frant_spb

Кружок комплексной магии

Глава 1

Меня зовут Таня, и я — некромант. Ну, не совсем настоящий, конечно. Пока что я только учусь. Но у меня уже есть фамильяр — чёрный мёртвый котик по имени Мрак. Он, правда, иногда немного странно пахнет, но зато очень умный и всегда дает дельные советы. Например, как правильно вызвать дух умершего алгебраиста или как не перепутать коэффициенты в заклинании квадратного уравнения.

Всё началось с того, что я попала в школьный кружок математики. Да-да, в самый обычный кружок, где изучают комплексные числа, интегралы и прочую ересь. Но в нашем случае это была не просто математика, а магия. Настоящая, сложная, местами даже тёмная.Нас было четверо: я, Маша, Света и Оля.

Маша — красивая, как модель из глянцевого журнала. У неё длинные светлые волосы, голубые глаза и... гомункул в трехлитровой банке с чайным грибом. Его зовут Алёша, и он, если честно, немного жутковатый. Но Маша его обожает и утверждает, что он помогает ей в магических экспериментах.

Света — умная до мозга костей. У неё волшебная электронная лампа — кенатрон, который она сама собрала из старых радиодеталей. Эта штука может решать уравнения любой сложности, а ещё светится зловещим синим светом, что добавляет ей крутости.

Оля — задавака. Она всегда всё знает лучше всех и не стесняется это демонстрировать. Её фамильяр — серый ворон по имени Один. Он, кстати, тоже умный, но очень заносчивый. Вечно каркает что-то вроде: «Ты что, не знаешь, как работает преобразование Фурье?» Ну и я. Таня. Некромант с мёртвым котиком.

Наш кружок собирался после уроков в кабинете математики. Учительница, Маргарита Петровна, была, конечно, в курсе, что мы занимаемся не только числами. Она сама когда-то практиковала магию, но потом решила посвятить себя науке.

— Комплексные числа, девочки, — говорила она, — это не просто абстракция. Это ключ к пониманию магии. Мнимая единица — это как портал в другой мир. Если правильно её использовать, можно творить чудеса.

Мы слушали её, раскрыв рты. А потом практиковались. Маша вызывала Алёшу, чтобы он помог ей с вычислениями. Света включала кенатрон, и он начинал жужжать, как улей. Оля с Одином спорили о чём-то высоко умном. А я с Мраком пыталась разобраться, как связать комплексные числа с некромантией.

Но не всё было так просто. У нас были враги — Верховный Совет Светлых Сил. Это была группа мальчишек из параллельного класса, которые считали себя крутыми магами. Они были зомбированы эльфийской пропагандой и верили, что только светлая магия имеет право на существование.

Их лидер, Артём, вечно ходил с голубой волшебной палочкой, которая на самом деле была обычной указкой. Он и его команда постоянно пытались нам помешать. То заклинание какое-нибудь испортят, то учебники спрячут.

— Вы, девчонки, играете с огнём, — говорил Артём, сверкая глазами. — Тёмная магия вас погубит!

— А ты, Артём, играешь с указкой, — отвечала Оля, и ворон Один каркал в поддержку.

Мы решили, что пора показать этим светлым зазнайкам, на что способны настоящие маги. Наш план был прост: создать мощное заклинание, которое объединит комплексные числа и тёмную магию. Что-то вроде магического интеграла, который сможет открыть портал в другой мир.

— Это будет эпично, — сказала Маша, гладя Алёшу по банке.

— Эпично и опасно, — добавила Света, настраивая кенатрон.

— Главное — не облажаться, — заключила Оля, а Один каркнул в знак согласия.

Я молчала. Мрак свернулся у меня на коленях и мурлыкал. Ну, как мурлыкал... скорее, хрипел. Но я знала, что он верит в нас.

Так началось наше путешествие в мир магии и чисел. Мы ещё не знали, что нас ждёт. Не знали, что за портал мы откроем и какие тайны он скрывает. Но одно было ясно: мы — команда. И вместе мы справимся с чем угодно.Ну, или почти с чем угодно.

Глава первая: Бурый сахар и методичка №15

Наш школьный ковен собрался в кабинете математики после уроков. Маргарита Петровна, наша учительница и неофициальный руководитель ковена, как всегда, начала с философского вопроса:

— Девочки, вы когда-нибудь задумывались, что люди не всем доволены в этом мире?

Мы переглянулись. Маша, которая обычно была занята тем, что гладила Алёшу (своего гомункула в банке), подняла глаза.

— Ну, например? — спросила она.

— Например, комплексные числа, — продолжила Маргарита Петровна. — Они существуют, но их никто не видит. Они как бы есть, но их как бы нет. Разве это не повод для недовольства?

— А ещё есть Артём и его Верховный Совет Светлых Сил, — добавила Оля, а её ворон Один каркнул в знак согласия.

— Вот именно, — кивнула Маргарита Петровна. — И именно поэтому мы должны найти способ сделать магию более... осязаемой.

В этот момент Маша решила добавить в банку с Алёшей немного бурого тростникового сахара. Она сказала, что это поможет ему «активизироваться». Мы все замерли, наблюдая за процессом.

Сначала ничего не происходило. Потом банка начала слегка вибрировать. Алёша, который обычно просто плавал в жидкости, вдруг начал пузыриться и издавать странные звуки.

— Это нормально? — спросила я, прижимая к себе Мрака.

— Абсолютно, — уверенно ответила Маша, хотя её голос слегка дрожал.

Внезапно банка засветилась тёплым янтарным светом, и из неё вырвался поток энергии. Мы все отпрянули, а Маргарита Петровна воскликнула:

— Вот оно! Бурый сахар — это ключ!

— Ключ к чему? — спросила Света, держа в руках свой кенатрон.

— К заклинанию, которое мы ищем, — ответила Маргарита Петровна. — Но чтобы его активировать, нам понадобится методичка №15.

— Методичка №15? — удивилась Оля. — Это что, какая-то древняя магическая книга?

— Нет, — усмехнулась Маргарита Петровна. — Это методичка по математике, которую я написала десять лет назад. Там есть раздел про комплексные числа и их связь с магией.

Мы все замерли. Методичка №15 стала нашей новой целью.

— Где мы её найдём? — спросила я.

— В школьной библиотеке, — ответила Маргарита Петровна. — Но будьте осторожны. Артём и его команда наверняка уже знают о нашей затее.

Мы кивнули. Поиски методички №15 стали нашим новым квестом.

Так началось наше приключение. Мы ещё не знали, что нас ждёт. Не знали, что методичка №15 скрывает не только формулы, но и тайны, которые могут изменить наш мир.

Когда мы пришли в школьную библиотеку, нас встретил котёнок по имени Байтик. Он был племянником знаменитого кота Бейсика, который когда-то помогал нам с магическими вычислениями. Байтик, в отличие от своего дяди, увлекался программированием на компьютере ZX Spectrum.

— Привет, — сказал он, щёлкая клавишами на своём древнем компьютере. — Вы ищете методичку №15, да?

— Откуда ты знаешь? — удивилась я.

— Я вездесущ, — гордо ответил Байтик. — И ещё я взломал школьную сеть.

Мы переглянулись. Котёнок-хакер — это было что-то новое.

Пока Байтик копался в своих программах, Маша решила проверить, как Алёша реагирует на библиотечную атмосферу. Она достала банку с гомункулом и поставила её на стол.

— Алёша, как ты? — спросила она.

В ответ банка слегка затряслась, и Алёша получил слабый удар тока.

— Это нормально? — спросила я.

— Абсолютно, — ответила Маша, хотя её голос слегка дрожал.

— Так вот, — продолжил Байтик, — методичку №15 забрала директриса Мнемозина. Она держит её в несгораемом шкафу в своём кабинете.

— Мнемозина? — удивилась Оля. — Та самая, которая помнит всё, что когда-либо происходило в школе?

— Именно она, — кивнул Байтик.

Мы замерли. Мнемозина была легендой. Говорили, что она может вспомнить любой день из школьной истории, начиная с момента её основания. И ещё говорили, что она не очень любит, когда кто-то лезет в её кабинет.

— Что будем делать? — спросила Света, держа в руках свой кенатрон.

— У меня есть идея, — сказал Байтик. — Я могу взломать систему безопасности кабинета Мнемозины. Но мне понадобится помощь.

— Какая помощь? — спросила я.

— Нужно отвлечь Мнемозину, пока я работаю, — объяснил Байтик.

Мы переглянулись. Отвлечь директрису — это было не так-то просто.

— Хорошо, — сказала Оля. — Я и Один отвлечём её. Мы придумаем что-нибудь.

— А я и Алёша создадим диверсию, — добавила Маша.

— А я и кенатрон обеспечу техническую поддержку, — сказала Света.

— А я и Мрак будем на подстраховке, — заключила я.

Финансовые ресурсы нашего ковена были почти безграничны. Ну, или почти. В прошлой четверти нам удалось заполучить заклинание «Неразменная монета». Оно позволяло тратить одну монету бесконечно, но с одним условием — монета должна была быть из чистого серебра.

— Это же гениально! — воскликнула Маша, когда мы впервые узнали о заклинании. — Мы сможем покупать всё, что захотим!

— Да, но есть одна проблема, — добавила Света. — У нас нет ни одной серебряной монеты.

Мы начали искать серебряные монеты. Перерыли все карманы, портфели и даже банку с Алёшей. Но ничего не нашли.

— Может, у кого-то из знакомых есть? — предложила Оля.

— У меня есть, — неожиданно сказал Байтик, наш котёнок-хакер. — Американский квартер.

— Откуда у тебя американский квартер? — удивилась я.

— Это долгая история, — ответил Байтик, доставая монету. — Но она из чистого серебра.

Мы переглянулись. Это был наш шанс.

Мы собрались в кабинете математики и начали ритуал. Маргарита Петровна, наша учительница, руководила процессом.

— Девочки, это очень мощное заклинание, — предупредила она. — Будьте осторожны.

Мы кивнули и начали. Маша держала квартер, Света читала заклинание, а я и Оля обеспечивали магическую поддержку.

— Неразменная монета, даруй нам силу, — произнесла Света.

Монета засветилась, и мы почувствовали, как магия наполнила комнату.

— Ну что, попробуем? — спросила Маша.

Мы отправились в буфет и купили сладкие булочки. Монета вернулась в карман Маши.

— Это работает! — воскликнула я.

Мы купили ещё булочек, колбасных обрезков для Байтика и даже несколько книг по магии. Монета продолжала возвращаться.

Но не всё было так просто. Вскоре мы заметили, что монета начинает терять свой блеск.

— Что-то не так, — сказала Света. — Она изнашивается.

— Это потому, что она не настоящая неразменная монета, — объяснила Маргарита Петровна. — Настоящая должна быть из чистого серебра, а этот квартер — только частично.

Мы замерли. Наши финансовые ресурсы оказались не такими уж безграничными.

— Что будем делать? — спросила я.

— Нам нужно найти настоящую серебряную монету, — ответила Маргарита Петровна.

— Где? — спросила Оля.

— В музее, — сказал Света — Там есть коллекция старинных монет.

— Пойдём в столовую, — предложила Маша. — Алёша голоден.

— А я хочу булочек, — добавила Света.

— И колбасных обрезков для Байтика, — напомнила я.

Мы дружно направились в столовую, оставив Байтика в библиотеке продолжать взлом системы безопасности кабинета Мнемозины.

В столовой нас ждал обед из трёх блюд: суп, второе и компот. Мы уселись за стол и начали есть.

— Как думаете, Байтик справится? — спросила я.

— Конечно, — уверенно ответила Маша. — Он же гений.

— Главное, чтобы Мнемозина ничего не заподозрила, — добавила Оля.

Мы кивнули и продолжили есть.

После обеда мы заглянули в буфет, чтобы купить сладкие булочки и колбасные обрезки для Байтика.

— Вот это да! — воскликнула Света, увидев витрину с булочками. — Они такие аппетитные!

Мы набрали булочек и колбасных обрезков и уже собирались уходить, как вдруг...

— Ну что, девчонки, опять что-то затеваете? — раздался знакомый голос.

Мы обернулись и увидели Артёма, председателя Верховного Совета Светлых Сил. Он стоял с голубой волшебной указкой в руках и смотрел на нас с подозрением.

— Мы просто обедаем, — ответила я, стараясь сохранять спокойствие.

— Не верю, — усмехнулся Артём. — Вы что-то замышляете.

— А ты что, повелитель воздушных сил, теперь и за нами следишь? — язвительно спросила Оля.

Артём нахмурился и взмахнул указкой. В воздухе появился небольшой вихрь, который начал кружить вокруг нас.

— Это предупреждение, — сказал он. — Не лезьте туда, куда не следует.

Мы переглянулись. Оля кивнула, и её ворон Один взлетел, разогнав вихрь.

— Не пытайся нас запугать, Артём, — сказала я. — Мы знаем, что ты просто боишься, что мы найдём методичку №15.

Артём покраснел и сжал указку.

— Вы ничего не найдёте, — прошипел он. — Я позабочусь об этом.

С этими словами он развернулся и ушёл.

— Ну что, продолжим? — спросила Света, держа в руках колбасные обрезки.

— Конечно, — ответила я. — Байтик ждёт.

Мы вышли из столовой и направились обратно в библиотеку.

— Зря ты сказала Артёму про методичку №15, — сказала умная Света, когда мы вернулись в кабинет математики.

— Ну и что? — пожала плечами Оля. — Он всё равно ничего не понял.

— Не понял? — усмехнулась Света. — Он же председатель Верховного Совета Светлых Сил. Он всё заподозрит.

Мы переглянулись. Света была права. Артём не из тех, кто просто так отстанет.

— Пора ему познать силу моего кенатрона, — сказала Света, держа в руках своё волшебное устройство.

— Что ты задумала? — спросила я.

— Я создам магический барьер, который не даст ему приблизиться к кабинету Мнемозины, — объяснила Света.

— Это сработает? — сомневалась Маша.

— Конечно, — уверенно ответила Света. — Кенатрон — это не просто лампа. Это мощный магический инструмент.

Мы собрались вокруг Светы и её кенатрона. Она начала настраивать устройство, а мы обеспечивали магическую поддержку.

— Девочки, будьте готовы, — предупредила Света.

Мы кивнули и сосредоточились.

— Кенатрон, активируй магический барьер, — произнесла Света.

Устройство зажужжало и начало светиться ярким синим светом. Мы почувствовали, как магия наполнила комнату.

— Готово, — сказала Света. — Теперь Артём не сможет подойти к кабинету Мнемозины.

— А если он попробует? — спросила я.

— Тогда он узнает, что такое сила кенатрона, — усмехнулась Света.

— Ну что, продолжим поиски методички №15? — спросила Маша.

— Конечно, — ответила я. — Байтик ждёт.

Мы вышли из кабинета и направились в библиотеку.

— Всем известно, что для работы кенатрона нужно высокое напряжение, — сказала Света, держа в руках своё волшебное устройство.

— А где его взять? — спросила я.

— В кабинете физики, — ответила Света. — Там в лаборантской у раковины живёт мудрая выдра Ландау.

— Выдра? — удивилась Маша.

— Да, — кивнула Света. — Она знает всё о высоком напряжении.

— У нас есть пять минут до конца большой перемены, — сказала Оля. — Пойдёмте!

Мы бросились в кабинет физики.

В лаборантской у раковины действительно жила мудрая выдра по имени Ландау. Она сидела на полке и смотрела на нас своими умными глазами.

— Вы за высоким напряжением? — спросила она.

— Да, — ответила Света. — Нам нужно зарядить кенатрон.

— Хорошо, — сказала Ландау. — Но сначала ответьте на мой вопрос.

Вопрос выдры

— Какой закон физики описывает поведение электрического тока в цепи? — спросила Ландау.

— Закон Ома, — быстро ответила Света.

— Правильно, — кивнула Ландау. — Теперь я помогу вам.

Она подвела нас к старому трансформатору.

— Вот здесь можно получить высокое напряжение, — сказала она.

Света подключила кенатрон к трансформатору. Устройство зажужжало и начало светиться ярким синим светом.

— Готово, — сказала Света. — Теперь кенатрон заряжен.

— Спасибо, Ландау, — поблагодарила я.

— Не за что, — ответила выдра. — Удачи вам.

— Света, ты уверена, что всё подключила правильно? — спросила я, наблюдая, как кенатрон начинает жужжать всё громче и громче.

— Конечно, уверена, — ответила Света, но её голос дрожал. — Анод сюда, катод туда...

Внезапно в школе погас свет. Только слабое мерцание кенатрона освещало лаборантскую.

— Ой, — тихо сказала Света. — Кажется, я перепутала анод с катодом.

Прежде чем мы успели что-то сделать, из кенатрона вырвалась яркая молния. Она ударила прямо в Мрака, моего мёртвого котика.

— Мрак! — закричала я, но было уже поздно.

Мрак получил мощный разряд в 10 000 вольт. Его глаза загорелись зелёным изумрудным светом, шерсть и усы встали дыбом, а сам он завис в воздухе, окруженный странным сиянием.

— Что с ним? — испуганно спросила Маша.

— Не знаю, — ответила я, не отрывая взгляда от Мрака.

Котик медленно опустился на пол. Его зелёные глаза светились, как два изумруда, а шерсть переливалась разными оттенками.

— Мрак? — осторожно позвала я.

Котик повернул голову и посмотрел на меня. Его взгляд был полон мудрости и... чего-то ещё.

— Таня, — произнёс он. Его голос был низким и немного скрипучим, как будто он давно не пользовался им.

— Ты... ты заговорил? — ахнула я.

— Я всегда мог говорить, — ответил Мрак. — Просто не хотел. Но теперь... теперь я чувствую, что могу больше.

Он поднял лапу, и в воздухе появился маленький зелёный огонёк.

— Это магия, — прошептала Света.

— Да, — кивнул Мрак. — И это только начало.

— А что с кенатроном? — спросила Оля.

— Он... перегружен, — ответила Света, глядя на дымящееся устройство.

— И что теперь? — спросила Маша.

— Теперь мы должны быть осторожны, — сказал Мрак. — Этот разряд привлёк внимание.

— А давайте отправим Мрака к Артёму, — предложила Маша, глядя на моего котика, который всё ещё светился зелёным светом. — Пусть он его немного по пугает. Может, от страха Артём забудет про методичку №15.

— Сомнительная идея, — сказала я, поглаживая Мрака. — Он же не игрушка.

— Но он теперь магический кот, — возразила Света. — И он может помочь.

— Да, и Артём заслуживает, чтобы его немного напугали, — добавила Оля.

Мрак посмотрел на меня своими изумрудными глазами и медленно кивнул.

— Хорошо, — сказал он. — Я сделаю это.

— Артём сейчас в кабинете труда, — сказала Света, сверяясь с расписанием. — Он выпиливает лобзиком детали табуретки.

— Идеальное время, — усмехнулась Маша.

— Мрак, ты сможешь пробраться через вентиляцию? — спросила я.

— Легко, — ответил кот и исчез в вентиляционной решётке.

В кабинете труда Артём действительно выпиливал лобзиком детали табуретки. Учитель труда, Иван Фёдорович, стоял рядом и что-то объяснял.

— Вот так, Артём, аккуратно, — говорил он. — Не торопись.

В этот момент из вентиляции выпал Мрак. Он приземлился прямо на лысину Ивана Фёдоровича.

— Ой! — закричал Иван Фёдорович, получив удар тока от электризованного Мрака.

— Что это?! — вскрикнул Артём, отпрыгнув в сторону.

Мрак, не теряя времени, издал магический вопль. Звук был настолько пронзительным, что стекла в кабинете задрожали.

Когда всё стихло, Артём стоял, широко раскрыв глаза.

— Что... что произошло? — спросил он.

— Ты всё помнишь? — осторожно спросил Иван Фёдорович, потирая лысину.

— Да, — ответил Артём. — Но... я забыл про методичку.

— А цифру 15? — спросил учитель.

— Цифру 15? — задумался Артём. — Да, я помню, что она важна. Но для чего...

— Ну что, задача выполнена, — сказала Маша, когда мы собрались в кабинете математики.

— Наполовину, — поправила я. — Артём забыл про методичку, но помнит про цифру 15.

— Это всё равно лучше, чем ничего, — сказала Света.

— Да, — согласилась Оля. — Теперь у нас есть время.

На уроке права, посвящённом конституции РСФСР, было скучно. Учитель, Николай Петрович, монотонно читал текст, а мы с подругами пытались не заснуть.

— Таня, смотри, — шепнула Маша, указывая на заднюю парту.

Я повернула голову и увидела, что там собрался вражеский совет магов Верховного Совета Светлых Сил.

Артём, маг воздуха с голубой палочкой, сидел в центре. Рядом с ним был пироман Виталик, маг огня, и маг водных стихий Иосиф. Валя, повелительница животного мира, командовала группой низкорослых умственно отсталых учеников третьих классов, которые, видимо, выполняли роль её «армии».

— Они что-то замышляют, — прошептала Оля.

— Да, — согласилась Света. — Они пытаются разгадать тайну цифры 15.

— Цифра 15... — размышлял Артём. — Она точно важна. Но почему?

— Может, это код? — предположил Виталик.

— Или номер заклинания, — добавил Иосиф.

— А может, это просто отвлекающий манёвр, — сказал Валя, поглаживая одного из своих третьеклассников по голове.

— Нет, — твёрдо сказал Артём. — Это что-то важное. И мы должны это выяснить.

— Что будем делать? — спросила я.

— Надо их отвлечь, — предложила Маша.

— Или запутать, — добавила Света.

— А может, просто дать им ложную информацию? — сказала Оля.

— Хорошая идея, — согласилась я. — Но как?

— Я знаю, — сказала Света. — Давайте скажем, что цифра 15 — это номер страницы в учебнике по магии.

— А если они проверят? — спросила Маша.

— Пусть проверяют, — усмехнулась Света. — К тому времени мы уже найдём методичку №15.

— Давайте запутаем их, — предложила Света, когда мы собрались в кабинете математики после урока. — Скажем, что цифра 15 — это на самом деле число 10 плюс число 5 и некая мнимая величина.

— Мнимая величина? — удивилась Маша.

— Да, — кивнула Света. — Пусть думают, что мы что-то задумали с комплексными числами.

— А как мы это сделаем? — спросила я.

— Один поможет, — сказала Оля, поглаживая своего ворона.

Один, серый ворон, клювом нарисовал график функции на тетрадном листе. График выглядел сложным и загадочным, с кучей пересекающихся линий и странных символов.

— Отлично, — сказала Света. — Теперь оставим этот лист на парте.

— А если они не поверят? — спросила я.

— Поверят, — уверенно ответила Света. — Они же маги. Они любят всё усложнять.

Мы оставили тетрадный лист на парте и вышли из кабинета. Через несколько минут туда зашли Артём и его совет.

— Смотрите, — сказал Артём, поднимая лист. — Это график!

— И что он означает? — спросил Виталик.

— Это число 10 плюс число 5 и некая мнимая величина, — объяснил Артём. — Они что-то задумали с комплексными числами.

— А что это может быть? — спросил Иосиф.

— Может, они планируют что-то на 10 мая, — предположила Валя.

— Да, — согласился Артём. — Мы должны быть готовы.

— Ну что, сработало? — спросила Маша, когда мы собрались в коридоре.

— Сработало, — усмехнулась Света. — Теперь они думают, что мы что-то задумали на 10 мая.

— А что мы будем делать на 10 мая? — спросила я.

— Пока не знаю, — ответила Света. — Но у нас есть время придумать.

— Нам нужно получить дубликат ключа от кабинета Мнемозины, — сказала Света, когда мы собрались в кабинете математики.

— А где его взять? — спросила Маша.

— У секретарши Анфисы Сергеевны, — ответила Оля. — Она всегда носит ключи с собой.

— Но как мы их достанем? — спросила я.

— Она юная, легкомысленная и любит говорить по телефону, — сказала Света. — Мы можем её отвлечь.

Анфиса Сергеевна действительно была юной и легкомысленной. Она всё время болтала по телефону с подругами и печатала на машинке «Ятрань» зловещие приказы директрисы Мнемозины, меню столовой и расписания уроков.

— Она сейчас в своём кабинете, — сказала Маша, выглянув в коридор.

— Хорошо, — кивнула Света. — План такой: я и Оля отвлечём её, а ты, Таня, возьмёшь ключи.

— А я? — спросила Маша.

— Ты будешь на подстраховке, — ответила Света.

Мы подошли к кабинету Анфисы Сергеевны. Света и Оля зашли внутрь, а я осталась за дверью.

— Анфиса Сергеевна, у нас вопрос по расписанию, — сказала Света.

— Да, конечно, — ответила секретарша, не отрываясь от телефона.

Пока Света и Оля задавали вопросы, я осторожно подошла к столу и взяла ключи.

— Спасибо, Анфиса Сергеевна, — сказала Света, когда мы вышли из кабинета.

— Не за что, — ответила секретарша, продолжая разговор по телефону.

— У нас есть ключи, — сказала я, показывая их подругам.

— Отлично, — сказала Света. — Теперь нужно сделать дубликат.

Мы отправились в кабинет труда, где Иван Фёдорович помог нам сделать копию ключа.

— У нас есть дубликат ключа, но нам нужно, чтобы Мнемозина покинула кабинет, — сказала Света, когда мы собрались в кабинете математики.

— Как мы это сделаем? — спросила Маша.

— Байтик может организовать ложный вызов, — предложила я.

— Да, — согласился котёнок, подключившись к телефонной сети через свой ZX Spectrum. — Я могу сделать так, чтобы Мнемозину вызвали на совещание в РОНО.

— По какому поводу? — спросила Оля.

— По поводу субботника ко дню рождения Ленина, — ответил Байтик.

Байтик быстро набрал номер и подделал голос начальника РОНО.

— Здравствуйте, это РОНО. Мы вызываем вас на срочное совещание по поводу субботника ко дню рождения Ленина, — сказал он.

— Хорошо, я приду, — ответила Мнемозина.

Через несколько минут Мнемозина вышла из кабинета и направилась к выходу.

— Она ушла, — сказала Маша, выглянув в коридор.

— Отлично, — сказала Света. — Теперь у нас есть время.

Мы быстро открыли дверь кабинета Мнемозины и заперлись изнутри.

В углу кабинета стоял стальной несгораемый шкаф. На нём был хитроумный кодовый замок немецкой работы.

— Как же его открыть? — спросила я.

— Это не просто замок, — сказала Света, изучая его. — Он защищён магией.

— А что, если мы попробуем подобрать код? — предложила Маша.

— Это займёт слишком много времени, — ответила Света.

— Байтик, ты можешь помочь? — спросила я.

— Конечно, — ответил котёнок, подключившись к замку через свой ZX Spectrum. — Я могу попробовать взломать его.

Байтик начал быстро набирать код, а мы с подругами следили за процессом.

— Не получается, — сказал Байтик, отключаясь от замка. — Этот замок слишком сложный.

— Что будем делать? — спросила Маша, начиная паниковать.

— Спокойно, — сказала Света. — Мы найдём выход.

В этот момент в дверь постучали.

— Откройте! — раздался голос Артёма.

— Они нас нашли, — прошептала Оля.

— Что будем делать? — спросила я.

— У меня есть идея, — сказала Маша, вдруг вспомнив что-то. — Алёша!

— Алёша? — удивилась я.

— Да, — кивнула Маша. — Он может помочь.

Она достала банку с гомункулом и поставила её перед шкафом.

— Алёша, нам нужно открыть этот замок, — сказала она.

Гомункул замерцал, и через несколько секунд замок щёлкнул.

Когда дверь стального шкафа наконец открылась, мы замерли от изумления. Внутри лежали:

Классные журналы — не просто обычные, а с пометками Мнемозины, где она отмечала магические способности учеников.

Запретные методички — среди них была и та самая методичка №15, которую мы так долго искали.

Магические предметы — странные амулеты, кристаллы, свитки с древними заклинаниями и даже небольшой магический артефакт, похожий на миниатюрный глобус.

— Что будем делать со всем этим? — спросила Маша, держа в руках один из амулетов.

— Мы не можем просто взять всё, — сказала Света. — Это слишком опасно.

— Но мы не можем и оставить это здесь, — возразила Оля. — Мнемозина использует эти вещи против нас.

— А что, если мы возьмём только методичку №15? — предложила я. — Остальное оставим.

— А если она заметит, что методичка пропала? — спросила Маша.

— Мы можем сделать копию, — сказала Света. — Байтик поможет.

— Хорошо, — согласилась я. — Давайте сделаем так:

Методичка №15 — сфотографируем её страницы и вернём на место.

Магические предметы — оставим их, но запишем, что они из себя представляют.

Классные журналы — посмотрим, что Мнемозина пишет о нас, но не будем их трогать.

— Мы не можем просто сфотографировать методичку, — сказала Света, когда мы обсуждали план. — У нас нет камеры.

— А что, если Один поможет? — предложила Оля.

— Один? — удивилась я.

— Да, — кивнула Оля. — У него фотографическая память. Он может запомнить всё, что увидит.

— Это гениально, — сказала Света.

Мы открыли методичку №15 и положили её перед Одином.

— Один, запомни всё, что здесь написано, — сказала Оля.

Ворон внимательно посмотрел на страницы, а затем кивнул.

— Готово, — сказал он.

— Мы не можем выйти через дверь, — сказала Света, когда мы услышали шаги в коридоре. — Артём и его совет уже близко.

— А что, если мы вылезем через окно? — предложила Маша.

— Окно? — удивилась я.

— Да, — кивнула Маша. — Кабинет Мнемозины на первом этаже.

— Это рискованно, — сказала Света.

— Но у нас нет другого выбора, — возразила Оля.

Мы быстро открыли окно и начали вылезать по очереди.

— Тихо, — шептала Света, помогая Маше.

Когда мы все оказались на улице, мы услышали, как дверь кабинета открылась.

— Они нас не нашли, — прошептала я.

Мы собрались в нашем тайном убежище — старом сарае за школой. Один, ворон с фотографической памятью, начал воспроизводить страницы методички №15 макая клюв в баночку с тушью в Олиной тетради.

— Это... это что-то ужасное, — прошептала Света, когда Один закончил.

— Что там? — спросила я.

— Ритуал Коши, — ответила Света.

Ритуал Коши — это древний и опасный обряд, который позволяет вызвать духа древнего мага Коши. Этот дух обладает огромной силой и может исполнить любое желание, но цена за это — человеческая душа.

Что нужно для проведения ритуала

Круг из соли — для защиты от духа.

Свечи — пять чёрных свечей, расположенных по кругу.

Книга заклинаний — с текстом ритуала.

Жертва — человек, чья душа будет предложена духу.

Магический артефакт — для усиления ритуала.

Глава 2 Света и её кенотрон

Глава вторая. Света и её кенотрон

Весеннее солнце ласкало школьный двор, но Света, как всегда, выделялась из толпы. Её тёмно-синий комбинезон, подпоясанный кожаным солдатским ремнём, выглядел так, будто он был сшит специально для неё. Бляха ремня, начищенная до блеска пастой ГОИ, сверкала на солнце, но звезда на ней всегда смотрела вниз. Это маленькое непослушание приводило в ярость военрука Сидора Степаныча, которого все звали Сундуком. Он не раз пытался заставить Свету носить ремень "как положено", но каждый раз терпел поражение. Света была не из тех, кого можно заставить.

На её поясе висел титановый пенал, внутри которого скрывался кенотрон — её верный фамильяр и источник силы. Кенотрон был загадочным устройством, мерцающим сине-фиолетовым светом и издающим тихое жужжание. Некоторые маги из Верховного совета светлых сил утверждали, что это устройство опасно и, возможно, даже радиоактивно. "Почему оно светится черенковским светом?" — спрашивали они. — "Это не может быть в детских руках! Оно способно вызвать экологическую катастрофу!"

Но Света знала, что кенотрон был её другом. Он требовал высокого напряжения, и для этого на её поясе висели 20 мощных конденсаторов, которые она заряжала от 10 батареек "Крона". Эти конденсаторы она добывала из старых телевизоров и радиол, иногда с разрешения владельцев, а иногда и без. Света была не только умной, но и сильной — попробуй потаскай такой пояс, да ещё с набором инструментов, когтями на ноги и тестером Ц-4360, загадочным прибором, который проводил все виды измерений и показывал уровень враждебной магии в радиусе пяти километров.

Маги из Верховного совета светлых сил побаивались Свету. Она была для них как ходячий электрошокер, непредсказуемая и опасная. Только Иосиф, маг воды, не боялся её. Он заявлял, что вызовет над Светой ливень, и её конденсаторы разрядятся, а кенотрон можно будет отобрать. Но он не знал, что солдатский ремень с пентаграммой Прилетина защищал Свету. Тот, кто осмелится напасть на неё, получит по заслугам.

Завершали образ Светы алая диэлектрическая косынка и тёмные очки-"консервы" сварщика, которые она носила на лбу. Школьный ковен гордился ею. Света была не просто техномагом с тёмным уклоном — она была символом их силы и независимости.

Сейчас уроке НВП Света заметила, что кенотрон начал вести себя немного странно. Его мерцание стало более интенсивным, а жужжание — громче. Она попыталась настроить его с помощью тестера Ц-4360, но прибор показывал нечто невероятное: уровень враждебной магии в радиусе пяти километров зашкаливал.

— Что-то происходит, — прошептала Света, глядя на свои инструменты.

В этот момент дверь класса распахнулась, и вошёл Сидор Степаныч. Его лицо было красным от гнева.

— Света, немедленно сними этот ремень! — закричал он. — И отдай мне этот... этот кенотрон! Это опасно!

Но Света не собиралась сдаваться. Она знала, что кенотрон — это не просто устройство. Это часть её самой. Она взяла его в руки, и сине-фиолетовый свет окутал её.

— Не подходите, — предупредила она. — Иначе будет хуже.

Сидор Степаныч замер на месте. Он знал, что Света не шутит. В этот момент в окно класса ворвался порыв ветра, и на пороге появился Иосиф, маг воды.

— Я предупреждал тебя, Света, — сказал он. — Ты играешь с огнём.

— Или с водой? — усмехнулась Света, чувствуя, как кенотрон в её руках начинает вибрировать.

Иосиф поднял руки, и в воздухе заклубились тучи. Но Света была готова. Она знала, что её ремень с пентаграммой Прилетина защитит её. А ещё она знала, что кенатрон — это не просто устройство. Это ключ к чему-то большему.

— Попробуй, — бросила она вызов.

И в этот момент всё вокруг погрузилось в сине-фиолетовый свет...

Сидор Степаныч слегка струхнул. Он был человеком военным, привыкшим к порядку и дисциплине, но магия Светы и её странные устройства всегда выводили его из равновесия. Однако Маша, маг-манипулятор их ковена, решила переключить его внимание на что-то более насущное.

— Сидор Степаныч, — начала она, стараясь говорить как можно спокойнее, — я видела, как третьеклассники играют на спортивной площадке с учебной противотанковой миной ТМ-10. Это нормально? Говорят, уже нашу директрису Мнемозину вызвали в РАНО. Помните, в прошлой четверти они поменяли ваши учебные гранаты Ф1 на подсолнечную халву и финики на Кузнечном рынке? Дети отравились, в туалете плохо пахло неделю, комиссия приезжала. Оставьте Свету в покое, да и Иосифа приструните. А то будет протечка — паркет вспучит, и вам точно от завхоза попадёт.

Сидор Степаныч задумался. Завхоза, Тараса Григорьевича, он побаивался. Тот был крупным мужчиной с густыми пшеничными усами, в глазах которого всегда светилось что-то зловещее. Тарас Григорьевич был старым партизаном, подвергнутым сталинским репрессиям, и по старой привычке не расставался с финкой. Иногда он напевал малопонятные песни на тягучем южном наречии, что-то про Галю, которой с кем-то не нужно кохаться. Сидор Степаныч знал, что если паркет вспучится, Тарас Григорьевич не станет разбираться, кто виноват — он просто найдёт крайнего.

— Мина... — пробормотал Сидор Степаныч, потирая лоб. — Мина, говоришь?

— Да, — кивнула Маша. — ТМ-10. Учебная, конечно, но всё же. Дети её катают, как мяч. А вы знаете, как они с гранатами обращались...

Сидор Степаныч вздохнул. Он вспомнил тот инцидент с гранатами. Тогда третьеклассники умудрились обменять учебные Ф1 на халву и финики. Дети, конечно, отравились, но самое неприятное было то, что в туалете потом неделю стоял ужасный запах. Комиссия из РАНО приезжала, задавала вопросы, и Сидору Степанычу пришлось изворачиваться, чтобы не получить выговор.

— Ладно, — буркнул он. — Света, пока оставь свой кенотрон. Иосиф, хватит воду лить. А ты, Маша, веди меня к этим третьеклассникам. Надо разобраться с этой миной.

Маша кивнула, скрывая улыбку. Она знала, что Сидор Степаныч, несмотря на свою строгость, был человеком ответственным. А ещё она знала, что Тарас Григорьевич, если что, не станет церемониться.

Когда они вышли на спортивную площадку, картина, которая предстала перед их глазами, заставила Сидора Степаныча схватиться за голову. Третьеклассники действительно играли с учебной миной ТМ-10, катая её по земле и смеясь. Один из мальчишек даже пытался открутить крышку.

— Эй! — закричал Сидор Степаныч, бросаясь к ним. — Это что за безобразие? Вы что, с ума сошли?

Дети замерли, глядя на него испуганными глазами.

— Мы... мы просто играем, — пробормотал один из мальчишек.

— Играете? — Сидор Степаныч был в ярости. — Это мина! Учебная, но всё равно мина! Вы что, не понимаете, что это опасно?

В этот момент из-за угла школы появился Тарас Григорьевич. Он шёл не спеша, постукивая финкой по бедру, и напевал свою любимую песню про Галю. Увидев Сидора Степаныча и детей с миной, он остановился.

— Что тут у вас? — спросил он, глядя на Сидора Степаныча своими зловещими глазами.

— Тарас Григорьевич, — начал Сидор Степаныч, стараясь говорить как можно спокойнее, — тут небольшая проблема. Дети нашли учебную мину и решили поиграть с ней.

Тарас Григорьевич посмотрел на мину, потом на детей, потом снова на Сидора Степаныча.

— Мина, говоришь? — произнёс он медленно. — Ну что ж, Сидор Степаныч, вижу, порядок в школе на вашей совести. А я тут паркет проверять шёл. Говорят, он у нас вспучиваться начал. Не знаете, почему?

Сидор Степаныч почувствовал, как по спине пробежал холодок. Он знал, что Тарас Григорьевич не станет слушать оправданий.

— Разберёмся, — поспешно сказал он. — Я уже занимаюсь этим.

— Ну смотрите, — кивнул Тарас Григорьевич. — А то я, знаете, как партизан, привык к порядку.

С этими словами он повернулся и пошёл прочь, продолжая напевать свою песню.

Сидор Степаныч вздохнул и посмотрел на детей.

— Ну что, — сказал он, — давайте-ка мину сюда. И больше так не шалите, а то Тарас Григорьевич вам покажет, как с минами играть.

Дети, потупив взгляд, отдали мину. Сидор Степаныч взял её и, бросив последний взгляд на Машу, пошёл в сторону школы. Он знал, что сегодняшний день ещё далеко не закончен. А где-то вдалеке, в классе, сине-фиолетовый свет кенотрона продолжал мерцать…

Когда Маша вернулась в класс, урок уже подходил к концу. Мы перестали разбирать и собирать автоматы АКМ и отнесли их в каптёрку Сидору Степанычу. Класс наполнился лёгким шумом — все были рады, что занятие закончилось. Оля, устроившись на своей парте, посмотрела на Машу и спросила:

— Ну как там Сундук? — Она имела в виду Сидора Степаныча. Прозвище "Сундук" закрепилось за ним давно — то ли из-за фамилии Сундуков, то ли из-за звания старшего прапорщика. Мы, девочки, особо не вникали в причины.

— Отобрал мину у малышни и понёс в подвал, — ответила Маша, усаживаясь на своё место. — А я в булочную сбегала, соевых батончиков выпросила. Угощайтесь, девочки!

С этими словами она высыпала из бумажного кулька конфеты на парту. Мы сразу же зашуршали фантиками, радостно делясь сладостями. Даже мой мёртвый котик Мрак, который обычно лежал у меня на коленях, не удержался и съел батончик. Его пустые глазницы сверкнули, когда он проглотил кусочек.

— Вкуснотища, — прокаркал ворон Один, сидевший на подоконнике. Он был нашим талисманом, хотя и немного ворчливым. — Только вот соя — это не мясо. Где мясо, Маша?

— Не ной, Один, — отмахнулась Маша, разворачивая ещё один батончик. — Мясо тебе в столовой дадут, если успеешь до третьеклассников.

