорю, прикрывшись чужой личиной, кому просто морока в мозги напущу, и они мне, как миленькие, сами свое нажитое непосильным трудом с радостью отдают. Совесть я, конечно, имею, на большое не зарюсь, а чем Анунахх позволит, тем и перебиваюсь.

Конечно, я хотел продать себя подороже, только покупателей не находилось. А если и находились, то им подавай уже обученных. Обучишься тут, когда любой магический чих под запретом. И, как я и опасался, однажды моя разудалая свобода закончилась.

Попался по-глупому, и до сих пор думаю, что меня просто подставили. Кто, спросите вы? У честного вора всегда найдутся тайные недоброжелатели. И сработал чисто, и проник гладко, да тут же и угодил в водяное облако их распылятора.

Не секрет, что Обовская водичка разрушает и морок, и любые чары смывает, и любые зелья нейтрализует, но она просто водичка. Здоровому да резвому все нипочем: взял ноги в руки — и поминай как звали. А вот водичка карателей, разработанная частными алхимиками за кучу хайдоховского металла, совсем иного толка: она мало того что любую иллюзию нейтрализует, она еще и Дар вяжет, по рукам и ногам пеленает и обездвиживает. И вот стою я, значит, перед троими молодчиками, один другого краше, в переносном смысле, и прощаюсь и с жизнью, и со свободой, и с маменькой да с папенькой, да светлы их небеса и прохладны воды.

И хвала Анунахху, что он меня мороком наградил, а не какой-нибудь эмпатией. Покумекали они между собой, обсмотрели да общупали, да и решили меня продать. Один все про Об талдычил, дескать, срубят нехилую денюжку, а другой, тыча мне в живот пальцем, гнусавил, что я товар уже порченый, и к тому же необученный, потому ежели кому меня и сбагрить, то только Гильдии. И на том спасибо, а то я уж с белым светом троекратно попрощаться успел, на рожи их похабные насмотревшись.

А вот в Гильдии разговор со мной был короткий, и едва ли не та третий день моего пребывания: умеешь брать что плохо лежит — отправляешься засланным казачком — слово-то какое чудное, кажись, тартарийское — прямехонько в Обсидиан. Артефакт им там один зачем-то понадобился. Ну я, конечно, не стал расспрашивать, что за чудо такое да зачем вдруг понадобилось: не на поле боя под огненные шары да картечь — вот и славненько. Вдарили, значит, по рукам — ну, образно выражаясь, — да и давай меня готовить.

Магистры ихние, Обовские, магию на дух не переносят, боятся, что иной эмпат им в голову влезет да прознает все планы Хайдоховские. Али контрольщик что прикажет, а то и бунт подымет, чтоб замки на двери вернул или властью поделился.

Вот про двери без замков мне сразу информация понравилась. Глядишь, а и золотишко-то у кого-нибудь да завалялось, платят там прилично.

А, да, про Магистра. Раньше-то все жили по-старинке: глифовый контур заговоренный на дверях в их резиденцию размером с полэтажа, чтобы Дар любого входящего нейтрализовать, ободочки золотые на бокальчиках, чтоб кто зелье какое демоническое не подлил, вилочки да ножички позолоченые, чтоб даже трапеза напоминала им об их грядущем Вознесении, ну и тоже, нейтрализовать всякое такое. А лет пятьдесят назад тогдашний Магистр удумал к дверям в покои свои ручку прикрутить, да ручку не простую, а золотую, из особого сплава, Хайдохом заговоренного. Стало быть, не по статусу ему глифы раз в месяц обновлять, стабильности захотелось. Ну вот, стало быть, эта ручка Гильдии и понадобилась. Зачем — ума не приложу, не иначе, дело государственной важности, раз мне в благодарность за удачно проведенную операцию и денег посулили, и на все четыре стороны из Парижа отпустили — чтоб, дескать, опять карателям не попался.

В общем, суд да дело, рассказали мне все в подробностях да деталях, кем перекинуться, что говорить да какие иллюзии на коридор накладывать, чтобы меня ненароком не поймали. Проникнуть в Обсидиан я должен был со своим родным лицом, в качестве претендента-абитуриента, три дня осмотреться там, завалить последний экзамен, и уже под новой личиной эмпата-настройщика замков и прочей столярной магии — мне его обещали показать, чтоб хорошенько запомнил — вернулся, открутил золотую ручку, прикрутил позолоченную фальшивку, да и принес им эту драгоценную реликвию на блюдечке с серебряной каемочкой.

Вот ведь, как удивительно устроены те, кто мнит себя элитой. Кичатся своими Дарами работы с людьми и презирают тех, кто занимается грязной работой. Эмпатия артефактов, работа с защитными рунами, настройка магических контуров и канализации — это все приличный по размеру штат обслуживающих магов, и в то же время их почти никто не знает в лицо. Маги эти, самые разнообразные по статусу и положению, были так же незаметны, как предметы интерьера. Этим людям доверяли свою безопасность и одновременно презирали за «низкие» Дары, не осознавая, насколько от них зависимы. В общем, если мне нужно было затеряться и не привлекать внимания, лучшего образа, чем маг-настройщик, не найти. Хочешь затеряться — будь у всех на глазах сразу и везде.

В общем, эти три дня я времени не терял. Ручечку я эту быстренько заприметил, две ночи не спал, все прислушивался за присматривался, не поднимется ли к Магистру на пятый этаж кто после отбоя, какие половицы и от какого веса скрипят, в каких коридорах можно спрятаться, если ненароком кто застукает. В общем, основательно подготовившись к этому важному предприятию, я благополучно завалил последний экзамен, и, обернувшись настройщиком, спрятался в собственном мороке. Обсидиан мне нельзя было покидать ни в коем случае, потому как обратно через его ворота без обсидиановых когтей уже никак не проникнуть, только с сопровождением.

Дождавшись, пока настройщик уйдет по своим делам — а его уже ожидали в условном месте с гарантией стертых воспоминаний и уютным ночлегом, — я успокоился и затаился в ожидании урочного часа. Общий отбой, когда все расходились по своим комнатушкам, был без четверти одиннадцать, а ровно в одиннадцать на ворота накидывали чары, никого не впускающие и никого не выпускающие.

Четверть часа — это даже слишком для моих ловких пальцев, потому я был уверен в успехе. Всего четверть часа отделяла меня от денег и свободы, и я уже точно знал как ими распоряжусь.

Все прошло как по маслу: и ручечка открутилась без шума, без пыли, будто только и мечтала оказаться у меня в кармане, и поддельная села как влитая, но надо же было мне столкнуться с одним контрольщиком прямо на лестнице. И что ему понадобилось там, когда все благонамеренные обовцы должны уже отходить ко сну?

И тут я понял свой просчет. Этот контрольщик указал мне на пятно в районе кармана, где я прятал ручку. И чем я только думал, наколдовывая себе светлые панталоны! Настройщик-то так вырядился чтобы выйти в город, а я без задней мысли скопировал его парадный костюм. А ручка эта, оказывается, начала мироточить у меня в кармане, будь она неладна. Пришлось предъявлять и показывать, что это всего лишь невзрачная ручечка, коих сотни, да вон даже похожие на всех дверях у него за спиной, только не такие блестящие. Ну и приклепался он ко мне по поводу защитных механизмов подобных устройств. Я попытался отвязаться от него побыстрее, но чем больше я нервничал, отсчитывая свои минуты, тем больший интерес он проявлял к «низкой» магии. Не помню, что я ему уже наплел, но он, наконец, смилостивился и позволил мне уйти.

Но было уже слишком поздно. Когда я прибежал к воротам, они уже были зачарованы. Я решил отсидеться в каморке настройщика. Я даже почти задремал, когда в Обсидиане начался переполох. Оказывается, когда я открутил ручку, я активировал старинные глифы, которые защищали и одновременно запирали покои магистра. Глифы были старинные и давно не обновлялись, а может, их секрет был утрачен, потому как полагались только на руку, но Магистр оказался заперт внутри. Это все я слышал из обрывков пробегающих мимо эмпатов и контрольщиков. Я молил всех демонов, Великих и малых, чтобы меня не обнаружили, но все было напрасно. Ведро обовской водички смыло мой морок, ручку изъяли, а меня отправили в подземелье.

Меня ждали пытки и то, что гораздо страшнее смерти — вычитка.

Я сидел в ледяной камере и думал о том, как глупо и рано закончилась моя жизнь, когда увидел перед собой горящие глаза того контрольщика, из-за которого я и попался.

— Ты действительно хотел сделать то, что хотел? — спросил он меня.

— А что я хотел? — равнодушно спросил я.

— Убить Магистра, — тихо произнес он.

— Нет. Мне была нужна только ручка.

— Ручка? — воскликнул он, вскинув и уронив руки. — Безумец, из-за этой ручки тебе грозит вычитка!

Я молчал. Мне нечего было сказать ему кроме того, что именно по его вине я здесь.

— Что ты хотел сделать, говори правду, — заговорил он, сверля меня взглядом, — и, может быть, я попробую спасти тебя.

И вдруг, вопреки всему я начал говорить. Я рассказал ему весь план Гильдии, рассказал о своих планах и мечтах, страхах и надеждах. Не знаю, может быть, это ожидание близкого конца требовало излить свою душу хоть кому-нибудь, хоть этому усталому контрольщики со сведенными бровями и грустными глазами.

— Понятно, — выдохнул контрольщик, когда я замолчал. — Какой же ты дурак, — с горечью добавил он. — Я мог бы понять тебя, если бы ты хотел хотя бы убить его, но вот так…

Он замолчал, опустив голову, но когда поднял ее через долгую минуту, его глаза горели.

— У меня есть Лед Изгнания. Это экспериментальный образец, я не знаю, сработает ли он, но если вдруг сработает…

— Если это спасет меня от вычитки… — искра надежды загорелась в моем сердце.

— И от вычитки, и от пыток. Но тебе придется отказаться от всего — и от магии, и от этого мира.

— Я отказываюсь, — нетерпеливо перебил я его.

— Сотвори морок, будто ты все еще здесь, если вдруг у нас получится. Для охранников, — попросил он напоследок. Но я не мог сотворить свою копию — одаренный никогда не может сотворить заклятие на себя самого, это всем известно.

И он протянул мне небольшую флягу. Я опрокинул ее в себя — и мой мир взорвался адской болью.

Я кричал, а мое тело разрывало на куски. Я видел, как брызги моей крови и мельчайшие частички моей плоти разлетаются по всей камере, пачкая пол и стены, лицо и одежду контрольщика. Я кричал, уткнувшись в подушку и вгрызаясь в свое предплечье, потому что контрольщик пытался хотя бы таким образом заглушить мой крик, чтобы сюда не прибежали охранники. Рассыпались мои мышцы, мой скелет, но сознание все еще цеплялось непонятно за что в этом мире.

Я исчез.

Я умер.

Я умер?..

2 октября. Мох

Как говорится, в большой семье клювом не щелкают. Из нас шестерых Дар был у всех — у кого сильнее, а у кого совсем слабый. Например, у меня. Я, конечно, и был младше всех в семье, но если у моих братьев и сестер Дары начали проявляться начиная лет с девяти-десяти, то до моих четырнадцати родители вообще думали, что я неодаренный. В семье не без человека, подшучивали надо мной, но если семье это можно было простить и посмеяться в ответ, то от соседей было довольно обидно.

Отец мой держал пастиччерию, но в отличие от остальных кондитеров, не был продолжателем династии, а начал свое дело с нуля. Но какие торты и пирожные у него получались, пальчики оближешь! Мы готовили и традиционные сфольятеллы, конкильи и пастьеры, и канолли с кассателлами — я так и не смог узнать, где он раздобыл их рецепты. Бисквиты с фисташковым или лимонным кремом, кростаты с рикоттой или джемом, сфольи или конкильи с самыми разными начинками — стоило кому хоть раз попробовать что-нибудь, он обязательно возвращался, потому в клиентах мы недостатка не испытывали.

Но испытывали недостаток в рабочих руках. Братья мои, обладая боевыми или ментальными Дарами, быстро нашли себе место в армии и на государственной службе, сестры тоже оказались не лыком шиты, потому все тяготы работы с тестом, маслом и сахаром, а также — отчасти — с готовкой и мытьем бесконечной посуды легли на мои юношеские плечи. Я уже с затаенной горечью окрестил себя продолжателем династии кондитеров, как почти накануне моего пятнадцатилетия во мне открылся Дар. По горькой иронии, это был Дар Воды, причем, довольно слабый. Посуды теперь мне пришлось мыть больше, так же на меня свалилась и влажная уборка кондитерской — можете представить мое отчаяние. Конечно, теперь я мог все это делать уже не только вручную, но мамма мия, во мне же кипела молодая кровь и жажда подвигов!