Один каркнул что-то недовольное, но больше не приставал. Мы с девочками продолжали наслаждаться сладостями, обсуждая последние события. Света, как всегда, сидела в углу, её кенотрон тихо жужжал, а сине-фиолетовый свет мерцал в такт её мыслям. Она, кажется, даже не заметила, что мы едим батончики.

— Кстати, — сказала Оля, облизывая пальцы, — а что с той миной? Она точно учебная? А то вдруг настоящая?

— Не думаю, — ответила Маша. — Сидор Степаныч бы уже взорвался, если бы она была настоящей. Хотя... с нашими третьеклассниками всё возможно. Помните, как они в прошлом месяце нашли старую ракетницу и устроили "салют" на физкультуре?

Мы засмеялись. Да, с третьеклассниками всегда было весело. Они были как маленькие стихийные бедствия — непредсказуемые и опасные, но такие милые, что на них невозможно было злиться.

— Ладно, — сказала я, поглаживая Мрака. — Главное, что Сундук разобрался. А то Тарас Григорьевич бы точно не одобрил.

— Да уж, — согласилась Маша. — Этот партизан ещё покажет, где раки зимуют. Кстати, вы слышали, как он сегодня пел? Опять про Галю.

Мы засмеялись. Песни Тараса Григорьевича были легендарными. Никто не понимал, о чём он поёт, но все знали, что это что-то про любовь, предательство и, возможно, партизанские подвиги.

— Ну что, девочки, — сказала Оля, вставая. — Урок кончился, осталось еще два и домой.

Мы начали собирать вещи. Света, наконец, оторвалась от своего кенотрона и кивнула. Маша тоже встала, а я взяла Мрака на руки. Один, ворча, взлетел на плечо Оли..

— Пойдёмте, — сказала я. — А то вдруг третьеклассники ещё что-нибудь нашли.

Мы вышли из класса, оставив за собой шуршание фантиков и тихое жужжание кенотрона. Школьный ковен был готов к новым приключениям.

Глава 3 Химия и некромантия

Глава 3 . Химия и некромантия

Следующий урок был химия. Велá ее наша учительница — изящная брюнетка средних лет, Вера Павловна. Она всегда появлялась в элегантном брючном костюме, а поверх него накидывала белоснежный лабораторный халат, который придавал ей вид одновременно строгий и загадочный. Сегодня она рассказывала нам о глицерине.

— Глицерин, дети, — начала она, расхаживая между рядами, — это не только простейший представитель трёхатомных спиртов, но и бесцветная, вязкая жидкость без запаха. На вкус она сладкая, но пить я вам ее не советую. Хотя глицерин и имеет низкую токсичность, он гигроскопичен — то есть поглощает воду из атмосферы. Попадая в кишечник, он может вызвать слабительный эффект.

В классе послышались сдержанные смешки. Особенно оживились эльфийские прихвостни из Верховного Совета Светлых Сил, которые, как всегда, находили забавным всё, что связано с туалетом. Я улыбнулась про себя. Химия мне нравилась. Вера Павловна была моей любимой учительницей — после математички, конечно. Но это неудивительно: я ведь не только некромант, но и алхимик.

До школы Вера Павловна работала в Кузьмолово на каком-то жутко секретном предприятии, где разрабатывали ракетное топливо для космических кораблей. Потом, как она сама говорила, ей надоело вставать каждый день в шесть утра и ехать на работу в переполненной электричке, и она решила найти что-то поближе к дому. Но это была лишь официальная версия. На самом деле, здоровье Веры Павловны сильно пошатнулось после нескольких аварий на опытном производстве. У нее развилась бронхиальная астма, и врачи настоятельно рекомендовали сменить работу.

Чувствуя мою искреннюю любовь к химии, Вера Павловна разрешала мне брать из школьной лаборатории любые реактивы, приборы и посуду. Это было для меня настоящим подарком, ведь раз в месяц мне нужно было готовить эликсир и бальзам для моего мертвого кота, Мрака.

Эликсир представлял собой сложный раствор формальдегида, стабилизированный метанолом, а бальзам — ртутно-фосфорное соединение в толуоле. Бальзам нужно было втирать в шерсть Мрака, а эликсир вводить внутривенно по 700 грамм. Если я пропускала процедуру, кот начинал странно пахнуть, а его шерсть теряла блеск. Мрак был не просто питомцем — он был моим первым успешным экспериментом в некромантии. Правда, до идеала было еще далеко: кот иногда вел себя странно, например, мяукал по ночам на непонятном языке или исчезал на несколько дней, возвращаясь с непонятными царапинами.

Однажды зимой в декабре после урока я осталась в лаборатории, чтобы помочь Вере Павловне убрать реактивы. Она всегда была ко мне добра, но сегодня что-то в ее поведении насторожило меня. Она нервно поглядывала на дверь, а когда я спросила, всё ли в порядке, она лишь улыбнулась и сказала:

— Таня, ты ведь знаешь, что я тебе доверяю, да?

Я кивнула, не понимая, к чему она ведет.

— Тогда, может быть, ты поможешь мне с одним... проектом? — она произнесла это слово с такой осторожностью, будто боялась, что его кто-то подслушает.

— Конечно, Вера Павловна, — ответила я, стараясь скрыть любопытство. — Что нужно сделать?

Она подошла к шкафу, где хранились самые опасные реактивы, и достала оттуда небольшой флакон с темно-красной жидкостью.

— Это образец вещества, над которым я работала в Кузьмолово, — тихо сказала она. — Его никогда не должны были вывезти за пределы лаборатории, но... я не могла оставить его там. Ты понимаешь, о чем я?

Я не понимала, но кивнула. Вера Павловна выглядела так, будто несла на себе груз огромной тайны.

— Мне нужно, чтобы ты помогла мне его исследовать, — продолжила она. — Но никому ни слова. Никто не должен знать, что у нас есть этот образец.

Я согласилась, хотя внутри всё сжималось от предчувствия. Что это за вещество? Почему оно так важно? И почему Вера Павловна доверила это именно мне?

На следующий день я принесла Мрака в школу. Он сидел у меня в рюкзаке, тихо урча, и только изредка выглядывал наружу, чтобы осмотреться. Я решила, что он может пригодиться — его чувствительность к магии иногда помогала мне в самых неожиданных ситуациях.

После уроков мы с Верой Павловной остались в лаборатории. Она поставила флакон с красной жидкостью на стол и вкючила электроплитку.

— Малькова, — сказала она, — это вещество... оно не совсем обычное. Оно реагирует на магию. Я заметила это еще в Кузьмолово, но тогда не придала значения. А теперь... теперь я думаю, что оно может быть связано с твоими способностями.

Я замерла. Как она узнала? Я никогда никому не рассказывала о своих занятиях некромантией.

— Не бойся, — улыбнулась она. — Я давно заметила, что ты не такая, как все. И я думаю, что это вещество может помочь тебе... или уничтожить тебя. Мы должны быть осторожны.

Мы начали эксперимент. Я добавила каплю жидкости в пробирку с водой, и она начала светиться слабым красным светом. Мрак, который до этого сидел тихо, вдруг выпрыгнул из рюкзака и начал шипеть на пробирку.

— Что с ним? — спросила Вера Павловна.

— Он чувствует магию, — ответила я. — И, похоже, она ему не нравится.

В этот момент дверь лаборатории распахнулась, и на пороге появился высокий мужчина в военной форме с голубыми погонами с тремя маленькими звездочками. Его глаза скрывала тень от козырька фуражки , но я почувствовала, как по спине пробежал холодок.

— Вера Павловна, — произнес он ледяным голосом, — вы знаете, что это вещество принадлежит нам. И вы знаете, что за его кражу полагается наказание.

Вера Павловна побледнела, но не дрогнула. Она встала между мной и военным, словно защищая меня.

— Я не позволю вам забрать его, — сказала она твердо. — Это вещество слишком опасно. Оно не должно попасть в ваши руки.

Мужчина усмехнулся.

— Вы думаете, что можете остановить нас? — он сделал шаг вперед, и я почувствовала, как воздух вокруг нас сгустился.

В этот момент Мрак прыгнул на стол и опрокинул пробирку с красной жидкостью. Она разлилась по полу, и комната наполнилась ярким светом. Военный стал терять самообладание.Что вы себе позволяете,вас что не учили технике безопасности.

— Где вы учились, там мы преподавали, мрачно произнесла Вера Павловна чтобы разрядить обстановку.

— Где вы учились, там мы преподавали, — с издевкой произнес старлей, — и где вы преподавали? В Калужском сельхозтехникуме? — Он усмехнулся, словно только что произнес убийственную шутку.

Вера Павловна медленно поднялась из-за стола. Ее лицо было спокойным, но в глазах горел холодный огонь. Она достала из кармана халата удостоверение и, не говоря ни слова, протянула его старлею. Тот взял его, но его наглое выражение лица мгновенно сменилось на растерянное, а затем на страх.

— Институт имени товарища Андропова, — мрачно улыбнулась Вера Павловна, обнажив стальные зубы. — Встать, смирно!

Старлей вздрогнул и вытянулся в струнку, как будто его ударило током. Его лицо покрылось мелкими каплями пота, а руки дрожали.

— Совсем мышей не ловите, — продолжила она, медленно обходя его вокруг. — Ваш начальник, полковник Горлинский, будет очень вами недоволен. Возможно, вам придется сменить место службы. На Магадан, например.

Старлей замер, словно превратился в статую. Его поза напоминала крысу, попавшую в капкан. Вера Павловна подошла к нему вплотную и тихо, но очень четко произнесла:

— Малькова, выйди. Мне нужно привести товарищу, пока еще старшему лейтенанту, ряд веских аргументов. Это не для твоих девичьих ушек.

Я кивнула и вышла в коридор, прикрыв за собой дверь. Но, конечно, я не ушла далеко. Прижавшись к стене, я старалась расслышать, что происходит внутри. Голос Веры Павловны звучал тихо, но с такой ледяной яростью, что даже мне стало не по себе. Слова разобрать было невозможно, но тон говорил сам за себя.

Через десять минут дверь снова распахнулась, и старлей буквально вылетел в коридор. Его лицо было бледным, а форма промокла от пота. Он даже не посмотрел в мою сторону, просто бросился к выходу, спотыкаясь на ходу.

Я зашла обратно в лабораторию. Вера Павловна стояла у стола, спокойно поправляя пробирки. Мрак сидел на подоконнике и недовольно шипел, его зеленые глаза горели, как у настоящего хищника.

— Всё в порядке? — осторожно спросила я.

— Всё в порядке, — ответила она, но в ее голосе я уловила нотку усталости. — Просто очередной глупец, который решил, что может мне указывать.

Я хотела спросить, что это было, но Вера Павловна опередила меня.

— Малькова, — сказала она, глядя мне прямо в глаза, — есть вещи, о которых тебе пока рано знать. Но запомни: мир не такой, каким кажется. И люди, которые кажутся слабыми, иногда оказываются сильнее, чем ты можешь представить.

Я кивнула, хотя внутри всё кипело от любопытства. Кто такой полковник Горлинский? Почему старлей так испугался? И что за институт имени Андропова? Вопросов было больше, чем ответов.

С этого дня всё изменилось. Вера Павловна стала моим наставником не только в химии, но и в магии. Мы продолжали исследовать красное вещество, пытаясь понять его природу. Мрак, как всегда, был рядом, хотя его поведение становилось всё более странным. Иногда мне казалось, что он знает больше, чем показывает.

А в школе тем временем начали происходить странные вещи. Ученики, которые раньше смеялись над моими "странностями", теперь смотрели на меня с уважением — или страхом. Эльфийские прихвостни из Верховного Совета Светлых Сил стали избегать меня, а учителя начали задавать вопросы, на которые я не знала ответов.

Но я знала одно: я больше не просто ученица. Я — некромант, алхимик и хранительница тайны, которая может изменить мир.

Вечером, вернувшись домой, я решила покопаться в старых газетах и архивах. Мрак, как всегда, устроился у меня на коленях, мурлыча, словно живой. Я нашла несколько упоминаний об Институте имени Андропова. Официально это было учебное заведение, готовящее специалистов по международным отношениям. Решила спросить у девочек задавака Оля сказала

— Разве ты не знаешь Андроповка — это не просто институт. Это кузница кадров для спецслужб. Это контора.контора.контора — закаркал серый ворон Один.

Мое сердце заколотилось. Значит, Вера Павловна была связана с КГБ? Или с чем-то еще более секретным? И почему она теперь преподает химию в обычной школе?

На следующий день я решила задать ей несколько вопросов. Но когда я пришла в лабораторию, она была не одна. За столом сидел мужчина в строгом костюме, с холодными серыми глазами. Он посмотрел на меня, и я почувствовала, как по спине пробежал холодок.

— Малькова, — сказала Вера Павловна, — это полковник Горлинский. Он хотел с тобой поговорить.Полковник Горлинский изучал меня своим пронзительным взглядом, словно пытался заглянуть мне в душу. Мрак, сидевший у меня на плече, зашипел, но мужчина даже не дрогнул.

— Малькова, — начал он, — я знаю о твоих... способностях. И о твоем коте. Вера Павловна рассказала мне всё.

Я почувствовала, как сердце ушло в пятки. Что он знает? И что теперь будет?

— Не бойся, — улыбнулся он, но в его улыбке не было тепла. — Мы можем предложить тебе кое-что интересное. Работу. На благо страны.

Я посмотрела на Веру Павловну. Она кивнула, словно говоря: "Решай сама".

— Что за работа? — осторожно спросила я.

— Это пока секрет, — ответил полковник. — Но могу сказать одно: ты будешь использовать свои способности не только для того, чтобы оживлять котов.

Я задумалась. С одной стороны, это звучало заманчиво. С другой — я чувствовала, что попадаю в какую-то опасную игру.

— Думай, — сказал Горлинский, вставая. — Но помни: возможности выпадают редко. Надеюсь ты комсомолка ?

— Пока нет ,товарищ полковник ответила я, думаю.

— Думай,думай иногда это полезно , произнес полковник.

по русский он говорил с легким иностранным акцентом.

Когда он ушел, я обернулась к Вере Павловне.

— Что мне делать? — спросила я.

— Решать тебе, — ответила она. — Но знай: какой бы путь ты ни выбрала, я всегда буду на твоей стороне.

С этого момента моя жизнь изменилась. Я больше не была просто школьницей-некроманткой. Теперь я стояла на пороге чего-то большего. Но что это будет — опасность или возможность? Я еще не знала. Но одно было ясно: назад дороги не будет.

Через несколько дней после визита полковника Вера Павловна вызвала меня в лабораторию поздно вечером. Школа была пуста, коридоры погружены в темноту, и только слабый свет из-под двери лаборатории указывал на то, что там кто-то есть. Я вошла и увидела, что Вера Павловна сидит за столом, окружённая стопками книг, рукописей и странными приборами, которые я раньше не видела. На столе стояла небольшая колба с темно-красной жидкостью — тем самым загадочным веществом, которое она показала мне ранее.

— Садись, Малькова, — сказала она, не отрываясь от своих записей. — Сегодня я расскажу тебе кое-что важное.

Я села, стараясь не шуметь. Мрак, как всегда, устроился у меня на коленях, но на этот раз он вёл себя тихо, словно чувствовал, что происходит что-то серьёзное.

— Это, — Вера Павловна указала на колбу, — красная ртуть. Вещество, о котором ходят легенды. Одни считают её мифом, другие — ключом к новым технологиям. Я же считаю её... возможностью.

Она сделала паузу, чтобы закурить очередную папиросу. Дым медленно поднимался к потолку, создавая причудливые узоры.

— Я работаю над своей докторской диссертацией, — продолжила она. — Тема — свойства органических солей красной ртути. Если мне удастся доказать их стабильность и применимость, это станет прорывом в химии. Но, конечно, есть нюансы.

— Какие нюансы? — осторожно спросила я.

— Во-первых, красная ртуть — вещество крайне нестабильное. Оно может взорваться, испариться или просто исчезнуть, если с ним неправильно обращаться. Во-вторых, её добыча и использование строго контролируются. Не теми, кто сидит в правительстве, а теми, кто стоит за ними. — Она посмотрела на меня своими стальными глазами. — Ты понимаешь, о чём я?

Я кивнула, хотя внутри всё сжалось от предчувствия. Вера Павловна говорила о чём-то большем, чем просто наука. Она говорила о тайных организациях, о власти, о рисках, которые мы на себя берём.

— Но почему вы доверяете это мне? — спросила я.

— Потому что ты не такая, как все, Малькова, — ответила она. — Ты алхимик. Ты некромант. Ты видишь то, что другие не видят. И, возможно, именно ты поможешь мне завершить эту работу.

С этого дня мы начали работать с красной ртутью. Вера Павловна объяснила мне, как обращаться с веществом, какие меры предосторожности соблюдать и что делать в случае, если что-то пойдёт не так. Мы проводили эксперименты по синтезу органических солей, изучали их свойства и пытались стабилизировать их структуру.

Однажды, когда мы работали над новым соединением, произошёл небольшой инцидент. Красная ртуть начала светиться, а затем издала низкий гул, который заставил вибрировать стеклянные колбы на полках. Мрак, который обычно спокойно наблюдал за нами, вдруг зашипел и спрятался под столом.

— Всё под контролем, — сказала Вера Павловна, хотя её руки слегка дрожали. — Просто небольшой выброс энергии.

Но я видела, как её взгляд скользнул к окну, словно она ожидала, что кто-то может подслушивать.

Через некоторое время мы снова встретились в лаборатории после уроков

— Малькова, зайди, — послышался голос Веры Павловны. Она всегда называла меня по фамилии, как будто я была не ученицей, а коллегой по какому-то секретному проекту. Я вошла в лабораторию, где она сидела за столом, задумчиво попивая крепкий черный чай из алюминиевой кружки. Чай был заварен по её "старинному семейному рецепту" — пачка на стакан. Вера Павловна изысканно курила папиросу "Беломорканал", выпуская кольца дыма, которые медленно растворялись в воздухе.

— Почему мы не используем в своих экспериментах фосген? — спросила она, глядя на меня через дымовую завесу. — Ведь это отличный растворитель. Очень бы пригодился.

Я замерла на пороге. Фосген? Тот самый фосген, который использовался в Первую мировую как боевое отравляющее вещество? Я осторожно ответила:

— Потому что он токсичный и нестабильный, Вера Павловна. И у нас нет вытяжного шкафа.

Она усмехнулась, обнажив свои стальные зубы.

— Ах, эта детская наивность, Малькова. Откроем форточку и наденем противогазы. Всего и делов. Тащи посуду и реактивы.

Я хотела возразить, но её взгляд остановил меня. Вера Павловна была не из тех, кто терпит возражения. Она продолжила, словно читая мои мысли:

— Ах, молодость, молодость! Я в твои годы не была такой осторожной. Где же романтика и научный поиск? Какие были взрывы, какие утечки... — Она задумчиво потянула папиросу, выпуская дым в сторону окна. — Но, впрочем, хватит предаваться воспоминаниям. За работу, Малькова.

Через час на подоконнике лаборанской, рядом с открытым окном, стояла большая миска со льдом. В ней аккуратно разместилась литровая банка с желтой жидкостью. Банка была надёжно закрыта пластмассовой крышкой и куском целлофана, закреплённого двумя аптечными резинками. Мы сняли противогазы. В воздухе слегка пахло фруктами и сеном.

— Мы сделали это, Малькова, — с удовлетворением сказала Вера Павловна. — Можешь идти домой. Сейчас я немного перекурю и перелью наш новый растворитель в стальной сосуд.

Я уже собиралась уходить, как вдруг мой мертвый кот Мрак, который до этого мирно дремал на стуле, прыгнул на подоконник. Он унюхал банку и, видимо, решил, что это что-то интересное. Чтобы лучше рассмотреть содержимое, он упёрся передними лапами в банку.

— О нет! — вскрикнула я, но было уже поздно.

Миска с банкой не удержались на подоконнике и рухнули вниз. Пятый этаж не оставлял стеклянной банке шансов сохранить целостность. Снизу донёсся грохот, звон разбитого стекла и недовольное кошачье мяуканье. В воздухе запахло сеном и фруктами ещё сильнее.

— Ну ладно, — меланхолично заметила Вера Павловна, затягиваясь папиросой. — В следующий раз сделаем фосгена побольше. А твой котик всё равно уже мёртвый. И надо закрыть окно.

Она подошла к окну и захлопнула его с такой силой, что стекла задрожали. Потом обернулась ко мне:

— По домам, Малькова. Завтра продолжим.

На следующий день я пришла в школу с тяжёлым сердцем. Что, если кто-то пострадал от нашего "эксперимента"? Что, если фосген попал в вентиляцию или кто-то вдохнул его? Но, к моему удивлению, всё было спокойно. Никаких новостей о массовых отравлениях, никаких разговоров о странном запахе.

Вера Павловна встретила меня в лаборатории с той же невозмутимостью, что и всегда.

— Ну что, Малькова, готова к новым экспериментам? — спросила она, поправляя халат.

— А что насчёт вчерашнего? — осторожно спросила я.

— А что вчерашнего? — она подняла бровь. — Ничего не было. Никто ничего не видел. И никто ничего не знает. Поняла?

Я кивнула, хотя внутри всё ещё кипело от вопросов. Но Вера Павловна уже достала из шкафа новую банку и набор реактивов.

— Сегодня будем делать что-то менее взрывоопасное, — сказала она. — Но не менее интересное.

С этого дня я поняла, что работа с Верой Павловной — это не просто уроки химии. Это что-то большее. Что-то опасное, захватывающее и совершенно незаконное. Но я была готова к этому. В конце концов, я ведь не просто ученица. Я — некромант, алхимик и, как оказалось, соучастница в создании запрещённых веществ.

А Мрак, мой мертвый кот, после падения банки с фосгеном стал вести себя ещё страннее. Иногда мне казалось, что он смотрит на меня с укором. Но, возможно, это просто игра света. Или моя фантазия.

Через несколько дней после этого инцидента в школу пришли неожиданные гости. Двое мужчин в чёрных костюмах, с холодными глазами и бесстрастными лицами. Они прошли прямо в кабинет директора, а через час вызвали Веру Павловну.

— Малькова, — сказала она, выходя из кабинета, — сегодня мы заканчиваем раньше. Иди домой.

— Что случилось? — спросила я.

— Ничего, — ответила она, но её голос звучал напряжённо. — Просто... будь осторожна. И не говори никому о наших экспериментах.

Я кивнула, но внутри всё сжалось от тревоги. Что-то шло не так.

После наших экспериментов с красной ртутью в школе начали происходить странные вещи. Сначала пропали все мыши и крысы, которые раньше бегали по подвалам и иногда даже заглядывали в столовую. Потом исчезли тараканы — те самые, которые годами были неотъемлемой частью школьного интерьера. Директриса, Мнемозина, была в восторге. Она даже получила грамоту "Передовикам дератизации" и с гордостью повесила её в своём кабинете, рядом с портретом какого-то важного чиновника.

— Это всё благодаря моим усилиям! — говорила она на педсоветах, размахивая руками. — Я всегда говорила, что чистота — залог здоровья!

Мы с Верой Павловной молча переглядывались. Конечно, мы догадывались, что исчезновение грызунов и насекомых как-то связано с нашими экспериментами, но из скромности решили не распространяться об этом. Зачем лишать Мнемозину её момента славы?

Но на этом странности не закончились. Дети стали меньше болеть простудными заболеваниями, а стоматолог, который пришёл на ежегодный осмотр, был в полном восторге.

— У ваших учеников абсолютно нет кариеса! — воскликнул он, осматривая зубы очередного школьника. — Это просто удивительно!

Мнемозина, конечно, приписала это себе.

— Я всегда говорила, как важно чистить зубы! — повторяла она на каждом углу, получая ещё одну грамоту — на этот раз за "успехи в профилактике стоматологических заболеваний".

Тем временем у меня появилась небольшая армия. Мёртвые крысы, мыши и тараканы, которые, казалось, исчезли из школы, на самом деле просто... перешли в другое состояние. Теперь они были моими верными помощниками. Мрак, мой мертвый кот, обожал устраивать им учения по ночам в нашем подвальном тире. Он с важным видом расхаживал между рядами, как настоящий генерал, а его "солдаты" старательно выполняли команды.

Когда мне не спалось, я присоединялась к ним. Мы устраивали стрельбы из мелкокалиберной винтовки ТОЗ-15, которую я брала на время из каптёрки военрука. Тараканы, как самые дисциплинированные, собирали все отстрелянные гильзы, чтобы не оставлять следов.

Однажды военрук, Сидор Степанович, заметил, что расход боеприпасов в нашем стрелковом кружке резко увеличился. Он немного подумал, а потом решил, что это признак успеха.

— Молодцы, ребята! — сказал он, похлопав меня по плечу. — Вижу, вы серьёзно подошли к делу.

Через неделю из ДОСААФ прислали ещё пару ящиков патронов, а Сидору Степановичу вручили грамоту за "успехи в подготовке юных стрелков". Он был так горд, что даже устроил небольшой праздник в кабинете НВП, угощая всех чаем с печеньем.

Однажды вечером, когда мы с Верой Павловной остались в лаборатории, она вдруг заговорила о том, что наши эксперименты могут иметь последствия, которые мы пока не можем предсказать.

— Красная ртуть — это не просто вещество, Малькова, — сказала она, закуривая очередную папиросу. — Это ключ к чему-то большему. Но ключ, который может открыть не только двери, но и... ящик Пандоры.

— Что вы имеете в виду? — спросила я.

— Я имею в виду, что за нами могут следить. И не только те, кто выдаёт грамоты за дератизацию.

Я хотела спросить, что она имеет в виду, но в этот момент в окно лаборатории постучали. Мы обернулись и увидели тень, которая быстро скрылась в темноте.

— Пора домой, Малькова, — тихо сказала Вера Павловна. — И будь осторожна.

Наступал апрель. Весеннее солнце светило в окна школы, отражаясь в стеклянных колбах и пробирках, которые стояли на полках в кабинете Веры Павловны. Она позвала меня к себе, как обычно, после уроков. Я зашла и увидела, что она сидит за своим столом, задумчиво попивая крепкий черный чай из алюминиевой кружки. На столе лежала раскрытая книга, а в воздухе витал слабый запах папиросного дыма.

— Садись, Таня, — сказала она, и я чуть не подпрыгнула от неожиданности. Впервые она назвала меня по имени. Её голос звучал мягко, но в нём чувствовалась какая-то особая серьёзность.

Я села, стараясь не шуметь. Мрак, как всегда, устроился у меня на коленях, но на этот раз он вёл себя тихо, словно чувствовал, что происходит что-то важное.

— Ты знаешь, что алюминий — металл социализма? — вдруг спросила Вера Павловна, глядя на свою кружку. — Так писал Чернышевский. Лёгкий, прочный, доступный. Как и наша идея. Но, к сожалению, не всё так просто.

— Надо выяснить, кто виноват и что делать, — продолжила она, глядя на меня своими стальными глазами, которые сейчас светились добротой и мудростью. — Таня, ты готова к чему-то большему?

Я замерла. В горле у меня запершило, и я с трудом сглотнула. Что она имела в виду? К чему большему? Но прежде чем я успела задать вопрос, Вера Павловна продолжила:

— Нужно вступать в комсомол, моя девочка. Как старый член партии, я дам тебе рекомендацию.

Я почувствовала, как сердце заколотилось. Комсомол? Это было неожиданно. Я всегда считала, что мои занятия алхимией и некромантией не очень вписываются в образ идеальной комсомолки. Но Вера Павловна, казалось, читала мои мысли.

— Не бойся, — сказала она, улыбаясь. — Комсомол — это не только собрания и лозунги. Это возможность изменить что-то. Возможность быть услышанной. И, возможно, именно ты сможешь сделать то, что другим не под силу.

С этого момента всё изменилось. Вера Павловна стала для меня не только учительницей, но и наставником. Она помогала мне готовиться к вступлению в комсомол, рассказывала о том, как устроена система, и как можно использовать её в своих целях.

— Ты должна быть умнее их, — говорила она. — Играть по их правилам, но всегда помнить о своих целях.

Я слушала её, стараясь запомнить каждое слово. Вера Павловна была для меня примером — сильной, умной, независимой. И я хотела быть такой же.

Через неделю я подала заявление в комсомол и выучила Устав ВЛКСМ. Вера Павловна дала мне рекомендацию, и меня приняли. На первом собрании я чувствовала себя немного неуютно, но потом поняла, что это всего лишь игра. Игра, в которой я могу выиграть, если буду достаточно умной.

Тем временем наши эксперименты продолжались. Красная ртуть, армия мертвецов, странные посетители — всё это было лишь началом. Теперь мне предстояло разгадать тайну, которая могла изменить не только школу, но и весь мир. И я знала, что сделаю это, чего бы это ни стоило.

Глава 4 Хитрый план.

Глава 4 Хитрый план

Меня зовут Таня, и я — некромант. Ну, начинающий некромант. Если честно, я даже не уверена, что это правильно — называть себя так, ведь я пока только учусь. Но у меня есть фамильяр — черный мертвый котик по имени Мрак. Он, кстати, очень милый, если не считать того, что он немного разлагается. Но это мелочи, правда?

Все началось с того, что я случайно нашла старую книгу по некромантии в подвале нашей школы. Ну, как случайно... Я знала, что она там есть, потому что Мрак нашептал мне об этом во сне. Книга была старая, с потрепанными страницами и странными символами, которые светились в темноте. Я принесла ее в школу, и тут началось самое интересное.

Нашла я на Машу, Свету и Олю. Маша — красивая, с длинными волосами и глазами, как у кошки. У нее есть фамильяр — Алеша, гомункул в трехлитровой банке с чайным грибом. Он, кстати, умеет говорить, но только цитатами из классической литературы. Света — умная, с волшебной электронной лампой Кенотрон, которая помогает ей решать сложные математические задачи. А Оля — задавака, с серым вороном по имени Один, который, кажется, знает все на свете.

Мы все учимся в одном классе, и, как оказалось, все мы интересуемся магией. Ну, не совсем магией... Мы изучаем комплексные числа. Да-да, те самые, с мнимой единицей. Но в нашей школе это не просто математика. Это магия. Комплексные числа — это ключ к темным искусствам, и мы решили создать свой ковен.

Наш первый урок магии начался с того, что мы собрались в пустом классе после уроков. Света принесла свою лампу Кенотрон, которая светилась странным голубым светом. Оля с Одином устроились на подоконнике, а Маша поставила банку с Алешей на стол. Я, конечно, была с Мраком, который свернулся клубком у меня на коленях.

— Ну что, девочки, пора начинать, — сказала Оля, и Один каркнул в знак согласия.

Мы открыли книгу по некромантии, которую я нашла, и начали изучать первое заклинание. Оно было связано с комплексными числами и мнимой единицей. Света объяснила, что мнимая единица — это как портал в другой мир, и если правильно использовать ее, то можно вызвать что-то... или кого-то.

Мы начали рисовать магический круг на полу, используя мел и немного крови (немного, честно!). Света подключила свою лампу Кенотрон, и круг начал светиться. Оля читала заклинание, а Маша держала банку с Алешей, который начал бормотать что-то про Пушкина.

И тут случилось нечто странное. Воздух в классе стал густым, и в центре круга появилась дыра. Из нее вылез... ну, даже не знаю, как описать. Это было что-то среднее между котом и калькулятором. Оно посмотрело на нас своими светящимися глазами и сказало:

— Вы вызвали меня. Что вам нужно?

Мы переглянулись. Никто не ожидал, что заклинание сработает. Но я, как некромант, решила взять инициативу в свои руки.

— Мы хотим изучить магию комплексных чисел, — сказала я. — И, возможно, немного темных искусств.

Существо посмотрело на нас, потом на Мрака, который в этот момент пытался поймать свой хвост, и сказало:

— Хорошо. Но будьте осторожны. Магия — это не игрушка.

И с этими словами оно исчезло, оставив нас в полном шоке.

На следующий день в школе стало известно, что мы создали ковен. Ну, как стало известно... На самом деле, мы сами рассказали об этом паре человек, а они, конечно, разнесли новость по всей школе. И тут появились они — Верховный совет светлых сил.

Это была группа мальчиков, которые считали себя начинающими магами. Они были зомбированы эльфийской пропагандой и верили, что только светлая магия имеет право на существование. Их лидер, мальчик по имени Артем, подошел к нам на перемене и сказал:

— Вы играете с огнем. Темные искусства приведут вас к гибели.

Мы, конечно, не стали спорить. Но внутри я чувствовала, что это только начало. Мы — четыре юных ведьмы, и мы не собираемся сдаваться. У нас есть Мрак, Один, Кенотрон и Алеша. И мы готовы изучать магию, несмотря ни на что.

Но я знала, что это только начало. Верховный совет светлых сил не оставит нас в покое. И нам придется сражаться за свое право на магию.

Так началась наша история. Мы — школьный ковен, и мы готовы на все, чтобы изучить магию комплексных чисел и темные искусства. Но что нас ждет впереди? Я не знаю. Но одно я знаю точно: с Мраком и моими подругами я справлюсь с любыми трудностями.

Мы собрались в уютном кафе "Чебурашка", которое находилось под старой башней в центре города. Это было наше любимое место для встреч, особенно когда нужно было обсудить что-то важное и таинственное. Кафе было маленьким, с теплым светом и запахом свежей выпечки. На столе перед нами стояли чашки с горячим какао, а Мрак, мой черный мертвый котик, свернулся клубком на моих коленях. Один, ворон Оли, сидел на спинке стула, а Алеша, гомункул Маши, тихо булькал в своей банке. Светина лампа Кенотрон лежала на столе, слегка мигая голубым светом.

Мы открыли методичку № 15, которую нашли в несгораемом шкафу директрисы Мнемозины . Она была странной — страницы были исписаны сложными формулами и символами, которые, казалось, двигались, если смотреть на них слишком долго. Нас особенно заинтересовал раздел, посвященный теореме Коши и ее связи с магией.

— Ну что, девочки, — начала я, — пора обсудить этот странный ритуал. Теорема Коши... Кто-нибудь понимает, что это вообще такое?

Света, как всегда, была готова объяснить. Она взяла лампу Кенатрон и направила ее свет на страницу методички.

— Теорема Коши — это одна из ключевых теорем в теории функций комплексного переменного, — начала она. — Если говорить простыми словами, она связывает интеграл функции по замкнутому контуру с суммой вычетов внутри этого контура. Но в магическом контексте... — она сделала паузу, — это может быть ключом к созданию порталов или управлению потоками магической энергии.

— То есть, если мы правильно проведем ритуал, используя теорему Коши, мы сможем открыть портал? — спросила Маша, поправляя банку с Алешей.

— Возможно, — ответила Света. — Но для этого нам нужно будет нарисовать магический круг, который будет соответствовать замкнутому контуру, и правильно рассчитать интеграл. Это будет непросто.

— А что, если мы ошибемся? — спросила Оля, поглаживая Одина. — Что, если портал откроется не туда, куда нужно?

— Тогда... — я посмотрела на Мрака, который поднял голову и уставился на меня своими светящимися глазами, — тогда мы можем вызвать что-то, с чем не сможем справиться.

Мы замолчали, обдумывая возможные последствия. Но, несмотря на риск, мы все чувствовали, что должны попробовать. Это был наш шанс глубже погрузиться в магию комплексных чисел и, возможно, открыть что-то новое.

— Хорошо, — сказала я, — давайте попробуем. Но нам нужно быть осторожными. Мы не знаем, что именно может выйти из этого портала.

— А что, если Верховный совет светлых сил узнает? — спросила Маша. — Они уже недовольны нами. Если они узнают, что мы проводим такой ритуал...

Кафе "Чебурашка" было не просто местом, где мы обсуждали наши магические планы. Оно было особенным. Его атмосфера, наполненная ароматом свежей выпечки и теплым светом, словно создавала уютный кокон, в котором мы чувствовали себя в безопасности. Но, конечно, главной изюминкой были его странные блюда. Например, пудинг, который звучал почти по-эльфийски, но на самом деле представлял собой холодную манную кашу, политая разбавленным клюквенным сиропом. Мы, конечно, никогда его не заказывали. Наш выбор всегда падал на эклеры и корзиночки с повидлом, которые были настоящим произведением кулинарного искусства. А какао... Какао мы пили из изящных фарфоровых стаканчиков, которые добавляли нашему чаепитию особый шарм.

В тот вечер, как обычно, мы сидели за нашим любимым столиком у окна. На столе перед нами стояли тарелки с эклерами и корзиночками, а в руках мы держали фарфоровые стаканчики с горячим какао. Мрак, мой черный мертвый котик, сидел у меня на коленях, время от времени пытаясь стащить кусочек эклера. Один, ворон Оли, сидел на спинке стула, наблюдая за происходящим своими проницательными глазами. Алеша, гомункул Маши, тихо булькал в своей банке, а лампа Кенотрон Светы лежала на столе, слегка мигая голубым светом.

— Ну что, девочки, — начала я, откусывая кусочек эклера, — давайте обсудим наш план. Ритуал Коши... Мы должны быть готовы ко всему.

— Я уже рассчитала интеграл, — сказала Света, открывая свою тетрадь с магическими формулами. — Если мы правильно нарисуем магический круг и проведем ритуал, то портал должен открыться в точности, как мы планируем.

— А что, если что-то пойдет не так? — спросила Маша, поправляя банку с Алешей. — Мы же не знаем, что именно может выйти из этого портала.

— Мы будем готовы, — уверенно сказала Оля. — У нас есть Мрак, Один, Кенотрон и Алеша. Мы справимся.

Мы сидели в кафе "Чебурашка", окруженные полупустыми стаканчиками какао и крошками от эклеров. На столе перед нами лежала методичка № 15, открытая на странице с описанием ритуала Коши. Я перечитывала строки, и каждая из них заставляла меня чувствовать холодок по спине. Мрак, мой черный мертвый котик, свернулся у меня на коленях, словно чувствуя мое напряжение. Один, ворон Оли, каркнул, как будто предупреждая нас об опасности. Даже Алеша в своей банке перестал булькать, словно затаив дыхание.

— Ритуал Коши, — начала я, — это не просто математическая формула. Это древний и опасный обряд. Он позволяет вызвать духа древнего мага Коши. Этот дух обладает огромной силой и может исполнить любое желание, но цена за это — человеческая душа.

— Человеческая душа? — с ужасом прошептала Маша, обнимая банку с Алешей. — Это слишком высокая цена. Мы не можем рисковать.

— Но мы же не собираемся предлагать душу, — возразила Света, поглаживая свою лампу Кенотрон. — Мы просто хотим изучить магию комплексных чисел. Может быть, мы сможем обойтись без жертвы?

— В методичке четко сказано, что жертва необходима, — напомнила Оля, строго глядя на нас. — Но, возможно, мы сможем найти другой способ. Может быть, дух Коши согласится на что-то другое?

— Или, может быть, мы просто не будем проводить этот ритуал, — предложила я, чувствуя, как Мрак прижимается ко мне. — Это слишком опасно.

Но в глубине души я знала, что мы уже зашли слишком далеко. Мы не могли просто остановиться. Ритуал Коши был нашим следующим шагом в изучении магии, и мы должны были понять, как он работает.

Мы внимательно изучили список необходимых компонентов для ритуала:

Круг из соли — для защиты от духа. Соль должна быть чистой и не смешанной с другими веществами. по химическому составу соли еще были вопросы.Свечи — пять черных свечей, расположенных по кругу. Черные свечи символизируют связь с потусторонним миром. во свечами тоже был вопрос.Книга заклинаний — с текстом ритуала. У нас была методичка № 15, но мы понимали, что этого может быть недостаточно. Оля предложила поискать дополнительные источники в школьной библиотеке.Жертва — человек, чья душа будет предложена духу. Это был самый сложный пункт. Мы не могли рисковать чьей-то жизнью, но и обойтись без жертвы, судя по всему, было невозможно.Магический артефакт — для усиления ритуала. У нас были наши фамильяры и артефакты: Мрак, Один, Кенотрон и Алеша. Но мы не были уверены, достаточно ли этого.

Мы сидели в кафе "Чебурашка", обсуждая детали ритуала Коши, когда Оля вдруг сказала:

— Девочки, скоро будет 22 апреля. Вы помните этот день?

Мы замолчали, обмениваясь взглядами. Конечно, мы помнили. Это был день, когда нас приняли в пионеры. Мы были тогда в третьем классе, и это было одно из самых ярких воспоминаний нашего детства.

— Было холодно, — сказала Оля, улыбаясь. — Я помню, как мы стояли у памятника Ленина с красными гвоздиками и, дрожали от холода, но старались выглядеть гордыми и серьезными. Мы давали клятву, а потом нам повязали красные галстуки.

— Да, — добавила Маша, — я помню, как моя мама тогда сказала, что я выглядела как настоящая героиня. А я думала только о том, как бы согреться.

— А я помню, как мы потом ели горячие пирожки с яблочным повидлом в столовой, — сказала Света. — И как нам казалось, что теперь мы стали частью чего-то большого и важного.

Я тоже помнила этот день. Мне тогда казалось, что быть пионером — это значит быть сильной, смелой и готовой к любым испытаниям. Теперь, спустя годы, я понимала, что это было начало нашего пути. Мы тогда еще не знали, что нас ждет впереди, но уже тогда мы были вместе.

— А помните, как мы потом решили создать свой клуб? — спросила я. — Мы хотели делать что-то важное, что-то, что изменит мир.

— И вот мы здесь, — сказала Оля, — создаем ковен и изучаем магию. Кто бы мог подумать, что все так обернется?

Мы засмеялись, но в этом смехе было что-то грустное. Мы выросли, и мир вокруг нас изменился. Но одно оставалось неизменным — наша дружба.

Но мы не могли долго предаваться воспоминаниям. Ритуал Коши был нашим следующим шагом, и мы должны были быть готовы. Мы решили, что проведем его в ночь на 22 апреля. Это будет символично — день, когда мы стали пионерами, станет днем, когда мы сделаем следующий шаг в нашем магическом пути.

— Мы должны быть осторожны, — сказала Света. — Ритуал Коши — это не шутки. Мы не знаем, что именно может произойти.

— Но мы справимся, — уверенно сказала Оля. — У нас есть друг друга, и это самое главное.

Мы сидели в кафе "Чебурашка", обсуждая предстоящий субботник. Маша, как всегда, была полна энтузиазма.

— Девочки, в школе будет субботник, — сказала она, поправляя банку с Алешей. — Но на этот раз мы не просто наведем порядок в школе, помоем окна и подметем мусор. Мы сделаем что-то особенное.

— Что-то особенное? — скептически спросила Оля, поглаживая Одина. — Например?

— Например, мы можем устроить магическую уборку, — предложила Маша. — Использовать наши способности, чтобы сделать школу чище и красивее.

— Это звучит интересно, — сказала Света, задумчиво глядя на свою лампу Кенотрон. — Но мы должны быть осторожны. Мы не хотим, чтобы кто-то узнал о наших способностях.

— Да, — согласилась я, — особенно после того, что случилось с учебными гранатами.

Мы все засмеялись, вспомнив тот случай. В третьем классе наши одноклассники стащили у военрука Сидора Степаныча учебные гранаты Ф-1 и поменяли их на Кузнечном рынке на халву и чернослив. Потом в туалете плохо пахло целую неделю, и мы все помнили, как бедные дети страдали.

— Бедные дети, — вздохнула Света. — Они даже не знали, что гранаты были учебными.

— Но это было смешно, — сказала Маша, улыбаясь. — Помните, как Сидор Степанович бегал по школе, пытаясь найти гранаты?

— Да, — согласилась Оля, — это было незабываемо.

Но после этого проишествия в школу неожиданно нагрянула комиссия из РАНО. Наша директриса, Мнемозина, бегала по коридорам как ошпаренная, пытаясь подготовить школу к проверке. Она то и дело поправляла очки на носу и нервно теребила свой блокнот, в который записывала последние указания.

— Девочки, — сказала она, увидев нас в коридоре, — комиссия уже здесь. Они заглянут в каждый уголок школы. Будьте готовы ко всему. Всегда готовы подняли мы руки в пионерском салюте.

Мы переглянулись. Несмотря на то, что мы старались быть осторожными, мы понимали, что комиссия может найти что-то, что мы упустили. И, как оказалось, мы были правы.

Комиссия из РАНО тщательно осмотрела школу, и их внимание привлекла наша уличная спортплощадка. Она была окружена высокими тополями, которые когда-то казались нам чудесным обрамлением. Но теперь эти деревья стали проблемой.

— Эти тополя слишком старые, — сказал один из членов комиссии, указывая на трещины в стволах. — Они представляют опасность для учащихся. Их нужно спилить.

Мнемозина, пытаясь сохранить лицо, кивнула, но было видно, что она в панике. Она знала, что это будет не просто удар по внешнему виду школы, но и по настроению учеников. Тополя были частью нашей школьной истории, и их потеря была бы болезненной.

На следующий день приехали рабочие с бензопилами. Мы стояли у окна и смотрели, как они валят наши любимые тополя. Каждый удар пилы отзывался в наших сердцах. Когда деревья упали, стволы перекрыли спортплощадку, а безобразные пни, оставшиеся на их месте, портили настроение всем, кто проходил мимо.

— Это так грустно, — сказала Маша, глядя на пни. — Теперь площадка выглядит такой... пустой.

— Да, — согласилась Света, — но, может быть, мы сможем что-то сделать. Например, посадить новые деревья или украсить пни.

— Или использовать магию, — предложила Оля, — чтобы оживить их.

— Это может быть опасно, — предупредила я. — Мы не знаем, как это повлияет на деревья.

Но в глубине души я знала, что мы не можем просто оставить все как есть. Мы должны были что-то сделать.

После того как комиссия из РАНО приказала спилить старые тополя, наша спортплощадка превратилась в поле битвы с пнями. Мы стояли и смотрели на эти безобразные остатки деревьев, которые теперь портили вид и настроение. Но, как оказалось, это была только половина проблемы.

— Я слышала, что наши шефы из авторемонтного завода пришлют пару ЗиЛов, чтобы забрать спиленные тополя, — сказала Маша, обнимая банку с Алешей. — Но вот пни придется выкорчевывать нам самим.

— Жалко, что у нас нет динамита, — вздохнула я. — Одна шашка — один пень. Хорошая идея, правда?

— Да, — согласилась Света, — но наши пеньки слишком близко к домам. Если мы взорвем их, стекла вылетят, и жильцы будут недовольны. Да и в физкультурном зале стекла полетят. Физрук будет не в восторге.

Мы все знали нашего физрука, Корнелия Николаевича. Он был настоящим спортсменом и заряжал всех своей энергией. Он ходил в шерстяном спортивном костюме с надписью "Динамо" на спине и очень громко свистел в свисток. Его крики "Быстрее, выше, сильнее!" разносились по всей школе, и никто не мог остаться равнодушным к его энтузиазму.

— Если мы взорвем пни, Корнелий Николаевич нас просто убьет, — сказала Оля, поглаживая Одина. — Нам нужно найти другой способ.

Мы сидели в кафе "Чебурашка", обсуждая, как нам справиться с пнями на спортплощадке. Идеи заканчивались, и настроение начинало падать. Но тут я вдруг вспомнила кое-что важное.

— Девочки, — сказала я, — есть идея. Нужно кого-то попросить о помощи. Вы не забыли, в чей день рождения устраивается наш субботник?

Они переглянулись, не понимая, к чему я веду.

— Кто любил ходить на субботники и носить бревна? — подсказала я.

— Ты что, Таня, хочешь оживить Ленина? — с ужасом спросила Маша, обнимая банку с Алеши. — Вот ведь некромантка!

— Что? — закричала Оля. — Посадишь его в "Красную стрелу" и привезешь на субботник. Он же старенький, тебе его не жалко?

Все засмеялись, но в этом смехе было что-то нервное. Оживить Ленина... Это звучало как шутка, но, учитывая наши магические способности, это было не так уж и невозможно.

— Ты серьезно? — спросила Света, поглаживая свою лампу Кенотрон. — Оживить Ленина? Это же... это же...

— Безумие? — закончила за нее Оля. — Да, это безумие. Но, может быть, оно того стоит.

— Мы не можем просто так взять и оживить Ленина, — возразила Маша. — Это же историческая личность. Что, если он не захочет помогать нам с пнями?

— А что, если захочет? — сказала я. — Он же любил субботники. Может быть, он даже обрадуется.

Мы замолчали, обдумывая эту идею. С одной стороны, это было безумием. С другой — мы уже сделали столько странных вещей, что оживление Ленина казалось почти логичным следующим шагом.

Мы сидели в кафе "Чебурашка", и я только что предложила идею оживить Ленина для помощи на субботнике. Маша и Света смотрели на меня с недоумением, а Оля, как всегда, была спокойна. Но когда я упомянула голема, даже она подняла бровь.

— Конечно же, нет, — сказала я, видя их реакцию. — Оживлять Ленина — это слишком рискованно. Но вы слышали историю о големе?

Маша и Света переглянулись, явно не понимая, о чем речь. Оля же, которая всегда была самой начитанной в нашей компании, кивнула.

— Голем, — начала она, — это создание из глины, оживленное с помощью магии. Согласно легендам, големов создавали для выполнения тяжелой работы или защиты. Но они опасны, потому что, если их не контролировать, они могут выйти из-под контроля.

После долгих обсуждений и сомнений мы пришли к выводу, что идея с големом, хотя и интересная, может быть слишком рискованной. Тогда я предложила другой план, который показался всем более реалистичным.

— Недалеко от нашей школы есть статуя Ленина, — сказала я, глядя на своих подруг. — Мы можем оживить её на время с помощью ритуала Коши. Это будет безопаснее, чем создавать голема, и уж точно проще, чем пытаться воскресить самого Ленина.

— Оживить статую? — скептически спросила Маша, поправляя банку с Алешей. — Ты уверена, что это сработает?

— Да, — уверенно ответила я. — Ритуал Коши позволяет управлять магической энергией, и если мы всё сделаем правильно, то сможем временно оживить статую. Она поможет нам с пнями, а потом вернётся в своё обычное состояние.

— Но это всё равно рискованно, — заметила Света, поглаживая свою лампу Кенотрон. — Что, если что-то пойдёт не так? Статуя может выйти из-под контроля.

— Мы будем осторожны, — сказала Оля, поглаживая Одина. — И мы не будем оживлять её надолго. Только на время субботника.

— Вот это хорошая мысль, — сказала она, — но нужно уточнить детали. По методичке, как нас учила Маргарита Павловна в нашем кружке, магия и чудеса в этом мире имеют под собой надежную физическую основу.

— Теория вероятностей, — дополнила Света, поглаживая свою лампу Кенотрон. — Да, именно. Всё возможно когда-нибудь, где-нибудь. А что творится в далёкой-далёкой галактике? Там могут быть Звездные войны.

— Ты что, политинформацию во вторник пропустила? — с усмешкой сказала Маша, поправляя банку с Алешей. — Звездные войны — это кино, а не реальность.

— Но кто знает? — возразила я. — Может быть, в далёкой галактике действительно есть свои войны, свои маги и свои чудеса. Мы же не можем быть уверены, что наша магия — единственная во Вселенной.

Мы начали обсуждать теорию вероятностей и её связь с магией. Света, как всегда, была готова объяснить.

— Теория вероятностей говорит о том, что всё возможно, если вероятность события не равна нулю, — начала она. — То есть, если мы можем представить себе событие, то оно может произойти где-то, когда-то.

— Но это не значит, что оно произойдёт именно здесь и сейчас, — добавила Оля. — Мы должны быть осторожны и не забывать о физических законах.

— Но магия — это тоже физика, — сказала я. — Просто мы ещё не до конца её понимаем.

— Да, — согласилась Света. — И если мы сможем правильно использовать теорию вероятностей, то сможем усилить нашу магию.

Мы решили, что попробуем использовать теорию вероятностей, чтобы усилить ритуал оживления статуи Ленина. Для этого нам нужно было:

Рассчитать вероятность успеха — используя магические формулы и теорию вероятностей.Усилить магический круг — добавив в него элементы, которые увеличат вероятность успеха.Провести ритуал — с учётом всех расчётов.

Мы начали готовиться к ритуалу, используя наши знания и магические артефакты.

Когда Оля упомянула Гарустика с Удельной, мы все замерли. Этот старик-аскет был легендой в наших краях. Говорили, что он обладал даром провидения и мог ответить на любой вопрос, если, конечно, сочтёт нужным. Его хижина стояла на окраине Удельной, и к нему приходили за советом со всей округи.

— Гарустик? — с сомнением спросила Маша, поправляя банку с Алешей. — Ты уверена, что он захочет с нами разговаривать? Он же не очень любит посетителей.

— Но если мы хотим узнать, возможно ли оживление статуи Ленина и будет ли это благоприятно, то он — наш единственный шанс, — сказала Оля, поглаживая Одина. — Он знает всё о магии и её последствиях.

— Да, — согласилась я. — Мы должны попробовать. Если он откажется, то хотя бы мы будем знать, что сделали всё возможное.

Мы решили отправиться к Гаруспику на следующий день. Его хижина находилась в лесу, недалеко от Удельной. Дорога была долгой, но мы были готовы к трудностям. Мы взяли с собой наши магические артефакты: Мрака, Одина, Кенатрон и Алешу.

Когда мы подошли к хижине, нас встретил старик с длинной седой бородой и проницательными глазами. Он сидел на крыльце и курил трубку.

— Вы кто такие и зачем пришли? — спросил он, не поднимая глаз.

— Мы из школы, — сказала я, стараясь говорить уверенно. — Мы хотим узнать, возможно ли оживление статуи Ленина и будет ли это благоприятно.

Гаруспик посмотрел на нас, потом на наши артефакты, и сказал:

— Хорошо. Заходите.

Мы вошли в хижину, которая была заполнена книгами, свитками и странными артефактами. Гарустик сел в кресло и начал говорить.

— Оживление статуи Ленина возможно, — сказал он. — Но это опасно. Статуя — это не просто медные листы на стальном каркасе. Она несёт в себе энергию прошлого, и если вы оживите её, то можете пробудить не только её, но и то, что связано с ней.

— Что вы имеете в виду? — спросила Света, поглаживая свою лампу Кенотрон.

— Я имею в виду, что вы можете пробудить не только статую, но и дух Ленина, — ответил Гарустик. — И если это произойдёт, то последствия могут быть непредсказуемыми.

— Но мы должны попробовать, — сказала я. — Мы не можем просто оставить всё как есть.

Гаруспик задумался, а затем сказал:

— Хорошо. Но будьте осторожны. Если что-то пойдёт не так, вы должны быть готовы остановить ритуал.

Мы стояли у хижины Гарустика, которого на самом деле звали Павел Петрович. Он был загадочной фигурой в нашем районе, и его история была столь же странной, сколь и печальной. Мы знали его как мудрого провидца, но теперь, когда он начал рассказывать о своей жизни, мы поняли, что за его спокойной внешностью скрывается глубокая трагедия.

— Реальность изменчива, — задумчиво сказал Павел Петрович, наблюдая за полётом птиц над Удельным парком. — То, что сегодня кажется важным, завтра может стать ненужным.

Мы слушали его, затаив дыхание. Павел Петрович был математиком, и когда-то он работал над закрытой докторской диссертацией о сбросе под лёд противолодочных мин. Это была сложная и важная работа, которая требовала огромных усилий и знаний.

— Когда диссертация была готова, — продолжал он, — я выбрал оппонентов и заказал банкет в "Метрополе". Я думал, что это будет начало новой главы в моей жизни. Но потом пришёл какой-то военмор и сказал, что такие мины уже 30 лет никто не ставит, и мин таких больше нет.

Мы смотрели на него, не зная, что сказать. Павел Петрович вздохнул и продолжил:

— Я не отменил банкет. Мы всё равно собрались, выпили, поели. Но после этого случая я потерял веру в прогрессивное человечество. Теперь я пью трёхзвёздочный армянский коньяк и наблюдаю за полётом птиц.

Мы сидели в хижине Павла Петровича, слушая его рассказ. Его слова заставили нас задуматься о том, как быстро меняется мир и как легко можно оказаться ненужным.

— Но вы всё ещё помогаете людям, — сказала я, стараясь поддержать его. — Вы даёте советы, помогаете разобраться в сложных ситуациях.

— Да, — согласился он, — но это уже не то. Я больше не верю в прогресс. Я вижу, как люди гонятся за чем-то, что завтра может стать ненужным. И это печально.

— Павел Петрович, — начала я, — так что же наше деяние? Знамения благоприятны?

Он повернулся к нам, его глаза были полны задумчивости. Он взял свою трубку, закурил и медленно выпустил дым, прежде чем ответить.

— Знамения... — начал он, — знамения всегда говорят, если уметь их слушать. Птицы, которых я наблюдаю, летают свободно, не зная о ваших планах. Но их полёт говорит о том, что мир вокруг нас изменчив, и то, что кажется невозможным сегодня, может стать реальностью завтра.

Мы слушали его, затаив дыхание. Его слова были загадочными, но в них чувствовалась глубокая мудрость.

— Ваше деяние, — продолжил он, — это попытка изменить то, что кажется неизменным. Вы хотите оживить статую, чтобы она помогла вам с субботником. Это благородно, но опасно. Знамения благоприятны, но только если вы будете осторожны.

— Что вы имеете в виду? — спросила Света, поглаживая свою лампу Кенотрон.

— Я имею в виду, что магия — это не игрушка, — ответил Павел Петрович. — Если вы будете действовать безрассудно, то последствия могут быть непредсказуемыми. Но если вы будете осторожны и учтёте все риски, то ваше деяние может увенчаться успехом.

Мы молчали, обдумывая его слова. Павел Петрович был прав — мир действительно изменчив, и то, что сегодня кажется важным, завтра может потерять всякий смысл.

Мы поблагодарили Павла Петровича за его совет и отправились обратно в школу. Его слова заставили нас задуматься о том, что мы делаем. Мы понимали, что ритуал оживления статуи Ленина может быть опасным, но мы также понимали, что должны попробовать.

— Мы должны быть осторожны, — сказала Оля. — Если что-то пойдёт не так, мы должны быть готовы остановить ритуал.

— Но мы должны попробовать, — сказала я. — Мы не можем просто оставить всё как есть.

Мы начали обсуждать слова Павла Петровича. Его предупреждения заставили нас задуматься о том, как важно быть осторожными.

— Мы должны быть осторожны, — сказала Оля, поглаживая Одина. — Если что-то пойдёт не так, мы должны быть готовы остановить ритуал.

— Но мы должны попробовать, — сказала я. — Мы не можем просто оставить всё как есть.

— Да, — согласилась Света. — Но мы должны учитывать все риски.

Мы решили, что будем действовать осторожно и учтём все предупреждения Павла Петровича.

Павел Петрович сказал, что знамения в целом благоприятны, но мне не нравилось поведение ворон. Они кружили над нами, время от времени делая "бочку" на нисходящей траектории, что казалось странным и тревожным.

— Девочки, — сказала я, глядя на своих подруг, — мне не нравится эта группа ворон. Они ведут себя странно. Один даже сделал "бочку" на нисходящей траектории. Это тревожно.

— Да, — согласилась Оля, поглаживая Одина. — Вороны — это знак. Они чувствуют что-то, что мы пока не видим.

— Может быть, это предупреждение? — спросила Маша, обнимая банку с Алешей. — Может быть, мы должны быть осторожнее?

— Возможно, — сказала Света, поглаживая свою лампу Кенотрон. — Но мы уже начали подготовку к ритуалу. Мы не можем просто остановиться.

— Мы должны быть осторожны, — сказала я. — Если вороны чувствуют опасность, то мы должны быть готовы к любым неожиданностям.

Мы начали обсуждать, что могут означать странные действия ворон. Оля, как всегда, была самой осведомлённой в таких вопросах.

— Вороны — это символы перемен, — начала она. — Они могут предупреждать о чём-то важном. Если они делают "бочку" на нисходящей траектории, это может быть знаком того, что что-то пойдёт не так.

— Но что именно? — спросила Маша.

— Мы не знаем, — ответила Оля. — Но мы должны быть готовы ко всему.

Мы решили, что будем действовать осторожно и учтём все возможные риски.

Мы начали готовиться к ритуалу, используя наши знания и магические артефакты.

Перед тем как приступить, нужно было определить точный час деяния и правильно сориентировать пентаграмму в тинктуре и пространстве. Это был важный шаг, от которого зависел успех всего ритуала.

— Мы можем рассчитать всё сами, — сказала я, глядя на своих подруг. — Нам поможет Машин Алеша и котёнок Байтик. А я исправлю ошибки, если они будут.

— А если что-то пойдёт не так? — спросила Маша, обнимая банку с Алешей. — Мы же не хотим, чтобы ритуал вышел из-под контроля.

— Не волнуйся, — успокоила её Оля, поглаживая Одина. — Мы всё сделаем правильно. И если что, Один прокаркает, чтобы предупредить нас об ошибках.

Мы начали с расчёта точного часа деяния. Для этого нам нужно было учитывать положение звёзд, фазу луны и магические циклы. Света, как всегда, была готова объяснить.

— Точный час деяния — это момент, когда магическая энергия достигает своего пика, — начала она. — Мы должны выбрать время, когда звёзды и луна будут в наиболее благоприятном положении.

— А как мы это узнаем? — спросила Маша.

— Мы можем использовать Алешу, — предложила я. — Он может помочь нам с расчётами.

Мы начали работать с Алешей, который, несмотря на свою необычную форму, оказался очень умным и полезным. Он помог нам рассчитать точный час деяния, используя магические формулы и данные о положении звёзд.

Следующим шагом была ориентация пентограммы в тинктуре и пространстве. Это было важно, чтобы магическая энергия правильно распределялась и не вышла из-под контроля.

— Мы должны нарисовать пентограмму так, чтобы она была правильно сориентирована, — сказала Оля. — Это поможет нам контролировать магическую энергию.

— А как мы это сделаем? — спросила Света.

— Мы можем использовать котёнка Байтика, — предложила Оля. — Он может помочь нам с правильной ориентацией.

Котёнок Байтик, несмотря на свою милую внешность, иногда подводил нас, особенно когда напряжение в его ядре ZX Spectrum падало. Я решила предложить альтернативу.

— Возможно, если мы будем использовать таблицы Брадиса, ошибок будет меньше, — сказала я, глядя на своих подруг. — Я не слишком доверяю ZX Spectrum котёнка Байтика. Он часто зависает, если падает напряжение.

— Таблицы Брадиса? — скептически спросила Маша, поправляя банку с Алешей. — Это же старомодно. Разве они помогут нам с магическими расчётами?

— Да, — уверенно ответила я. — Таблицы Брадиса — это надёжный инструмент для точных расчётов. Они помогут нам избежать ошибок, которые могут возникнуть из-за сбоев в работе Байтика.

— Но как мы будем использовать их? — спросила Света, поглаживая свою лампу Кенотрон. — У нас же нет времени на ручные расчёты.

— Мы можем использовать Алешу, — предложила я. — Он может помочь нам с расчётами, используя таблицы Брадиса.

Мы стояли перед тетрадным листом, на котором было написано решение нашей задачи. Черная тушь аккуратно выводила формулы и расчёты, которые мы так долго искали. Оля, наш рунный маг, гордо улыбалась, ведь именно её знания помогли нам дойти до этого момента. Но, как всегда, возникла новая проблема.

— Задача решена только в комплексных числах, — сказала Света, поглаживая свою лампу Кенотрон. — Но нам не хватает вычислительных мощностей. Наш ковен просто не справится с такими объёмами расчётов.

— Что же нам делать? — спросила Маша, обнимая банку с Алешей. — Мы не можем просто остановиться на полпути.

— У нас есть идея, — сказала я, глядя на своих подруг. — Мы можем использовать Алешу и Кенатрон, но им нужно охлаждение. Трёхлитровую банку с Алешей мы поставим в раковину под холодную воду, а Кенатрон положим в морозилку холодильника ЗиЛ.

— Холодильник ЗиЛ? — скептически спросила Оля. — Ты уверена, что это сработает?

— Да, — уверенно ответила я. — Холодильник ЗиЛ — это мощная машина. Он справится с охлаждением Кенатрон.

Мы начали готовиться к расчётам. Трёхлитровую банку с Алешей мы поставили в раковину под холодную воду, чтобы он не перегревался. Светина лампа Кенотрон была аккуратно помещена в морозилку холодильника ЗиЛ, чтобы она могла работать на полную мощность.

— Мы должны быть осторожны, — предупредила Света. — Если что-то пойдёт не так, Кенотрон может перегреться.

— Но мы должны попробовать, — сказала я. — Мы не можем просто оставить всё как есть.

Мы начали расчёты, используя магию комплексных чисел и теорию вероятностей. Воздух вокруг нас стал густым, и мы чувствовали, что наша магия работает.

Когда расчёты были закончены, мы смотрели на результаты, чувствуя гордость. Мы сделали это. Задача была решена, и мы были готовы к следующему шагу.

— Мы сделали это, — сказала я, улыбаясь. — Теперь мы можем продолжить наш ритуал.

— Да, — согласилась Оля, — и теперь мы можем снова заниматься магией.

Мы стояли и смотрели на наши труды, чувствуя, что сделали что-то важное. Мы не знали, что нас ждёт впереди, но одно мы знали точно: с моими подругами и нашими фамильярами мы справимся с любыми трудностями.

Спустя 24 часа после завершения расчётов мы снова собрались в кафе "Чебурашка". Маша, внимательно изучив наши записи, наконец произнесла то, что все мы думали, но боялись сказать вслух.

— Это возможно, — сказала она, глядя на нас своими серьёзными глазами. — Мы сможем оживить статую Ленина. Но для этого нам понадобится магический артефакт и много энергии. Расчёты показывают, что лучше всего использовать электричество — постоянный ток.

— Электричество? — скептически спросила Оля, поглаживая Одина. — Ты уверена, что это сработает? Мы же не электрики.

— Да, — уверенно ответила Маша. — Электричество — это мощный источник энергии, и если мы сможем направить его правильно, то сможем оживить статую. Но нам нужен магический артефакт, который поможет нам контролировать эту энергию.

— А что за артефакт? — спросила Света, поглаживая свою лампу Кенатрон.

— Мы можем использовать Кенотрон, — предложила я. — Она уже связана с электричеством и может помочь нам контролировать энергию.

— Но нам нужно будет много энергии, — добавила Маша. — Постоянный ток — это не шутки. Мы должны быть осторожны.

Мы начали обсуждать, где мы можем найти источник постоянного тока. В школе был старый физический кабинет, где стояли лабораторные блоки питания, но они были слабыми и не подходили для наших нужд.

— Мы можем использовать трансформаторную будку, — предложила Оля. — Там есть постоянный ток, но это опасно.

Идея использовать трансформаторную будку для получения постоянного тока была хорошей, но, как выяснилось, не самой практичной. Маша, внимательно изучив наши расчёты, указала на очевидную проблему:

— С трансформаторной будки мы будем месяц копить нужную для ритуала энергию, — сказала она, обнимая банку с Алешей. — Это слишком долго. Нам нужно найти более мощный источник.

— Тогда нам нужно произвести разведку на местности, — предложила я. — Возможно, где-то рядом есть что-то более подходящее.

— Да, — согласилась Оля, поглаживая Одина. — Мы должны быть осторожны, но это единственный способ найти то, что нам нужно.

Мы собрались в кафе "Чебурашка", чтобы окончательно обсудить наш план на 22 апреля. Этот день был для нас особенным — не только из-за субботника, но и потому, что мы собирались оживить статую Ленина на четыре часа, чтобы она помогла нам с уборкой. После этого Верховный совет светлых сил будет посрамлён, и мы докажем, что наша магия может быть полезной.

— Итак, — начала я, глядя на своих подруг, — 22 апреля мы оживляем статую Ленина на четыре часа и ведём её на наш субботник. После этого Верховный совет светлых сил будет посрамлён. Но для этого нам нужно чётко распределить обязанности.

— Оля, — продолжила я, — исходя из данных, ты начертишь пентограмму и сориентируешь её в пространстве и тинктуре. Это будет ключевым элементом ритуала.

— Поняла, — кивнула Оля, поглаживая Одина. — Я сделаю всё, чтобы пентограмма была идеальной.

— Света, — обратилась я к следующей подруге, — тебе нужно обеспечить энергию от ещё не найденного источника. Мы должны быть уверены, что энергии хватит на весь ритуал.

— Я уже думаю над этим, — сказала Света, поглаживая свою лампу Кенатрон. — Возможно, мы сможем использовать старую электростанцию.

— Маша, — продолжила я, — ты с Алешей прикроешь нас. Если что-то пойдёт не так, вы должны быть готовы вмешаться.

— Не волнуйся, — улыбнулась Маша, обнимая банку с Алешей. — Мы справимся.

— А я, — заключила я, — обеспечу защиту периметра для удержания демона и общую координацию. Мы должны быть готовы ко всему.

Место было выбрано — основание статуи у Ленинца. Время — 22 апреля 198.. года. Но, как всегда, оставались нерешённые вопросы, которые могли повлиять на успех нашего плана.

— Итак, — начала я, глядя на своих подруг, — с местом и временем всё понятно. Субботник начинается в 9 утра, поэтому Ленин должен быть на спортплощадке уже к 10. К 14 часам он должен вернуться на свой постамент. Периметр, круг и свечи — за мной. Методичка №15 с текстом заклинания уже у нас есть. Но осталось два мелких вопроса и два крупных.

— Какие мелкие вопросы? — спросила Маша, обнимая банку с Алешей.

— Первый мелкий вопрос: как мы доставим статую Ленина на спортплощадку? — сказала я. — Второй мелкий вопрос: как мы объясним его появление, если кто-то увидит?

— А крупные вопросы? — спросила Света, поглаживая свою лампу Кенотрон.

— Первый крупный вопрос: как мы обеспечим достаточное количество энергии для ритуала? — ответила я. — Второй крупный вопрос: как мы справимся с Верховным советом светлых сил, если они попытаются вмешаться?

Маша, как всегда, нашла способ немного разрядить обстановку. Она посмотрела на нас с улыбкой и сказала:

— Может, мелкие вопросы пока обсудим? И попросите принести нам шоколадный торт. Мы же не можем планировать великие дела на пустой желудок.

Мы засмеялись, но в её словах была доля правды. Мы действительно устали от бесконечных обсуждений и сложных расчётов. Шоколадный торт звучал как отличная идея.

— Хорошо, — согласилась я, — давайте обсудим мелкие вопросы. Но сначала торт.

Мы заказали шоколадный торт, и пока его приносили, Маша продолжила:

— В методичке указано, что чёрные свечи должны быть из жира некрещёных младенцев. Но, честно говоря, я не уверена, что мы сможем их найти. А вдруг ритуал затянется или что-то пойдёт не так?

— И соль для круга тоже вопрос, — добавила Света, поглаживая свою лампу Кенотрон. — Это же не просто натрий хлор. Понятно, что хлорид, но боюсь, снова некрещёные младенцы понадобятся.

— Таня, — сказала Маша, обращаясь ко мне, — не утомляй нас подробностями. Ты же некромант, тебе и карты в руки. Ты у нас ответственная за защиту. Доверься своей интуиции.

Я вздохнула, понимая, что Маша права. Мы уже столько времени потратили на обсуждение деталей, что начали терять из виду главное. Ритуал должен был быть простым и эффективным, а не превращаться в бесконечный поиск редких ингредиентов.

— Хорошо, — сказала я. — Мы используем обычные чёрные свечи. Жир некрещёных младенцев — это пережиток прошлого. Наша магия сильнее, чем эти старые суеверия.

— А соль? — спросила Света.

— Мы используем обычную морскую соль, — ответила я. — Она достаточно чистая и мощная для нашего круга.

Оля неожиданно произнесла фразу, которая заставила всех нас задуматься. Её слова были глубокими, но в них чувствовался скрытый подтекст.

— Не всегда на бумажных источниках передаётся знание, — сказала Оля, поглаживая Одина. — Иногда оно только в устной традиции. А иногда истину вещей мы можем познать только соприкасаясь с реальностью. А это дело для некроманта. Ведь то, что мертво, умереть не может.

Она посмотрела на меня со значением, и я поняла, что её слова были не просто философским размышлением. Оля хотела, чтобы я допустила ошибку, чтобы она могла захватить лидерство в нашем ковене.

Я внимательно посмотрела на Олю, пытаясь понять её намерения. Она всегда была умной и хитроумной, но теперь её слова звучали как вызов.

— Оля, — начала я, — ты хочешь, чтобы я допустила ошибку, чтобы ты могла захватить лидерство в нашем ковене?

Оля улыбнулась, но в её глазах читалась холодная расчётливость.

— Нет, Таня, — сказала она. — Я просто хочу, чтобы мы все были готовы к любым неожиданностям. Ритуал — это не шутки, и мы должны быть осторожны.

— Но ты знаешь, что я ответственная за защиту, — сказала я. — И я не собираюсь допускать ошибок.

— Конечно, — согласилась Оля. — Но мы все должны быть готовы к тому, что что-то может пойти не так.

— Девочки не ссорьтесь , — сказала Маша, улыбаясь. — Теперь мы можем сосредоточиться на главном.

Когда торт принесли, мы на мгновение забыли о всех наших проблемах. Шоколадный торт был идеальным — влажный, насыщенный и с тонким ароматом ванили. Мы ели его, смеялись и обсуждали наши планы.

— Мы сделаем это, — сказала я, глядя на своих подруг. — Мы оживим статую Ленина, проведём субботник и посрамим Верховный совет светлых сил.

— Да, — согласилась Оля, поглаживая Одина. — Мы справимся с любыми трудностями.

— Но помните, — добавила Света, — мы должны быть осторожны. Магия — это не игрушка.

— Мы будем осторожны, — сказала я. — Но мы также будем смелыми. Мы не можем просто оставить всё как есть.

Мы сидели в кафе "Чебурашка", обсуждая главные вопросы нашего плана: артефакт и источник энергии. Маша, как всегда, была прямолинейна и предложила простое решение.

— С артефактом всё просто, — сказала она, обнимая банку с Алешей. — Это сама статуя Ленина. Ведь статуя из мёртвого металла, а Ленин — вечно живой. Хотя и в мавзолее.

— У нас дома есть полное собрание сочинений Владимира Ильича, — добавила она с улыбкой. — Хотите, я вам почитаю "Государство и революция"?

— Не сейчас, — поспешно сказала Оля, но её глаза уже блуждали и заволакивались. Она храбро выпила успокаивающее какао из изящного фарфорового стаканчика, встала и вышла из-за стола.

Мы засмеялись, но в её словах была доля правды. Статуя Ленина действительно могла стать идеальным артефактом для нашего ритуала. Она была символом силы и власти, и её мёртвый металл мог стать проводником для магической энергии.

Теперь перешли к вопросу об источнике энергии. Мы знали, что нам нужно много энергии, и лучше всего использовать электричество — постоянный ток.

Мы все сидели в кафе "Чебурашка", обсуждая последние детали нашего плана. Маша, как всегда, была полна идей и неожиданных открытий. Она рассказала нам о Жене Белоусове, мальчике, который учится на год младше нас.

— Знаете Женю Белоусова? — спросила Маша, обнимая банку с Алешей. — Такой хороший, но болезненный. У него в семье хранится транспортир Беллинсгаузена.

— Не тот ли, что открывает ключи к Атлантиде? — чуть не поперхнулась горячим какао Оля.

— Ну, не Атлантиды, а Антарктиды, — поправила Маша. — Хороший мальчик, но болезненный. Жилка во лбу бьётся. Ему нужно на курорт — в Кисловодск или Шахты.

Мы засмеялись, но в её словах была доля правды. Транспортир Беллинсгаузена мог стать важным артефактом для нашего ритуала. Он был связан с открытием Антарктиды и мог обладать магической силой.

Мы начали обсуждать, как мы можем использовать транспортир Беллинсгаузена в нашем ритуале. Оля, как всегда, была самой осведомлённой в таких вопросах.

— Транспортир Беллинсгаузена — это не просто инструмент, — начала она. — Он связан с открытием Антарктиды и может обладать магической силой. Если мы сможем использовать его в нашем ритуале, то сможем усилить нашу магию.

— А вы знали, — начала Машв, обнимая банку с Алешей, — что транспортир Беллинсгаузена был сделан из бронзы? А это сплав олова и меди. И размечен он с помощью алмаза. Точность градуса можно атом водорода пополам делить.

Мы засмеялись, но в её словах была доля правды. Транспортир Беллинсгаузена был не просто инструментом, а настоящим произведением искусства. Его точность и магическая сила делали его идеальным артефактом для нашего ритуала.

Мы начали обсуждать свойства транспортира Беллинсгаузена и как мы можем использовать их в нашем ритуале. Оля, как всегда, была самой осведомлённой в таких вопросах.

— Бронза — это мощный проводник магической энергии, — начала она. — Сплав олова и меди усиливает её свойства. А алмаз, которым размечен транспортир, добавляет точности и стабильности.

— Но как мы используем его в нашем ритуале? — спросила Света, поглаживая свою лампу Кенотрон.

— Мы можем использовать его для точной ориентации пентаграммы, — предложила я. — Это поможет нам контролировать магическую энергию и избежать ошибок.

— Но мы должны быть осторожны, — предупредила Маша. — Транспортир очень старый и хрупкий. Мы не можем его повредить.

— Мы будем осторожны, — сказала я. — И мы используем его только для ориентации пентаграммы.

— Но как мы его получим? — спросила Света, поглаживая свою лампу Кенотрон.

— Мы можем попросить Женю, — предложила Маша. — Он хороший мальчик, и, возможно, он согласится нам помочь.

— Но он болезненный, — напомнила я. — Мы должны быть осторожны, чтобы не навредить ему.

— Мы будем осторожны, — сказала Маша. — И мы можем предложить ему помощь в обмен на транспортир.

— Мне кажется, Маша, — начала я, глядя на неё, — что ты должна очаровать Женю Белоусова, чтобы он дал нам транспортир на время деяния.

Маша задумалась, обнимая банку с Алешей. Она посмотрела на нас своими большими глазами и улыбнулась.

— Ну, если это поможет нашему плану, — сказала она, — то почему бы и нет? Женя хороший мальчик, и, возможно, он согласится нам помочь.

— Но ты должна быть осторожна, — предупредила Оля, поглаживая Одина. — Мы не хотим, чтобы он почувствовал себя использованным.

— Я буду осторожна, — обещала Маша. — И я постараюсь сделать так, чтобы он сам захотел нам помочь.

Мы начали обсуждать, как Маша сможет очаровать Женю Белоусова. Оля, как всегда, была самой осведомлённой в таких вопросах.

— Ты должна быть естественной, — начала она. — Не пытайся слишком сильно. Просто будь собой, и он почувствует твою искренность.

— И не забудь про его интересы, — добавила Света, поглаживая свою лампу Кенотрон. — Он любит читать и увлекается историей. Можешь поговорить с ним об этом.

— Да, — согласилась я. — И не забудь про его здоровье. Он болезненный, и ему нужно на курорт. Можешь предложить ему помощь в этом.

— Хорошо, — сказала Маша. — Я постараюсь сделать всё, чтобы он согласился нам помочь.

Маша, с её природным обаянием и лёгкой магической аурой, была идеальным кандидатом для того, чтобы убедить Женю Белоусова одолжить нам транспортир Беллинсгаузена. Её магия, хоть и не всегда очевидная, имела свойство мягко влиять на людей, делая их более открытыми и склонными к сотрудничеству.

— Твоя магия определённо на него подействует, — сказала я, подмигнув Маше. — Ты же знаешь, как ты умеешь располагать к себе людей. Просто будь собой, и он не сможет отказать.

Маша улыбнулась, слегка смутившись, но в её глазах читалась решимость. Она поправила банку с Алешей и сказала:

— Хорошо, я попробую. Но только если это действительно поможет нашему плану.

— Конечно, поможет, — поддержала её Оля, поглаживая Одина. — Транспортир Беллинсгаузена — это ключевой элемент ритуала. Без него мы не сможем правильно сориентировать пентаграмму.

— И не забудь, — добавила Света, поглаживая свою лампу Кенотрон, — что Женя — хороший мальчик. Он, скорее всего, и так согласится, если объяснить ему, как это важно.

После собрания я не могла уснуть. Лежала в своей кровати, укрытая верблюжьим одеялом, и гладила Мрака. Сегодня уже 5 апреля, а до 22 числа — дня нашего великого деяния — оставалось совсем немного. Мысль о том, что всё должно пройти идеально, не давала мне покоя.

— Маша выпросит у Жени транспортир Беллинсгаузена, — думала я, — в этом сомнений нет. Оля с Одином всё правильно начертят, а если что, Алеша поможет. Но вот источник энергии... Это наше слабое звено.

Мрак, мой чёрный мёртвый котик, лежал рядом, свернувшись клубком. Его холодная шерсть была успокаивающей, но даже его присутствие не могло полностью развеять мои тревоги.

— Марк, — прошептала я, — поднимай нашу тёмную армию. Пусть ищут все источники энергии в радиусе трёх километров от статуи Ленина. А я... я пойду спать. Ведь завтра снова в школу.