И однажды я сбежал. Вы не подумайте, я не пустился во все тяжкие — как примерный одаренный я прямиком отправился на военную службу. Серьезных конфликтов и военных действий вокруг Италии в тот момент не происходило, потому сильно я ничем не рисковал. Мое мастерство кулинара с магией Воды скоро снискало благосклонность офицеров, и меня отправили на кухню, все равно на поле боя, ежели что, от меня пользы не много.

Но оказавшись в своей стихии, я быстро обнаружил, что мой Дар значительно усилился. Сначала я не придавал этому значения, пока не стал замечать, что чувствую подземные воды, могу заставить бить из земли фонтан, если вода находится не очень глубоко. Да что говорить, даже морские волны начали откликаться на мое воздействие! Я понятия не имел, как это произошло, специально я свой Дар не тренировал в этом направлении, но факт остается фактом, на меня вновь обратили внимание. Такому таланту, да прозябать на кухне?

Так я стал боевым магом.

А потом произошло нечто, что вынудило меня пуститься в бега. И не куда-нибудь, а на Восток.

В Тибет.

Туда, где только и могли меня спасти.

***

Ритуал с вызывающим трепет названием «Анунахх Хайдох» не был сложным, для него требовался всего лишь небольшой бассейн с водой и светящимися водорослями и… здоровенный говорящий ящер. Ящер влез в бассейн, туда же заставили погрузиться и меня…

Честно говоря, рептилия и до этого меня пугала, особенно тем, что могла говорить прямо у тебя в голове, причем, членораздельно и с абсолютным пониманием. Сначала я подумал, что это какое-нибудь тибетское чревовещание, но ящер смотрел на меня вполне осмысленными, разумными глазами, что я почти уверился в том, что я — видимо, после всего произошедшего со мной, — повредился рассудком.

Через полчаса мне сказали, что моя магическая сила уже понизилась до допустимого для обычного мага среднего пошиба, и я могу вздохнуть свободно. Теперь, слава Анунахху, Хайдох не придет и не опустит меня в любой момент. Впрочем, опасность пока еще была — так мне сказали синие адепты, — потому меня оставили в Тибете на неопределенное время, чтобы я сумел справиться с обрушившимся на меня статусом потенциального демона и научился жить в мире, не поглощая слишком много магии.

Горькая ирония номер два: я поглощал энергию Дара других, прикасаясь к их пище. Даже щепотка соли, брошенная мной в чужую тарелку, вытягивала у этого одаренного часть его силы и наполняла ею меня. Щепотка соли!.. А я едва не порешил всех, когда помогал готовить праздничный стол к приезду главнокомандующего. Часть офицеров, жравшая десерты как не в себя, серьезно пострадала, но об этом я узнал уже после того как по моему следу спустили ищеек Баланса. Страшнее их мне представлялся сам Хайдох и его кара, и именно от нее я и бежал в Тибет — в Синюю Обитель, где тамошние маги, по слухам, могли творить такие чудеса, которые невозможно даже вообразить.

За месяц моего ничегонеделания в Тибете, где меня даже близко не подпускали к кухне, я узнал о синей магии столько, сколько не узнал бы нигде. В том числе, и секрет обойти Баланс Вознесшихся, опускающих каждого потенциального демона в Испод. Секрет заключался как раз в этих водорослях и в говорящем ящере.

Водоросли эти были не чем иным, как разновидностью морского гриба, известного в Европе своими магическими свойствами. Сам по себе гриб напоминал нечто среднее между мхом и лишайником, но, помещенный в подсоленную воду на несколько суток, выпускал побеги, похожие на водоросли. Именно в водорослях и была толика магии, потому они являлись одним из излюбленнейших ингредиентов для зельеваров. Отличие же Тибетского морского гриба в том, что он вытягивал излишки магии из человека. А ящер нужен был для того, чтобы впитать ее в себя. По сути, он представлял собой огромный резервуар магической силы, которую можно было использовать не только на бытовые нужды, например, создания охранного магического барьера, но и для задач более невероятных и удивительных.

Прекрасно понимая, что рано или поздно наши дороги с Тибетом разойдутся — мои Дары им были не интересны, да и мне уже поперек горла были их пресные кушанья, — я частенько прогуливался мимо бассейна, размышляя, как бы мне заиметь кусочек такого гриба. Мох мхом, в карман положишь — никто ничего не заподозрит, а это продлит мое существование на земле. Удерживало меня только то, что высвобожденную магию нужно куда-то использовать, чтобы ненароком опять не заинтересовать Хайдоха избытком синего. Я даже подумывал научиться делать амулеты и вливать ее в них, правда, тогда мне понадобилась бы целая мастерская по изготовлению кожаных медальонов и ремешков, а такой возможности у меня не было.

И вот в один из таких дней, когда я стоял у воды и любовался колеблющимся под водой свечением, ко мне подошел один из их старейшин, уважаемый Вангмо Гьяцо.

— Ты не брать морской гриб, — на ломаном итальянском сказал он мне. В его лице не было укора, скорее, тень улыбки притаилась в уголках его глаз. — Морской гриб — это опасность для Баланс.

— Я уже придумал как избавляться от излишков, — горячо возразил я ему, но он только покачал головой.

— Сила морской гриб не продавать. Сила морской гриб защищать. Мы тебе сами давать морской гриб, когда ты найдешь кого защищать. Я тебе помочь найти, — загадочно улыбнулся он, жестом приглашая следовать за собой.

Он отвел меня в отгороженную часть монастыря, куда я не имел доступа. Прозрачная тишина, острый, режущей чистоты горных вершин воздух, вылизанные ветрами до шелковистости меловые стены — все здесь говорило о магии не-смерти, и я понял, что здесь должны находиться те, кто ушел в Астрал. Гьяцо остановился возле одной из дверей.

— Сейчас ты видеть маг, который далеко, — тихо и величественно сказал он. — Завтра ты видеть его за столом в трапезной.

— Как?! — невольно воскликнул я, и глаза мои округлились.

— Ты не подать ему ни чашки вода, ни палочки для рис, — тонко усмехнулся монах. — Ты охранять его, и тогда мы дать тебе морской гриб.