Мрак медленно поднял голову и посмотрел на меня своими светящимися глазами. Он понял мою просьбу и тихо мяукнул в знак согласия. Я знала, что он сделает всё, что в его силах.

Мы встретились с Женей Белоусовым на следующий день. Маша подготовилась к встрече, надев своё лучшее платье и взяв с собой книгу по истории, которую он мог бы заинтересовать.и обсудить возможность использования транспортира Беллинсгаузена в нашем ритуале. Мы нашли его в школьной библиотеке, где он сидел за столом и читал книгу.

— Женя, — начала Маша, — мы знаем, что у тебя есть транспортир Беллинсгаузена. Мы хотим использовать его в нашем спектакле о революционных матросах Выстрел с Авроры. Ты не против?

Женя посмотрел на нас своими большими глазами и улыбнулся.

— Конечно, — сказал он. — Я могу вам его дать. Но будьте осторожны. Он очень старый и хрупкий.

— Мы будем осторожны, — обещала я. — И мы поможем тебе с твоим здоровьем. Ты должен поехать на курорт — в Кисловодск или Шахты.

Женя кивнул, и мы договорились встретиться на следующий день, чтобы забрать транспортир.

После того как Маша успешно договорилась с Женей Белоусовым о транспортире Беллинсгаузена, мы решили обсудить его личность. Оказалось, что Женя — не просто болезненный мальчик с любовью к истории, но и человек с весьма специфическими увлечениями.

— В душе он милый мальчик, — сказала Маша, обнимая банку с Алешей, — но у него есть свои слабости. Он очень любит эльфийскую музыку и... девичьи ножки, обтянутые нейлоном.

Мы засмеялись, но в её словах была доля правды. Женя действительно был необычным, и его увлечения делали его ещё более загадочным.

— Ну, что ж, — сказала я, — у каждого свои причуды. Главное, что он согласился нам помочь.

— Да, — согласилась Оля, поглаживая Одина. — Но мы должны быть осторожны, чтобы не задеть его чувства. Он всё-таки хороший мальчик.

Когда мы получили транспортир Беллинсгаузена, нас ждал неожиданный сюрприз. Оказалось, что этот артефакт был не только магически мощным, но и физически внушительным. Транспортир весил целых 10 килограммов, и его было не так просто переносить. Однако, к нашему облегчению, с ним сохранился специальный сундук для переноски — настоящий ковчег, который раньше носили два юнги.

— Ну что ж, — сказала Маша, обнимая банку с Алешей, — теперь у нас есть не только транспортир, но и его ковчег. Это как будто судьба нам подмигнула.

— Да, — согласилась Оля, поглаживая Одина. — Но теперь нам нужно решить, как мы будем его переносить. Двух юнг у нас нет.

— Мы справимся, — уверенно сказала я. — Мы же не хуже каких-то юнг. Давайте распределим нагрузку.

Мы решили, что будем переносить ковчег по очереди. Каждая из нас должна была нести его определённое расстояние, чтобы никто не переутомился. Мы также договорились, что будем делать частые остановки, чтобы отдохнуть и проверить, всё ли в порядке с транспортиром.

— Мы должны быть осторожны, — предупредила Света, поглаживая свою лампу Кенотрон. — Транспортир очень старый и хрупкий. Мы не можем его повредить.

— Но мы должны попробовать, — сказала я. — Мы не можем просто оставить всё как есть.

Когда мы обсуждали, как будем переносить ковчег с транспортиром Беллинсгаузена, Маша вдруг задумчиво произнесла:

— Юнги... это так романтично. У них гюйсы, фланельки и очень интересные брюки.

Мы засмеялись, но в её словах была доля правды. Юнги действительно были символом романтики и приключений. Их форма, с гюйсами, фланельками и широкими брюками, вызывала ощущение чего-то далёкого и загадочного.

— Да, — согласилась Оля, поглаживая Одина. — Юнги — это как будто из другой эпохи. Они напоминают о временах, когда море было полным тайн и опасностей.

— Но мы не юнги, — напомнила Света, поглаживая свою лампу Кенотрон. — У нас есть свои задачи, и мы должны сосредоточиться на них.

— Да, — сказала я. — Но мы можем взять что-то от их духа. Мы тоже идём на риск, чтобы достичь своей цели.

Мы начали переноску ковчега, используя наши магические артефакты для поддержки. Мрак, мой черный мертвый котик, шёл рядом со мной, а Один летал над нами, наблюдая за процессом. Каждая из нас несла его по очереди, и мы делали частые остановки, чтобы отдохнуть и проверить, всё ли в порядке с транспортиром.

— Мы должны быть осторожны, — предупредила Света. — Транспортир очень старый и хрупкий. Мы не можем его повредить.

— Но мы должны попробовать, — сказала я. — Мы не можем просто оставить всё как есть.

Когда мы обсуждали романтику юнг, Оля, как всегда, добавила свою изюминку в разговор. Она задумчиво произнесла:

— Брюки-клёш... а в кармане — финский нож.

Мы засмеялись, но в её словах была доля правды. Юнги действительно были готовы ко всему, и финский нож в кармане был символом их готовности к любым неожиданностям.

— Да, — согласилась Маша, обнимая банку с Алешей. — Юнги — это не только романтика, но и практичность. Они всегда готовы к действию.

Глава 5. Наследие секретного академика

Мы со Светой стояли у школьного крыльца, обсуждая нашу главную проблему — где найти достаточно мощный источник энергии для ритуала Коши. Света, как всегда, была вся в своих схемах и расчетах, а я нервно гладила Мрака, который свернулся у меня на руках и хрипел что-то вроде совета.

— Кенотрон, конечно, мощный, — говорила Света, поправляя на лбу очки консервы, — но для такого ритуала нужно что-то большее. Что-то вроде ядерного реактора, или хотя бы школьного трансформатора, но его вчера Артём с его светлой командой испортили. Опять их "святая война" против тёмной магии.

— Может, Алёша поможет? — предложила я, но Света только фыркнула.

— Алёша — это гомункул, а не батарейка. Ему и так тяжело в своей банке с чайным грибом. Нет, нужно что-то другое.

Мы замолчали, погрузившись в раздумья. В этот момент к нам подошёл дворник Соломон Моисеевич Персиковский. Он был, как всегда, в своём элегантной модной дубленке и с метлой в руках, но сегодня на шее у него висел крупный золотой магендовид , а в руках он держал потрёпанную книгу на иврите.

— Девочки, — начал он, — я слышал, вы ищете источник энергии. Может, я могу помочь?

Мы переглянулись. Соломон Моисеевич был для нас загадкой. С одной стороны, он был просто дворником, который каждый день подметал школьный двор. С другой — ходили слухи, что он когда-то был золотым медалистом и секретным физиком, работавшим в каком-то "почтовом ящике". Но потом он разочаровался в науке и ушёл в иудаизм. Теперь он изучал Тору и иврит в подпольной ешиве и мечтал уехать в Израиль, в Иерусалим.

— Соломон Моисеевич, — осторожно начала я, — вы же знаете, что мы занимаемся... ну, не совсем обычной наукой.

Он улыбнулся, и его глаза блеснули.

— Таня, я знаю, что вы занимаетесь магией. И я знаю, что вы ищете источник энергии для своего ритуала. Я могу вам помочь, но только если вы пообещаете, что будете использовать эту силу с умом.

— А вы разве не против магии? — спросила Света, настороженно глядя на него.

— Я против глупости, — ответил он. — А магия, как и наука, может быть и добром, и злом. Всё зависит от того, кто её использует. Я сам когда-то верил, что наука спасёт мир, но потом понял, что без мудрости и веры она бессильна. Теперь я изучаю Тору и ищу истину в словах Всевышнего.

— И как вы можете нам помочь? — спросила я.

— У меня есть кое-что, — сказал он, загадочно улыбаясь. — Когда-то, в мои "почтовые" времена, я работал над проектом, который мог бы стать вечным источником энергии. Но проект закрыли, а я ушёл. Однако кое-что я сохранил это мои воспоминания. Попробую что нибудь вспомнить из прошлой жизни. Вы должны пообещать, что будете использовать эту силу только для добрых дел. И что вы не забудете, что магия — это не только сила, но и ответственность.

— Обещаем, — хором сказали мы.

Соломон Моисеевич, несмотря на свою профессию дворника, выглядел так, будто вот-вот отправится на светский приём. Его дублёнка, слегка потрёпанная, но явно дорогая, сидела на нём с каким-то небрежным шиком. Тёмно-синие джинсы Levi’s идеально подчёркивали его стройную фигуру, а из кармана выглядывала пачка сигарет Marlboro. Он затянулся, выпустив клуб дыма, который смешался с ароматом его дорогого одеколона. От него также слегка пахло шотландским виски — не настолько, чтобы это бросалось в глаза, но достаточно, чтобы понять: Соломон Моисеевич явно не из тех, кто живёт скучной жизнью. Он выглядел так, будто только что сошёл с обложки журнала "Советский денди".

Соломон Моисеевич, или, как он сам себя иногда называл, Моисей Соломонович, был не просто дворником. Он был настоящим диссидентом, живущим в своём собственном мире, где советская власть была главным врагом, а импортный радиоприёмник "Грюндик" — окном в свободный мир. Его домик за школой был завален книгами самиздата, а на полках стояли потрёпанные томики Солженицына, которые он цитировал с таким пафосом, будто читал проповедь в подпольной синагоге.

Когда мы с Светой пришли к нему вечером, он сидел за столом, на котором стоял его верный "Грюндик". Из динамика доносился глуховатый голос диктора "Голоса Америки", рассказывающего о последних новостях из-за железного занавеса. Соломон Моисеевич курил Marlboro, попивая шотландский виски из старого гранёного стакана, и время от времени вставлял свои комментарии:

— Вот видите, девочки, — говорил он, — опять эти советы врут. На "Голосе Америки" сказали, что у них в магазинах пусто, а у нас, мол, изобилие. Ха! Я вам больше скажу: у них там колбаса по два доллара, но она есть! А у нас — по два рубля, но её нет!

Он затянулся сигаретой, выпустил дым и переключил радиоприёмник на "Немецкую волну". Из динамика полилась немецкая речь, которую он, судя по всему, понимал, потому что время от времени кивал и бормотал что-то вроде: "Ja, ja, genau..."

Соломон Моисеевич улыбнулся, и его глаза блеснули. От него пахло дорогим одеколоном и шотландским виски, что делало его ещё более загадочным.

— А это, — сказал он, переключая на "Радио Ереван", — моя любимая станция. Тут хоть юмор есть. Не то что ваши советские газеты, где даже анекдоты несмешные.

Мы с Светой переглянулись. Соломон Моисеевич был настоящим персонажем. Его домик был наполнен не только книгами и радиоприёмниками, но и какими-то странными блокнотами с бесконечными рядами цифр. Часто мы видели , как одев черные наушники Соломон Моисеевич быстро работал телеграфным ключем посылая сводку погоды своим друзьям радиолюбителем коротковолновикам. потом торопливо сжигал листки в пепельнице он так любил чистоту и не любил мусор.

перед тем как отправить очередное послание он снимал с правой руки часы OMEGA Seamaster следил за секундной стрелкой он говорил что у него такая причуда завершать передачу за сорок пять секунд.

— Надеюсь следующий год встречать в Иерусалиме, — ответил он, закуривая новую сигарету. — тише девочки сейчас "Свобода" начнётся. Там сегодня будут рассказывать про Солженицына. Вы знаете, что он сказал про советскую власть? "Жить не по лжи!" — вот это слова!

А его творческий метод ? Не какой то там социалистический реализм !

Это гениальный писатель отбросил убогие факты и скучные исторические источники.В СССР его слово было задушено цензурой и поэтому он писал рассказы такие короткие , что всем образованным людям было понятно что этому писателю есть что сказать.А теперь в свободном Вермонте Александр Исаевич разработал метод минимально годного контента и каждая его новая книга в два раза больше предыдущей.Он взял с полки заветный томик.

—Вот смотрите Архипелаг ГУЛАГ, толстая солидная книга! Издательство Посев, не какой то там убогий ЛЕНИЗДАТ.Вот что делает свобода слова и частная инициатива! Ну и волшебная рука рынка конечно!

Он был странным, но, возможно, именно таким людям, как он, удавалось сохранить в себе что-то настоящее в этом мире иллюзий.

Соломон Моисеевич, сидя за своим столом, с изяществом, достойным голливудского актёра, прикурил очередную сигарету Marlboro от золотой зажигалки Ronson. Пламя на мгновение осветило его лицо, подчеркнув высокие скулы и глубокие, немного усталые глаза. Он откинул со лба прядь тёмных длинных волос — его модная, чуть растрёпанная причёска и аккуратная бородка делали его похожим на библейского патриарха, который вдруг решил сменить пустыню на советскую реальность и облачиться в дублёнку и джинсы Levi’s.

— Девочки, — начал он, выпуская клуб дыма и поправляя волосы, — вы знаете, что самое главное в жизни? Это не социализм, не магия и даже не наука. Это свобода. Свобода мысли, свобода слова, свобода быть тем, кто ты есть. А что нам даёт советская власть? Очереди, цензуру и пустые обещания.

Он говорил это с таким пафосом, будто выступал перед толпой диссидентов на Красной площади. Его голос был низким и немного хрипловатым от сигарет, но в нём чувствовалась сила убеждения. Соломон Моисеевич явно был человеком, который знал, о чём говорит, и не боялся это высказывать.

— Вот, например, Солженицын, — продолжал он, беря в руки потрёпанный томик. — Он писал правду. А что ему за это было? Лагеря, изгнание, клеймо врага народа. Но он не сломался. Потому что знал: правда важнее всего.

Он отхлебнул виски из стакана, поставил его на стол и снова затянулся сигаретой. Его движения были плавными и уверенными, как у человека, который давно привык к своему образу жизни и не собирается его менять.

— А эта книга, — сказал он, указывая на заветный томик Архипелага ГУЛАГ, который мы держали в руках, — это не просто источник энергии. Это символ. Символ того, что даже в этом мире лжи и иллюзий можно найти что-то настоящее. Но помните: сила — это ответственность. Не уподобляйтесь тем, кто использует её ради власти или наживы.

Мы с Светой кивнули, понимая, что его слова — это не просто философские размышления, а предупреждение. Соломон Моисеевич был человеком, который прошёл через многое, и его опыт был для нас ценнее любых учебников.

Несмотря на его антисоветские взгляды, мы дружили с Соломоном Моисеевичем. Он был для нас не просто дворником, а чем-то вроде мудрого наставника, который угощал нас печеньем и вкуснейшим кофе, который сам варил на турке на маленьком примусе прямо в своей дворницкой. Там, среди веников, метел и старых радиодеталей, всегда царила особая атмосфера. На полке стоял его верный "Грюндик", из которого лилась эльфийская музыка — мелодичная, загадочная и немного грустная. Незнакомый баритон пел о далёких землях, о звёздах, о вечном пути, и его голос, словно колдовство, завораживал.

— Это, девочки, — говорил Соломон, наливая нам кофе в старые фарфоровые чашки, — настоящая музыка. Не то, что ваши советские эстрадные певцы с их "Калинкой-малинкой". Эльфийская музыка — это про душу. Про то, что мир гораздо больше, чем кажется.

Мы сидели на старых деревянных ящиках, слушали музыку и пили кофе, который был настолько ароматным, что казалось, будто он сварен из каких-то волшебных зёрен. Соломон Моисеевич рассказывал нам истории из своей жизни — о том, как он работал в "почтовом ящике", как разочаровался в науке и начал искать истину в вере предков. Его рассказы были полны юмора и мудрости, и мы слушали их, затаив дыхание.

— А знаете, почему я ушёл из науки? — спрашивал он, закуривая очередную Marlboro. — Потому что понял: наука без морали — это как радиоприёмник без антенны. Шумит, но ничего не ловит. А в Торе, в иудаизме, есть ответы на все вопросы. Ну, или почти на все.

Иногда он включал "Радио Ереван" и смеялся над их анекдотами, которые были настолько тонкими, что мы не всегда понимали их с первого раза. Но Соломон Моисеевич всегда объяснял, почему это смешно, и тогда мы смеялись вместе с ним.

— Вот, например, — говорил он, — спрашивают на "Радио Ереван": "Правда ли, что в СССР все равны?" А они отвечают: "Да, правда. Все равны. Но некоторые равнее". Понимаете? Это про нашу жизнь.

Мы с Светой смеялись, а Мрак, свернувшись у меня на коленях, и в его остекленевшими взгляде читалось что-то вроде: "Ну, этот Соломон — точно не просто дворник".

Но больше всего нам нравилось, когда Соломон Моисеевич включал эльфийскую музыку. Баритон пел о далёких землях, о звёздах, о вечном пути, и его голос, словно колдовство, завораживал. "Очень долог путь до Типперери, — пел он, — и это ещё не конец". Мы не знали, где находится Типперери, но звучало это так, будто это место, куда все мечтают попасть, но до которого мало кто доходит.

— Типперери, — говорил Соломон, — это не просто место. Это состояние души. Это то, к чему мы все стремимся, но не всегда находим. Но главное — идти. Даже если путь долог.

Мы слушали его, пили кофе и чувствовали, что в этом маленьком мире, среди веников и радиоприёмников, есть что-то настоящее. Что-то, что делает жизнь чуть более волшебной.

А потом мы уходили,думая о том, что Соломон Моисеевич — это не просто дворник. Это человек, который знает, что такое настоящая магия. И, возможно, именно он поможет нам найти наш путь до Типперери . Ну, или хотя бы до школьного спортзала, где нас ждут пни и спиленные деревья.

Света, как самый практичный член нашей команды, иногда приносила Соломону Моисеевичу батарейки для его прожорливого радиоприёмника "Грюндик". Этот аппарат, казалось, поглощал энергию с ненасытностью голодного зверя, но без него дворницкая теряла свою магию — ведь именно из "Грюндика" лились эльфийские мелодии и голоса "Голоса Америки", "Свободы" и "Радио Ереван". Соломон Моисеевич всегда благодарил Свету с той же торжественностью, с какой принимал дипломатические дары, а потом сразу же вставлял батарейки и включал какую-нибудь передачу, чтобы проверить, как работает приёмник.

Мы с Мраком, в свою очередь, приносили Соломону кошерные сардельки с Кузнечного рынка. Он обожал их. Как только мы переступали порог дворницкой, он уже тянул руки к пакету, его глаза загорались, и он начинал рассказывать, как в детстве его бабушка готовила такие же сардельки, но, конечно, "всё было лучше до революции".

— Вот это настоящая еда, — говорил он, разворачивая сардельки и тут же откусывая кусочек. — Не то, что ваши советские сосиски, которые на вкус как картон. Спасибо, Таня, спасибо, Мрак. Вы — настоящие друзья.

Мрак, конечно, не мог ответить, но он хрипел что-то вроде: "Ну, сардельки — это святое". Ну, или что-то в этом роде.

Соломон Моисеевич часто обещал угостить нас настоящим хумусом, но, к сожалению, ему вечно не хватало каких-то ингредиентов.

— Вот если бы не эта советская власть, — вздыхал он, — я бы давно уже приготовил вам хумус, как в Иерусалиме. Но где тут найти тахини? Или хороший оливковый масло? Всё, что есть в магазинах, — это подделка. Советы даже хумус испортили!

И тут же он начинал ругать советскую власть, цитируя своих любимых поэтов: Мандельштама, Пастернака и Бродского.

— "Мы живем, под собою не чуя страны", — декламировал он, размахивая сарделькой. — Мандельштам знал, о чём писал. А Бродский? "Я входил вместо дикого зверя в клетку". Это про нас, про всех, кто живёт в этой стране. Мы все в клетке, девочки. Но я верю, что однажды вырвусь. Уеду в Иерусалим, буду есть настоящий хумус и слушать "Голос Америки" без помех.

Мы слушали его, пили кофе и чувствовали, что в его словах есть что-то большее, чем просто жалобы. Это была философия человека, который видел мир глубже, чем другие, и не боялся говорить об этом.

Иногда, когда он особенно увлекался, он доставал свои потрёпанные томики стихов и читал нам вслух. Его голос, низкий и немного хрипловатый от сигарет, наполнял дворницкую особой магией. Мы слушали, затаив дыхание, и даже Мрак, казалось, внимал каждому слову.

— Вот, например, Пастернак, — говорил он, листая страницы. — "Во всём мне хочется дойти до самой сути". Это про жизнь, девочки. Про то, что нельзя останавливаться на поверхности. Надо искать суть. Как в магии, как в науке, как в вере.

Мы с Светой кивали, понимая, что его слова — это не просто поэзия, а руководство к действию. Соломон Моисеевич был для нас не просто дворником, а учителем, который показывал, что мир гораздо больше, чем кажется.

А потом он снова включал "Грюндик", и из динамика лилась эльфийская музыка. Баритон пел о долгом пути до Типперери, и мы чувствовали, что где-то там, за горизонтом, есть место, где всё возможно. Где есть настоящий хумус, где нет очередей за колбасой, где можно быть свободным.

И мы верили, что однажды найдём этот путь. Ну, или хотя бы закончим наш ритуал Коши и уберём пни со школьной спортплощадки. А пока мы пили кофе, ели сардельки и слушали Соломона Моисеевича, который, несмотря на все свои жалобы, был для нас источником вдохновения. И, возможно, именно он был тем самым проводником, который однажды приведёт нас до Типперери. Ну, или хотя бы до Иерусалима.

Соломон Моисеевич, когда был физиком, работал над проблемами токов сверхвысокой частоты (СВЧ) и занимался радиолокацией. Но сейчас он говорил об этом с горечью и раскаянием. Сидя в своей дворницкой, среди старых радиодеталей и книг, он часто вспоминал те годы, качая головой и затягиваясь Marlboro.

— Девочки, — говорил он, выпуская клуб дыма, — я тогда думал, что служу прогрессу. Что СВЧ и радиолокация — это будущее. Но теперь я понимаю: я был слеп. Эти технологии используют не для того, чтобы помогать людям, а чтобы угнетать их. СВЧ — это не только микроволновки, которые греют чай. Это ещё и оружие, которое подавляет свободную волю. А радиолокация? Она не только помогает самолётам летать. Она следит за каждым шагом, не даёт людям дышать свободно.

Он говорил это с такой страстью, что казалось, будто он кается не только перед нами, но и перед всем миром. Его глаза, обычно полные иронии, в такие моменты становились серьёзными и печальными.

— А знаете, почему в СССР нет эльфийских сладостей? — продолжал он, размахивая сигаретой. — Потому что советы боятся всего, что приходит с Запада. Шоколадные батончики Snickers? Конфеты Raffaello? Это не просто сладости, девочки. Это символы свободы, гуманизма и демократии. А советы не хотят, чтобы люди знали, что такое настоящая жизнь. Они хотят, чтобы мы ели свои "космические" конфеты и думали, что это вершина кулинарного искусства. Ха!

Мы с Светой слушали его, пили кофе и ели кошерные сардельки, которые принесли с Кузнечного рынка. Соломон Моисеевич, несмотря на всё своё раскаяние, был для нас не просто дворником, а человеком, который видел мир таким, какой он есть, и не боялся говорить об этом.

— Вот, например, — говорил он, — в Америке есть Snickers. Там человек может пойти в магазин, купить батончик и почувствовать себя счастливым. А у нас? У нас даже колбасу купить проблема. И это не случайность, девочки. Это система. Система, которая держит людей в узде.

Иногда он доставал свои старые записи и показывал нам схемы, которые когда-то разрабатывал. Его глаза загорались, когда он объяснял, как работают СВЧ и радиолокация, но потом он снова хмурился и говорил:

— Я был глуп. Я думал, что служу науке, а на самом деле служил системе. Но теперь я понял: настоящая наука — это не технологии, а свобода. Свобода мысли, свобода слова, свобода быть собой.

Мы с Светой кивали, понимая, что его слова — это не просто философия, а жизненная позиция. Соломон Моисеевич был для нас примером того, как можно изменить свою жизнь, даже если она кажется безнадёжной.

— А знаете, что самое обидное? — говорил он, закуривая новую сигарету. — Что из-за радиолокации и СВЧ мы не можем принести на крыльях огромных самолётов идеалы гуманизма и демократии. Эти технологии используют, чтобы следить за нами, чтобы не дать нам дышать свободно. Но я верю, что однажды всё изменится. Что мы сможем есть Snickers и Raffaello, слушать эльфийскую музыку и жить так, как хотим.

Мы слушали его, пили кофе и чувствовали, что в его словах есть что-то большее, чем просто жалобы. Это была вера в то, что мир может быть лучше. И, возможно, именно он, Соломон Моисеевич, однажды поможет нам найти путь к этому миру. Ну, или хотя бы до школьного спортзала, где нас ждут пни и спиленные деревья.

А Мрак, как всегда, хрипел что-то вроде: "Ну, Snickers — это, конечно, круто, но сардельки — это святое". Ну, или что-то в этом роде.

Директриса нашей школы, Мнемозина, хотя и была членом партии, в душе оказалась доброй женщиной. Именно она взяла Соломона Моисеевича на работу, несмотря на его антисоветские взгляды и не самый удобный характер. Теперь он мог подметать осенние листья у школы, убирать снег зимой и жить в уютной дворницкой, которая стала для него не только домом, но и убежищем от мира, который он так часто критиковал.

Мы с друзьями часто заходили к нему, чтобы выпить кофе, послушать эльфийскую музыку и обсудить последние новости. Но однажды тема разговора стала особенно острой: на нашей спортивной площадке по приказу роно спилили чудесные тополя. Теперь вместо высоких, стройных деревьев там торчали безобразные пеньки и стволы, которые выглядели как раны на теле земли.

— Это просто варварство, — говорил Соломон Моисеевич, размахивая метлой, как будто это было оружие в борьбе за справедливость. — Как можно было спиливать такие деревья? Тополя — это же легкие города! Они очищают воздух, дают тень, украшают пейзаж. А теперь что? Пеньки и пустота. Это не просто глупость, это преступление против природы!

Он говорил это с такой страстью, что казалось, будто он готов пойти в районо и устроить там скандал. Его глаза горели, а бородка вздрагивала от возмущения.

— И знаете, кто виноват? — продолжал он, закуривая Marlboro. — Советская власть. Они думают только о своих планах и отчётах. Им всё равно, что будет с природой, с людьми, с будущим. Главное — выполнить план и отчитаться перед начальством. Ха!

Мы с Светой и Мраком слушали его, кивая. Нам тоже было жаль тополя. Мы помнили, как летом под их тенью можно было спрятаться от солнца, а осенью — играть в листьях. Теперь всё это было уничтожено.

— Вот, например, — говорил Соломон Моисеевич, — в Израиле такого бы не допустили. Там ценят природу. Там понимают, что деревья — это не просто растения, это часть жизни. А у нас? У нас всё решают чиновники, которые, может, и не видели ни одного дерева в жизни, кроме как на картинке.

Он снова затянулся сигаретой и выпустил клуб дыма, который медленно растворялся в воздухе, как будто символизируя исчезновение тех самых тополей.

— Но знаете, что самое обидное? — продолжал он. — Что мы ничего не можем с этим поделать. Мы можем только ругаться, жаловаться и пить кофе. Но я верю, что однажды всё изменится. Что люди поймут, как важно беречь природу, и перестанут слушать тех, кто думает только о своих интересах.

Мы с Светой кивали, понимая, что его слова — это не просто жалобы, а призыв к действию. Может, мы не можем вернуть тополя, но мы можем хотя бы попытаться сделать мир вокруг себя лучше.

— А пока, — сказал Соломон Моисеевич, — давайте хотя бы уберём эти пеньки. Может, посадим что-то новое. Не тополя, конечно, но хотя бы кусты или цветы. Чтобы хоть немного вернуть красоту.

Мы согласились. И, возможно, это был первый шаг к тому, чтобы изменить что-то в этом мире. Ну, или хотя бы в нашей школе.А Мрак, как всегда, хрипел что-то вроде: "Ну, пеньки — это, конечно, плохо, но зато теперь есть где коту погреться на солнце".

—А вы заметили девочки что у нас теперь в столовой нету мышей крыс и тараканов а все потому что экология плохая.

Я знала что причина этого наши дерзкие опыты с Верой Павловной с красной ртутью при которых произошло несколько случайных утечек например мой мертвый котик Мрак как то выронил литровую банку фосгена с окна лаборантской во двор .Я решила благоразумно промолчать чтобы не огорчать

Соломон Моисеевича, ведь он так нелюбил когда мусорят .

Соломон Моисеевич, задумчиво затянулся своей Marlboro и выпустил клуб дыма, который медленно поплыл вверх, словно пытаясь найти ответ на ваш вопрос. Его глаза, обычно полные сарказма, на мгновение стали серьёзными.

— Девочки, — начал он, поправляя кипу на голове, — вы правы. В столовой действительно нет мышей, крыс и тараканов. Но это не потому, что экология плохая. Это потому, что даже вредители не выдерживают советской кухни. Ха!

Он рассмеялся, но потом снова стал серьёзным.

— Шутки шутками, но вы правы. Экология у нас действительно плохая. Воздух загрязнён, вода не всегда чистая, а почва... ну, вы сами видите, что с ней происходит. Даже крысы и тараканы, которые, казалось бы, могут выжить в любых условиях, не выдерживают. Это тревожный знак, девочки. Очень тревожный.

Он задумчиво потянулся к своей турке, налил себе ещё кофе и продолжил:

— Вот, например, в Израиле такого нет. Там заботятся об экологии. Там понимают, что чистая вода, воздух и земля — это не просто слова, а основа жизни. А у нас? У нас всё идёт в утиль. Заводы дымят, реки загрязняются, а люди... люди просто привыкают. Но привыкать нельзя, девочки. Надо бороться. Хотя бы на своём уровне.

Мы с Светой слушали его, пили кофе и думали о том, что даже в таких мелочах, как отсутствие мышей в столовой, можно увидеть большую проблему. Может, Соломон Моисеевич прав: даже если мы не можем изменить всё, мы можем начать с малого.

— А знаете, что самое обидное? — добавил он, затушив сигарету. — Что те, кто должен заботиться об экологии, думают только о своих интересах. Им всё равно, что будет с природой, с людьми, с будущим. Главное — выполнить план и отчитаться перед начальством. Но я верю, что однажды всё изменится. Что люди поймут, как важно беречь природу, и перестанут слушать тех, кто думает только о своих интересах.

Мы с Светой кивали, понимая, что его слова — это не просто жалобы, а призыв к действию. Может, мы не можем изменить всю экологию, но мы можем хотя бы попытаться сделать мир вокруг себя лучше.

— А пока, — сказал Соломон Моисеевич, — давайте хотя бы не мусорить в школе и беречь то, что у нас есть. Может, если каждый начнёт с себя, что-то изменится.

Мы согласились. И, возможно, это был первый шаг к тому, чтобы изменить что-то в этом мире. Ну, или хотя бы в нашей школе.

А Мрак, как всегда, хрипел что-то вроде: "Ну, мышей нет — это, конечно, хорошо, но зато теперь некому доедать за нами котлеты". Ну, или что-то в этом роде.

Соломон Моисеевич, услышав ваши слова, прищурился и улыбнулся своей загадочной улыбкой, которая всегда означала, что он догадывается о чём-то большем. Он затянулся Marlboro, выпустил клуб дыма и посмотрел на вас с лёгким подозрением.

— Таня, — начал он, — я всегда знал, что ты не просто так молчишь. У тебя есть секрет. И, судя по твоему виду, этот секрет связан с тем, почему в нашей школе нет крыс и тараканов. Ну, рассказывай, что ты знаешь?

Вы смущённо опустили глаза, но Соломон Моисеевич не отступал. Его взгляд был настолько проницательным, что казалось, будто он видит вас насквозь.

— Ну, — начали вы, — дело в том, что... это всё Мрак. Он, ну... как бы это сказать... он не совсем обычный кот. Он же мёртвый, и, видимо, его... запах, или что-то вроде того, отпугивает всех вредителей. Крысы, тараканы — они просто не выдерживают его присутствия.

Соломон Моисеевич задумчиво кивнул, как будто это объяснение не стало для него неожиданностью. Он даже слегка улыбнулся.

— Ну что ж, — сказал он, — это вполне логично. Мёртвый кот, который отпугивает вредителей... Звучит как сюжет для какого-нибудь готического романа. Но, знаешь, Таня, это даже к лучшему. По крайней мере, в столовой теперь чисто. Хотя, конечно, это не решает проблему с экологией в целом.

Он затянулся сигаретой и выпустил дым, который медленно растворился в воздухе.

— Но знаешь, что самое интересное? — продолжил он. — Это то, что даже в таких мелочах, как отсутствие крыс, можно увидеть что-то большее. Может, твой Мрак — это не просто фамильяр, а символ. Символ того, что даже в самых тёмных и странных вещах можно найти пользу. Главное — смотреть глубже.

Мы с Светой слушали его, пили кофе и думали о том, что даже в таких странных вещах, как мёртвый кот, можно увидеть что-то важное. Может, Соломон Моисеевич прав: даже если мы не можем изменить всё, мы можем начать с малого.

— А знаешь, что самое обидное? — добавил он, затушив сигарету. — Что те, кто должен заботиться об экологии, думают только о своих интересах. Им всё равно, что будет с природой, с людьми, с будущим. Главное — выполнить план и отчитаться перед начальством. Но я верю, что однажды всё изменится. Что люди поймут, как важно беречь природу, и перестанут слушать тех, кто думает только о своих интересах.

А Мрак, как всегда, хрипел что-то вроде: "Ну, крыс нет — это, конечно, хорошо, но зато теперь некому доедать за нами котлеты". Ну, или что-то в этом роде.

— Девочки, еще одно,преступление советской власти — начал он, поправляя кипу на голове, — ваш стоматолог, Пётр Семёнович, конечно, прав. У детей нет кариеса, потому что у них нет эльфийских сладостей. Но знаете, что самое обидное? Это не повод для радости. Это повод для грусти. Потому что это значит, что наши дети лишены не только сладостей, но и маленьких радостей жизни. Snickers, Raffaello, шоколадные батончики — это ведь не просто еда. Это символы свободы, счастья, детства. А у нас? У нас дети едят "космические" конфеты Старт , сладкие плитки и думают, что это вершина кулинарного искусства. Ха!

Он затянулся сигаретой и продолжил:

— Но знаете, что самое страшное? Это то, что советская власть лишает людей не только сладостей, но и свободы. Вот, например, академик Сахаров. Вы слышали о нём? Это был великий учёный, который работал над термоядерной бомбой. Но потом он понял, что наука без морали — это путь к катастрофе. Он стал бороться за права человека, за свободу, за мир. И что ему за это было? Его объявили врагом народа, сослали в Горький, лишили всех наград. Но он не сломался. Он стал узником совести. И знаете, почему? Потому что он понимал: настоящая наука — это не только технологии, но и ответственность.

Мы с Светой слушали его, пили кофе и думали о том, как много в мире несправедливости. Соломон Моисеевич говорил с такой страстью, что казалось, будто он сам был свидетелем всех этих событий.

— А знаете, что самое обидное? — добавил он, затушив сигарету. — Что те, кто должен заботиться о людях, думают только о своих интересах. Им всё равно, что будет с природой, с людьми, с будущим. Главное — выполнить план и отчитаться перед начальством. Но я верю, что однажды всё изменится. Что люди поймут, как важно беречь природу, и перестанут слушать тех, кто думает только о своих интересах.

Неожиданно Соломон Моисеевич, замер на мгновение, словно его ударило током. Его глаза расширились, сигарета Marlboro застыла в воздухе, а изо рта медленно выплыл клуб дыма, как будто даже он был в шоке. Он откинул со лба прядь волос, поправил кипу и, наконец, заговорил, но его голос звучал уже не так уверенно, как обычно.

— Таня, — начал он, — сейчас я расскажу вам, о чём я даже думать боялся. На минус двенадцатом этаже НПО Ленинец находится ультракомпактный термоядерный реактор на жидком литии. Это революция в энергетике! Это то, что могло бы изменить весь мир! Но коммунисты... коммунисты скрывают это. Они боятся, что свободный мир узнает правду.

Он затянулся сигаретой, но его рука слегка дрожала. Видимо, ваши слова задели что-то глубоко внутри него.

— Я знал, что в "Ленинце" есть что-то важное, — продолжал он, — но чтобы настолько... Это наследие академика Сахарова! Его последнее творение! И они просто заперли это под землёй, как будто это какой-то секретный артефакт, а не технология, которая могла бы спасти мир от энергетического кризиса.

Он встал и начал ходить по дворницкой, размахивая руками. Его дублёнка развевалась, а джинсы Levi’s слегка шуршали при каждом шаге.

— Знаешь, что самое обидное? — спросил он, не дожидаясь ответа. — Что они не просто скрывают это от свободного мира. Они скрывают это от нас, от своих же людей! Они боятся, что если мы узнаем правду, то поймём, насколько они нас обманывают. Ведь если бы этот реактор был запущен, у нас бы не было проблем с электричеством, с отоплением, с экологией... Но нет, они предпочитают держать нас в темноте.

Он остановился, затушил сигарету и посмотрел на вас с серьёзным выражением лица.

— Таня, ты понимаешь, что это значит? Это значит, что у нас в руках может быть ключ к свободе. К настоящей свободе. Но чтобы это использовать, нужно быть осторожными. Очень осторожными. Коммунисты не простят, если кто-то узнает об этом.

Мы с Светой слушали его, пили кофе и думали о том, что даже в таких вещах, как секретный реактор, можно увидеть что-то большее. Может, Соломон Моисеевич прав: даже если мы не можем изменить всё, мы можем начать с малого.

— А знаешь, что самое интересное? — добавил он, снова закуривая. — Что даже в таком секрете, как этот реактор, можно увидеть надежду. Надежду на то, что однажды правда выйдет наружу. Что люди поймут, как их обманывали, и потребуют перемен. Но для этого нужно время. И, возможно, люди, которые не боятся идти против системы.

Мы с Светой кивали, понимая, что его слова — это не просто философия, а призыв к действию. Может, мы не можем изменить всю систему, но мы можем хотя бы попытаться сделать мир вокруг себя лучше.

Света робко спросила, застенчиво потупив глаза:

Ну пожалуйста ! Соломон Моисеевич, расскажите нам о секретном реакторе это очень интересно ведь мы интересуемся физикой и ходим в математический кружок…

Соломон Моисеевич, услышав ваш вопрос, задумчиво затянулся своей Marlboro и выпустил клуб дыма, который медленно поплыл вверх, словно пытаясь найти ответ на ваш вопрос. Его глаза, обычно полные сарказма, на мгновение стали серьёзными.

— Девочки, — начал он, поправляя кипу на голове, — вы правы. Это действительно интересно. Но знаете, что самое сложное в рассказе о секретном реакторе? Это то, что я сам знаю не всё. Я был физиком, работал в "Ленинце", но даже для нас, сотрудников, многое оставалось загадкой. Коммунисты любили секреты, как дети любят прятать конфеты. Но кое-что я всё-таки могу вам рассказать.

Он задумчиво потянулся к своей турке, налил себе ещё кофе и продолжил:

— Ультракомпактный термоядерный реактор на жидком литии — это не просто технология. Это мечта. Мечта о том, чтобы энергия была доступной, чистой и безопасной. Академик, который его создал, был гением. Он понимал, что будущее — за термоядерным синтезом, а не за углём или нефтью. Но, как это часто бывает, его идеи оказались слишком революционными для своего времени.

Он затянулся сигаретой и выпустил дым, который медленно растворился в воздухе.

— Реактор был спроектирован так, чтобы быть компактным. Очень компактным. Представьте: устройство размером с небольшой шкаф, которое может обеспечивать энергией целый город. И всё это на жидком литии — лёгком и эффективном топливе. Но, конечно, были и проблемы. Литий — это не самый стабильный элемент, и управлять реакцией было нелегко. Академик работал над этим годами, но... — он вздохнул, — его работа была засекречена, а сам он исчез при загадочных обстоятельствах.

Мы с Светой слушали его, затаив дыхание. Даже Мрак, казалось, притих, свернувшись у меня на коленях.

— На минус двенадцатом этаже, — продолжал Соломон Моисеевич, — реактор стоит как памятник. Памятник гению, который опередил своё время. Но он не работает. Его законсервировали, как будто боятся, что кто-то узнает о его существовании. А может, просто не знают, как его использовать. Ведь для этого нужны не только знания, но и смелость. Смелость идти против системы.

Он затушил сигарету и посмотрел на нас с серьёзным выражением лица.

— Девочки, вы интересуетесь физикой и математикой. Это хорошо. Но помните: наука — это не только формулы и эксперименты. Это ещё и ответственность. Ответственность за то, как вы используете свои знания. Академик понимал это. И я надеюсь, что вы тоже поймёте.