3 октября. Потерянная игрушка

Причудливы и неисповедимы пути магии. Кто-то рождается с Даром стихий или предметным Даром, кто-то - с ментальными Дарами, например, контроля или морока. Маги, ими обладающие, легко находят себе место в обществе и работают на государство, а те, кто не пришелся ко двору, скрываются, тайно пользуясь преимуществами своего Дара. Тайно, потому что магия для гражданских лиц официально запрещена. Формально их не преследуют, но каратели - тайная гвардия короля, - иногда устраивает облавы. Их могут отправить в тюрьму или просто оштрафовать, если вина, по мнению карателей, не существенна. Но есть определенная категория Даров, которые считаются оскверненными или проклятыми. К ним относятся те Дары, которые могут воздействовать непосредственно на человеческое тело или разум: внушать мысли и желания, останавливать кровотечения, сращивать переломанные кости, заживлять раны. Казалось бы, Дары целителей и врачевателей наоборот должны были цениться на вес золота, но, согласно принципу невмешательства в человеческую природу - извращенному постулату Синей Книги о праве мага на свободу и души, и тела, - такие одаренные считаются практически неприкасаемыми, как больные лепрой, ибо от лечения до умерщвления один шаг - удушить, остановить сердце, разорвать органы. Жизнь и тело сокровенны. Никто в здравом уме не станет развивать этот Дар, и даже если обнаруживаются его зачатки, это всячески пытаются скрыть, подавить, переучиться на что-либо другое, только бы никто не узнал. Уж лучше притвориться безДарным, чем попасть в Бастилию или на Гревскую площадь или стать жертвой фанатиков. Да вот как быть, если Дар один и раскрылся на полную мощь?

Я оказался одним из этих несчастных. Пресмыкаться всю свою жизнь, притворяться обычным человеком, прятаться - только бы остаться в живых.

А ведь какую пользу могли принести лекари, обладающими подобными умениями? Сколько жизней могли бы спасти на войне, да и в быту несчастий хватает! Но нет, косность и страх людей настолько велики, что маги с подобным Даром боятся лечить даже собственных родственников, только бы не пошла дурная слава. Лечение человека приравнивалось к святотатству, осквернению могил и вскрытию трупов, и каралось так же безжалостно.

На черном рынке меньше лечили. Зато убивать - пожалуйста. Внушишь человеку, что он тонет - и он умирает от удушения, что он падает со скалы - умирает в ужасе от остановки сердца, что он парализован - и вот он уже лежит, беспомощный и обездвиженный. Никто не узнает о том, что это дело рук одаренного с проклятым даром, и некоторые, не гнушающиеся подобной работы, могли рассчитывать на то, что их услуги будут кому-нибудь полезны. Лекари же только тайно работали на элиту, и их можно было пересчитать по пальцам.

Да вот только я не хотел никого убивать, и не только потому что Синяя Книга запрещает это. Есть вещи, которые противны человеческому естеству, и мое - стремилось помогать людям, а не губить их. Дар у меня был сильным, но я не мог найти ему применения без риска выдать себя, пока однажды судьба не свела меня с теми, кто, откройся я им, не стал бы считать меня изгоем и скверной. Это был Орден Исподорожденных - тех, кто действительно знал и чтил демонические истины, а не прикрывался притворным смирением.

Дикие, отвергнутые государством, разделились на сектантов, фанатиков, алхимиков и скрывающихся одиночек, а подобных нам истинных демонопоклонников считали еретиками. Удивительно, но больше всего еретиков хотели извести как раз не каратели, которые хоть и подозревали о нашем существовании, никогда в открытое противоборство не вступали, а фанатики. Некоторые из нас даже подозревали, что они - тайно созданные Обом силы для контроля неугодных, а все потому, что маг на мага открыто не имел права нападать, для этого был нужен слишком веский повод. А на фанатиков все можно свалить, и никто не призовет к ответу.

Такие же отщепенцы, они были гораздо коварнее и безжалостнее. Некоторые объявили себя борцами с ересью и преследовали таких как мы, казня и уничтожая их без суда и следствия.

Наш Орден был очень закрытым, и никто, кроме посвященных, о нем не знал. Мы были сильны и сплочены и защищали каждого, состоявшего в наших рядах. Именно в Ордене я обрел, наконец, покой и право пользоваться своим Даром во благо. И именно там я познакомился со своей женой.

Время шло. Я выполнял тайные поручения Ордена, свободно перемещаясь по всей стране, потому что для отвода глаз занимался перевозкой и торговлей сукном. Дело это - для всех вокруг - казалось прибыльным, потому никто не удивился, что спустя не так много времени я купил маленький домик в пригороде Парижа. Это были чудесные времена - настоящее дело, которое приносило радость, потому что я, наконец, обрел возможность помогать людям, любимая жена и двое чудных детей - трехлетний малыш Поль и годовалая крошка Мари.

***

Увы, не все можно предусмотреть и не всего избежать. Вероятно, я допустил какую-то ошибку и меня выследили. А может, кто-то оказался предателем, но я просто не могу и не хочу в это верить.

Наш дом окружила ревущая толпа фанатиков. И эмпатом не надо быть, чтобы почувствовать их злобу и ярость. Соседи, с которыми мы были дружны, тотчас же стали нашими недругами и присоединились к толпе, как только узнали о моем Даре.

- Еретики должны гореть на костре! - кричала толпа.

Мы забаррикадировались изнутри. Моя жена Элен - мастер охранных глифов - тут же стала возводить вокруг стен защиту. К несчастью, по ту сторону тоже были не просто люди, а дикие маги, причем с боевыми Дарами Огня и Земли, потому ей едва удавалось сдерживать их напор.

И тогда я решился на отчаянное - использовать свой Дар не для лечения. Я не хотел убивать их, только обездвижить, пока они не добрались до нас, но для этого требовались все мои силы. Парализовать их одной волной, как можно больше, насколько хватит моей магии.

Я приказал Мари взять детей и спустится в погреб. Ее концентрация магии из-за страха о детях ослабла, и сильный удар сотряс наш дом. Маг Земли пробил глифы. Элен покачнулась, из ее носа побежала струйка крови, но она с удвоенной силой принялась сотворять защиту. Свод дома затрещал.

– Анри! – закричала она, ошалевшая, со слезами на щеках, – я не могу больше! Ты должен применить свой Дар!

Все что мне нужно было - это увидеть их, сконцентрироваться. Окно. Не думая, один за одним, я сжимал сердца, останавливая их биение и глядя на их лица Дом еще раз двинуло. Крики за дверью не стихали. В стену дома врезалось что-то - огромный валун? пласт земли? - но дом выдержал. Спасал фундамент, не знаю зачем укрепленный магией пару лет назад, земля под ним даже не шелохнулась, хотя с нее, похоже, и пытались начать. Еще удар. Потолок затрещал, посыпалась штукатурка.