Мы с Светой кивали, понимая, что его слова — это не просто рассказ о реакторе, а урок. Урок о том, что даже самые великие открытия могут быть бесполезны, если их скрывать от мира.

— А знаете, что самое обидное? — добавил он, снова закуривая. — Что этот реактор мог бы изменить всё. Но вместо этого он пылится под землёй, как ненужная игрушка. И кто знает, может, однажды его снова запустят. Но для этого нужны люди, которые не боятся идти против системы.

—Соломон Моисеевич, я подняла руку можно вопрос как культурно образованному человеку а , вы слышали о големе ?

— Голем? — повторил он, как будто проверяя, правильно ли он услышал. — Конечно, я слышал о големе. Это же часть нашей, еврейской, традиции. Но, девочки, вы понимаете, о чём спрашиваете? Голем — это не просто легенда. Это нечто большее.

Он затянулся сигаретой, но его рука слегка дрожала. Видимо, ваши слова задели что-то глубоко внутри него.

— Голем, — начал он, — это существо, созданное из глины или земли, оживлённое с помощью магии и священных слов. Согласно легенде, его создал раввин Иегуда Лев бен Бецалель, известный как Махараль из Праги. Голем был создан для защиты еврейской общины от погромов. Но, как это часто бывает с такими созданиями, он вышел из-под контроля.

Мы с Светой слушали его, затаив дыхание. Даже Мрак, казалось, притих, свернувшись у меня на коленях.

— Голем, — продолжал Соломон Моисеевич, — это символ. Символ того, что даже самые благие намерения могут привести к катастрофе, если не быть осторожным. Он был создан для защиты, но стал угрозой. И в этом его трагедия.

Он затушил сигарету и посмотрел на нас с серьёзным выражением лица.

— Девочки, вы интересуетесь магией и наукой. Это хорошо. Но помните: сила — это не только возможность что-то создать, но и ответственность за то, что вы создали. Голем — это напоминание о том, что даже самые великие замыслы могут обернуться против своих создателей.

Мы с Светой кивали, понимая, что его слова — это не просто рассказ о големе, а урок. Урок о том, что даже самые великие открытия могут быть опасны, если их использовать бездумно.

— А знаете, что самое интересное? — добавил он, снова закуривая. — Что голем — это не просто легенда. В Праге до сих пор показывают чердак синагоги, где, якобы, до сих пор лежит тело голема. Кто знает, может, это правда. А может, просто красивая история. Но в любом случае, это напоминание о том, что сила — это не только дар, но и испытание.

Мы с Светой слушали его, пили кофе и думали о том, что даже в таких вещах, как голем, можно увидеть что-то большее. Может, Соломон Моисеевич прав: даже если мы не можем изменить всё, мы можем хотя бы попытаться сделать что то маленькое.

Света с невинным видом спросила:

— А можно ли оживить в принципе бронзовую статую?

— Оживить бронзовую статую? — повторил он, как будто проверяя, правильно ли он услышал. — Девочки, вы задаёте очень сложный вопрос. Но, знаете, в магии, как и в науке, нет ничего невозможного. Вопрос только в том, как это сделать и какие последствия это может иметь.

Он задумчиво потянулся к своей турке, налил себе ещё кофе и продолжил:

— Бронзовая статуя — это не просто кусок металла. Это форма, которая уже имеет определённую структуру и энергию. Если подойти к этому с умом, то, теоретически, её можно оживить. Но для этого нужно несколько вещей.

Он затянулся сигаретой и выпустил дым, который медленно растворился в воздухе.

— Во-первых, — начал он, — нужен мощный источник энергии. Например, тот реактор академика о , котором я вам рассказал. Он может генерировать достаточно энергии для такого ритуала. Во-вторых, нужно точное заклинание, которое свяжет энергию с формой статуи. И, в-третьих, нужно быть готовым к последствиям. Оживлённая статуя — это не просто механизм. Это существо, которое может иметь свою волю.

Мы с Светой слушали его, затаив дыхание. Даже Мрак, казалось, притих, свернувшись у меня на коленях.

— В истории есть примеры, — продолжал Соломон Моисеевич, — когда статуи оживали. Например, в древнегреческих мифах есть рассказы о том, как боги оживляли статуи. Но это всегда было связано с большой силой и большими рисками.

Он затушил сигарету и посмотрел на нас с серьёзным выражением лица.

— Девочки, вы интересуетесь магией и наукой. Это хорошо. Но помните: сила — это не только возможность что-то создать, но и ответственность за то, что вы создали. Оживлённая статуя — это не просто игрушка. Это существо, которое может иметь свою волю и свои желания.

— А знаете, что самое интересное? — добавил он, снова закуривая. — Что оживлённая статуя может стать как защитником, так и угрозой. Всё зависит от того, как вы её создадите и как будете с ней обращаться. Но я верю, что если подойти к этому с умом, то можно достичь великих результатов.

Мы с Светой слушали его, пили кофе и думали о том, что даже в таких вещах, как оживление статуи, можно увидеть что-то большее. Может, Соломон Моисеевич прав: даже если мы не можем изменить всё, мы можем хотя бы попытаться сделать мир вокруг себя лучше.

—А где же находится в Ленинграде нпо ленинец не около ли метро московской за статуей Ленина ?— спросила моя подруга поправляя на лбу очки консервы.

— НПО "Ленинец"? — повторил он, как будто проверяя, правильно ли он услышал. — Девочки, вы задаёте очень сложный вопрос. Но, знаете, в Ленинграде много мест, которые связаны с наукой и технологиями. И да, НПО "Ленинец" действительно находится недалеко от метро Московская, за статуей Ленина.

Он задумчиво потянулся к своей турке, налил себе ещё кофе и продолжил:

— НПО "Ленинец" — это место, где когда-то работали лучшие умы нашей страны. Там разрабатывались передовые технологии, которые, к сожалению, часто оставались засекреченными. И да, это место находится недалеко от метро Московская, за статуей Ленина. Но, девочки, вы должны понимать, что это не просто здание. Это символ. Символ того, что даже в самых сложных условиях можно создавать что-то великое.

Он затянулся сигаретой и выпустил дым, который медленно растворился в воздухе.

— Когда я работал там, — начал он, — мы мечтали о том, чтобы наши разработки изменили мир. Но, как это часто бывает, многие из них так и остались засекреченными. И теперь НПО "Ленинец" — это не только место, где работают учёные, но и напоминание о том, что даже самые великие идеи могут быть похоронены под грифом "секретно".

Мы с Светой слушали его, затаив дыхание. Даже Мрак, казалось, притих, свернувшись у меня на коленях.

— Но знаете, что самое интересное? — добавил он, снова закуривая. — Что даже в таких местах, как НПО "Ленинец", можно найти вдохновение. Ведь именно там, за статуей Ленина, скрываются истории о людях, которые не боялись мечтать и создавать что-то новое.

— Реактор академика Сахарова! Я помню как мы обсуждали это вопрос с коллегами в курилке .Он задумчиво потянулся к своей турке, налил себе ещё кофе и продолжил:

По слухам там есть большая зелёная кнопка. И если её нажать, то через десять минут литий расплавится, и начнётся термоядерная реакция синтеза. Загорится маленькое солнце в магнитном поле. Но, девочки, вы должны понимать, что это не просто эксперимент. Это игра с огнём. Игра, которая может закончиться катастрофой.

Он затянулся сигаретой и выпустил дым, который медленно растворился в воздухе.

— Академик Сахаров, — начал он, — был гением. Но даже он не успел разработать принципы выключения такого реактора. Он оставил только наброски: красная кнопка с надписью "Выкл." Но это не точно. И теперь учёные спорят, что будет, если реактор запустят.

Мы с Светой слушали его, затаив дыхание. Даже Мрак, казалось, притих, свернувшись у меня на коленях.

— Одни говорят, — продолжал Соломон Моисеевич, — что реактор сам через пару часов перестанет работать. Другие считают, что если его выключить, то маленькое солнце вступит в самоподдерживающуюся реакцию синтеза, выпадет из магнитных захватов и упадет на пол. Прожжёт его и будет падать до центра Земли. Третьи считают, что всё закончится термоядерным взрывом около десяти килотонн. А четвёртые — что возникнет небольшая черная дыра размером с мячик для пинг-понга.

Он затушил сигарету и посмотрел на нас с серьёзным выражением лица.

— Девочки, вы интересуетесь магией и наукой. Это хорошо. Но помните: сила — это не только возможность что-то создать, но и ответственность за то, что вы создали. Реактор академика Сахарова — это не просто эксперимент. Это игра с огнём, которая может закончиться катастрофой.

Мы с Светой кивали, понимая, что его слова — это не просто рассказ о реакторе, а урок. Урок о том, что даже самые великие открытия могут быть опасны, если их использовать бездумно.

— А знаете, что самое интересное? — добавил он, снова закуривая. — Что даже в таких вещах, как реактор академика Сахарова, можно найти вдохновение. Ведь именно там, на минус двенадцатом этаже, скрываются истории о людях, которые не боялись мечтать и создавать что-то новое.

Мы с Светой слушали его, пили кофе и думали о том, что даже в таких вещах, как реактор академика Сахарова, можно увидеть что-то большее. Может, Соломон Моисеевич прав: даже если мы не можем изменить всё, мы можем хотя бы попытаться сделать мир вокруг себя лучше.

Света продолжала изводить дворника как бы невинными наводящими вопросами.

— А реактор охраняется? спросила она ? настоящий маг манипулятор прям как наша Маша. только Маша бы сейчас трогательно захлопала ресницами а Света густо покраснела.

—Да там есть один прапорщик.

— Степан, — начал он, поправляя кипу на голове, — это, конечно, человек из КГБ но это скрывают. Два метра десять сантиметров, сто пятьдесят килограмм, сапоги сорок девятого размера, подбитые магнитами из неодимового сплава... Это не человек, это ходячая крепость. И, конечно, он читает только "Красную звезду" и мечтает поймать английского шпиона. Типичный продукт системы.

Он задумчиво потянулся к своей книжной полке взял с нее небольшой морской кортик и стал его теребить в руках, ножны его были изящно позолочены их украшала лаконичная гравировка “HMS Resolution”.Вообще в дворницкой было много забавных вещиц.

— Я пытался научить его играть в шахматы, но, как вы правильно заметили, это дикарь. Он смотрел на доску, как будто это была карта военных действий, и всё время спрашивал, почему пешки не могут стрелять. Когда я объяснил, что это игра стратегии и ума, он просто фыркнул и сказал: "Ум — это для слабаков. Сила — вот что главное".

Он затянулся сигаретой и выпустил дым, который медленно растворился в воздухе.

— А знаете, что самое забавное? — добавил он, снова закуривая. — Что он действительно верит, что английские шпионы прячутся за каждым углом. Он даже магниты в сапоги вставил, чтобы, как он говорит, "ловить шпионские жучки". Ну, или что-то в этом роде. Я, честно говоря, не стал уточнять.

Мы с Светой слушали его, затаив дыхание. Даже Мрак, казалось, притих, свернувшись у меня на коленях.

— Девочки, — сказал Соломон Моисеевич, — вы должны понимать, что такие, как прапорщик Степан, — это продукт системы. Системы, которая ценит силу больше, чем ум, и которая учит людей видеть врагов там, где их нет. Но, знаете, что самое интересное? Даже в таких, как он, можно найти что-то человеческое. Например, он обожает кошек. У него в комнате живёт целых три кота, и он их кормит лучшими консервами, которые только можно найти в военторге.Крабовыми консервами Чатка.

Мы с Светой кивали, понимая, что его слова — это не просто рассказ о прапорщике Степане, а урок. Урок о том, что даже в самых странных и, казалось бы, неприятных людях можно найти что-то хорошее.

— А знаете, что самое обидное? — добавил он, снова закуривая. — Что такие, как он, — это жертвы. Жертвы системы, которая учит их ненавидеть и бояться. Но, может, однажды они поймут, что мир — это не только враги и шпионы. Что есть ещё шахматы, кошки и, может быть, даже хумус.

По слухам из курилки прапорщик пропускает к реактору только тех кто ответит на два вопроса кто виноват и и что делать и секретное слово пароль — Прапорщик Степан, — продолжил он, поправляя кипу на голове, — это, конечно, уникальный экземпляр. Два вопроса: "Кто виноват?" и "Что делать?" — и секретное слово "Пароль". Это не просто проверка, это целый ритуал. И, конечно, ответы хранятся в запечатанных конвертах в его сейфе. А ещё один такой же конверт лежит в кабинете товарища Андропова на площади Дзержинского. Это уже не просто система безопасности, это настоящая мистерия.

— Знаете, девочки, это типично для нашей системы. Всё должно быть засекречено, всё должно быть под контролем. Даже доступ к реактору, который, возможно, никогда не будет запущен, охраняется как величайшая тайна. И, конечно, прапорщик Степан — идеальный страж для такого места. Он верит в свою миссию, как рыцарь Круглого стола верил в Святой Грааль.

Он затянулся сигаретой и выпустил дым, который медленно растворился в воздухе.

— А знаете, что самое забавное? — добавил он, снова закуривая. — Что эти вопросы — "Кто виноват?" и "Что делать?" — это не просто проверка. Это философия. Философия, которая, возможно, даже самому прапорщику не до конца понятна. Но он верит, что правильные ответы — это ключ к чему-то великому. И, может быть, он прав. Может слова в этих конвертах — самая главная тайна Советского Союза и всей империи зла.

— Если какой-нибудь герой британской разведки действительно узнает эти слова и сообщит свободному миру, то, возможно, это действительно станет концом тирании. Но, девочки, вы должны понимать, что мир — это не только чёрное и белое. Даже если тирания падёт, это не значит, что везде сразу наступит свобода и демократия. Это будет долгий и сложный процесс.

Он затянулся сигаретой и выпустил дым, который медленно растворился в воздухе.

— А знаете, что самое забавное? — добавил он, снова закуривая. — Что британская королева, возможно, действительно наградит этого скромного героя. Возведёт его в рыцари, присвоит звание адмирала и сделает пэром. Но, знаете, что самое интересное? Что этот герой, возможно, даже не поймёт, что он сделал. Ведь настоящие герои редко понимают, насколько важны их поступки.

Мы с Светой слушали его, затаив дыхание. Даже Мрак, казалось, притих, свернувшись у меня на коленях.

— Дети, — сказал Соломон Моисеевич, — вы должны понимать, что такие истории — это не просто сказки. Это напоминание о том, что даже маленькие поступки могут изменить мир. Но, знаете, что самое важное? Что настоящая свобода и демократия начинаются с нас самих. С того, как мы относимся друг к другу, как мы бережём то, что у нас есть.

—Сколько раз я пытался уговорить прапорщика дать мне на время посмотреть секретные конверты ,но нет уперся как коммунист .Ненавижу коммунистов!

— Да, — начал он, поправляя кипу на голове, — это тяжелые воспоминания. Я вёл работы по СВЧ-генераторам и писал диссертацию. Меня ждало международное признание в мире науки.На симпозиуме по физическим проблемам в гостинице Россия я познакомился с моим британским коллегой, профессором Кью. Он был замечательным человеком, настоящим учёным. Мы вместе ходили в Летний сад, читали стихи Мандельштама, Пастернака и Бродского. Это были прекрасные дни.В баре мы пили коктейли с сухим белым мартини,кстати вы знаете их надо взбалтывать а не смешивать.

Он задумчиво потянулся к своему граненому стакану , налил себе ещё виски и продолжил:

— Профессор Кью хотел подарить мне необычный фотоаппарат. Он был снабжён мощным изотопом и мог снимать в рентгеновских лучах, буквально через метровые стены. Мы могли бы открыть многие тайны природы. Но КГБ следило за нами и почему-то решило, что я английский шпион. А я даже Би-би-си не слушаю.

Он затянулся сигаретой и выпустил дым, который медленно растворился в воздухе.

— Потом, конечно, разобрались. Но из института меня уволили, а фотоаппарат забрали. Коммунистический режим угнетает людей. После этого я разочаровался в науке и стал работать в школе дворником. Проклятые коммуняки.

Соломон Моисеевич и завхоз Тарас Григорьевич были, пожалуй, самой неожиданной, но при этом самой крепкой дружбой в нашей школе. Их дружба началась, как это часто бывает, с шахмат. Однажды Тарас Григорьевич, проходя мимо дворницкой, услышал, как Соломон Моисеевич бормочет что-то про "сицилианскую защиту" и "гамбит Эванса". Завхоз, сам любитель шахмат, не смог пройти мимо и заглянул внутрь. С тех пор они стали неразлучны.

Каждый вечер, после того как школа пустела, они садились за шахматную доску. Соломон Моисеевич, в своей дублёнке и джинсах Levi’s, с золотой зажигалкой Ronson в кармане, угощал Тараса Григорьевича ароматным шотландским виски. Тот, в свою очередь, доставал из холщовой сумки кусок украинского сала, аккуратно нарезанного и посыпанного солью, и бутылку львовской горилки.

— Ну что, Моисей Соломонович, — говорил Тарас Григорьевич, разливая горилку по стаканам, — сегодня я тебя обыграю. Ты хоть и физик, но в шахматах я тебя сделаю, как говорят у нас на Украине, "на троєчку".

— Ха! — отвечал Соломон Моисеевич, закуривая Marlboro. — Тарас Григорьевич, ты хоть и завхоз, но в шахматах ты для меня — как пешка перед ферзём. Давай, делай ход, посмотрим, кто кого.

Игра длилась часами. Они спорили, смеялись, вспоминали свои молодые годы. Тарас Григорьевич рассказывал, как в юности работал на свекловичных полях, а Соломон Моисеевич — как в "Ленинце" пытался объяснить начальству, что термоядерный реактор — это будущее. Иногда их разговоры переходили на политику, и тогда Тарас Григорьевич начинал ругать советы за то, что они "всё порушили", а Соломон Моисеевич добавлял, что "они даже хумус испортили".

— Ну, Тарас Григорьевич, — говорил Соломон Моисеевич, поднимая стакан с виски, — за то, чтобы когда-нибудь мы смогли есть настоящий хумус и пить горилку без оглядки на советы.

— За это, Моисей Соломонович, — отвечал завхоз, чокаясь. — И чтобы наши шахматы всегда были честными, а сало — свежим.

Мы с Светой иногда заглядывали к ним, чтобы посмотреть на их игру. Соломон Моисеевич всегда угощал нас кофе, а Тарас Григорьевич — кусочком сала.

Их дружба была чем-то большим, чем просто шахматы и разговоры. Это была дружба двух людей, которые, несмотря на все различия, понимали друг друга с полуслова. И, возможно, именно в таких маленьких моментах — в шахматах, виски, сале и горилке — и заключалась настоящая жизнь.

Соломон Моисеевич, услышав тирольскую кукушку в своих ходиках, вздохнул и поднялся с кресла. Его дублёнка, слегка помятая после долгого вечера за шахматами с Тарасом Григорьевичем, всё ещё выглядела стильно. Он привычным движением поправил её, затем достал щётку и навёл глянец на своих яловых сапогах. Казалось, даже в такой простой работе, как уборка школьного крыльца, он находил особый шик.

— Девочки, — сказал он, надевая высокую бобровую шапку, — мне пора подметать. Но вы можете ещё посидеть в дворницкой. На полке есть эльфийские журналы, можете почитать. И, пожалуйста, попросите детей не мусорить в школе. Я уже устал объяснять, что чистота — это не только моя работа, но и их ответственность.

Мы с Светой кивнули, понимая, что его слова — это не просто просьба, а напоминание о том, что каждый должен делать свой вклад. Соломон Моисеевич взял метлу, поправил шапку и вышел на улицу, где его уже ждало школьное крыльцо, усыпанное осенними листьями.

Мы остались в дворницкой. На полке, среди старых радиодеталей и книг, лежали эльфийские журналы. Мы с Светой взяли их и начали листать. На страницах были изображены прекрасные эльфийские города, высокие башни, утопающие в зелени, и странные, но удивительно красивые существа.Через некоторое время мы услышали, как за дверью заскрипела метла. Соломон Моисеевич работал, напевая себе под нос какую-то мелодию:

God save our gracious Queen,

Long live our noble Queen,

God save the Queen!

Send her victorious,

Happy and glorious,

Long to reign over us;

God save the Queen!

.Казалось, даже в такой рутинной работе он находил удовольствие.

— Света, — сказала я, — может, мы действительно попросим детей не мусорить? Соломон Моисеевич прав: чистота — это не только его работа.

— Да, — согласилась Света. — Давайте сделаем плакат. Что-то вроде: "Чистота — это важно!" или "Не мусори — береги природу!"

Мы с энтузиазмом взялись за дело. Света достала из рюкзака фломастеры и бумагу, а я начала придумывать текст. Конечно если бы с нами была Оля получилось бы лучше так она была рунным магом. Когда Соломон Моисеевич вернулся, мы показали ему наш плакат. Он улыбнулся и сказал:

— Молодцы, девочки. Это уже что-то. Может, если каждый начнёт с себя, что-то изменится.

Мы с Светой, воодушевленные нашим плакатом и разговором с Соломоном Моисеевичем, решили, что пришло время поделиться новостями с нашим ковеном. Мы нашли источник энергии для нашего ритуала, и теперь оставалось только отшлифовать мелочи, следуя методичке №15. С этим знанием мы отправились в кабинет математики, где нас уже ждали Маша, Оля и их фамильяры.

— Девочки, — начала я, как только мы вошли, — у нас есть новости. Мы нашли источник энергии для ритуала Коши.

— Что? Как? Где? — сразу засыпали вопросами Маша и Оля. Алёша в банке с чайным грибом зашевелился, а ворон Один каркнул: "Наконец-то!"

— Это реактор, — объяснила Света, — который Соломон Моисеевич видел во время своей работы в "Ленинце". Он может генерировать огромное количество энергии. Мы с девочками обсудили рассказ бывшего секретного физика о реакторе. Оля сказала: «Теперь мы знаем, где источник энергии. Но как мы к нему пройдем? Как узнаем ответы на вопросы, чтобы прапорщик нас пропустил? Моя рунная магия тут бессильна, мой кенотрон тоже не поможет».

Маша вздохнула: «Я маг-манипулятор, но прапорщик весит 150 кг, рост у него — два метра десять сантиметров, да еще эти сапоги… Даже не стоит браться».

Я посмотрела на них и спокойно сказала: «Девочки, я знаю ответы на вопросы. Как? Где? — спросили они. Сразу видно, что вы еще не комсомолки и не читали работу Ленина “Кто виноват?” и “Что делать?”. А я готовилась к приему в комсомол, читала и даже конспектировала — зелеными чернилами!»

«Ну и что? Говори скорее!» — умоляюще смотрела на меня Света.

«Виноват во всем капитализм, а делать надо революцию», — ответила я. «Ну а пароль? Что за секретное слово?» — спросила Оля.

«Что-нибудь придумаем. Ведь нет таких крепостей, которые не смогли бы взять большевики, как сказал товарищ Сталин», — уверенно сказала я.

Внезапно слезы навернулись у нас на глазах. Мы обнялись и тихо запели — протяжно и задушевно, нашими чистыми юными голосами: «Взвейтесь кострами, синие ночи! Мы — пионеры, дети рабочих…»

Оставался еще один пункт нашего плана: кого мы будем приносить в жертву демону Коши.

Глава 6 Маг огня и шпионская история .

Глава 6. Маг огня и шпионская история .

Наш кружок собирался дома у Оли в её просторной квартире на пятом этаже. Окна выходили на парк Победы, внизу шумел Московский проспект. Сегодня мы решили помузицировать, ведь мы не только ковен, но и струнный квартет. Оля — первая скрипка, конечно. Маша играет на виолончели, Света — вторая скрипка, а я — альт.

Мы расставили ноты на пюпитрах, настроили инструменты и приготовились начать. Оля, как всегда, взяла на себя роль дирижёра.

— Ну что, девочки, начнём с чего-нибудь лёгкого? — предложила она, взмахнув смычком.

— Давай «Адажио» Альбинони, — сказала Маша, поглаживая банку с Алёшей.

— Отличная идея, — согласилась Света, поправляя кенотрон на столе.

Я молча кивнула, держа в руках альт. Мой мёртвый котик, как всегда, лежал у моих ног, наблюдая за происходящим своими стеклянными глазами.

Мы начали играть. Звуки скрипок и виолончели заполнили комнату, смешиваясь с тихим шумом города за окном. Один, ворон Оли, каркнул что-то неодобрительное, но мы его проигнорировали.

Вдруг что-то пошло не так. Звуки стали искажаться, превращаясь в нечто странное и пугающее. Кенотрон Светы начал мигать ярче, а Алёша в банке зашевелился.

— Что происходит? — испуганно спросила Маша.

— Кажется, мы случайно активировали магический резонанс, — сказала Оля, глядя на нас с беспокойством.

— Прекратите играть! — крикнул Один, но было уже поздно.

За окном кухни, выходящей во двор дома, что-то хлопнуло, и потянуло дымом. Девочки бросились к окну.

— Что это было? — испуганно спросила Маша, прижимая банку с Алёшей к груди.

— Побежали, посмотрим! — закричала Света, уже направляясь к двери.

Мы выбежали во двор и увидели, что горит помойка. Удушливый дым поднимался вверх, а пламя уже начинало перекидываться на ближайшие постройки. Всё указывало на проделки Виталика, мага-пироманьяка из Верховного Совета Светлых Сил. Он всегда был против нашего ковена и, видимо, решил нанести удар.

— Смотрите! — указала Оля на сарайчик с садовыми инструментами. — Там наши метлы!

Мы бросились к сараю. Внутри лежали грабли, лопаты и, конечно, наши метлы — те самые, на которых мы иногда летали в сложных метеорологических условиях, чтобы не смущать окружающих. Пламя уже подбиралось к сараю.

— Вот гады! — воскликнула Маша. — Они хотят сжечь наши метлы и лишить нас транспорта! Как мы полетим в мае в Коробицыно?

— Надо что-то делать, — сказала Оля, сжимая кулаки. — Но я не уверена, что тут поможет моя рунная магия.

Все повернулись ко мне. Я почувствовала, как мой мёртвый котик шевелится у моих ног, словно подбадривая меня.

— Хорошо, — сказала я, глубоко вздохнув. — Я попробую.

Вступив в телепатический контакт с моим фамильяром, котиком Мраком, я начала просматривать окрестности, пытаясь найти что-то подвластное моей магии. Маленькие мёртвые мышки, пара крыс, мёртвая кошка... Нет, это не поможет. Но вот это — может сработать. На глубине 20 метров лежали остатки саркозуха — доисторического крокодила мелового периода. Прямо скажем, осталось от него мало, но при жизни это была злобная тварь с большими зубами, длиной 12 метров и весом 7,5 тонн.

— Пожалуй, может и получится, — прошептала я. — Попробую ненадолго вернуть его в мир живых и повелю ему перекусить магистраль водопровода около пожара.

— Девочки, помогайте мне, нужна сила! — позвала я.

Мы взялись за руки, образовав магический круг. Маша держала банку с Алёшей, Света — кенотрон, Оля — свою скрипку, а я — мёртвого котика. Мы начали петь заклинание, объединяя наши магические энергии.

— Мрак, помоги мне, — мысленно обратилась я к своему фамильяру. — Нам нужна сила древнего зверя.

Котик Мрак замурлыкал в ответ, и я почувствовала, как его энергия сливается с моей. Мы начали пробуждать древнюю злобную тварь.

Земля под нами задрожала, и из глубины послышался низкий рёв. Огромные кости саркозуха начали подниматься на поверхность, обретая плоть и кровь. Его глаза загорелись зловещим светом, а огромные зубы блеснули в лунном свете.

— Саркозух, слушай меня! — приказала я, чувствуя, как моя магия проникает в его древний разум. — Иди к магистрали водопровода и перекуси её!

Древний крокодил зарычал в ответ и пополз в направлении пожара. Его огромное тело оставляло глубокие следы на земле, а глаза светились зловещим светом.

— У нас получилось! — воскликнула Света.

— Но нам нужно быть осторожными, — предупредила Оля. — Если он выйдет из-под контроля, последствия могут быть ужасными.

Мы наблюдали, как саркозух подползает к магистрали и своими огромными челюстями перекусывает трубу. Вода хлынула наружу, заливая пламя. Пожар начал стихать.

— Отлично, — сказала я. — Теперь нужно вернуть его обратно.

Мы снова взялись за руки и начали петь заклинание, чтобы вернуть саркозуха в мир мёртвых. Его тело начало медленно исчезать, пока от него не осталось только воспоминание.

— Мы справились, — выдохнула Маша. — Но Виталик ещё вернётся.

— Да, — согласилась я. — Но теперь мы знаем, что вместе мы сильнее.

Мы убрали метлы в безопасное место и вернулись в дом. Наше приключение на этом не закончилось, но мы были готовы к любым вызовам. Ведь мы — школьный ковен, и нас не так просто победить.

Виталик, рыжий маг-пироман, был настоящей головной болью для нашего района. Он ходил в прожжённой школьной форме, которая, казалось, только подчёркивала его хаотичную натуру. Его главным орудием была эльфийская вечная спичка, которую он, по слухам, получил от какого-то интуриста в гостинице "Спутник". Этот рассадник преступности в нашем районе был известен своими тёмными делишками, и ходили слухи, что гостиницу эту крышевал наш участковый капитан Петренко — или, по крайней мере, он этим хвастался.

— Ну что, девочки, — сказала я, глядя на своих подруг, — похоже, Виталик снова решил устроить нам проблемы. Надо разобраться с этим раз и навсегда.

— Но как? — спросила Маша, поглаживая банку с Алёшей. — Он же с этой спичкой — настоящий кошмар.

— Нам нужно найти способ лишить его этого оружия, — сказала Света, держа в руках кенотрон. — Если мы сможем отобрать у него спичку, он станет гораздо менее опасным.

— А что, если мы устроим ему ловушку? — предложила Оля, играя смычком по струнам своей скрипки. — Заманим его в место, где он не сможет использовать огонь.

Виталик был не только магом-пироманом, но и мастером манипуляций. Помимо своей эльфийской вечной спички, он таскал с собой зелёную грелку с бензином, чтобы усиливать эффект своих поджогов. Эту грелку он, по слухам, украл у своей бабушки, а бензин выпрашивал на бензоколонке у доверчивых водителей, рассказывая, что у его мопеда кончился бензин, и он не может привезти своей бабушке грелку. "Скажите половину правды, и вам поверят", — любил повторять Виталик. Грелка и бабушка у него действительно были, а вот мопеда — нет.

Но это ещё не всё. Виталик был без ума от эльфийских сладостей. Особенно ему нравились сладкая вата и конфеты "Рафаэлло". Он часто говорил, что эти сладости дают ему вдохновение для новых "подвигов".

— Ну что, девочки, — сказала я, глядя на своих подруг, — похоже, у нас появился новый план.

— Ты хочешь использовать его слабость к сладостям? — спросила Света, держа в руках кенотрон.

— Именно, — ответила я. — Если мы сможем заманить его с помощью сладкой ваты или конфет, то у нас будет шанс обезвредить его раз и навсегда.

— Но где мы возьмём эльфийские сладости? — спросила Маша, поглаживая банку с Алёшей.

— У меня есть идея, — сказала Оля, задумчиво водя смычком по струнам своей скрипки. — Мы можем сделать их сами, используя магию. сахар и лимонад Буратино ведь ароматизатор там идентичен натуральному а это многое меняет.Я задумалась оказывается Оля интересуется не только рунной магией.

Но все же я хотела подстраховаться и обратилась за советом к своему старшему товарищу.

— Если Виталик продолжит свои поджоги, пока он не освоил напалм и термит, но кто знает, может пострадать народное хозяйство, — сказала я Вере Павловне, моему наставнику по алхимии и, как оказалось, человеку с твердой гражданской позицией. — Авторемонтный завод, например.

Вера Павловна задумалась на мгновение, а затем сказала:

— Вот это по-комсомольски. Позвони полковнику Горлинскому, посоветуйся. Он будет рад помочь.

Она продиктовала мне конспиративный телефон: 212-85-06.

— Надеюсь, ты понимаешь, что звонить нужно из телефона-автомата, — добавила она, протягивая мне две копейки. — Вот, держи.

Мне была приятна забота Веры Павловны, но я понимала, что дело серьёзное. Виталик мог стать настоящей угрозой, если его не остановить.

Я отправилась к ближайшему телефону-автомату, который стоял на углу Московского проспекта. Вставив две копейки в аппарат, я набрала номер.

— Алло, — раздался мужской голос на другом конце провода.

— Это полковник Горлинский? — спросила я, стараясь говорить как можно более уверенно.

— Да, это он. Кто говорит?

— Меня зовут Таня, нас Вера Павловна познакомила. Нам нужна ваша помощь. У нас тут есть один маг-пироман, Виталик, который может устроить большой пожар на авторемонтном заводе.

Полковник задумался на мгновение, а затем сказал:

— Хорошо, я понял. Где вы сейчас?

— Рядом с булочной напротив магазина Российские вина

Мы решили устроить ловушку для Виталика, используя его любовь к сладостям. Покупаем ингредиенты для сладкой ваты и конфет "Рафаэлло".

— Хотим заманить его на склад ГСМ авторемонтного завода и там его обезоружить. у него эльфийская спичка и грелка с бензином АИ-76.

— Хороший план, узнаю школу Веры Павловны.

Даю добро . пришлю вам подкрепление.

во время “Ч” дадите сигнал три зеленых ракеты.

Есть товарищ пол..

— Без имен Малькова ,без имен

Враг может подслушивать, сказал полковник и повесил трубку.

В это время в булочной мои подруги делали покупки.

— Смотрите, — сказала Света, указывая на пакет сахара. — Это будет основой для сладкой ваты.

— А вот кокосовая стружка и миндаль для "Рафаэлло", — добавила Маша.

Мы вернулись домой и начали готовить. Оля использовала свою магию, чтобы придать сладостям эльфийский аромат и вкус, а я добавила немного лимонада Буратино , чтобы сделать их ещё более привлекательными для Виталика.

— Готово, — сказала я, упаковывая сладости в красивую коробку. — Теперь нужно заманить его.

Мы отправились на склад ГСМ авторемонтного завода, где Виталик обычно устраивал свои поджоги. Мы оставили коробку с сладостями на видном месте и спрятались, ожидая его появления.

Через некоторое время появился Виталик. Он шёл, размахивая своей эльфийской спичкой и зелёной грелкой с бензином. Увидев коробку с сладостями, он остановился.

— Что это? — удивился он, подходя ближе.

Он открыл коробку и увидел сладкую вату и конфеты "Рафаэлло". Его глаза загорелись от восторга.

— Эльфийские сладости! — воскликнул он, беря конфету.

В этот момент мы активировали нашу ловушку. Магические барьеры окружили Виталика, не давая ему сбежать.

— Ну что, Виталик, — сказала я, подходя к нему, — теперь ты наш.

— Вы ничего не сможете со мной сделать! — закричал он, но мы уже знали, что это не так.

Мы связали его прочным нейлоновым шпагатом и отобрали спичку и грелку. Теперь он был безоружен, и мы могли передать его властям.

— Мы справились, — сказала Маша, облегчённо вздохнув.

— Да, — согласилась я. — Но нам нужно быть начеку. В нашем мире всегда найдётся кто-то, кто захочет устроить проблемы.

Маша выстрелила в воздух из старого немецкого сигнального пистолета которую вместе с зелеными ракетами взяла под честное слово у старого партизана Тараса Григорьевича. Три ракеты пошли в темнеющее небо зелеными цепочками.

Через несколько минут к складу подъехал фургон хлеб и из него вышли военные в фуражках с синими околышками . Полковник Горлинский был в элегантном болоньевом плаще и интеллигентной шляпе и подошёл к нам.

— Где он? — спросил он.

— Внутри, — ответила я. — Мы его связали, но он может попытаться сбежать.

Полковник кивнул и отдал приказ своим людям. Они вошли в склад и забрали Виталика в фургон .

— Молодцы, девочки, — сказал полковник, обращаясь к нам. — Вы сделали большое дело. Теперь он больше не сможет никому навредить.

— Спасибо, — ответила я. — Но нам нужно быть начеку. В нашем мире всегда найдётся кто-то, кто захочет устроить проблемы.Вот кстати и орудия преступления: эльфийская вечная спичка и резиновая грелка с бензином.

— Вы правы, — согласился полковник. Забирая улики — Но теперь вы знаете, что можете рассчитывать на нашу помощь.

Мы вернулись домой, зная, что наше приключение на этом не закончилось. Но мы были готовы к любым вызовам. Ведь мы — школьный ковен, и нас не так просто победить.

Полковник Горлинский, после того как фургон хлеб увез Виталика и мрачных военных, отвел меня в сторону. Его лицо было серьёзным, а голос понизился до шёпота.

— Таня, — начал он, — с гостиницей "Спутник" всё не так просто. Там может быть матёрый резидент ЦРУ, старый военный преступник по кличке Граф. Он скрывается там уже много лет, и мы подозреваем, что он связан с тёмными магическими кругами. Виталик, возможно, был лишь пешкой в его игре.

Я почувствовала, как по спине пробежал холодок. Если это правда, то ситуация была гораздо серьёзнее, чем мы думали.

— Граф? — переспросила я. — Кто он такой?

— Он был одним из тех, кто занимался разработкой магического оружия во время второй мировой войны, — объяснил полковник. — После войны он исчез, но мы всегда подозревали, что он где-то здесь, в нашем районе. Гостиница "Спутник" — идеальное место для того, чтобы скрываться. Там полно тёмных уголков и подвалов, где можно спрятать что угодно.

— Что нам делать? — спросила я, чувствуя, как мой мёртвый котик Мрак начинает беспокойно шевелиться у моих ног.

— Будьте осторожны, — предупредил полковник. — Если Граф действительно там, то он опасен. Он знает магию, о которой мы даже не догадываемся. Но если вы сможете найти доказательства его присутствия, мы сможем действовать.

— Хорошо, — сказала я. — Мы разберёмся.

Мы с девочками собрались в нашем ковене, чтобы обсудить план действий. Полковник Горлинский дал нам карту гостиницы "Спутник" с отмеченными подозрительными местами.

— Нам нужно проникнуть туда и найти доказательства, — сказала я. — Но будьте осторожны. Граф — не Виталик. Он гораздо опаснее.

— А что, если мы разделимся? — предложила Света. — Так мы сможем охватить больше территории.

— Хорошая идея, — согласилась Оля. — Но давайте держаться на связи. Если кто-то что-то найдёт, сразу сообщайте.

Гостиница "Спутник" была не просто местом, где скрывался Граф. Это был настоящий мрачный притон, где по вечерам в лобби играла эльфийская музыка, а цветомузыка завораживала деревенских девушек, приезжавших туда на слёт доярок-передовиков из далёких Шушар и даже Псковской области.

В баре их пытались напоить коньяком "Апшерон" и предлагали попробовать Пахлаву, но здоровый организм доярок, привычный к деревенскому квасу, сопротивлялся и не поддавался мелко буржуазному национализму. Девушки начинали пить лимонад Буратино под квашеную домашнюю капусту и петь протяжные русские песни.

Чернявый бармен, видя, что его попытки "окультурить" девушек проваливаются, вызывал милицию. Приезжал участковый, угрожал протоколом и вытрезвителем. Но русские девушки его не боялись. Они отнимали у него табельное оружие, ругали его "козлом" и, деловито, как умеют только крестьяне, били его по худым рёбрам тяжёлыми кирзовыми сапогами. Потом запирали в туалете до утра.

С утра девушки его отпускали и возвращали пистолет Макарова, а патроны обычно топили в унитазе.

— Да, непростое это было место, гостиница "Спутник", — сказала я, рассказывая девочкам о том, что узнала от полковника Горлинского. — Там творится настоящий хаос. И если Граф там, то он, скорее всего, использует весь этот бардак как прикрытие.

Мы решили, что нам нужно проникнуть в гостиницу под видом тех самых деревенских девушек. Это был рискованный план, но другого выхода не было.

— Нам нужно выглядеть как можно более естественно, — сказала Маша, примеряя платок и сарафан. — И вести себя соответственно.

— А что, если мы начнём петь русские песни? — предложила Света. — Это поможет нам слиться с толпой.

— Хорошая идея, — согласилась Оля. — Но нам нужно быть осторожными. Если Граф почувствует что-то неладное, он может скрыться.

Как стемнело, наш маленький отряд отправились в гостиницу "Спутник". Ночь была тёмной, и только луна освещала наш путь. На этот раз мы шли к гостинице пешком. В лобби гостиницы играла эльфийская музыка, а цветомузыка завораживала всех, кто находился внутри. Мы вошли, стараясь выглядеть как можно более естественно.

— Ну что, девчата, — сказала я, — давайте начнём с лимонада и капусты.

Мы сели за стол и начали петь протяжные русские песни. Чернявый бармен, увидев нас, попытался предложить коньяк, но мы отказались.

— Буратино нам, — сказала Маша, стуча кулаком по столу. — И капусты квашеной!

Бармен подал нам четыре граненых стакана с едкой пузырящейся жидкостью

выделяющей аромат свежеспиленного дерева на покрытой густой черной растительностью руке блеснули золотые часы.Grand Seiko успела заметить я маленькие английские буквы.Конечно как культурные девочки мы не пили лимонад Буратино, ведь как известно ведь ароматизатор там идентичен натуральному а это многое меняет . Я незаметно превратила лимонад проходимца бармена в березовый сок без сахара

Бармен, видя, что его попытки "окультурить" нас проваливаются, вызвал милицию. Через несколько минут на желтом москвиче с мигалкой приехал капитан Петренко.

И Родина часто поила меня березовым соком , березовым соком пели мы протяжно и задушевно.Наши юные голоса Машино глубокое контральто ,мое звонкое мецо ,лирическое сопрано Оли и колоратурное Маши сплетались и отражались от кафельных стен бара гостиницы.Бармен трусливо спрятался на кухне.

— Ну что, девчата, — сказал он, подходя к нашему столу, — хватит буянить. Идёмте со мной.Вы случайно не из 366 школы ,вроде лица знакомые

— А ну отстань, козёл! — крикнула Оля, вставая из-за стола. — Мы передовики торфяники Не видишь, мы поём? Слыхал про торфушек.

Участковый попытался нас арестовать, но мы, как настоящие деревенские девушки, отняли у него пистолет и запихнули его в туалет.

— Теперь у нас есть время, — сказала я. — Давайте искать Графа.

Мы разделились: я и Маша пошли в подвал, а Света и Оля отправились на верхние этажи. Подвал был тёмным и сырым, с запахом плесени и старого дерева. Мы шли осторожно, освещая путь магическими огоньками.

— Смотри, — шепнула Маша, указывая на дверь с ржавой табличкой "Архив". — Может, там что-то найдём?

Мы открыли дверь и вошли. Внутри были стеллажи с папками и старыми документами. Я начала просматривать их, пытаясь найти что-то подозрительное.

— Таня, смотри! — воскликнула Маша, держа в руках старую фотографию. — Это же Граф!

На фотографии был пожилой мужчина в военной форме, с холодными глазами и улыбкой, которая заставляла кровь стынуть в жилах.

— Да, это он, — сказала я. — Но где он сейчас?

Внутри Архива был полный беспорядок: бумаги, старые журналы, пустые бутылки из-под коньяка Апшерон. На столе лежала папка с надписью "Виталик".

— Вот это удача, — сказала я, открывая папку.

Внутри мы нашли фотографии Виталика, записи о его "подвигах" и, самое главное, карту с отмеченными местами, где он обычно устраивал свои поджоги.

— Смотрите, — сказала Маша, указывая на одну из отметок. — Это же старый склад ГСМ на Авторемонтном заводе не зря мы устроили там засаду.Интуиция нас не подвела..

В этот момент мы услышали шаги за дверью. Мы замерли, стараясь не дышать. Дверь медленно открылась, и в проёме появилась тень.

— Кто здесь? Это ты Галя ? — раздался низкий голос.

Мы приготовились к бою, но вдруг зазвонил телефон. Тень замерла, а затем быстро исчезла.

— Это был он, — прошептала Маша. — Граф.

— Нам нужно уходить, — сказала я. — У нас есть доказательства. Теперь полковник Горлинский сможет действовать.

Мы быстро покинули подвал и встретились с Светой и Олей на крыше. Они тоже нашли кое-что интересное — старые записи о магических экспериментах, которые проводились в гостинице.

— Мы справились, — сказала я. — Теперь у нас есть всё, что нужно.

— Вот такие дела, товарищ полковник, — закончила я свой доклад на встрече с полковником Горлинским в конспиративной пивной на Лиговском проспекте. — Вы были совершенно правы. Это гнездо буржуазного национализма. И бармен там чернявый, подозрительный, и армянского коньяка нет — никакой дружбы народов.

Полковник Горлинский внимательно слушал, его чекистский глаз внимательно изучал меня. Он кивнул, когда я закончила, и сказал:

— А у тебя, Майкова, глаз алмаз ,всё разглядел. Да, главное — это дружба народов. Так завещал великий Ленин.

Он сделал паузу, а затем добавил:

— Кстати, нам сообщают, что вы хотите 22 апреля оживить Ленина и пригласить его на субботник. У вас неверная информация, товарищ полковник.Возмутилась я —Мы хотим оживить статую Ильича часа на четыре, чтобы помочь корчевать пни и укладывать брёвна в кузов на субботнике.

Полковник задумался, а затем сказал:

— И это правильно. Рано ещё оживлять Ильича. Хотя к этому у нас всё готово. Вот коммунизм построим — тогда и оживим. А то оживится, расстроится — а он такой добрый. Это может быть опасно, Майкова. Враги народа не дремлют.

Я кивнула, понимая, что он прав. Затем полковник продолжил:

— Мы тут с товарищами подумали и хотели дать тебе сначала парабеллум, но я настоял и вот — из личных запасов, как подающему надежды молодому товарищу.

Он протянул мне Стечкин в деревянной кобуре.

— Маузер — хорошо, но нужно шагать в ногу со временем. Вот тебе ещё цинк с патронами, правда, початый, две гранаты Ф-1 и дефицитную иностранную мину "Клеймор".

Он подвинул мне под столом ногой тяжёлый вещмешок.

— Смотри, не подведи меня, Майкова.

— Кстати моя фамилия Малькова ,товарищ полковник ,напомнила я

Эх молодо зелено, да знаю я что Малькова, у нас где надо записано.

Враги могут быть рядом учись Малькова конспирации вроде уже и в комсомол тебя приняли а все как маленькая.

Я спрятала кобуру со Стечкиным под драповым пальто. Ещё пять минут мы отыгрывали нашу легенду: добрый дедушка зашёл угостить любимую внучку мочёным горохом после посещения Летнего сада. Потом мы разошлись. Полковник пошёл на Литейный, 4 — ему предстояло всю ночь допрашивать врагов народа. А я, сменив два троллейбуса и один автобус, покатила на Парк Победы.

Дорога домой была долгой, но я чувствовала себя уверенно. В вещмешке лежало оружие, которое могло пригодиться в борьбе с врагами народа. Я думала о том, что нам предстоит сделать. Оживить статую Ленина — это было рискованно, но необходимо. Мы должны были показать, что даже в таких условиях можем справляться с задачами.

Когда я наконец добралась до дома, девочки уже ждали меня.

— Ну что, как прошла встреча? — спросила Маша.

— Всё в порядке, — ответила я. — Полковник дал нам оружие и поддержку. Но нам нужно быть осторожными. Враги народа не дремлют.

Мы обсудили план на ближайшие дни. Нам предстояло подготовиться к субботнику и оживлению статуи Ленина. Это был важный шаг, и мы должны были сделать всё правильно.

— Мы справимся, — сказала я. — Ведь мы — школьный ковен, и нас не так просто победить.

Мы легли спать, зная, что наше приключение на этом не закончилось. Но мы были готовы к любым вызовам. Ведь мы — школьный ковен, и нас не так просто победить.

Мы собрались снова в просторной гостиной у Оли, чтобы обсудить наши планы. На столе стоял чай с вишнёвым вареньем и овсяным печеньем. Девочки с восторгом осматривали подарки полковника Горлинского. Оля вытащила тяжёлый Стечкин из деревянной кобуры.

— Ух ты, тяжёлый, — сказала она. — Сейчас проверю, легко ли переключается предохранитель.

Она стала манипулировать с пистолетом, а на боку сверкнула гравировка: "Тов. Горлинскому от тов. Андропова за борьбу с армянским терроризмом".

— Ух ты, наградной! — воскликнула Света. — Я не знала, что у нас есть армянские террористы.

— Задумаешься, — сказала Маша. — С дружбой народов всё не просто.

— Подвела итог дискуссии я. — Итак, дело может быть горячим. Как поделим оружие?

— Я хочу пистолет! Это романтично, — закапризничала Оля.

— А я — импортную мину "Клеймор", — сказала Маша.

— А я — гранату. Она чем-то похожа на ананас, — добавила Света. — И у неё есть колечко. А колечки я люблю.

— Ну нет, — возразила я. — Полковник — мой куратор, и пистолет я вам не дам. Мину пусть забирает Света. Она ей в Ленинце минный шлагбаум на всякий случай у реактора устроит. А гранаты... Одну подвесим на беспилотный аппарат со сбросом. Я что-то читала на эту тему — перспективное направление.

— Но две мне не поднять, — подумал вслух Один. — Я мощная птица, но не страус.

— Один, страусы не летают, — засмеялась Маша.

— Я помогу. Одну он будет прилетать ко мне на перезарядку, — сказала Оля.

— Вот, может, и будет не вредной, — подумала я. — А как же я? — спросила Маша. — Я тоже хочу оружие.

Я на минуту задумалась, а затем сказала:

— А знаешь что? У Сидора Степаныча в каморке есть учебная трёхлинейная винтовка, ещё царская, с "о" штыком.

— А что, учебная? — спросила Маша.

— Так это что бойка в затворе нет, но это мы исправим. Будешь нашим снайпером, дальней рукой. Посадим тебя на дерево, Алёша будет тебе поправку давать. Только патроны нужно раздобыть.

— Хочу бронебойно-зажигательные, — мечтательно сказала Маша.

Но есть одна проблема, полковник знал кого мы хотим привести на субботник.

У нас утечка.Кто то нас сдал и кто ? Мы переглянулись и сказали хором

дворник Моисей Соломонович или Изя Мегаслав сказал ворон Один.

Я решила снова позвонить полковнику по конспиративному телефону, чтобы попросить бронебойно-зажигательные патроны для Маши. Ведь нам скоро в бой, и нам понадобится прикрытие на время оживления статуи Ленина. Маша прикроет нас с чердака "Детского мира" — мы уже присмотрели ей с Алёшей позицию.

На этот раз я решила применить приёмы конспирации, звоня из телефона-автомата у кинотеатра "Дружба".

— Здравствуйте, деда Гога, это я, ваша внучка Валентина ,Семечки нужны . Нам нужны русские полосатые, — сказала я, используя условный код.

— Ты што ли, Майкова? — услышала я голос Горлинского, тот самый, с лёгким иностранным акцентом. — Конспирацию усвоила, вижу. Приходи к гостинице "Россия". Там у нас точка.

— Какая точка? — спросила я.

— Пулемётная, на последнем этаже. На случай, вдруг придётся отбиваться от восставшего... Вдруг империалисты десант высадят или провокацию устроят. В 18:00 жду в холле гостиницы у парикмахерской. Я буду с журналом "Здоровье".

— Поняла, — ответила я и повесила трубку.

В 18:00 я была в холле гостиницы "Россия". Полковник Горлинский сидел у парикмахерской, листая журнал "Здоровье"№ 30 за 1968 год. Он заложил уголок листа журнала на статье Берегите мужчин и свернул его в трубочку.

— Здравствуйте, деда Гога, — сказала я, подходя к нему.

— Здравствуй, внучка, — ответил он, улыбаясь. — Садись.

Я села рядом, и он продолжил:

— Так что там у тебя с патронами?

— Нам нужны бронебойно-зажигательные для Маши. Она будет прикрывать нас с чердака "Детского мира".

— Понятно, — кивнул полковник. — У меня есть. Но будь осторожна. Это серьёзное оружие.

— Спасибо, — сказала я. — Мы будем осторожны.

Полковник передал мне тяжёлый пакет с патронами, и я спрятала его в свой вещмешок.

— Ещё что-нибудь нужно? — спросил он.

— Нет, пока всё, — ответила я. — Спасибо за помощь.

— Вижу, дела у нас серьёзные, — сказал полковник Горлинский, внимательно глядя на меня. — Пора тебя учить азам оперативной работы. В нашем деле нет мелочей. Тебе нужно научиться читать людей, понимать их с первого взгляда. И тогда враги не смогут подобраться к тебе.

Он сделал паузу, а затем продолжил:

— Вот, например, часы. У тебя есть часы?

— Нет, — честно ответила я. — Ну, я девочка молодая, несерьёзная.

Полковник усмехнулся, но его взгляд оставался строгим.

— Но у меня есть Мрак, — добавила я, пытаясь выкрутиться. — Он астрально связан с Луной, поэтому я получаю от него время с точностью.

— Ладно, выкрутилась, — сказал полковник, но в его голосе прозвучало одобрение. — Но это не отменяет того, что тебе нужно учиться. Начнём с основ.

Полковник начал с того, что объяснил мне, как важно обращать внимание на детали.

— Вот, например, — сказал он, — когда ты встречаешь человека, первое, на что нужно обратить внимание, — это его руки. Руки могут многое рассказать о человеке. Если он нервничает, его руки будут дрожать или он будет теребить что-то в руках. Если он что-то скрывает, он может прятать руки в карманы или за спину.

Я внимательно слушала, стараясь запомнить каждое слово.

— Также важно обращать внимание на глаза, — продолжил полковник. — Глаза — это зеркало души. Если человек лжёт, он будет избегать прямого взгляда. Если он нервничает, его зрачки могут расширяться.

— Понятно, — сказала я. — А что ещё?

— Одежда, — ответил полковник. — Одежда может многое рассказать о человеке. Если он одет слишком нарядно для ситуации, это может быть признаком того, что он пытается произвести впечатление. Если он одет небрежно, это может говорить о его безразличии или усталости.

После теоретической части полковник предложил мне попрактиковаться.

— Вот, — сказал он, указывая на человека, сидящего в углу кафе. — Что ты можешь сказать о нём?

Я внимательно посмотрела на человека. Он был одет в простую одежду, но его руки были чистыми и ухоженными. Он сидел спокойно, но его глаза постоянно бегали по комнате.

— Он нервничает, — сказала я. — И, возможно, ждёт кого-то.

— Хорошо, — кивнул полковник. — А что ещё?

— Его одежда простая, но чистая. Возможно, он не хочет привлекать к себе внимание.

— Верно, — сказал полковник. — Ты быстро учишься.

— А у девочек часы есть? — спросил полковник Горлинский, когда я рассказала ему о наших планах и подготовке.

— У Маши нет, — ответила я. — Они её бесят. Она говорит, что живёт, подчиняясь своим биологическим ритмам. У Светы в приборе атомные часы есть — это её кенатрон, он всегда точный. А вот у Оли есть блестящие, такие маленькие, "Чайка". Ей бабушка подарила.

Полковник задумался, а затем сказал:

— Биологические ритмы — это, конечно, хорошо, но в оперативной работе точность времени — это вопрос жизни и смерти. Маше нужно объяснить, что часы — это не просто аксессуар, а инструмент. Атомные часы Светы — это отлично, но они привязаны к её прибору. А вот "Чайка" Оли — это классика. Надёжные, проверенные временем.

— Поняла, — сказала я. — Я поговорю с Машей.

— "Чайка", говоришь? Блестящая? — полковник Горлинский приподнял бровь, когда я упомянула часы Оли. — Не кажется ли тебе, что твоя Оля немного задавака и любит повыделываться?

Я замерла на мгновение, удивлённая его проницательностью.

— Товарищ полковник, как вы это узнали? — спросила я, стараясь не выдать своего удивления.

Он усмехнулся, его чекистский глаз блеснул.

— В нашем деле, Майкова, важно замечать детали. Ты сказала, что часы ей подарила бабушка, и они блестящие. "Чайка" — это не просто часы, это символ. Советская классика, но с налётом элитарности. Такие часы носят те, кто хочет подчеркнуть свою индивидуальность, но при этом остаться в рамках традиций. Оля, судя по твоим рассказам, любит быть в центре внимания, но делает это с изяществом. Задавака? Возможно. Но это не всегда плохо. Главное — чтобы это не мешало делу.

Я кивнула, впечатлённая его анализом.

— Вы правы, товарищ полковник. Оля иногда любит выделиться, но она надёжная и умная. Мы все её ценим.

— Это хорошо, — сказал он. — Команда должна быть разнообразной. Кто-то должен быть осторожным, кто-то — смелым, а кто-то — немного задавакой. Главное — чтобы вы работали вместе.

Продолжим. Какие ещё часы ты видела у окружающих людей? Например, у преподавателей в школе? Только не говори мне, кто это. Я угадаю.

Я задумалась, а затем вспомнила:

— Ну, вот часы "Электроника". Циферки светятся красным, пищат часто.

Полковник задумался на секунду, а затем сказал:

— Ну, тут всё просто. Это ваш преподаватель НВП — старший прапорщик запаса Сидор Степанович Сундуков, по кличке "Сундук".

Я широко раскрыла глаза.

— Но как?..

— Элементарно, — ответил он, улыбаясь. — Часы "Электроника" с красными цифрами — это классика для военных и преподавателей НВП. Они практичные, функциональные хотя и дорогие. А пищат они, потому что Сидор Степанович, как и многие военные, любит будильники и напоминания. Он, наверное, ещё и в очках с толстыми стёклами?

— Да, — подтвердила я, всё ещё поражённая его догадкой.

— Ну вот видишь, — сказал полковник. — Всё просто, если знать, на что смотреть.

— Обращай внимание на то, как человек носит свои вещи, — продолжил полковник. — Если часы надеты небрежно, это может говорить о том, что человек не придаёт им значения. Если они надеты аккуратно, это может быть признаком того, что он ценит порядок и точность.

— Смотри, не всё так просто, — сказал полковник, когда я поделилась с ним своими наблюдениями о часах. — Но понятно. Если видишь парня с дешёвым "Таймексом", это может быть агент ЦРУ. Если "Омега" — то MI-6. А вот "Лонжин" в корпусе из белого металла... — он заулыбался. — Это любимая марка Феликса Дзержинского. Знаешь, кто это?

Я кивнула, вспомнив уроки истории.

— Основатель ВЧК, — ответила я. — Железный Феликс.

— Верно, — сказал полковник. — И тут я вспомнила: у нашего завхоза такие часы. Он старый партизан, с финкой ходит, реабилитирован после сталинских репрессий.

Полковник задумался, а затем кивнул.

— Да, это возможно. Многие старые чекисты и партизаны носили "Лонжины". Это был символ их преданности делу и верности идеалам. Но не стоит делать поспешных выводов. Часы — это только часть картины.

— В нашем деле, Майкова, важно не только замечать детали, но и не делать поспешных выводов, — продолжил полковник. — Часы могут быть подарком, наследством или просто личным выбором. Не стоит сразу вешать ярлыки.

— Поняла, — сказала я. — Но как тогда отличить агента от обычного человека?

— Это сложный вопрос, — ответил полковник. — Нужно смотреть на совокупность факторов: поведение, окружение, привычки. Часы — это только один из элементов. Но если ты видишь, что человек ведёт себя подозрительно, а его часы совпадают с известными нам маркерами, это повод для более глубокого анализа.

— А вот это интересно, — оживился полковник, когда я упомянула, что наш завхоз, старый партизан, носит "Лонжин". — За кого он партизанил? А может, часы трофейные? Их носили высшие офицеры СС. Рейхсфюрер Гиммлер любил такими награждать за военные преступления.

Я замерла, почувствовав, как атмосфера вокруг нас стала напряжённой. Полковник явно копнул глубже, чем я ожидала.

— Трофейные? — переспросила я. — Но он же реабилитирован после сталинских репрессий. Разве ему могли оставить такие часы?

— В те времена, Майкова, многое было возможно, — ответил полковник, его голос стал серьёзным. — После войны трофеи часто оставались у тех, кто их захватил. Но это не значит, что все, кто носит такие часы, связаны с преступлениями. Возможно, он получил их за заслуги. Или, может быть, это просто семейная реликвия. Но факт остаётся фактом: "Лонжины" были популярны среди нацистской верхушки. И если твой завхоз действительно партизанил, то он мог захватить их в бою.

— А знаешь, какие часы у нашего патриарха? — вдруг спросил полковник, прерывая мои мысли.

— У нас есть патриарх? — удивилась я. — Это же мракобесие...

— Ну и хорошо, что не знаешь, — усмехнулся полковник. — Рано тебе знать такие вещи. Всё, бери патроны и мотай. Вашей операцией заинтересовался сам генерал Стрынэ.

— Генерал Стрынэ? — переспросила я, чувствуя, как сердце заколотилось быстрее. — Кто это?

— Он видел Петерса в детстве, — ответил полковник, как будто это объясняло всё. — Так что докладывай по обстановке. Я буду тут пока в номере люкс.

— Тут я вспомнила, — сказала я, глядя на полковника, — часы бармена. Японские, золотые, "Сейко". А если "Сейко", то это японский шпион?

— Не всё так однозначно, Майкова. Ты не имеешь права делать такие выводы без доказательств.

Полковник замер, его лицо исказила судорога, и его облик стал пугающим, будто он вспомнил что-то страшное из своей долгой жизни старого контрразведчика.

Вдруг меня осенило.

— А это могут быть армянские террористы? — выпалила я, не успев подумать.

Он резко наклонился ко мне, его голос стал низким и угрожающим:

— Откуда знаешь, Майкова? — зашипел полковник, его глаза сузились. — У тебя же нет допуска. Кто тебе это сказал?

Я почувствовала, как по спине пробежал холодок. Мой мёртвый котик Мрак зашипел у моих ног, предупреждая об опасности.

— Никто, — быстро ответила я. — Это просто догадка. Вы сами говорили, что нужно замечать детали.

Полковник медленно откинулся назад, его лицо постепенно вернулось к обычному выражению, но в глазах всё ещё горел огонь настороженности.

— Догадки — это хорошо, Майкова, но не всегда безопасно. Армянские террористы — это серьёзно. Если ты права, то это может быть связано с чем-то большим, чем мы думаем. Но если ты ошибаешься, то можешь навлечь беду на себя и своих подруг.

— Официально армянских террористов нет, — сказал полковник, его голос был спокоен, но в глазах читалась напряжённость. — Как и террористов в СССР нет. Но не так давно в московском метро прозвучали взрывы. Погибли мирные люди. Бомбы были сделаны из утятниц и начинены чёрным порохом.

Я замерла, чувствуя, как по спине пробежал холодок. Мой мёртвый котик Мрак зашипел, его стеклянные глаза сверкнули в темноте.

— Утятницы? — переспросила я, не веря своим ушам. — Чёрный порох? Это же...

— Примитивно, но эффективно, — прервал меня полковник. — И самое главное — это не оставляет следов, которые можно легко отследить. Утятницы можно купить в любом магазине, а чёрный порох... Ну, ты понимаешь.

— Но кто это сделал? — спросила я, хотя уже догадывалась, к чему он клонит.

— Официально — хулиганы. Но мы знаем, что это не так. Это была хорошо спланированная операция. И если твой бармен с японскими часами "Сейко" связан с этим, то это может быть только верхушка айсберга.

Выходя из фойе гостиницы, я оглянулась и заметила человека, сидящего в кресле. Он был одет в простую одежду, но что-то в его внешности привлекло моё внимание. На его руке были часы "Таймекс" — те самые, о которых говорил полковник. Он сидел спокойно, но его глаза постоянно бегали по комнате, словно он кого-то ждал или за кем-то следил.

Я замедлила шаг, стараясь не привлекать внимания, но продолжала наблюдать за ним. Мой мёртвый котик Мрак, как всегда, был рядом, его стеклянные глаза сверкали в полумраке фойе.

— Что-то тут не так, — прошептала я себе под нос.

Я вспомнила уроки полковника: "Часы — это только часть картины. Нужно смотреть на совокупность факторов". Этот человек был одет просто, но его поведение выдавало в нём что-то подозрительное. Его глаза бегали по комнате, как будто он искал кого-то или чего-то опасался.

— Может, он агент? — подумала я. — Или просто нервничает?

Я решила не рисковать и продолжила движение к выходу, но не переставала следить за ним краем глаза. Когда я вышла на улицу для конспирации я пошла в другую сторону к Кузнецовской и на углу зашла телефон автомат , быстро набрала номер полковника в люксе гостиницы.

— Товарищ полковник, — сказала я, как только он ответил. — В фойе гостиницы сидит подозрительный тип. Часы "Таймекс", глаза бегают. Может, это тот, кого мы ищем?

— Хорошо, Майкова, — ответил он. — Не подходи к нему. Я отправлю людей. Ты молодец, что заметила. Только ЦРУ нам тут не хватало.

Глава 7. Душа и урок английского .

Глава 7. Урок английского и вопрос о душе.

После одного неприятного происшествия в нашу школу пришла комиссия из РАНО и приказала спилить старые, прекрасные тополя, обрамляющие нашу спортивную площадку, якобы они опасны и могут упасть на голову учащихся. Теперь их спилили, а стволы, сучья и ветви загромоздили площадку. Ужасные пни придавали ей ущербный вид.

Мы больше не могли делать забеги на 100 метров и прыгать в длину в яму с песком, что очень огорчало нашего физрука Корнелия Николаевича.

—Как же мы будем участвовать в районных соревнованиях? Спортивная подготовка наших детей падает! Весной не будет ни медалей, ни значков ГТО! Наша страна живёт сейчас в трудный период, и каждый ребёнок должен быть готов к труду и обороне, а детям даже негде гранату кинуть! — жаловался он нашей директрисе Мнемозине.

Но та лишь разводила руками.

Наконец, комсомольцы нашей школы — все 12 человек — предложили провести социалистический субботник в день рождения Ленина, 22 апреля, силами пионеров и октябрят (пионеров было много, а октябрят — поменьше).

Мнемозина выпросила у наших шефов две автомашины ЗИЛ для вывоза древесного мусора… на свою дачу, чтобы бескорыстно (то есть бесплатно) утилизировать отходы в личной печке-буржуйке своего скромного учительского двухэтажного бунгало в Комарове.

Директор РАНО, товарищ Жук, тоже присоединился к этому бескорыстному начинанию — у него в трёхэтажном коттедже была не только печь, но и баня. Единственное, о чём он скромно попросил, — чтобы древесные отходы слегка распилили и накололи, так как он «слегка заматерел на руководящей работе», а его помощник по даче, старый работник культуры Шнырь, страдает грыжей.

Мнемозина с воодушевлением восприняла конструктивные указания товарища Жука.

Шныря в школе знали — это был ветеран труда, жертва сталинских репрессий. Он приезжал к нам в столовую за пищевыми отходами, которые тоже бескорыстно утилизировал на своём экспериментальном свиноводческом хозяйстве — на садовом участке товарища Жука в Шушарах.

Шнырь был неутомимым селекционером-генетиком, за что и пострадал в годы лысенковщины. Из поросят делали украинское сало с прожилками и высококалорийные кошерные сардельки, которые продавали нуждающимся трудящимся по демократическим ценам на Кузнечном рынке.

—И что главное — никаких очередей! Вот что значит волшебная рука рынка, — говорил антисоветски настроенный школьный дворник, бывший секретный физик Соломон Моисеевич Пескиковский. — Не то что у коммунистов: там в магазине одни кости и синие куры!

Наш завхоз, старый партизан Тарас Григорьевич, ловко нарезал крупными ароматными ломтями украинское сало, белый пышный пшеничный хлеб, а мог и кошерные сардельки — в дворницкой у Соломона Моисеевича, когда они играли в шахматы за стаканчиком шотландского виски или горьковатой львовской горилки.

Соломон Моисеевич поругивал советскую власть, а Тарас Григорьевич вспоминал партизанские землянки на Волыни и смелые рейды по немецким промтоварным магазинам и продуктовым складам.

Но в последнее время с украинским салом и кошерными сосисками стало плохо — вернее, их не стало совсем. Приезжал свиновод Шнырь, блестел золотым зубом и страшно ругался с нашим завхозом. Оказалось, от пищевых отходов поросята заболели, приобрели неприятный зелёный цвет и умерли в страшных мучениях, превратив участок товарища Жука в зону зловонной экономической катастрофы.

Но мы об этом как-то не догадывались. Рассказал нам эту историю дворник Соломон Моисеевич:

— Вот что, у коммунистов даже пищевые отходы некачественные! Как тут развивать генетику и сельское хозяйство? Даже мышей и тараканов в столовой нет! Дети какие-то странные, заморенные…

Вот, знаете, Женю Белоусова — хороший мальчик. Ходит ко мне на занятия, я его учу английскому языку и показываю эльфийские журналы. Умный, но такой болезненный — у него на лбу синяя жилка пульсирует. На курорт ему надо, в Кисловодск или Шахты. Смотрю на него и думаю: как он будет на субботнике работать? Корчевать пни, грузить тяжёлые брёвна…

В Англии добрый фермер прислал бы за каких-то 300 фунтов разноколёсный экскаватор-погрузчик JCB на четыре часа — и всё было бы решено волшебной рукой рынка! Но у нас не Англия, дас…

Так я и сказал директриссе Мнемозине:

— У нас даже Биг-Бена в городе нет! Каждый день в полдень в Петропавловской крепости стреляют из пушки — а это милитаризм и варварство!

Можно было бы рассказать, что мыши, тараканы, а теперь, возможно, и свиньи пали невольными жертвами науки — последствиями наших смелых экспериментов с красной ртутью в школьной лаборатории. Там мы с Верой Павловной работали над её докторской диссертацией.

Поскольку вытяжного шкафа у нас не было, во время особо дерзких опытов мы широко открывали окна и благоразумно надевали изолирующие противогазы. Однажды мой мертвый кот Мрак неловко задел стеклянную банку с фосгеном, стоявшую на подоконнике лаборантской. Банка грохнулась во двор школы.

А ещё несколько раз проливался на пол раствор красной ртути — по вине того же Мрака. Недотепа-дежурный кстати, это и был Женя Белоусов смел засохшее вещество веником в совок и, недолго думая, выбросили в бак с пищевыми отходами. Сам Женя после этого стал сильно кашлять и ушёл на больничный и где-то лечился целую четверть.

Но об этом я благоразумно умолчала. Не время ещё хвастаться. Вот защитит Вера Павловна диссертацию — тогда можно будет рассказать. И то не всё. Враг ведь рядом и может подслушивать, как любил говаривать полковник Горлинский.

После этого мне и пришла в голову гениальная идея: оживить на четыре часа статую Ленина и привести его на субботник — пусть помогает грузить брёвна и корчевать пни.

Девочки были в восторге.

— Ленина любят все, а Ленин любит субботники и носить брёвна! — воскликнула Оля. — Я картинку в учебнике истории видела — «Великий почин» называется!

— Когда дети увидят ожившую статую Ленина, они поймут, что невозможное возможно! — философски заметила Света, поправляя очки. — А с помощью комплексных чисел возможно практически всё в нашей Вселенной.

— А Верховный Совет Светлых Сил будет посрамлён! — с презрением фыркнула Маша. — Все эти маги-недоучки… Начитались эльфийских книжек про мальчика-волшебника с проломленным черепом в круглых очках. Особенно этот Артём, маг воздуха с голубой палочкой. Фу!

Я молча достала из своего портфеля заветный томик «Основы некромантии для начинающих» . На обложке красовалась наклейка: «Одобрено методическим советом РАНО».

Мы сидели в дворницкой и готовились к английскому , когда Соломон Моисеевич был вынужден срочно уехать в город Саров. Его английский друг, профессор Кью, страстно любивший русскую культуру, с возрастом стал религиозен и попросил привезти немного земли из широколиственных лесов, где некогда стояла хижина святого старца, и святой воды из местного храма.

— Что не сделаешь для коллеги, — вздыхал Соломон Моисеевич, укладывая в рюкзак пустые бутылки из-под шотландского виски Macallan Sherry Oak 18 Years Old. Виски сигареты Мальборо Соломон Моисеевич был вынужден покупать в магазине Березка потому что в магазин Российские вина его любимый сорт не завозили а от коньяка Hennessy у него была изжога.

— Профессор так увлечён русскими святыми местами... А коммунистам плевать на свою историю. Теперь этого города нет на картах, туда даже британских туристов не пускают. Варвары.

Сменив дублёнку и джинсы «Levi’s» на практичный спортивный комбинезон с накладными карманами оливкового цвета (такие носили советские геологи в экспедициях), он покинул нас, оставив ключ от дворницкой.

— Не скучайте, скоро вернусь.

Дверь захлопнулась. В комнате запахло заграничным одеколоном и шотландским виски. На столе осталась недопитая чашка кофе с гущей — Соломон Моисеевич всегда гадал по ней, как цыганка. На этот раз среди коричневых разводов явно проступал силуэт напоминающий гриб поганку.

Мой мертвый котик Мрак перевернул чашку:

— Чтоб не сглазить.

За окном ветер холодный апрельский ветер играл окурками Мальборо и прошлогодними листьями. Где-то вдали, за забором школы,урча, проехала «Волга» с затемнёнными стёклами.

Надо было идти на английский. Наша преподавательница, Клара Владимировна Цеткин, обожала порядок и дисциплину и не терпела опозданий.

Перед началом урока она выстраивала класс в две шеренги — мальчиков и девочек — строго по росту. Потом шла перекличка: Клара Владимировна сверялась с журналом, щелкая металлической указкой по списку, как сержант на поверке. Затем, организованно, запускала всех в класс — девочек, конечно, первыми.

Класс был маленький, но уютный. Над доской висел портрет Оливера Кромвеля и старая карта Англии с розовыми пятнами колоний.

Клара Владимировна знала английский безупречно — десять лет она преподавала русский язык в Лондоне и впитала британские манеры, как губка. Говорила с таким аристократическим прононсом, будто воспитывалась в Итоне, а не в педагогическом институте имени Крупской.

— Your pronunciation is atrocious, Петров! — вскрикивала она, хватаясь за сердце, когда кто-то коверкал "th". — Это же базовый звук! Даже королева Елизавета не смогла бы вас понять!

Соломон Моисеевич как-то сказал, что её произношение напоминает ему детство в Индии. Это было странно, ведь родился он в Житомире. Но мы не спрашивали.

Когда звенел звонок, Клара Владимировна замирала у окна, глядя вдаль — будто сквозь серый ленинградский пейзаж видела туманные улицы Лондона. Потом резко оборачивалась:

— So, children! Today we discuss the weather. As you know, in Britain it’s always…?

— …rainy, miss! — хором отвечал класс.

— Excellent! Now, let’s imagine you’re at Buckingham Palace…

И мы представляли.

Больше всего Клара Владимировна любила рассказывать нам о жизни ночного, свингующего Лондона.

— Children, forget your dull textbooks! — восклицала она, поправляя жемчужное колье (которое, как она утверждала, купила у "one charming old chap near Portobello Road"). — Real English is learned not in classrooms, but in jazz clubs at 3 a.m.!

И вот, под мерный стук метронома (она включала его, чтобы мы «чувствовали ритм языка»), начинались истории:

— Представьте: Сохо, 1965 год. Туман. Где-то играет The Kinks. В подвальчике "The Blue Devil" — дым сигарет Gauloises, потолок, липкий от gin & tonic, и толпа поэтов, художников и… советских учителей русского языка, ха-ха!

Она делала паузу, окидывая нас оценивающим взглядом:

— Миша, ты бы там expelled был через пять минут. А вот Оля… Оля бы fit right in с её cheekbones!

Мы переглядывались. Клара Владимировна доставала из стола потрёпанную фотографию:

— *Вот видите этого мужчину в шляпе? Это Dylan… Да-да, тот самый! Мы с ним однажды argued о Пушкине до рассвета. Он insisted, что "Like a Rolling Stone" — это переосмысление "Евгения Онегина". Ridiculous, конечно!

Соломон Моисеевич, заглянув как-то на урок, пробормотал:

— Цеткин? В Лондоне? В 65-м? Да её тогда ещё в школе под Воронежем correct thinking преподавали…

Но мы делали вид, что не слышим. Потому что Клара Владимировна уже показывала нам главный артефакт — билет на The Rolling Stones 1967 года (*"Mick был utterly вежлив, но Keith… о боже, Keith!").

— *Завтра, my dears, будем учить conditional mood. А пока — homework: представьте, что вы run into Битлов в pub. Что скажете? No errors allowed!

Звонок. Она исчезала в облаке духов "English Lavender", оставляя нас в оцепенении.

— Однажды в Лондоне я познакомилась с военным министром…

Клара Владимировна делала драматическую паузу, поправляя очки, как будто собиралась поведать нам государственную тайну.

— Он был terribly милым, но absolutely рассеянным. Вечно забывал у меня портфель с документами! Однажды я открыла его — а там top-secret планы вторжения в God knows where!

Она смеялась, слегка краснея, будто снова переживала тот момент.

— Это была very романтическая история. Он водил меня в Covent Garden — мы слушали "Евгения Онегина", и он плакал на арии Ленского! Can you imagine? Военный министр!

Мы сидели, раскрыв рты. Даже Петров, который обычно рисовал танки на полях тетради, замер.

— Знакомил с членами парламента… Один, лорд Чеддерли, всё спрашивал: «А правда, что в России медведи по улицам ходят?» Я ему ответила: «Only in the Kremlin, darling».

Она кокетливо поправила волосы, будто до сих пор представляла себя в бальном платье среди британской элиты.

— А подарки! Oh my… Однажды он подарил мне antique брошь — якобы family heirloom. А потом оказалось, что это Cabinet Office property!

Соломон Моисеевич, проходивший мимо, фыркнул:

— Военный министр? Это тот, что в булочную за scones ходил в пижаме?

Но Клара Владимировна делала вид, что не слышит.

— Ах, дети… First love — это always…

И тут звенел звонок.

— *Homework: напишите, что бы you сказали военному министру при встрече. Use conditionals!

И она выходила, оставляя за собой шлейф "English Lavender" и десяток невероятных вопросов.

— А потом случилась… unfortunate incident.

Клара Владимировна вздыхала, поправляя жемчужное колье (то самое, купленное у "charming old chap near Portobello Road").

— MI-5 почему-то решила, что я агент КГБ. Can you imagine the nonsense? Я же всего лишь бывала в советском посольстве на чаепитиях! Ну, occasionally передавала one or two безобидные книжки… Jane Austen, не classified documents!

Она театрально закатывала глаза, будто само предположение о её шпионской деятельности было utterly ridiculous.

— Мне пришлось leave in a hurry. А бедному министру… Oh, poor darling… пришлось подать в отставку. Газеты писали: "Scandal in Whitehall!" А всё потому, что он forgot тот самый портфель с документами у меня в flat… third time!

Мы переглядывались. Даже хулиган Петров забыл про свои танки.

— Самое обидное… — голос Клары Владимировны дрожал, — Я так и не увидела могилу Карла Маркса! After all these years! Он же right there, на Хайгейтском кладбище! Ironic, не правда ли? Советскую учительницу — и не пустили к father of communism!

Соломон Моисеевич, проходивший мимо с веником, пробормотал:

— Ага, «книжки». Я так понимаю, «Войну и мир» в микрофильмах передавала?

Но Клара Владимировна уже переключалась на Present Perfect:

— *Children! Let’s discuss: What have you never done, but always wanted to? Я, например, have never visited Karl Marx’s grave… Yet!

И под этот yet, полный таинственных обещаний, звенел звонок.

Английский был последним уроком, и мы пошли в магазин «Бакалея» на Московском проспекте. Предстояло решить главный вопрос: чью душу мы принесём в жертву демону Коши, когда будем оживлять статую Ленина. Ну и заодно выпить по паре гранёных стаканов молочного коктейля по 11 копеек — для ясности мысли.

Магазин пах сахарной пудрой, дорогим какао «Золотой ярлык» и свежей выпечкой. Может, ещё по булочке с маком и шоколадной глазурью? — состроила просящеее лицо «Голодающего поволжья» вечно голодная Маша.

Кассирша Тамара Васильевна, передовик социалистического труда (как гласил вымпел над окошком), приняла наш неразменный серебряный квотер 1961 года за 8 стаканов молочного коктейля. Наше заклятье сделало его в её глазах железным рублём 1981 года с Гагариным, и она отсчитала Оле сдачу — 12 копеек, положив монету в кассу и вручив нам чек.

Мы встали у высокого столика, бросили на пол портфели и стали ждать, пока тётя Зина, насадив наш чек на гвоздь, не принялась смешивать пломбир с коровьим молоком с помощью эвристического (и блестящего от алюминия) миксера. Стайка вечно голодных октябрят смотрела на нас с уважением и завистью.

Через пять минут заказ был готов. Поднос с коктейлями нам лично принесла тётя Зина в белой кружевной наколке. Наш неразменный квотер продолжал действовать и уже снова оказался в кармане чёрного передника Оли.

— Маша, ты знаешь, наш пионерский долг — спасать детей Африки от голода. Но раз рядом нет негритят, будем кормить октябрят, — сказала я.