Я вновь сконцентрировался, уже из последних сил - убийство людей без собственной воли расходовало слишком много магии, но в момент, когда я уже высвободил свою силу, край глаза уловил движение.

Контрольщик схватил мой взгляд. Грязный маг, из тех, что могли внушить приказ Дару. Остановить его. Я замер, и жена увидела, что я под контролем. В ее глазах вспыхнуло понимание: это конец. Она ударила глифами по стенам изнутри.

Дом рухнул. Последнее, что я увидел - рапахнутые от ужаса глаза малыша Поля, стоящего в дверном проеме и сжимающего в руках свою любимую деревянную лошадку.

4 октября. Черные птицы

Удача сопутствовала победоносной армии на черном материке после знаменитого подвига кинетиков, спасших французские корабли с тяжелой артиллерией в водах Абукирского залива. Подвергшиеся стремительному нападению адмирала Нельсона, они стали бы добычей британцев, и это переломило бы ход кампании, если бы не бесстрашные фениксы. Именно эта птица была символом Гильдии Воли и гордо развевалась на ее штандартах, но в отличие от феникса, маги-гренадеры, бесстрашные и отчаянные, порой, вспыхивали и сгорали дотла, но не возрождались из пепла. Но — черные птицы с обугленными крыльями, погасшие звезды — и в своем не-смертии они продолжали служить Гильдии.

Битва за чумной Яффе, была лишь ступенькой в череде побед корсиканского людоеда. Не испытывающие нужды ни в деньгах, ни в провианте, солдаты миновали зараженный город, избежав тем самым опасности. Но опасность поджидала их впереди, на пути к Акре.

Вода — самый ценный ресурс в пустыне, потому запасы воды пополняли в оазисах и случайных колодцах, встречавшихся на пути. Никто не мог подозревать, что коварные союзники арабов — британцы и австрийцы — приготовили им смертельную ловушку, и, что опасность будет поджидать в колодцах с водой — источникм жизни для всего живого. Поняли об этом только тогда, когда обнаружили в одном из вытащенных на поверхность ведер кусок разлагающейся человеческой плоти с чумными нарывами.

Победоносная французская армия была разбита не вооруженным противником на поле боя, а болезнью. В один миг эпидемия охватила половину всего войска, выкашивая людей десятками, сотнями. Чумных больных размещали в тех же палатках, что и раненых, мест не хватало. Четыре тысячи пленных османцев попали под горячую руку и были показательно уничтожены. Разбитые посреди пустыни лагеря, окуриваемые дымом, пропитываемые гарью от костров, в которых сжигали трупы умерших, стали юдолью боли и страданий.

Именно этот момент был выбран союзниками, чтобы разбить войско Бонапарта.

Но французы — не из тех, кто сдаются без боя. Все, кто еще мог сражаться, взялись за оружие. Четкие и слаженные действия, даже в подобных обстоятельствах, строгая дисциплина — и вот уже навстречу неприятелю выдвинулись оборонительные каре.

Воины — и обычные люди, и маги — дрались с фанатичным упорством, а развевающиеся на знаменах фениксы поднимали угасший боевой дух, призывая стоять до последнего. К моменту, когда солнце начало клониться к закату, обескровленная болезнью, но все такая же несокрушимая армия сумела переломить ход сражения. Немаловажную роль в этом сыграли, конечно же, гильдийцы. Маги Земли вырывали пласты из-под ног тяжелой артиллерии, опрокидывая наземь тяжелые орудия, маги Огня подрывали пороховые бочки, внося сумятицу в неприятельские ряды, маги Воздуха создавали вязко-воздушные щиты, не пропускающие конницу.

И вот проклюнулись первые ростки надежды на победу, окрепли, поднялись. Оборонительные каре давно перестроились в атакующие и теперь наступали на плотные шеренги союзников на боковых флангах, закрывающих центр, и им в помощь были брошены все резервы. Поначалу вспыхивающие то тут, то там крики «Vive la République!» сплелись в стройных хор голосов, окрыляя и воодушевляя.

Фланги неприятелей дрогнули — британцы имели преимущество только на море, сухопутные боевые действия, судя по всему, были им не по плечу, и австрийцы были вымотаны жарой настолько, что уже не могли оказывать должного сопротивления. Не помогли им и боевые маги, участия в бою которых почти не ощущалось и казалось совсем незначительным.

Кинетик Вален с женой Селестой в составе небольшой группы магов расположился на вершине бархана, с которых было удобнее запускать Огненные шары и бить на поражение. Фланги неприятеля поредели, но в то же время и французские оборонительные порядки были нарушены, единый фронт распался, и большая часть войск была брошена вперед, чтобы завершить окружение. И в тот момент, когда победа уже казалась предопределенной, в центре армии союзников заклубилось марево. Воздух уплотнился, дрогнул рассыпавшимся мороком, и только сейчас стали видны их главные силы — артилеррия, конница, стройные ряды пехоты, сотни боевых магов, — ожидающие своего часа, чтобы нанести сокрушительный удар и смести французское войско. Атака захлебнулась, крики стихли — до всех дошло с предельной ясностью, что их, изнуренных болезнью, голодных и обезвоженных, неприятель просто заманил ловушку, вынудив открыться. Просчитал все, дав чуме начать дело, чтобы теперь успешно его довершить. С особым садизмом вынудить увериться в победе, чтобы сполна насладиться отчаянием еще до окончательного поражения.

— Назад, в каре! — слышались крики офицеров, в то время как конница австрийцев ринулась на незащищенную французскую пехоту. Маги Воздуха, ставящие щиты, пали первыми от прицельных атак кинетиков неприятеля, вырывающих сердца и глаза. Теперь французы остались обнажены для любого магического и физического воздействия. Гильдийцы сражались с еще большим остервенением, но их было слишком, слишком мало. Ясно было одно: им не выстоять в этой битве.

Селеста без устали отправляла огненные шары, один за другим, стараясь задеть как можно больше, отвлекаясь только на то, чтобы разглядеть в подхорную трубу новую мишень, и тут ее озарило.

— Прикройте меня, — сквозь шум боя докричалась она до мужа и, поймав его недоумевающий взгляд, раскинула руки.

Кловис посмотрел на нее сначала с недоумением, потом с ужасом.

— Селеста, нет, это убьет тебя, — бросился он к ней, но натолкнулся на стену жара, собирающуюся вокруг тела жены.

Воздух начал плавиться и вибрировать, вихриться и сверкать крошечными, словно звезды, искорками — Селеста задействовала древний ритуал призыва Огня Бесконечности. Его было не остановить, даже если перебросить ее в другое место, как мелькнула у него сначала мысль, даже если окатить водой — Бесконечный Огонь уже проник в ее естество, сплетаясь с ее аурой и Даром. Это было ее сознательное решение — пожертвовать собой, чтобы спасти жизни — их жизни. Ему оставалось, безмолвно вопя в глубине сердца от отчаяния, призвать магов Морока и закрыть ее от неприятеля, чтобы дать ритуалу завершиться.

Свистели пули, грохотали взрывы, рвались снаряды, пылало пламя, свистел ветер — ничего этого не слышал Кловис, пожирая глазами, полными слез, ту, кого видел в последний раз.

Селеста открыла глаза, в ее зрачках плескалось золотое пламя. Гильдийцы расступились.

— За Францию… — прошептала она.

На кончиках ее растопыренных пальцев вспыхнула огромнаяя огненная сфера, слепящая, словно солнце, сорвалась с них, устремилась к центру войска врага и через секунду вспыхнула, палящим огнем сжигая людей, коней, артиллерию.

Выплеснув все пламя, что было внутри, расслабленное тело опрокинулось навзничь. Кловис, не помня себя, ослепленный, с обожженным лицом, подскочил, хватая и удерживая ее на руках.

— Селеста! — кричал он в ужасе, еще и еще, — Селеста! Селеста!..

Они выиграли. Они победили.

А Селеста Вален заняла свое место среди таких же сгоревших фениксов.

5 октября. Письмо в конверте

Кловису не спалось. Кинетик бродил по палатке, одолеваемый противоречивыми чувствами. Снедало осознание собственной недостойности и мучительная надежда. Понимая, что общение с дамой, занимавшей все его мысли, не налаживается, гренадер решил написать Селесте письмо.

Десятки раз он марал бумагу чернилами, черкал и рвал на мелкие кусочки, не зная как начать и что написать. О хрупкая женская душа! Как ты полна загадок! Главное — не изгадить и этот порыв, написать толковое и чуткое письмо. Перед глазами парил ее образ, черные насмешливые глаза и благодушные ямочки на щеках. Но самое плохое было то, что у Валена совершенно не было повода писать ей!

Наверно, стоило начать с извинений. Хоть гренадер и не чувствовал себя виноватым, наверняка таковым обязательно являлся. Цветы, да с комьями земли — и на кровать! Понятно, что Селеста, как все гильдийцы, уже наслушалась суеверий. Земля — не к добру! Позор Анунахха, как он мог так оконфузиться!

Вален подвинул к себе очередной лист бумаги и решительно написал:

«Что бы вы ни подумали, я желаю вам только крепкого здоровья! В ваши годы думать о смерти — это просто глупая прихоть!»

Нет, это никуда не годится. Упреки и поучения — не то.

Новая попытка.

Предательское сердце само диктовало строки:

«Мадмуазель Бланшар! Судьба постоянно бросает нам вызов, на который мы обязаны ответить. Как только я увидел вас, сразу осознал свой жребий. Ваши манящие глаза, притягательная улыбка…»

Нет, слишком откровенно.

Кловис не хотел выглядеть влюбленным дураком, надо написать проще и завуалировано. По делу.

«Помните ту дискуссию, что вы вели с офицером К.В. по поводу концентрации Дара? Я имел смелость подслушать ее. И хочу вас уверить: его советы и вправду стоят того. Прислушайтесь. Только с благожелательными намерениями, ваш Поклонник».

Не то!

Ему хотелось писать о ее изящной, аппетитной стати и задорном характере, но никак не это вымученное, лживое послание. Бофосх бы побрал эти женские увертки!

«Селеста, — строчили его пальцы, удерживая хлипкое перо, — ты — луч света в темном царстве, глоток живительной воды и воздуха в пустыне…»

Кловис перечитывал, черкал и сжигал очередной порыв воззваний, а днем смотрел на ее прекрасное лицо и клялся себе написать хоть что-то вразумительное, пока однажды не заметил, как офицер Лерой смотрит на нее и заводит беседы.

Лерой, простой эмпат на службе Гильдии…

Да, он чуял вражеский морок, да, видел рассредоточение магов на поле боя, но он всегда трусливо отсиживался в тылу! А она? Она видела в нем героя! О, Вален прекрасно знал таких. Возможно, он и не такой плохой человек, если бы, ф’мьярь, не увлекся его Селестой!

— Ну что, Лерой, считаешь, что все еще в полевом лагере? Ментальщики брезгуют обычными тренировками?

— Боюсь, что не совсем понимаю вас, гражданин Вален.

— Правильно боишься. В рукопашной натаскан?

На беду, Селеста заинтересовалась их перепалкой.

— Гражданин Вален, — вступилась она за ментальщика, — Лерой — эмпат.

— Я знаю, Селеста, — с безмятежным видом ответил Вален, — в том-то и причина. Военная подготовка. Шпагой владеешь? — резко перевел он взгляд на эмпата, заметив на его поясе ножны.

— Все замечательно, любезная Селеста, не беспокойся за меня, — подал голос Лерой. — Владею.

Эмпат прищурился, изящно поклонился, красуясь, и гордо откинулся, обнажив шпагу.

— К вашим услугам, Вален.

«Селеста, я не хотел ранить этого щеголя. Пойми, этот человек…» — строчил Вален в своих бесконечных, но так и не отправленных письмах.

Он видел, как она начала заглядываться на эмпата, хвалить его, искать его компании. Наконец, Валену остахайдошило все, и он накропал сумбурное, запутанное послание.

«Есть путь в темноту, и есть путь к свету. Я просыпаюсь и засыпаю, думая лишь о тебе. Ты — мой свет, ты озарила мою жизнь, позволь протянуть тебе руку, подставить плечо. Все звезды с неба я достану для тебя. Я так долго искал путь и, наконец, нашел».

Кловис решил остаться анонимным и подписался: «Тот, кто ждет ответа». Затем подумал и добавил: «Если ты не ответишь — это не изменит ничего».

Кликнув мальчишку-гонца, сунул ему письмо с монетой и настрого запретил раскрывать свою персону.

Она ответила.

Кловис вырвал послание из рук гонца и поспешно сорвал сургуч.

«Тот, кто выбрал тьму, может лишь со стороны смотреть на второго, освещаемого своим огнем. Все, что он может — не поглощать тьмой другого».