— Налетай, ребята! — Мы отдали малышам четыре порции молочного коктейля.

— Вот, балбесы, только не облейтесь, как в прошлый раз! Особенно ты, Петя Тырышкин! — сказала Света октябрёнку, на лбу которого заботливые одноклассники шариковой ручкой написали имя и фамилию, чтобы учителям было проще запомнить, кто быстрее всех носится на перемене. Да и сам Петя, случайно получив портфелем по голове, теперь точно знал, как его зовут.

Оля снова подошла к кассе и на этот раз порадовала скучающую кассиршу рублём с Ленином 1970 года, добавив 12 копеек.

— Дайте, пожалуйста, ещё четыре коктейля и четыре булочки с маком.

— Девочки, почему сразу всё не пробили? Думаете, мне делать нечего? — фыркнула передовик социалистической торговли.

После нашего ухода в кассе останется 12 копеек. Ну что ж — кто честен, тот честен.

— Хорошо, что в СССР много молока и пломбира, поэтому молочный коктейль такой дешёвый, — развлекала я девочек непринуждённой беседой. — А вот булочка с маком дорогая, потому что мак выращивают в Советской Киргизской республике, а потом делают из него морфина гидрохлорид — сильное обезболивающее. Оно нужно больным по всему миру, особенно раненым бойцам за народное счастье. СССР отправляет им лекарства бесплатно, поэтому мак и дорогой.

— А на Западе из мака делают героин и используют в преступных целях, — добавила я.

— Значит, у нас булочки с маком, а у них — батоны с героином? — спросила Оля.

— Почти верно. Во время Гражданской войны в 1918 году героические балтийские матросы и чекисты ворвались в английское посольство и нашли героин во французских булках. Теперь понятно, почему враги народа так скучают по хрусту французской булки! Булкохрусты! Проклятые наркоманы!

Света вспомнила речёвку из октябрятского детства:

«Как увидишь наркомана — раздави, как таракана! Потому что наркоман — готов на подлость , на обман, Он заводу не даст план! тунеядец наркоман»

— Поэтому в СССР нет наркоманов — всех передавили! — радостно заключила Маша.

— Поэтому у нас психически здоровые дети, — добавила Оля.

— Геринг был наркоманом, — ни к селу ни к городу вставила Света.

— Трус! Он предал великого фюрера! «А ведь я предупреждал! Этот жирный боров, Schweinehund!» — закаркал серый ворон Один.

Красивая Маша, наш маг-манипулятор, неожиданно предложила:

— Давайте принесём в жертву прапорщика Степана, который охраняет ультракомпактный термоядерный реактор на жидком литии в подвале НПО «Ленинец».

Она плеснула немного своего коктейля в трёхлитровую банку, где в мутной жидкости плавал её гомункул Алёша. Вспышки, как после бурого тростникового сахара, не последовало.

— Ясное дело, — заметила я про себя, — в пломбире сахар белый, из свеклы.

— Отличная идея! — тут же поддержала Оля, чей фамильяр, ворон Один, важно каркнул:

— *«Тогда не придётся угадывать der Parole! Bolschewik, russischer Bandit, erschossen! Kugel in den Kopf!»

Я попыталась возразить:

— Девочки, у вас совсем нет эмпатии! У Степана же трое котов дома. Они будут скучать по нему и консервам с крабами «Чатка». Мы что, звери?

— А что, если некоторые из нас — почти что? — с вызовом сказала Оля. — Я осваиваю заклинание Вервольф!

Мы снова узнали нашу рунную задиру с неожиданной стороны.

— «Ja, ein Werwolf ist gut!» — поддержал её беспокойный ворон.

— Потом расскажешь, что получилось, — попросила Света.

Мы уже почти допили коктейли, когда Маша неожиданно предложила:

— Может, тогда капитана Петренко, нашего участкового? Помните, как он хотел отправить нас в вытрезвитель из гостиницы «Спутник»? Теперь ходит злой, всё свой пистолет ищет.

— Маша, я точно помню, — возразила я, — когда мы его слегка оглушили в туалете, а Оля утопила патроны в унитазе, я сама положила обойму обратно в пистолет и вернула «Макаров» в кобуру. Или я чего-то не знаю? Его же уволят из милиции, выселят из ведомственного общежития, а у него жена, дети… Куда он пойдёт? Работу не найдёт — он же ничего не умеет, только в свисток дуть и пистолет девочкам показывать.

— На Западе, если полицейского выгонят, он может стать частным детективом, бандитом или охранником в супермаркете, — философски заметила Оля. — А может, купит новый пистолет в магазине. У нас в СССР пистолеты в магазинах не продаются. Вот у тебя, Таня, «Стечкин»… Я тоже хочу пистолет! — заныла она. — Вот и взяла у Петренко на время, по бутылкам в Парке Победы пострелять.

— Пистолет надо вернуть, — строго сказала я. — И, Оля, думаешь, это так удобно — с ним ходить? Когда полковник Горлинский, мой куратор с Литейного, 4, узнал, что мы собираемся оживить статую Ленина и привести её на субботник, он выдал мне из личных запасов свой наградной «Стечкин», подаренный товарищем Андроповым.

Я взяла дядину портупею (он был моряк) и подвесила деревянную кобуру. Тяжёлая кобура на двух ремешках болталась низко, и я переживала за колготки. В школе я всем говорила, что это реквизит для спектакля, где я играю Комиссара в пьесе Всеволода Вишневского «Оптимистическая трагедия». Поэтому пришлось дополнить образ красной косынкой, чёрной кожаной курткой и румынскими кавалерийскими сапогами. Мальчики смотрели на меня с широко открытыми глазами и робко интересовались «комиссарским телом», а девочки завидовали.

На перемене ко мне подошла учительница русского языка Римма Леопольдовна:

— Таня, а почему я не знаю, что у нас в школе ставят «Оптимистическую трагедию»? Этой пьесы нет в планах драмкружка. Это к Первому мая? Ты так похожа на Ларису Малеванную — она играла Комиссара на премьере в БДТ у Товстоногова. Я видела постановку в прошлом году… Очень актуально. В комитете комсомола вам подсказали?

Она не давала мне вставить слово:

— А кто будет играть Алексея? Нужен высокий мальчик, желательно умеющий на баяне. Если что, пригласим из музыкальной школы. Зовите меня на читку, я обязательно приду!

Мне пришлось стоять, скромно опустив глаза и мысленно рисуя пентаграмму на паркете.

«Конспирация требует жертв», — подумала я, чувствуя, как суровая кожа дедушкиного реглана натирает шею, а тяжёлый «Стечкин» бьёт по бедру. «Будет синяк», — меланхолично отметила я.

И вдруг — вжух! — в голову проскочила маленькая чёрная молния!

«Иногда Комиссара просто зовут Комиссар!»

«А секретный пароль для прапорщика Степана — просто «пароль», — мысленно проскрипел мой фамильяр, мёртвый котик Мрак. «Русское слово, шесть букв, с маленькой».

Римма Леопольдовна тоже заметила разряд.

— Статическое электричество, — продемонстрировала она знание физики. — Паркет натирают полотёры, да и октябрята носятся в войлочных тапках, как на коньках. Надо завхозу сказать, пусть даст мастику. Ты как, в порядке? Ну, я пошла. Жду приглашения на читку!

— Нет, Петренко мы в жертву не принесём, — вернул меня в реальность «Бакалеи» верный «Стечкин», больно ударив кобурой по коленке.

Пока я отключалась, задира Оля спорила с Машей, а умная Света молчала.

— Почему нет?! — настаивала Маша, поправляя банку с гомункулом Алёшей. — Во-первых, от него всегда водкой пахнет. Во-вторых, взятки берёт — наверное, на Кузнечном рынке и в гостинице «Спутник». А в-третьих, жене и детям после его смерти дадут квартиру — отдельную, двухкомнатную, в Купчино. Всем хорошо! Ну и задолбал уже со своим пистолетом! Ладно бы «Парабеллум», а то табельный «Макаров»!

— Длина пистолета Макарова — 161,5 миллиметра, — выдала справку всезнайка Света.

— Я и говорю — 16 сантиметров, нечем гордиться! — раскраснелась Маша.

— А «Люгер» — 317 миллиметров! Конечно, артиллерийская версия…

— «Das ist fantastisch!» — каркнула противная птица.

Оля закатила глаза, а её ворон Один добавил:

— Эх, Маша, разве ты не знаешь, что у милиционеров нет души? Их в школе милиции специально так готовят — сначала душу вынимают, потом дают присягу, табельное оружие, удостоверение и свисток… Без души жертвоприношение не засчитается! Демону Коши это очень не понравится. Спроси у своего друга в банке.

— Что съела? — показала Оля Маше язык.

Мозговой штурм продолжался. Мы повторили заказ, теперь с сахарными насыпными колечками по 22 копейки.

— «Göttlich!» — каркнул Один, выклёвывая орешки. — *«Фюрер тоже любил пирожные и угощал ими девочек из Jungmädelbund, и всегда платил сам — jeder verdammte Pfennig!»

— Оля, а чего твой ворон по-немецки раскаркался? — спросила я.

— Он долгожитель. До войны жил в Берлине у одного австрийского художника. Художник трагически погиб в апреле 45-го, а дедушка привёз ворона — думал, говорящая по немецки птица по немецки это забавно. Ещё остались пластинки, книги, зубы какие-то в коробке из-под обуви… Крестики железные. У Одина на шее был крест на шёлковой ленте, но пришлось снять — нельзя, пропаганда фашизма. Хотя когда дедушки нет дома, я ему его надеваю. Он сразу такой важный становится, в зеркало смотрится и каркает: «Не вам снимать с меня награды! Die Bolschewiki haben mir dieses Kreuz vom Kaiser gegeben!»

— Бедная птица, такая преданная, — сказала Маша.

— Гитлер капут! — почему-то сказала Света.

Ворон нахохлился, и из его блестящего глаза скатилась слеза.

— Может, он уплыл в Антарктиду на подводной лодке? — мечтательно произнесла наш рунный маг Оля, рисуя на крошках руну «зиг».

— Так кого же мы принесём в жертву? — нервно спросила Оля, поправляя серебряное кольцо с мёртвой головой. Её ворон заёрзал на плече. — Может, Женю Белоусова? Он же болезненный, с этой синей жилкой на лбу… Всё равно долго не протянет.

Я резко повернулась, так что «Стечкин» громко стукнул по ножке стола.

— Ни за что! Во-первых, с ним Саломон Моисеевич английским занимается и к нему привязался. Во-вторых, вы можете сорвать важный биологический эксперимент! А в-третьих… — я понизила голос, — если его не станет, кто будет отвлекать Римму Леопольдовну на уроках своими глупыми вопросами про спряжения?

— Какой ещё эксперимент? — хотела спросить Света.

— Рано говорить. Вот будет публикация в The Lancet — тогда и узнаете. Научная этика, без обид, девочки.

— Ох уж эти некромантские смертельные тайны… — неудачно пошутила Оля.

— Так кого же принесём?

— У меня есть кандидат, — загадочно улыбнулась я.

Девочки наклонились ближе, а я понизила голос до шёпота:

— Недавно, когда я встречалась с полковником Горлинским в гостинице «Россия», я заметила подозрительного типа. Просто одет, но… — драматическая пауза, — …с часами «Timex». Думаю, это агент ЦРУ.

Маша ахнула:

— Настоящий шпион?!

Я кратко изложила концепцию полковника Горлинского по экспресс-выявлению иностранных агентов по часам.

— Хочу часы «Longines» из белого металла с дарственной надписью рейхсфюрера! — мечтательно сказала Оля.

— «Es ist natürlich», — каркнул ворон.

— Сто процентов шпион, — кивнула я. — Во-первых, часы — Timex. Во-вторых, красная бейсболка с надписью «Great America». Зажигалка с девизом морской пехоты, куртка M-65 с шевроном «Screaming Eagles» 101-й воздушно-десантной, стрижка под горшок, загар. На нём синяя футболка с надписью «ФБР», а всем известно, что агентов Бюро за границей нет — это запрещено конгрессом.

— Может, просто турист? Или миротворец, готовится к миссии на Синай? — наивно предположила Маша.

— Кстати, у него за поясом мелкокалиберный пистолет с глушителем, — добавила я.

— Спортсмен? На Универсиаду приехал? А глушитель — чтобы слух беречь? — пыталась оправдать незнакомца Маша.

— А отравленные пули зачем? — привела я решающий аргумент.

— Точно агент, — кивнула Оля.

— И главное — он католик. На шее крест, значит, душа у него точно есть.

(Про ирландку-жену и не совсем чётко видящихся в астрале детей я умолчала — не хотела расстраивать девочек. Да, мы адепты тёмных сил, но в нас так много эмпатии!)

— У агента ЦРУ точно есть душа, — философски заметила я. — Американцы такие верующие… У них даже на долларах написано «In God We Trust».

Маша задумчиво бросила кусочек тростникового сахара своему гомункулу:

— То есть мы ему даже одолжение сделаем? Освободим душу от бренного тела для скорейшего воссоединения с ихним богом?

— Тем более, если он шпион, то наверняка баптист или, того хуже, пятидесятник. Им только дай повод в рай попасть!

— Монотеизм — это тупиковая ветвь развития человечества, — заметила Оля.

На этот раз банку Алёши озарила короткая янтарная вспышка.

Я торжественно подняла стакан:

— Значит, решено — наш кандидат идеален. И с душой всё в порядке, и стране пользу принесём, и демону Коши угодим. Главное… — я многозначительно посмотрела на Машу, — …чтобы он действительно оказался тем, за кого себя выдаёт. А то вдруг это наш, советский валютчик? У тех души точно нет — одна сплошная чёрная бухгалтерия.

— А в масоны берут только верующих, — добавила Оля.

— И на долларе писать «In God We Trust» неправильно! Надо на пряжках: «Gott mit uns» — вот это правильно! — «Es ist eine natürliche Ordnung!» — оживилась птица, стукнув клювом по столу.

Оля задумчиво постучала пальцем:

— Но как его выманить? Он же не пойдёт за нами просто так…

Я стукнула пустым стаканом, давая сигнал к завершению собрания.

— Ну всё, по домам! Маша — готовься к свиданию с агентом, узнай у Алёши про ЦРУ. Оля — учи заклинания из методички №15 и тренируй пентаграммы. Света, продолжай изучать термоядерный реактор. А я займусь… мелкими некромантскими вопросами.

Перед уходом я отвела Олю в сторону:

— Слушай, будь другом, нужно десять экземпляров «Оптимистической трагедии» для читки. У тебя же есть «Эрика» — она берёт четыре копии за раз. Конспирация!

— Какой редакции? — прищурилась Оля.

— Конечно, второй! — быстро ответила я (хотя сама не знала разницы).

— Напечатаю, но попроси своего полковника — пусть хоть «Walther PPK» даст. Что ему стоит?

— Разберёмся, — отрезала я. — И ноты для баяна… В конце концов, мы же сёстры по школьному ковену.

С этими словами я закрыла собрание, а ворон Один каркнул что-то многозначительное:

— «Tod an Agenten amerikanischer Plutokraten!»

Маша уже накручивала локон на палец, репетируя роль «советской школьницы, случайно встретившей иностранца у гостиницы «Россия»». Осталось только проверить, не забыла ли я на столе кобуру со «Стечкиным»… и показать Маше мыслеобраз агента с часами «Timex».

Мы расстались, и я побежала в школу — для ритуала срочно нужна была кислота. В кабинете химии Вера Павловна как раз разбирала реактивы.

— Можно два литра ортофосфорной кислоты? — спросила я невинно.

Она даже бровью не повела:

— Бери три. Табун будешь дома синтезировать? — и протянула коричневую бутыль, будто речь шла о варенье, а не о веществе, прожигающем бетон.

— Разрешаю, Малькова, но проветривай и надевай противогаз. И не выливай отходы в унитаз — трубы разъест, — добавила она строго, но с заботой. — Формулу на листочке напишу… там хитрость с катализатором…

Я кивнула, прижимая бутыль к груди. Вера Павловна всегда так трогательно беспокоилась о моём образовании и технике безопасности.

А листочек с формулой табуна пригодится… ведь я собиралась синтезировать кое-что другое.)

Интермедия 8.1 Сказка для Мити.

Интермедия. Сказка для Мити

Маленький, хрупкий, с голубыми глазами, которые выглядели старше всех войн на свете, и тонкими белыми волосами, будто припорошенными инеем. Он был слишком лёгкий — словно сделан не из плоти, а из утреннего света и тревожных снов.

И очень болезненный.

Пока другие дети бегали во дворе, Митя лежал под тремя одеялами, кашлял и слушал, как я читаю ему папины книги про корабли.

— Таня, а правда, что наш лихтеровоз сможет привезти апельсины в Антарктиду? — спрашивал он, и в его глазах вспыхивали озёрные блики.

— Конечно! И пионерские галстуки для пингвинов!

Он смеялся, а потом снова кашлял, и мама бежала греть молоко с мёдом.

Врачи приходили, разводили руками:

— Медицина пока бессильна. Боимся, химиотерапию ваш мальчик не выдержит.

Мама ждала путёвку в детский санаторий у Чёрного моря, но почему-то туда ездили дети с «хорошими» лицами — хоть и в пионерских галстуках. Лекарства давали бесплатно, только Мите от них становилось хуже.

Мама ночами сидела над его кроватью, поправляла одеяло и беззвучно шептала:

— Вырасти, окрепни, будь сильным…

А я тайком пускала Мрака к нему под подушку — мёртвый кот умел забирать из Мити что-то маленькое, яростное, но живое, что неправильно росло у него в крови, превращая это в чёрные комочки шерсти. Они потом исчезали в темноте.

Однажды Митя спросил:

— Таня, а я умру?

Я сжала его пальцы — хрупкие, как птичьи косточки:

— Нет. Потому что папа построил для тебя корабль с неубиваемыми реакторами, мама нарисовала тебе разноцветный город без болезней, а я… я научусь такому заклятью, что мы победим твою болезнь..

Ты вырастешь, станешь капитаном — большим, высоким и сильным, как папа и дядя. Тебе будет свистеть старый боцман, когда ты взойдёшь на борт атомного лихтеровоза и повезёшь на далёкий остров Пасхи гуманитарную помощь добродушным туземцам, страдающим от ига фашистской чилийской хунты: макароны, тушёнку, картошку в жестяных банках, лавровый лист и перловую кашу.

— Я не люблю перловую кашу, — сказал Митя.

— Туземцы тоже, но они этого пока не знают.

Там сильный прибой, а у них даже лодок нормальных нет — строить не из чего, фанеры нет, все деревья спилили.

— А зачем крепость строили?

— Ну… идолов.

— А идолы зачем?

Зачем строили идолов и почему на острове начался каннибализм, Мите знать было ещё рано, поэтому я свалила всё на волюнтаризм одного шамана — видного политического деятеля-негроида Тити-Мити.

— Надеюсь, я не его родственник?

— Я тоже.

Конечно, будет непросто. Добродушных туземцев в покое не оставят — империалисты строят на острове огромный аэродром для своих блестящих птиц, которые разносят смерть в стальных когтях. Ещё есть планы запускать оттуда космические шпионские самолёты. Всё это я узнала во вторник на политинформации.

И тогда матросы высадятся с лихтеров, установят на мирные траулеры крупнокалиберные пулемёты и крылатые ракеты, а на пляжах заурчат, позвякивая гусеницами, плавающие танки. В ложбинах смуглые (и не очень) артиллеристы будут рыть окопы для безоткатных пушек.

— Будет битва!

— Битвы я люблю! Рассказывай дальше! — просил Митя.

— Будет битва, и храбрые туземцы победят! Прилетят большие серые самолёты с красными звёздами и крылатыми ракетами. А если нет — тогда приплывут большие серые коробли, и под вой реактивных миномётов в атаку пойдёт морская пехота. Чёрная смерть!

Митя приподнялся и стал сражаться с колонизаторами.

— А потом прилетят ещё большие самолёты с красными звёздами, сядут на аэродром, привезут ещё больше солдат, тушёнки и ракет. Подгонят плавучий атомный реактор, поднимут над островом красный флаг — и будет победа! Танцы, веселье! Детям дадут соевые батончики, каждого примут в октябрята и пионеры. Ведь там жарко, и шоколадки тают.

А дети, с соевыми батончиками фабрики имени Крупской за щекой, будут смотреть на выбеленных морской солью брезентовых экранах добрые советские мультфильмы, где все дружат и никто никого не ест.

— Волк хотел зайца съесть, но ведь не съел! — улыбнулась я Мите.

— А Колобка съели.

— Да, это нехорошо, но это было давно, при царизме!

Ловко вывернулась я проверенным методом.

— Ну ладно, — сказал Митя. — А что взрослые туземцы будут делать?

— Им будет чем заняться! Всех мужчин примут в казаки, дадут панамы с красной звёздочкой и трусы с лампасами.

— А что, у них и трусов нет?

— Нет, но это же некрасиво!

— Вот теперь будет красиво!

Каждому выдадут штык-нож, карабин СКС и две обоймы патронов. На каждый десяток — консервный нож и двадцати литровый котёл, чтобы варить макароны на мазуте. По праздникам — питательный бобовый суп.

— Они там крыс ели, Митя, так что горох с тушёнкой им точно понравится.

А скучать не дадут — будет и огневая подготовка, и строевая. А вечером — уроки русского языка вместо языка угнетателей и программа «Время» по цветному телевизору.

— Что, прямо по цветному?

— Да не жалко для туземцев!

— У нас в квартире три телевизора, но все чёрно-белые…

Старый боцман научит, как правильно разводить шило водой из опреснителя.

— Разве шило разводят? Это же игла с ручкой! — удивился Митя.

— Потом у папы спросишь, может, я что-то напутала.

Снова увернулась.

— А женщины? Что папуаски будут делать?

— Им построят школу, РОНО, исполком, молочную кухню, больницу, роддом и ткацкую фабрику. Может, ещё товарищей из Киргизии завезут — работы хватит всем.

И настанет весёлая, радостная жизнь. Потому что если это не сделаем мы, коммунисты, то это сделают солдаты НАТО.

Митя уснул. Температура у него спала, и он отпустил мою руку.

За окном шумел дождь.

А Мрак, свернувшись у Митиных ног, впервые за долгое время замурлыкал по-настоящему.

На утро слабое дыхание мальчика прервалось и Мити не стало.

Теперь я стала девочкой некромантом с мертвым котом и мертвым братом.

А на маленьком кладбище за новым домиком бабушки в Доможирово появился первый холмик с воткнутой елью и разноцветными ленточками.

Когда их станет слишком много и этот сгорит как свечка . это происходит обычно когда холмиков становится 12 а пока холмик один черный бабушкин козел с желтыми глазами пасется около него .

Вот почему мою бабушку Шура зовут «noita, joka syö lapsia» — «ведьма, которая ест детей». и она не помнит сколько ей лет.

И вот почему, я девочка некромант ,чтобы рассказывать моему мертвому брату сказки.

Глава 8 Таня и мелкие некромантские проблемы.

Глава 8. Таня и мелкие некромантские проблемы

Я пришла домой.

— Я дома, — сказала я гулкому эху нашей трёхкомнатной квартиры на улице Победы, недалеко от парка.

Мне никто не ответил.

Папа — в командировке в Керчи, на судостроительном заводе.

Мама — в министерстве, выбивает фонды.

Бабушка — на работе, в поликлинике, на вечернем приёме.

Младший братик Митя — уже год на кладбище.

Девочка-некромант одна в пустой квартире со своим мёртвым котиком Мраком.

У Парка Победы, где в 1931 году построили Государственный кирпично-пемзовый завод №1. Где с начала войны до октября 1941-го фасовали взрывчатку в брикеты — наверное, аммонал какой-нибудь. А с января 1942 года — сжигали трупы людей, умерших от голода и болезней, когда враг взял город Ленина в кольцо. Всего сожгли и развеяли пеплом над глиняными карьерами 632 тысячи трупов.

А теперь вместо завода — павильон метро, карьеры заполнились водой. Летом по ним катаются весёлые парни и девушки, зимой купаются «моржи», а энтузиасты подлёдного лова ловят рыбу в лунках.

Иногда я закрываю глаза и представляю, как вагонетки с высокими бортами, сцепленные по сорок штук, с наваленными трупами въезжают по десять в печи.

Как это — быть мёртвой и гореть, превращаться в пепел? Я не знаю.

А Митя знает.

Моя мама сожгла его в крематории, чтобы до него не добралась моя другая бабушка — мамина мама. Вот почему бабушку Шуру зовут «noita, joka syö lapsia» — «ведьма, которая ест детей». И она не помнит, сколько ей лет.

А маленький холмик за новым домом бабушки в Доможирово — пустой. Почти.

Но я-то знаю правду.

И вот почему я — девочка-некромант. Чтобы рассказывать сказки своему мёртвому брату.

Я беру мамину помаду — тёмную, как запёкшаяся кровь, — и пишу на зеркале в прихожей не своим почерком:

«Все умерли. Таня осталась одна».

Я знаю, что это не я. Та Таня умерла давно, ещё в эвакуации — мы её в школе проходили. Но когда-нибудь и я отправлюсь в мир мёртвых, как Мрак и Митя. Хотя… есть интересные методики, и некромантия идёт семимильными шагами к победе смерти над жизнью.

И, как учит нас диалектика, жизни над смертью.

— Всё, хватит хандрить, товарищ комиссар! — я смотрюсь в зеркало, беру марлевый тампон со спиртом, стираю помаду и разглядываю себя.

Снимаю косынку, встряхиваю волосами — рыжеватыми, в маму. В зеркале отражается довольно симпатичная девочка.

— Да, хозяйка, ты симпатичная, — хрипит Мрак, мёртвый котик, свернувшийся на подоконнике.

Его шерсть уже не такая пушистая, как при жизни, а глаза мутные, словно затянутые пеленой. Но он всё ещё мой. Как и Митя. Как и все те, кто ушёл, но не до конца.

Я подхожу к окну. За ним — Парк Победы, бывшие карьеры, где теперь плещется вода. Где-то там, в глубине, всё ещё остаётся пепел.

— Хочешь, расскажу тебе сказку? — спрашиваю я, проводя пальцами по холёной шерсти Мрака.

Он мурлычет. Тихо, еле слышно. Как эхо из мира, которого нет.

Я беру мамину помаду и крашу губы. Делаю это не просто так.

В этот момент течения реки времени в нашей вселенной я должна быть обворожительна. Вот такой джокер: только что грустила — а потом раз!..

Может, у меня просто биполярка? Такие мы, сложные девочки-некроманты с мёртвыми котиками.

В дверь раздался звонок. Я открыла.

На пороге стоял Андрюша Новиков, мой одноклассник. Широко раскрытыми глазами он смотрел на меня.

— Проходи, Андрей, раздевайся. Может, чаю? — улыбнулась я накрашенными губами.

Я уже сняла дедушкин кожаный реглан и осталась в белой блузке, юбке и румынских кавалерийских сапогах, конечно.

Андрей смотрел на меня мечтательно. Он был самым маленьким по росту в нашем классе, не отличался силой, но был физически развит и очень не глуп. Что-то понимал в математике и алгебре. Конечно, с ним ещё нельзя было поговорить о комплексных числах — их учат в институте, — но это было особенно интересно.

В наших беседах я задавала тон и выбирала темы. Как писал поэт: «У каждой королевы должен быть красивый мальчик-паж». Пусть мальчик невысокий, а королева играет за чёрный цвет.

— Малькова, извини, я по-быстрому… — Андрюша робко передал мне газетный свёрток.

Я развернула его — в листе «Ленинградского рабочего» лежал идеально вычищенный и смазанный затвор от трёхлинейной винтовки.

— Ты просила, я принёс, — сказал мой паж, робко глядя на мою блузку с отложным воротничком.

Интересно, подумала я, куда он смотрит? Ведь я ещё не такая физически развитая, как Маша… Ну ладно.

— Ну, если чаю не хочешь…

Я решила немного поиграть с Андрюшей. Не всё же магам-манипуляторам заигрывать с мальчиками! Вот тебе — подарки!

Я протянула Андрею… бутыль ортофосфорной кислоты.

А вы думали, я буду варить на кухне табун или мыло из жира некрещёных младенцев?

Упс! Ортофосфорная кислота — преобразователь ржавчины. А у Андрюшиных родителей домик в Синявино, и порой (даже часто) он находит там всякие штуки.

Эхо войны, так сказать.

И приводит их в порядок. Поэтому, несмотря на маленький рост и отличные оценки, он единственный в нашем классе состоит на учёте в детской комнате милиции.

Попал туда случайно: когда шёл из леса по шоссе домой с двумя противотанковыми гранатами РПГ-40.

Гранаты были тяжёлые — кило двести каждая. Мальчик небольшого роста, смеркалось, до города далеко. Патрульные милиционеры решили сделать доброе дело — подбросить юного пионера до города.

И привезли его в детскую комнату милиции.

Привлекла их свежепокрашенная немецкая пехотная каска Stahlhelm M35, которую юный пионер по простоте выкрасил битумным лаком, найденным в сарае на даче.

Андрей был мальчик добрый и тянулся к хорошему. Например, ко мне. И старался ни в чём мне не отказывать — как и я ему.

А тут — пф, какая мелочь! Затвор от трёхлинейки. Андрюша мог мне запросто MG-42 в масле принести или ещё чего… Вот только не красил бы всё, что попало, битумным лаком — неисторично это. Ну ничего, научится.

Я решила продолжить игру с пажом и, кроме ортофосфорной кислоты, дала ему пачку бронебойно-зажигательных патронов, которыми нас щедро снабдил полковник Горлинский.

— Пусть хоть по консервным банкам постреляет в Парке Победы, если такой робкий.

Патроны Андрею понравились — глаза загорелись. А пострелять, я думаю, у него точно есть из чего.

Но так просто отпускать пажа я не хотела. Нужно было его ещё немножко помучить — ведь я же адепт тёмных сил, чёрт побери!

Поэтому я запечатлела на его щеке дружеский поцелуй кровавой маминой помадой, слегка наклонив шею.

— Ну, пока. Заходи, если что — чаю попьём с конфетами, мечта!

— Малькова, ты сама мечта! — попрощался мой невысокий паж и скрылся на лестнице.

Я ещё немного посмотрелась в зеркало, стёрла остатки помады и облизнулась.

По радио зазвучали сигналы «Ровесника» — 16:00. А это значит, нужно идти за братом в логопедический садик.

Сюрприз!

Мой брат Митя жив и здоров. А что будет с этим маленьким злобным чудовищем?

Каждый будний день я забираю его из логопедического садика — зимой на санках, сейчас уже пешком. Брат ходит в этот садик для «умственно незрелых поросят», потому что пока не твёрдо выговаривает некоторые звуки.

Вместо «домик» получается «гомик», что почему-то безумно всех смешит.

Когда наступит коммунизм, детские сады будут круглосуточными, а заик и «дефективных» детей вылечат электричеством.

Но пока мы живём с братом в одной комнате, а его дефекты речи исправляют с помощью стихов, поговорок и считалок, которые надо переписывать в толстую тетрадь каждый вечер.

А я — не рунный маг, как Оля, и с почерком у меня не очень. Да и с правописанием, увы, тоже.

А вот Оля пишет без ошибок — врождённая грамотность. Мама говорит, что у меня так потому, что я слишком быстро читаю.

Новый стих надо будет выучить за вечер, так что покоя больше не будет.

Зимой, когда я везу брата на санках, они иногда опрокидываются в сугроб. Случайно, конечно. Хотя Митя говорит, что я делаю это специально.

Пару раз эта злосчастная тетрадка с домашним заданием тоже побывала в снегу и теперь похожа на дневник капитана из провалившейся во льдах полярной экспедиции на Новую Землю.

Сильно потрёпанная, с волнистыми листами после сушки на батарее и расплывшимися чернилами.

Если мне потом не удаётся разобрать, что я написала, приходится сочинять самой. А методисты в садике удивляются.

Так что пусть этот монстр ещё побудет под присмотром. А у меня — ещё один посетитель.

В дверь робко постучали.

Я открыла. На пороге стоял октябрёнок — он был ещё мал и не мог дотянуться до кнопки звонка.

— Здравствуй, Петя!

— Здравствуйте, мейстерин-хекса! — ответил октябрёнок Тырышкин, вожак наших верных гоблинсов.

Ох уж эти третьеклассники!

У них тоже произошло разделение по фракциям.

Дети с «хорошими лицами» попали под влияние Верховного Совета Светлых Сил, назывались «хоббитами» и под руководством Артёма — Мага Воздуха с голубой палочкой — разучивали «Сильмариллион» и сражались деревянными мечами в странных одеяниях под дубами в Парке Победы.

Наши «гоблинсы» были с лицами попроще — гоняли футбольный мяч и мечтали попасть в детскую школу «Смена».

Возиться с ними в основном приходилось мне, потому что магия Маши на них не действовала (она не могла вставать рано из-за своих биоритмов). Свете было с ними неинтересно — она пыталась научить их паять, но пока не получалось, хотя на паяльник они смотрели с большим интересом.

Оля с Вороном помогала как могла. Ворону они тоже нравились — он встречал их радостным карканьем:

— Pimph vorwärts!

После занятий с Олей они стали приветствовать друг друга олимпийским салютом и украшать школу в укромных местах древними солярными символами.

Оля хотела снабдить их (по совету Одина) небольшими ножами в ножнах производства ГДР с памятной надписью «Blut und Ehre», но я её отговорила.

Мне удалось отучить их от поклонения странному школьному культу — «духу туалетных вод».

Ключевой момент этого культа — принесение жертв белому унитазу. В него последователи бросали разные предметы, после чего он переставал работать, пока его не прочищал сантехник.

А у сантехника была слишком тонкая душевная организация. Лицо его наливалось кровью, и он начинал произносить длинные монологи из малопонятных сантехнических терминов.

Нашему добродушному завхозу и чуткому дворнику приходилось часами отпаивать его львовской горилкой и шотландским виски.

Иногда и это не помогало — сантехник уходил на две недели на больничный и возвращался только за зарплатой — бледный, почти зелёный и слегка пошатываясь.

Если не находилось какой-нибудь ненужной вещи (шапка, шарф), «духу туалетных вод» приносили мальчика с хорошим лицом — других он почему-то отвергал.

Родители жаловались завучу, завуч — другим родителям.

Моя природная эмпатия некроманта смогла (хотя и с трудом) разорвать этот порочный круг. К тому же, по старой школьной традиции, для отправления культа нужны были только женские туалеты.

Я научила наших гоблинсов хорошему:

— Делать из швабры нунчаки.

— Метко кидать в стену гвозди-«сотку».

— Мастерить сюрикены из ножей для мясорубки.

Теперь они были заняты делом.

А ещё мы вместе занимались спортивной подготовкой:

— Каждый должен был пробежать 60 метров за 12 секунд.

— Кинуть мяч на 25 метров.

— Прыгнуть в длину на 2 метра 75 сантиметров.

Мы разучивали пионерские песни — ведь скоро их примут в пионеры.

Не у статуи Ленина, не у Мемориала на Средней Рогатке, не первыми, как послушных прихвостней Верховного Совета Светлых Сил, но примут до конца учебного года.

Это неизбежно. Как крах империализма.

И мы с подругами повяжем им алые галстуки, отведём в небольшой поход с ночёвкой.

Предводителем их и был Петя.

— Вот, принёс, — сказал он, вынимая из карманов синей школьной куртки две учебные гранаты Ф-1 из кабинета НВП.

Я знала, что октябрята не все сдали их на Кузнечном рынке в обмен на восточные сладости, и попросила парочку массо-габаритных макетов для тренировок Одина.

— Спасибо, Пётр. Я знала, на тебя можно положиться.

Мы попрощались.

Ну вот, мелкие некромантские проблемы решены — можно идти за Митей.

Я спрятала «Стечкин» и гранаты под кровать и велела Мраку их сторожить.

Всё, пора.

А о больших некромантских проблемах — вроде Правила Вегарда и уравнения Клаузиуса-Клапейрона — я подумаю позже.

Ещё и фазовые диаграммы надо построить…

Глава 9. Рунная магия и разговор двух воронов

Оля сидела дома за столом в своей большой солнечной комнате с видом на Московский проспект и Парк Победы, за пишущей машинкой «Эрика» с крупным необычным шрифтом. Она почти не заглядывала в методичку №15 и справочную литературу, печатая на чуть желтоватых плотных листах слепым методом, сразу всеми десятью пальцами.

«Ein Gespenst geht um in Europa – das Gespenst des Kommunismus. Alle Mächte des alten Europa haben sich zu einer heiligen Hetzjagd gegen dies Gespenst verbündet, der Papst und der Zar...»

Два ворона – серый, Олин фамильяр Один, и черный, его брат Бальдур, – клевали горох и свиную печенку с трофейного немецкого подноса.

Вчера к Одину прилетел его младший брат Бальдур – немного поддержать его в апрельской хандре. Ведь именно в апреле, между 20-м и 30-м числами, серый ворон становился особенно мрачным.

Младший брат Бальдур был черным, но, как и все в их семье, долгожителем. До войны он жил у немецких юнатов в Берлине, потом, испуганный бомбардировками союзников, улетел в Испанию, а после 52-го года вернулся в Берлин. Юнаты не забыли ворона – один из них стал дипломатом и взял Бальдура к себе.

Ворон помогал хозяину в работе, перенося без глупых проволочек и таможенных пошлин послания: то в Западный Берлин, Бонн или Мюнхен, то в жаркую Ливию, далекую Аргентину, Чили или Ирландию. Впрочем, мудрая черная птица уже освоила сеть пассажирских перевозок, тихонько прячась в салоне реактивных лайнеров перед взлетом.

Братья поддерживали связь. Вчера Бальдур прилетел и вежливо постучал в форточку после шести вечера. В клюве у него был листочек клевера из Ирландии – как трогательно, подумала Оля, впуская его в квартиру. Хотя, если бы она лучше разбиралась в ботанике, то поняла бы, что это листок не клевера, а можжевельника.

Все получилось, как обычно бывает – то есть случайно. В детстве по черно-белому телевизору Оля посмотрела высокохудожественный фильм «Щит и меч» – о героизме советских разведчиков. Один персонаж, вернее, героиня, запала в душу маленькой девочке.

Фрау Анжелика – красивая и непреклонная, она ходила в изящной черной форме и раздавала внимательно слушающим сильным мужчинам свои ценные указания, спокойно, не повышая голоса. И эти сильные мужчины слушали хрупкую девушку и подчинялись ее воле.

Потом акварельными красками Оля нарисовала в альбоме беличьей кисточкой молнию из фильма – и тогда ворон Один, которого дедушка привез из Германии, обратил на нее внимание. Стал рассказывать сказки: о гордых принцессах в высоких неприступных замках, о прекрасных рыцарях, защищавших их от орд кочевников из Внутренней Монголии, и о многом другом. Ведь ворон был долгожителем, знатоком европейской культуры – жил в Берлине, Праге и Калининграде, хотя называл его по-старому – Кёнигсберг.

Успеваемость у Оли улучшилась, как и почерк – родители были довольны.

Оля уже знала, как закончить свое заклинание:

«Есть ли смерть для нас?»

«Нет смерти для нас».

Но до этого было еще далеко – предстояла кропотливая работа.

Вороны клевали горох и мило каркали. Один трогательно заботился о младшем брате, подкладывая ему куски печенки. Иногда краем уха Оля слышала знакомые немецкие слова: «die Rote Armee», «Kamerad», «Herr Oberst».

Хорошо, что вороны любят Красную Армию…

Ведь Красная Армия всех сильней – от тайги до британских морей, а теперь и до самого края Тихого и Атлантического океана.

Чтобы не смущать юных читателей гортанным карканьем вороньего языка, приведу его так, как услышала бы Оля, если бы не была так увлечена составлением заклинания для демона Коши.

– Девочка так любит тебя – вот, печенки нам на Кузнецком рынке купила. Все идет по плану, – прокаркал черный ворон.

– Не тебе рассуждать о планах фюрера. Ты вылупился, когда кайзер уже два года как сидел в Голландии. Ты даже кайзера не видел!

– А я в твои годы уже видел Иерусалим с плеча одного рыцаря Храма. Балдуина видел. У тебя, братец, еще клюв желтый.

– Но фюрера я видел! – прокаркал черный ворон Бальдур.

– Я сам вас познакомил, помнишь? Тогда в Bayreuther Festspiele… Конечно, было шумно – вся эта музыка…

– Я принес тебе привет от него – листочек можжевельника из Новой Швабии. Думаешь, легко? До Сантьяго, конечно, самолетом, а дальше было сложно.

– Спасибо, брат… Ну и как он?