Анунахх-заступник, Вален не понял ни слова! Это отказ или принятие? Зачем писать так непонятно? Отвергнув вновь накатившие эпитеты, вспыхивающие при обожаемом образе, Кловис написал:

«Осмелитесь ли вы шагнуть навстречу распахнутым объятиям? Свой шанс я не упущу».

Полдня он не находил себе места.

«Мое доверие надо заслужить, — гласили строки ответного послания. — Откройтесь, кто вы, мой робкий поклонник?»

Открыться было самым страшным, потому что Вален до сих пор не мог понять, презирает она его или ненавидит.

Но нет, она же сама назвала его романтиком, он помнил ее слова!

«Все романтики — как мотыльки летят на огонь вашего сияния, но вы неразборчиво оказываете внимание им всем. Определеннее надо быть. Определять — это просто. Я жду».

«Чего вы ждете, мой милый друг? Я ведь даже не знаю вашего имени. Мотыльки — тщета, истинное пламя горит только для одного».

«Ого, да вы кокетка, умеете подогреть к себе интерес!» — написал Вален и тут же разорвал лист, потому что ни в чем не хотел ее обвинять.

Он еще раз перечел ее ответ.

«Кто же этот один? Имею ли я смелость называться им? Или ваше сердце занято?» — написал он, и чуть вновь не порвал письмо от бешеной ревности. Кто? Кто это? Неужели этот ухайдоханый эмпат Лерой?

Отправив письмо, Кловис с нетерпением стал ждать ответа, но так и не дождался.

При встрече Селеста была задумчивая и мечтательная. И совсем не смотрела в его, Кловиса, сторону!

Хайдох, надо было открыться!

Смелости Валену было не занимать, но как только дело касалось щекотливой темы влюбленности, он сразу терялся. А теперь было еще сложнее, потому что он впервые почувствовал, что теперь — это оно, то самое, настоящее. Но как подобрать к ней ключик? Как намекнуть, что это не пустые слова? Да он же и так весь раскрылся в письмах, признался в сокровенном! А она только шутила и играла словами.

Ухайдохать Лероя — не вариант: как любая женщина, Селеста могла наоборот прикипеть к эмпату, как к пострадавшему, а стать жертвой самому было ниже его достоинства.

Приближался декабрь, а вместе с ним — день его рождения. Друзья-гренадеры собирались устроить Валену грандиозную попойку в таверне «Дары Анунахха», и он, надеясь на всех Высших и низших, с дрожащим сердцем и словами через рот пригласил Селесту присоединиться к компании. Ее — и еще несколько гильдиек-магов, для отвода глаз.

Что делать дальше, Вален не придумал, потому решил положиться на тартарийский авось.

В самый разгар веселья, после очередного горячего тоста за здравие виновника торжества Селеста подошла к столу Валену сама. После небольшого личного поздравления, девушка вдруг сказала:

— Гражданин кинетик, хочу обратиться к вам за советом. Не так давно я стала получать странные письма. От поклонника.

— Вот как? — с фальшивым изумлением спросил Вален. — Он оскорбляет ваше достоинство?

— Нет, ни в коем случае, — запротестовала Селеста. — Наоборот, лишь льстит моему самолюбию

— И только? — неприятно царапнуло в гренадерской груди. — Кто же он? — спросил он, едва сдерживая разочарование.

— Не имею понятия, — пожала плечами Селеста. — Возможно, это один гренадер. Он уже несколько недель преследует меня, не знаю, с какой целью.

— Вы опасаетесь за свою жизнь?

— Нет, только за свое сердце.

Кловис похолодел.

— И что же ваше сердце отвечает ему?

— Сердце мое отвечает, что эти робкие и трусливые попытки недостойны такого смелого солдата.

— То есть, вы позволяете ему дерзость?

— Я позволяю дерзость себе, — ответила Селеста и, поднявшись на цыпочки и прильнув к Валену всем телом, приблизила к нему свои губы. Кловис тут же в страстном порыве обхватил их своими и сжал девушку в объятиях.

И понял, что не отпустит уже никогда.

6 октября. Бессонница

Колышущийся огонек свечи на столе притягивает взгляд, но уже не умиротворяет, скорее, наоборот, будоражит мысли Магистра Ордена Исподорожненных Огюстьена Море, впервые за долгое время почувствовавшего себя живым и деятельным. И причиной этому — три чашки кофе, сваренные им для себя собственноручно.

Чудодейственный напиток!

Это, конечно, не колдовское зелье Миммо, сводящее с ума — о, сколько раз Магистр хотел его хотя бы пригубить, вынужденный довольствоваться только ароматом, — он горек и давно холоден, но для него он сейчас живительней любого лекарства.

Не то чтобы Огюстьен любил кофе, но сейчас, впервые за долгие годы ему необходим этот невинный эликсир бодрости, чтобы собраться с мыслями и, наконец, попытаться сложить части несопоставимого.

Сон прекрасен, когда дарит долгожданный покой уставшему от дневных трудов телу и разуму, но когда это долг и обязанность… Когда тело, хочешь ты того или нет, полностью расслабляется, замирает, холодеет, начиная от ступней и поднимаясь все выше, когда замедляется биение сердца, а потом перед глазами начинают происходить события, которые случатся или не случатся в будущем, и в таком состоянии ты проводишь сутки, двое, даже трое — это уже не сон. И тогда краткий миг пробуждения кажется чудом.

Нет, во время своих скитаний по возможному будущему он не чувствует усталости, тело его остается бодрым, но долгожданное пробуждение не дает собраться с мыслями. Секретарь наспех записывает со слов Магистра все, что наиболее вероятно, посвящает его во все новости и важные сплетни, слушает распоряжения и поручения, но глубоко и основательно обдумать и сопоставить все у Море не выходит — он снова погружается в свой долгий сон.

Не Дар, хотя его так называют, скорее, проклятие — знать все наперед, держать руку на пульсе будущего, но постоянно сомневаться в том, какой ветви увиденных событий суждено претвориться в жизнь. А в последнее время и видения эти стали какими-то несвязными, суматошными, потому он и решился на этот отчаянный шаг.

Прошло уже двенадцать часов, а он до сих пор не спит. На коленях разложены листки с обрывками снов, которые рассказывают о грядущих переменах, и все они сходятся на одном единственном человеке — непризванном Слышащем, от которого теперь зависит Баланс и будущее магии. Причем, он всего лишь винтик, даже не ключевая фигура, но без него мир может коренным образом измениться.

Магистр прикрывает глаза, и в комнате секретаря раздается мелодичный звон поющих ветров привезенных из Тибета. Большего Магистр позволит себе не имеет права, потому как уже почти десять лет живет взаймы, чужой магией. Она сохраняет его, отгоняя прочь даже старость, но тело не может больше воспроизводить ее самостоятельно, потому любое использование Дара тоже под запретом. Он знал, что жертвует собой, спасая одаренных детей, знал, что за нарушение запретов Синей Книги будет наказан, но даже помыслить не мог, что, вернувшись оттуда, продолжит служить на благо Ордена и во славу демонам. И теперь только от него зависит, сможет ли он оправдать их доверие и выполнить свой долг с честью.

— Синьор Магистр? — просовывается в дверь добродушное лицо итальянца.

— Зайди, Миммо, — кивает ему головой Огюстьен. — Садись.

Невысокий, в меру упитанный Миммо жидкой ртутью просачивается в комнату и усаживается в кресло у кровати, принеся с собой въевшиеся в одежду ароматы ванили и карамели, сливочной помадки и имбирного ликера. В стоячем воздухе катакомб запахи остаются надолго, проникают в мебель и одежду, оседают на стенах и коврах, и только магия водорослей морского гриба не позволяет им распространиться по многочисленным запутанным лабиринтам снаружи.

— Вы смогли разобраться в том, что вызвало ваши сомнения? — с воодушевлением спрашивает итальянец, сверля главу Ордена мягкими шоколадными глазами.

— Пока не со всем, — складывает перед собой на коленях ладони Огюстьен. — Но теперь я абсолютно уверен в том, что Вознесшиеся вплетают в нити будущего свою волю.

— Каццо ди Хайдох, это невозможно! — в крайнем волнении вскидывает руки Миммо, в то время как его брови готовы взлететь от возмущения. — Ма но, каволо, нельзя вмешиваться в то, что еще не наступило, свобода выбора, свобода решения! Ааа!.. — шумно, по-южному выдыхает он, на полуслове обрывая свою горячую тираду.

— Значит, теперь они решили считать себя свободными от закона, — тихо говорит Магистр.

— А как же Баланс? — не может успокоиться Миммо, то и дело порываясь вскочить с кресла, чтобы дать выход переполняющим его чувствам.

— Боюсь, Баланс скоро будет нарушен.

Миммо распахивает глаза от ужаса и откидывается на спинку, неверяще, словно боясь признать очевидное, качая головой.

— Если Слышащий сделает неверный выбор, — заканчивает Магистр.

— Мы можем как-то изменить это? — горячо подается он вперед, в нетерпении сжимая кисти. — Например…

— Никаких убийств, — поднимает указательный палец Магистр. — Это только подтолкнет мир к обезмаживанию. Мы должны показать ему то, на что способны Вознесшиеся, даже если ценой этого будет чья-то жизнь.

— Значит, в Тибет? — щурится итальянец и прикусывает губу в размышлении. — Но нам ведь так и не удалось с ними связаться.

— С ними отправится Поль. Уверен, вместе они смогут во всем разобраться.

7 октября. Плетеный браслет

Воспользуюсь всезанятостью орга и напишу лишь синапсис истории, которая должна была появиться в этот день.

Это история о бедном мальчике Леоне, которого коварная женщина склонила на темную сторону. Странное, тягостное и отравленное знакомство в итоге привело мальчика в Обсидиан, где с ним произошли не менее тягостные вещи, но в итоге он обрел шанс на новое и светлое будущее. Но это уже совсем другая история, которая будет написана во втором томе цикла, а эта завершится гораздо, гораздо раньше.

8 октября. Воображаемый друг

Почему взрослые думают, что имеют право судить? Почему они вешают ярлыки на все, что не укладывается в их представление о мире? Почему даже не пытаются понять то, что отлично от их восприятия?

Сколько раз мы проходили мимо дома, где жил тот, кто исцелил меня. Сколько раз я с жадным любопытством заглядывал в окна, сколько надеялся, что дверь откроется? Но что я мог бы сказать тому, кто меня не узнает? Бабушка привела меня сюда лишь однажды, а после запретила даже приближаться.

Дары, отличающие нас один от другого, столь разнообразны и удивительны, и если бы каждый, у кого он открылся, мог развивать его в разных направлениях, а не подчинять его строгому кодексу дозволенного, наш мир мог бы стать гораздо ярче, чище и прекрасней. Почему нельзя тренировать его с самого детства - вместе, в группе сверсников, а не скрываться, оглядываясь на запреты и страха привлечь к себе внимание карателей, не ждать совершеннолетия, чтобы прикоснуться к знаниям, спрятанным за стенами Обсидиана, или умениям и практикам, запертым в казармах Гильдии Воли? Семьи статусных одаренных, которым посчастливилось иметь отпрыска с Даром, давали им хотя бы тот необходимый минимум, и то в рамках допустимого, а уж те, кто имел одаренных братьев и сестер, могли тайно - если хватало смелости и безрассудства - тренироваться вместе. Немного хуже складывалась ситуация у тех, чьи родители были дикими, которые не могли дать своим детям даже понимания азов магии. И уж совсем изгоями оказывались те, чьи родители были не одаренными. От них отрекались, выгоняли из дома, отдавали в приюты. Кто-то становился попрошайкой, используя не развитый Дар себе и другим во вред - и становились первыми жертвами карателей. Кт-то отрекался от Дара, прячась в трущобах, а если повезет - в съемных комнатушках с исписанными глифами стенами. Кому-то из них везло, если Дар оказывался сильным - после совершеннолетия у них был шанс попасть в Гильдию или Обсидиан, но таких были единицы.

Я понятия не имел, что буду делать, когда вырасту. Меня растила бабушка - обычная дикая, которая почти ничего не знала о магии, и практически все время был предоставлен сам себе. Когда она заболела, я сполна ощутил свое сиротство. Не одаренная, но сердобольная соседка помогала нам по дому, приносила еду, но я от нее получал только тычки и затрещины. И не только от нее. Брань, пинки, обидные прозвища - обо всем я мог рассказать только тебе, моему единственному другу, не надеясь ни на понимание, ни на поддержку. Ты долго молчал, я даже думал, что никогда не сможешь заговорить, но однажды у меня получилось. Сначала несколько звуков, несвязное мычание, но для меня это было чудом. А когда ты, наконец, смог произнести свое первое слово, я был вне себя от счастья. Мы играли и дурачились, говорили обо всем, хоть ты и говорил моими мыслями и моим голосом.

А потом я сделал бабушку.

Когда она умерла.