– Постарел, осунулся… Но все так же гениален, заражает всех вокруг энергией.

– Ну а твой хозяин в Берлине? Ministerium für Staatssicherheit?

– Все так же в Hauptverwaltung Aufklärung. В прошлом году Armeegeneral получил… Но не от кайзера, не от кайзера!

– Я помню, как в 31-м он стрелял в полицейских…

– Давно это было…

– Но я-то помню!

– Ну ладно… Как с Rote Armee Fraktion?

– Новое поколение, уже третье. Подают надежды. Вот и мотаюсь – то в Италию, то в Ливию…

И вороны склонили головы, продолжая оживленно перекаркиваться. Но о чем они говорили – уже нельзя было разобрать.

Оля оторвалась от машинки и потянулась. За окном уже сгущались сумерки, но город не затихал – где-то вдалеке гудели трамваи, изредка проносились машины, и свет фар скользил по стенам комнаты.

Вороны умолкли, насторожившись. Один повернул голову, его черные глаза блеснули в полумраке.

– Девочка, – проскрипел он, – ты уверена, что готова?

Оля вздохнула.

– Нет. Но если ждать готовности, можно и не начать никогда.

Бальдур каркнул одобрительно.

– Мудро. Но демон Коши – не тот, кого можно вызвать просто так. Он не любит глупых вопросов и пустых обещаний.

– Я знаю, – Оля провела пальцем по странице с незаконченным заклинанием. – Но у меня нет выбора я не могу подвести сестер из ковена.

Один переступил с лапы на лапу, словно колеблясь.

– Ты могла бы попросить помощи у других. У того же деда. Или у меня.

– Дед сказал бы, что это опасно. А ты… ты бы просто рассказал еще одну историю о рыцарях и замках. Но мне нужны не истории. Мне нужны ответы.

Бальдур хрипло рассмеялся.

– О, эта напоминает тебя в молодости, брат. Та же упрямая. и hingabe an alte Kameradem !

Один не ответил. Он смотрел на Олю, и в его взгляде было что-то странное – то ли гордость, то ли тревога.

За окном ветер шевельнул ветки деревьев, и тени на стене задвигались, будто оживая. Оля почувствовала, как по спине пробежал холодок.

– Хорошо, – наконец сказал серый ворон. – Но помни: если что-то пойдет не так, скажи только одно слово.

– Какое?

– Ragnarök.

Оля кивнула.

– Договорились.

Она взяла перо, обмакнула его в чернила и продолжила писать. Буквы ложились на бумагу ровными строчками, но чем дальше, тем больше они начинали походить не на слова, а на древние руны, сплетающиеся в узор.

Бальдур наблюдал за ней, затем тихо прошептал брату:

– Ты уверен, что это правильный путь?

Один молчал.

А за окном, в темноте, что-то шевельнулось.

(Продолжение следует)

Глава 9-1 Детский мир агента Бласковича и разведка боем

Глава 9. Детский мир агента Бласковича и разведка боем

Агент Бласкович проснулся, как всегда, ровно в 5:45 — за пятнадцать минут до подъёма. Эта привычка, как и короткая аккуратная стрижка, осталась у него со времён службы в Корпусе морской пехоты США. Он почистил безупречные зубы фторосодержащей американской пастой «Колгейт» — коллеги по опасному ремеслу предупреждали, что мягкая невская вода губительно действует на эмаль. Затем сделал зарядку: сто отжиманий и несколько связок ударов. После сел в кресло и задумался.

Уже неделю он жил в гостинице «Россия» в Ленинграде под видом коммивояжёра из американской фирмы. И контора-прикрытие, и ЦРУ экономили на расходах, поэтому его поселили в стандартном номере. По легенде, он должен был предложить объединению «Трикотаж» современные швейные машинки взамен трофейного немецкого оборудования, вывезенного Советами из Германии в счёт репараций после 45-го. Легенду сочинили высоколобые аналитики, но лично Бласкович сомневался в её правдоподобности. «Неужели кому-то важно, на каких машинках шить солдатские трусы?»

Он надел светлые, почти белые джинсы «Levi’s», синюю футболку с надписью FBI и красную бейсболку «Великая Америка». Нейлоновая лётная куртка и ослепительно белые кроссовки Nike дополняли образ типичного американского коммивояжёра текстильной промышленности. Однако часы Timex и мелкокалиберный пистолет с отравленными пулями за поясом выдавали в нём профессионала — кадрового сотрудника ЦРУ.

Бласкович вышел в коридор, намереваясь прогуляться перед завтраком. Но на красном синтетическом ковре его ждал сюрприз — сосед из смежного номера, грузин Гиви Ашотович, облачённый в тренировочный костюм Adidas модели King Kong в натуральную величину.

— Эй, сосед, нехорошо! — возмущённо произнёс Гиви. — Зачем пыхтел, пол скрипел, меня будил? Нехорошо! Вечером приходи — чача будет, шашлык будет, девушки красивые будут. Вместе поскрипим!

Бласкович покраснел, сослался на слабое знание русского и поспешно ретировался. Оглянувшись, он заметил, что грузин сначала застыл в недоумении, будто что-то обдумывая, но затем улыбнулся и показал ему общепринятым жестом, что идеи гендерного равенства добрались даже до самых отдалённых уголков СССР.

«Фу, гадость какая!» — подумал Бласкович, едва сдержавшись, чтобы не плюнуть на ковёр.

— На провокации не поддаётся, — доложил чуть позже в номер люкс полковника Горлинского капитан Автандил Кобулов.

Через пять минут агент сидел в столовой. На завтрак подали манную кашу со сливочным маслом, две серые сосиски и гранёный стакан чая кирпичного цвета — сахар уже был засыпан в заварку.

Женщина лет пятидесяти, агент КГБ в белой косынке и слегка засаленном халате, изображавшая официантку, смотрела на Бласковича с немой классовой ненавистью. «Сразу видно — не официантка. Настоящие всегда улыбаются, иначе чаевых не дождёшься. А эта запросто плюнет в кашу и скажет: "Жрите, что дают!"»

«Бедная страна… В сосисках нет красителей и консервантов!» — в очередной раз поразился агент. «Мне об этом говорили на инструктажах, но я не верил. И молоко — настоящее, а не соевое! Какое варварство!» Бледный кусок сыра вместо привычного ярко-оранжевого лишь подтвердил его догадки. Утешил только очень сладкий чай с лёгким химическим привкусом. «Чай и тут не испортили» — и в этом он не ошибся. Хотя нюансы имелись.

Петровна, подсобная работница горячего цеха, по старой привычке разводила в титане жжёный сахар, а настоящий индийский чай «со слоном» и поддельный Twinings продавала на Кузнечном рынке.

После завтрака Бласкович — кадровый агент ЦРУ по кличке «Риэлтор» — вышел на крыльцо выкурить первую утреннюю сигарету Lucky Strike. Привычным движением он выщелкнул сигарету без фильтра и прикурил от бензиновой зажигалки с логотипом Корпуса морской пехоты и девизом «Semper Fidelis».

Подняв глаза, он увидел крепкую девушку в короткой юбке, исполнявшую перед гостиницей нечто вроде чирлидерского танца. В руках она держала два флажка — советский и американский, а рядом в авоське стояла трёхлитровая банка с бурым пузырящимся раствором.

Девушка не только танцевала, но и выкрикивала звонким контральто:

— Велком ту Раша! Май нэйм из Маша! Френдшип фор эва! Фром Раша виз лав!

Агент не был уверен, какой здесь возраст согласия. «Они даже не знают, что такое харассмент и груминг!»

И Бласкович шагнул на апрельский, ещё не до конца оттаявший газон, где танцевала девушка.

В этот момент незримый ангел за его правым плечом нахмурился и что-то записал золотыми чернилами в свою белую книжечку. А демон слева, похожий мордой на павиана, оскалил клыки и сделал пометку зелёными чернилами в чёрный блокнот.

Тем временем в номере люкс полковник Горлинский наблюдал за танцами Маши через Zeiss-бинокль.

— Хороша девка, хороша… — пробормотал он. — И малькова, хоть и молода, с кадрами работу ведёт правильно. Только рановато — 7:05 для такой операции… Посмотрим, клюнет ли американец.

Бласкович подошёл ближе. Девушка ахнула грудным голосом, трогательно захлопала ресницами и покраснела. Вблизи она казалась ещё привлекательнее.

— Я вижу, вы американец! — прошептала она.

— А как вы догадались?

— У вас на куртке американский флаг, а на кепке что-то про Америку написано, — запыхавшись после танца, ответила девушка. — А я — Маша! Я состою в Обществе советско-американской дружбы, от 366-й школы. Вот, возьмите! У нас промоакция!

Ловким движением она достала белую пачку сигарет, прикурила от дешёвой пластиковой зажигалки и протянула Бласковичу:

— Попробуйте, мистер! Это «Союз-Аполлон» — сигареты с фильтром. Я вижу, вы человек труда и курите без фильтра, а это вредно! «Союз-Аполлон» — сигареты мира со вкусом дружбы народов! Как трубка мира у индейцев!

«Не такие уж они и отсталые… Не то что на Гавайях, где дарят бесполезные цветы. Сигареты — это ценный подарок», — подумал Джон.

Он потушил Lucky Strike о мозолистый палец, аккуратно вложил окурок в пачку, убрал её в карман и только тогда принял сигарету из рук скромно ждавшей девушки.

— Американец клюнул, — удовлетворённо подумал полковник Горлинский, задернул штору и снова лёг в постель.

Семь утра — не время для полковников. Обычно он вставал на час позже.

Глава 9-2. В замке у шефа.

Полковник Горлинский пролежал еще полчаса в номере «люкс» гостиницы «Россия», но сон так и не пришел. Перед глазами по-прежнему танцевала на газоне физически развитая восьмиклассница из школы с математическим уклоном Московского района города-героя Ленинграда.

Он встал, подошел к холодильнику, достал оттуда стеклянную бутылку с широким горлом, налил до краев в хрустальный стакан простоквашу и залпом выпил. Затем подошел к телефону, позвонил в гараж и вызвал машину.

Через двадцать минут у молочного магазина, в условленном месте, полковника ждала неброская белая «Волга» с тонированными стеклами, длинной антенной радиотелефона и черным номером 66-02 АД. За рулем сидел сержант в зеленой фуражке. Полковник сам открыл дверь и демократично уселся на переднее сиденье. «Волга» слегка взрыкнула, обогнула статую Чернышевского и, выехав от гостиницы «Россия», взяла курс на Варшавский проспект.

Еще через двадцать минут полковник сидел в своем кабинете и пил чай с лимоном. Кабинет не имел окон и располагался глубоко под землей — вовсе не на Литейном, 4, как он говорил Тане Мальковой. На Литейном было хорошо: светлые кабинеты, столовая, поликлиника рядом, удобный следственный изолятор. Но полковник и его подчиненные уже десять лет обживали современное здание неподалеку от статуи Железного Феликса.

Здесь, в бункере на минус пятнадцатом этаже, под светом зеленой настольной лампы, Горлинский листал дело одаренной школьницы. Утвердившись в своем мнении, он снял трубку телефона без диска.

— Турбина, соедините с «Почкой». «Почка», дай мне Семена Михайловича.

Через мгновение раздался голос:

— Семен Михайлович, жду вас в управлении. Срочно.

Полковник снова принялся за чай, изучая чуть пожелтевшие листы личного дела Маши Коробовой.

Совещание с профессионалом

Через сорок пять минут дежурный доложил о прибытии посетителя. Полковник убрал дело в сейф и поднялся на минус третий этаж, в комнату для переговоров. Там его уже ждал старший прапорщик пограничных войск КГБ СССР Семен Михайлович Взориков — крупный мужчина с бритой головой, мощными руками и волевым подбородком.

— Здравия желаю, товарищ полковник! — гаркнул прапорщик.

— Без чинов, Семен Михайлович, — полковник просто пожал ему руку. — Присаживайтесь.

Кожаное кресло скрипнуло, приняв вес массивного тела.

— Видите ли, у меня сейчас есть один курсант. Я его курирую. Ему предстоит учебная операция — небольшая, но ответственная. Решил дать ему что-нибудь мощное, дальнобойное, но в то же время изящное. Если справится — возможно, закажем кое-что у смежников. А пока — из того, что есть.

Прапорщик, как профессионал, сразу уловил суть.

— Дальность?

— От пятисот до полутора тысяч метров. Возможно, цель будет сильно бронирована.

Взориков задумался.

— Если из того, что есть… может, противотанковое ружье?

— Вы поняли ход моих мыслей, Семен Михайлович.

— Если бы вам нужен был гранатомет — ко мне бы не обратились.

— Приятно иметь дело с профессионалом.

— Знаю, где взять ПТРС. Новые, с хранения. Возьмем сто, выберем десяток со стволами получше.,на полигоне отстреливаем , будет из чего выбрать.Ресурс у них небольшой — пятьсот выстрелов.

— Раньше хватало, хватит и сейчас, — кивнул полковник.

— Прицельные приспособления стандартные. Оружие мощное, но разброс большой. А вот боеприпасы…

— Тут экономить не будем. БС-41 и МДЗ. И попросите на заводе Карла Либкнехта вытачить сердечники из спецсплава — быстро.

— Так точно, товарищ полковник!

— Крепкий у вас паренек?

— А то ,спортсмен, — ухмыльнулся полковник..

После встречи полковник поднялся в наземное здание, прошел мимо карт с рубежами Родины, моложавых полковников и быстроногих капитанов, миновал кабинет командующего Краснознаменного Северо-Западного пограничного округа и вошел к генералу Стрыне.

Немногие могли вот так запросто зайти к нему без вызова. Но все знали: этот генерал — особый. Он самого Петерса видел.

Полковнику Горлинскому достаточно было взглянуть на адъютанта своими слегка разноцветными глазами и сказать с мягким акцентом:

— К генералу.

Капитан тут же распахнул дверь.

— Здравия желаю, товарищ генерал армии! Разрешите?

С грацией танцора полковник вошел и мгновенно оказался рядом с начальником.

— А, это ты, Сергей Михайлович! Проходи, проходи…

Генерал, худой седой латыш, постучал по конверту на столе. Сургучная печать была вскрыта.

— Вчера получил рассылку из Комитета партийного контроля.

— Я тоже, — кивнул Горлинский.

Из самого верха ему доставили такой же конверт — экземпляр №6, подписанный старческой рукой товарища Пельше. Там простым карандашом, без знаков препинания, было написано:

«Завершим реформы так Сталин Берия ГУЛАГ»

— Видно, решились,после февральского сьезда — сказал генерал.

— Реформы — ладно. Раз в десять лет что-то затевают. Вот в 77-м новую Конституцию приняли — значит, к 87-му готовят что-то.

— Со Сталиным тоже ясно ,с Лаврентием Павловичем допустим. А вот «Архипелаг ГУЛАГ»… Всех интеллигентов — на лесоповал? Или напечатать книгу Александра Исаевича миллионными тиражами и в школьную программу ввести?

— Думаю, сами еще не знают. Время покажет.

— Ладно. Ты просто так к старику не заходишь. Рассказывай. Слышал, опять с перспективными кадрами работаешь?

Полковник привычным движением поправил манжет и опустился в кресло.

— Да. Один особенно подает надежды. Спортсмен, умница, хваткий. Но… требуется кое-что необычное.

Генерал прищурился.

— Необычное? Опять твои эксперименты?

— Не эксперименты — подготовка. Мир меняется. Скоро понадобятся люди, которые умеют думать не по шаблону и не бояться действовать.

— И что задумал?

— Дам ему ПТРС.Пускай потоскает,постреляет.

Генерал замер, потом рассмеялся — сухо, беззвучно.

— ПТРС? Серьезно? Это же музейный экспонат! 20 кг весит.

— Именно поэтому. Если научится стрелять из этого — с современными системами справится. Да и… кое-какие качества проверим.

— Ладно. Но если начнутся вопросы сверху…

— Вопросов не будет. Пока это учебное упражнение.

— А если провалится?

— Значит, не тот, кто нужен.

Генерал вздохнул.

— Ты всегда находишь странные ходы. Действуй. Но чтобы без шума.

— Без шума.

Выйдя из кабинета, Горлинский на мгновение остановился у карты СССР.

«Скоро все изменится. И мы должны быть готовы.»

А внизу, в бункере, в сейфе лежало дело Маши Коробовой. Дело, которое могло перевернуть куда больше, чем учебная операция с противотанковым ружьем…

Перед уходом полковник сделал еще один звонок — в школу сержантов ОКПП Ленинграда. Он попросил начальника прислать завтра в 5:30 на полигон Ленинградского ВОКУ им. С.М. Кирова двух курсантов, максимально подходящих по параметрам Маши Коробовой, — с прапорщиком Взориковым и его «оборудованием».

Затем он отправился в гостиницу «Россия». Ему не терпелось узнать, как прошел день у девочек.

В тринадцати километрах от Вашингтона, в кабинетах Центрального разведывательного управления, начинался новый день. Тринадцатый по счету директор ЦРУ, Уильям Джозеф Кейси — человек, больше похожий на дорогого адвоката, чем на разведчика (хотя большую часть жизни он действительно был юристом) — уже сидел в своем кабинете.

Этот неприметный мужчина в очках с толстой оправой, с морщинистым овальным лицом, любитель темных костюмов и полосатых галстуков, обычно носился по миру на своем большом черном самолете. У него был и личный кабинет в Белом доме. Но сегодня он решил лично приехать в штаб-квартиру — разобраться с делами и встряхнуть подчиненных.

Кейси ненавидел утреннюю суету. Его черный лимузин обычно подкатывал к зданию ЦРУ только к десяти утра, когда основная масса сотрудников уже вовсю работала. Зато ночью, когда коридоры пустели, начинался его настоящий рабочий день.

Он привычно прикурил Camel, выпуская струйку дыма в уже пропитанный табаком воздух кабинета. Этот едкий, с горьковатыми нотами запах стал такой же неотъемлемой частью его рабочего пространства, как толстые папки с грифом "Совершенно секретно" и потертый кожаный портфель.

Кейси курил постоянно, даже во время совещаний. Подчиненные хорошо знали: если директор затягивается особенно глубоко и откидывается в кресле, уставившись в потолок — значит, в его голове складывается очередная сложная комбинация. В такие моменты сотрудники замирали, ожидая либо гениального решения, либо взрывного разноса.

Сегодня дым вился вокруг него плотнее обычного. То ли из-за утренней прохлады, то ли потому, что предстоящие решения требовали особой концентрации.

Керамическая кружка с логотипом ЦРУ была еще новой — директор занимал свой пост всего четвертый месяц, и подарок от сотрудников еще не успел покрыться сеточкой трещин. Но Кейси уже сделал ее "своей" — на поверхности четко выделялись темные потеки от кофе, а золотая кайма по ободку начинала стираться в том самом месте, где он привык постукивать пальцем, размышляя.

Он сделал очередную затяжку, одновременно потягивая обжигающе горячий черный кофе с коньяком Remy Martin, который подливал маленькими порциями, пока напиток полностью не превращался в коньяк.

Горьковатый табачный дым смешивался с терпким ароматом кофе, создавая в кабинете тот самый "коктейль Кейси" — запах, который сотрудники узнавали еще на подходе к его двери. В такие моменты он казался особенно сосредоточенным: резкие затяжки сменялись долгими глотками, а пальцы левой руки нервно барабанили по столу, будто отстукивая ритм своих мыслей.

Подчиненные давно усвоили простое правило: если директор одновременно курит и пьет кофе — лучше не перебивать. Значит, в голове у него складывается что-то важное. Или опасное.

Каждый раз, когда он подносил кружку к губам, это напоминало особый ритуал: сначала глубокая затяжка, потом медленный глоток черного кофе — настолько крепкого, что новый стажер из отдела анализа однажды сломал ложку, пытаясь его размешать. Дым и пар переплетались над столом, создавая мистическую завесу, за которой рождались решения, способные изменить ход операций на трех континентах.

Секретарша Марта трижды пыталась заменить эту кружку — сначала на фарфоровый сервиз из его старой юридической фирмы, потом на стильный термос, и наконец на точно такую же новую. Но Кейси неизменно хмурился: "Вы что, хотите, чтобы я начал все сначала?" — и тянулся за своей проверенной, хоть и неказистой чашкой. В этом был весь его стиль — никакого пафоса, только проверенная функциональность. Даже если речь шла всего лишь о кружке для кофе.

В отличие от большинства вашингтонских чиновников, обожавших помпезные презентации, Кейси терпеть не мог устных брифингов. "Если это действительно важно, — ворчал он, поправляя очки, — изложите на бумаге. Черным по белому."

Его кабинет всегда был завален папками с отчетами, которые он изучал лично, оставляя на полях характерные пометки зеленой ручкой — резкие, как скальпель, замечания, от которых у аналитиков холодела спина. Подчиненные быстро усвоили: директор запомнит каждую цифру из документа, но вряд ли вспомнит, кто именно докладывал ему об этом в коридоре.

"Устные доклады — это болтовня, — любил повторять он, закуривая очередную сигарету. — Бумага не соврет."

И если кто-то осмеливался прийти к нему с пустыми руками, рассчитывая на красноречие, Кейси просто протягивал блокнот: "Запишите. Потом обсудим." В этом был весь его стиль — никакой воды, только факты. Даже если факты были неудобными.

Кейси действительно терпеть не мог пустых разговоров. Когда в его кабинет заходил очередной сотрудник, готовый сыпать устными докладами, директор поднимал ладонь в характерном жесте, заставлявшем даже опытных оперативников терять нить мысли. "Дайте мне это на бумаге, — раздавался его хрипловатый голос, пока он прикуривал очередную сигарету. — Я не запоминаю болтовню."

В этих словах заключалась вся его философия работы. Кабинет Кейси напоминал архив — стопки досье, папки с оперативными сводками, кипы разведданных. Он мог часами ворошить эти бумаги, оставляя на полях свои знаменитые пометки — резкие, как выстрел, замечания, которые заставляли аналитиков переделывать отчеты по три раза.

Однажды новый замдиректора по операциям, бывший морпех, попытался возразить: "Но сэр, некоторые вещи быстрее объяснить на словах!" Кейси медленно снял очки, протер их платком и, не глядя на собеседника, пробурчал: "Тогда запишите свои слова. И принесите мне. В двух экземплярах."

После этого инцидента в коридорах штаб-квартиры ЦРУ заговорили шепотом: "С Кейси лучше молчать или писать. Третьего не дано."

Он был непредсказуем, как осенний шторм в Вашингтоне. В три часа ночи лифт в аналитическом отделе мог внезапно звякнуть, и дежурные офицеры, протирая глаза, видели перед собой высокую сутулую фигуру в помятом костюме, от которого пахло кофе, коньяком и сигаретами. "Покажите мне последние перехваты из Восточного Берлина", — хрипел он, расставляя по столу пятна от кофейной кружки.

После обеда его речь становилась невнятной, превращаясь в бормотание. Президент Рейган называл его "Бормочущий Билл" и шутил: "Кейси — единственный человек, которому ЦРУ нужно для расшифровки его докладов."

После обеда он всегда спал пару часов — по заветам Дейла Карнеги — а потом продолжал работать, подливая коньяк в кофе. К девяти вечера он старался немного протрезветь до приезда домой.

"Опять напился, как последний ирландец!" - кричала София, хлопая дверью. Кейси лишь раздражённо морщился, поправляя сползшие очки. "Я делаю это для президента. Для Америки," - бормотал он в оправдание, хотя прекрасно знал, что оправданий не будет. Его ирландские корни давно стали семейной притчей во языцех - когда нужно было объяснить и тягу к виски, и упрямство, и эту странную смесь фанатизма и меланхолии, с которой он относился к работе.

В глубине души он считал эти упрёки несправедливыми. Разве можно назвать пьянством несколько рюмок коньяка, растворённых в кофе? Это же рабочий инструмент, как его верный "Кэмел" или зелёная ручка для пометок. Всё ради дела. Всё ради страны.

Но София не понимала. Никто по-настоящему не понимал, каково это - день за днём принимать решения, от которых зависят судьбы тысяч людей. Если для этого нужно немного "ирландского утешения" - что ж, такова цена службы.

Директор Кейси сидел в глубокой задумчивости, неотрывно следя за плавным ходом секундной стрелки на своих золотых часах Patek Philippe Calatrava. Каждое размеренное движение стрелки казалось ему сейчас мучительно медленным, будто время специально тянулось, испытывая его терпение.

Он знал - настал момент принимать решение. То самое, после которого пути назад уже не будет. Его толстые пальцы нервно постукивали по стеклянному циферблату, словно пытаясь ускорить неумолимый ход времени. В голове проносились варианты, каждый со своими последствиями, каждый с неизбежной ценой.

Где-то за окном шумела обычная жизнь, но здесь, в этом кабинете, в следующие несколько минут могла решиться судьба операций на трех континентах. Кейси глубоко затянулся "Кэмелом", выпуская дым колечками, которые медленно растворялись в воздухе, подобно его сомнениям.

"Нужно было что-то решать" - эта мысль звучала в его голове настойчивее с каждым ударом стрелки. Но какое бы решение он ни принял, оно навсегда останется в анналах ЦРУ - либо как пример гениального расчёта, либо как предостережение будущим директорам.

Всё началось 4 ноября 1980 года, когда его старый друг Рональд Рейган сокрушил на выборах этого недотёпу Картера. Кейси, возглавлявший предвыборный штаб, провёл этот корабль сквозь политические штормы к триумфальной победе. Хотя далось это нелегко - пришлось пустить в ход весь свой адвокатский опыт, ирландское упрямство и те тёмные приёмы, о которых предпочитали не вспоминать в приличном обществе.

Каждый день кампании был битвой. Они сражались против предвзятых медиа, против вашингтонского истеблишмента, против самой инерции системы. Кейси, с его вечными сигаретой в зубах и потрёпанным портфелем под мышкой, стал тем тараном, который пробил брешь в демократической крепости. Он знал каждого партийного босса по имени, помнил все нужные номера телефонов, чувствовал политический ветер лучше любого метеоролога.

"Мы делаем историю, Билл", - говорил Рейган во время их ночных стратегических совещаний. Кейси лишь хрипел в ответ что-то неразборчивое, делая очередную пометку в своём потрёпанном блокноте. Он-то понимал: победа на выборах - это только начало. Настоящая работа ждала впереди.

Вообще-то я рассчитывал на пост госсекретаря," — хрипло пробурчал Кейси, разминая в руках потёртый портфель. Но президент по-своему расставил фигуры на этой шахматной доске.

"Ты нужен мне там, Билл," — сказал Рейган, и в его голосе впервые прозвучала та самая нотка, которую Кейси раньше слышал только в голосах клиентов, загнанных в угол. "Я их… немного побаиваюсь. Да-да, даже меня, президента, охраняемого Секретной службой."

Кейси прищурился сквозь клубы сигаретного дыма. Он знал, о ком говорил Рейган. О тех тенях в коридорах Лэнгли, о тех, кто десятилетиями плел сети, пока политики приходили и уходили. О тех, кто на самом деле решал, какие секреты доходят до Овального кабинета, а какие — нет.

"Хорошо, Рон," — наконец пробормотал он, поправляя очки. "Но если я возьмусь — я буду рулить по-своему. Без красивых отчётов, без этих ваших вашингтонских церемоний. Только факты. Только результат."

Рейган лишь улыбнулся своей голливудской улыбкой. Он и не ожидал другого ответа.

А Кейси уже мысленно составлял список. Первое: уволить половину аналитиков. Второе: перетряхнуть отдел операций. Третье… Третье — разобраться, кто из этих "теней" действительно работает на страну, а кто давно играет в свои игры.

Коньяк в кофе был уже не роскошью, а необходимостью.

Кейси хрипло рассмеялся, выпуская кольцо дыма в сторону президента. "Рон, если я должен возглавить это змеиное гнездо, мне нужны гарантии." Его толстый палец стукнул по столу, оставив отпечаток на полированной поверхности. "Во-первых, мой кабинет будет в Западном крыле. Не в этом проклятом Лэнгли, где стены имеют уши. Во-вторых..." Он наклонился вперед, и золотая зажигалка со звоном упала на стол. "...я прихожу к тебе когда угодно. Без записей. Без свидетелей. Даже если ты в три ночи принимаешь этих чертовых голливудских дружков."

Рейган замер, его обычно расслабленная улыбка на мгновение дрогнула. "Но Секретная служба..."

"Черт побери, Рональд!" Кейси стукнул кулаком так, что задребезжали стаканы на баре. "Именно поэтому тебе и нужен я. Потому что твои ребята с нагрудными знаками не видят настоящих угроз." Он достал из портфеля потрепанную папку и швырнул ее на стол. "Вот. Прочти, если хочешь узнать, кто на самом деле слушает твои телефонные разговоры."

Президент медленно потянулся к папке, но Кейси уже поднялся, оставляя за собой шлейф дыма и неразрешенных вопросов. "Условия не обсуждаются. Или ты получаешь ЦРУ, которое наконец-то будет работать на президента, или ищи себе другого дурака." Дверь захлопнулась, но через секунду снова приоткрылась. "И да, - прохрипел Кейси, - мой лимузин ездит через все КПП без проверок. Понял?"

На следующее утро приказ за номером 1275/DS был подписан. А в Западном крыле появился новый кабинет - с усиленной звукоизоляцией, отдельным лифтом и кофеваркой, проверяемой ежечасно на предмет жучков.

Кейси листал толстые папки с грифом "Совершенно секретно", когда его внимание привлек лаконичный отчет резидентуры в Лондоне. Дым от Camel'а заклубился над столом, когда он перечитал строки еще раз: британцы что-то нашли в Ленинграде. Что-то действительно стоящее. И что характерно - даже намека не сделали своим заокеанским союзникам.

"Ну конечно, - хрипло пробормотал он, стряхивая пепел на полированный стол. - Как же без этого." Его пальцы нервно забарабанили по папке. Всё как всегда начиналось с этих чёртовых англичан. То Пеньковский, теперь вот это... Они умели находить подход к русским - с их чопорными манерами и вековым опытом игры в тени.

Кейси откинулся в кресле, выпуская дым к потолку. В голове уже складывалась картина: Лондон что-то замышляет, Вашингтон в неведении, а где-то в промозглом Ленинграде лежит ключ ко всему этому пазлу. Он резко потянул ящик стола, доставая бутылку Remy Martin. Сегодня ночь обещала быть долгой.

Глава 10. Главный приз утюг

В дворницкой сегодня было весело и шумно – играли в шахматы, отмечали приезд Моисея Соломоновича из туристической поездки в Мордовию. Туда он ездил по просьбе своего британского коллеги: взять горсть земли с могилы Серафима Саровского и привезти святой воды из храма.

Соломон Моисеевич приехал рано утром, небритый и уставший, но выпил чашечку кофе, сходил в баню на улице Гастелло, подстригся в парикмахерской гостиницы «Россия» и съездил в британское консульство на такси, отправив посылку для набожного профессора.

Теперь, в элегантном лазоревом бадлоне, он сидел за столом и играл в шахматы с завхозом Тарасом Григорьевичем под светом зеленой старой лампы. Соломон Моисеевич щедро разливал презент из консульства – шотландский виски Macallan Fine & Rare 1974 – и охотно делился светскими новостями из-за «железного занавеса»:

— Свадьба в конце июля будет, всё дорого-богато, все наши будут…

А кто женится – так и не понял? старый партизан, не слишком погруженный в светскую международную жизнь, только развел руками.

— Эх, Тарас Григорьевич, вы хоть бы «Блокнот агитатора» почитали! Чарльз, принц Уэльский, на леди Диане Спенсер женится. Познакомился с ней в прошлом году, пригласил на выходные в Каус, на борт королевской яхты «Британия», потом в замок Балморал. Было несколько свиданий в Лондоне, и вот 3 февраля в детской Виндзорского замка сделал ей предложение.

— По залёту, что ли? – удивился простодушный завхоз.

— Да нет, это только у нас пионервожатые по залёту замуж выходят.

— Ну если в детской комнате предложение делал, то точно по залёту! – Тарас Григорьевич остался при своем мнении.

— А коммунисты это скрывают, и газета «Правда» об этом не пишет. Всё про какие-то съезды да стройки – культурному человеку почитать нечего. Не то что на Западе: «Дейли Мейл», «Сан», «Бильд»… наконец.

— А телевизор? Смех один, цветной, а смотреть нечего – и выключают рано. А на Западе с осени музыкальный канал будет – MTV называется. Будет круглые сутки играть модные песни зарубежных исполнителей, рубить металл и показывать талантливых девушек в лосинах и миниюбках. Даже негров пригласят – рэп читать и хип-хоп делать.

— Что, прямо по телевизору… и хоп? – удивился завхоз.

Эх, темнота!.. — вздохнул Соломон Моисеевич.

А бандуристы будут? — неожиданно спросил старый партизан, задумчиво вертя в руках шахматную пешку.

Соломон Моисеевич поднял брови:

— Бандуристы? На MTV-то?

— Да я ж до войны бандуристом хотел стать, — голос завхоза внезапно потеплел, в глазах мелькнула давно забытая мечта. — В музыкальном училище даже экзамены сдал... Да видно, не судьба.

В дворницкой на мгновение воцарилась тишина. Даже скрип радиоприемника Грюндик , вполголоса передававший последние известия, казалось, стих.

— Ну, бандуристов вряд ли покажут, — осторожно сказал Соломон Моисеевич. — Там больше рок-н-ролл, диско...

— А жаль, — партизан тяжело вздохнул и передвинул ладью. — Может, хоть трембиты какие сыграют? А то всё эти ваши "хип-хопы"...

Тарас Григорьевич фыркнул:

— Да уж, лучше б бандуристов крутили, чем этих ваших полуголых негров!

— Зачем нам негры? Мы и сами ещё можем! — сказал Соломон Моисеевич, снимая со стены потертую жёлтую гитару с розовым бантом.

Он покрутил колки, пробормотал что-то про «ля-минор», и вдруг дворницкая наполнилась тихим, тёплым звуком.

— Над Канадой небо синее... — запел он приятным, чуть хрипловатым тенором, и сразу стало ясно — это не просто песня. Это память. О чём-то далёком, но таком родном, что даже Тарас Григорьевич перестал ворчать и задумчиво поджал губы.

— про Канаду ты душевно спел... — Тарас Григорьевич шмыгнул носом и сердито вытер ладонью глаза. — Аж слеза, мать её, навернулась. Неудобно даже.

— Да всё едино, — вдруг сказал Соломон Моисеевич, бережно вешая гитару на стену. — Хорошая песня — она и в Канаде хороша, и в Мордовии. Душа-то ведь одна, на всех.

Тарас Григорьевич задумчиво крякнул:

— Это ты верно. Только вот негры... Ну их к лешему, правда? Мы и без них...

Но спорить уже не хотелось. Да и не о чем было.

В дворницкой тихо бормотал приемник "Грюндиг" — ловил немецкую волну. Приятный женский голос с мягким иностранным акцентом и ярко выраженным фрикативным "гэ" зачитывал список пропавших вещей после прихода красной армии в Берлин 1945 году

"Золотые часы с гравировкой... фарфоровый сервиз мейсенской мануфактуры... три картины в золочёных рамах..."

Соломон Моисеевич замер с чашкой кофе у рта. Тарас Григорьевич, не глядя, передвинул ладью.

"...серебряные подсвечники... детская кукла французского производства..."

Особо на радио переживали о трагедии одного австрийского художника. Он был уже не молод, вёл здоровый образ жизни - был вегетарианцем, не пил, не курил, любил животных. Собирал картины по всей Европе и хотел устроить выставку.

Любил устраивать шумные многолюдные праздники и общаться с простыми людьми. Хотел построить огромные величественные здания, был энтузиастом дорожного строительства и спортсменом-автолюбителем.

В последнее время ютился в бетонном подвале, построенном его почитателями, опасаясь сталинских репрессий. Вот сердце его и не выдержало - инфаркт миокарда.

Бездушные советские солдаты растащили вещи покойного художника: пишущую машинку "Эрику" с укрупненным шрифтом, модный электрический патефон и коллекцию пластинок.

Собака его умерла от горя, а серый ворон, живший с ним последние 12 лет, покаркал на могиле пару дней - и тоже исчез."

Старый партизан вдруг резко щёлкнул выключателем.

— Ты чего? — Соломон Моисеевич поморщился.

— Да так. Надоело.

В тишине заскрипели половицы. Где-то за стеной капал кран.

— Это ж сорок пятый год, — пробормотал завхоз, разглядывая шахматную доску. — Кому сейчас надо?

Приемник молчал. Только розовый бант на гитаре чуть колыхнулся от сквозняка.

Стол в скромной дворницкой ломился от закусок: килька в томатном соусе, плавленый сырок «Дружба», ржаной хлеб, аккуратно нарезанный завхозом, бело-розовое украинское сало, свежие фрукты : лук и чеснок.

А рядом скромно притулились британские гостинцы из консульства:

Fish and chips в пожелтевшем номере "Times"

— Что, прямо в газете жрать?! - ахал завхоз

Говядина Веллингтон - золотистый рулет, вызывающий священный трепет .Это ж сколько мяса-то! Йоркширский пудинг. Мармелад в шоколаде. Крошечные банки с горчицей и джемом.

— Это ж тесто поверх мяса?! - тыкал вилкой Тарас Григорьевич.По-ихнему, выходит...

— Да вы что, это же шедевр кулинарии! - попытался защитить британскую кухню Соломон Моисеевич.

— Шедевр, шедевр... Мясо надо просто жарить, а не в тесто прятать! - заключил завхоз, густо намазывая кусок рулета в хреном.

Соломон Моисеевич разлил по три булька скотладского виски в гранёные стаканы.

— Ну, первый тост — за английскую королеву!.. Нелегко ей сейчас приходится... Сын женится, а чёртовы ирланцы в тюрьме голодовку устроили…

— А кому сейчас легко?.. — меланхолично сказал завхоз и захрустел луковицей.

— В консульстве сказали — скоро водка подорожает... — заметил Соломон Моисеевич, наливая по второй.

— Тю... И скока? — охнул Тарас Григорьевич, чуть не выронив рулет из пальцев.

"Пять рублей тридцать копеек", — буркнул Соломон Моисеевич, с тоской разглядывая этикетку Macallan Fine & Rare 1974 .

— Да вы что, с ума сошли?! — завхоз аж подпрыгнул на табурете. — Да за эти деньги я пол барака спиртом обеспечу!

— В консульстве-то не врут... — вздохнул Соломон Моисеевич, нервно покручивая в пальцах гитарную струну. — Говорят, к осени ещё на полтинник прибавится...

В дворницкой повисла тягостная тишина. Даже "Грюндиг" на полке как будто притих. Только луковая шелуха печально шуршала под лавкой.

"Вот тебе и решения съезда... В жизнь! Всё — ради человека, всё — для человека! Одной рукой пенсию повышают, другой — отбирают. Нет, так мы коммунизм не построим!" — с горькой иронией процедил Тарас Григорьевич, швыряя в угол смятую пачку "Гайдамаков".

— Да ладно, не грусти, Тарас Григорьевич! — хлопнул его по плечу Соломон Моисеевич. — Ты ж всё равно не пьёшь эту отраву. Или... — прищурился он, — львовская горилка уже закончилась?"

Завхоз вдруг оживился, по-медвежьи потянулся к верхней полке шкафа:

— А чёрт его знает... Может, одна-две пузырёны где и завалялись…

Чтобы подбодрить старого партизана, дворник снова взял гитару и с пронзительной нежностью запел:

"Когда на сердце тяжесть

И холодно в груди,

К ступеням Эрмитажа

Ты в сумерки приди..."

Тарас Григорьевич замер, и папиросный пепел медленно осыпался у него с колен.

"Где без питья и хлеба,

Забытые в веках,

Атланты держат небо

На каменных руках..."

В дворницкой стало так тихо, что стало слышно, как за окном падает апрельский дождь.

— Эх... — хрипло выдохнул завхоз, вытирая ладонью усы. — Это ж про нас с тобой, Соломон... Тоже, понимаешь ли, атланты. Только небо-то наше — барак да землянка…

В дверь робко постучали. Тарас Григорьевич по старой партизанской привычке мгновенно накрыл стол газетой «Правда», а левой рукой ловко убрал финку в рукав телогрейки. Соломон Моисеевич, не теряя ни секунды, спустил полупустую бутылку Macallan Fine & Rare 1974 под табуретку, где она мягко звякнула о три такие же.

— Здравствуйте… можно к вам? Это я, Тимофей, — негромко произнёс нескладный очкастый парень с большой чёрной бородой. За его спиной стояла изящно одетая в обтягивающие джинсы и дублёнку девушка с тонким, чуть лошадиным лицом.

Соломон Моисеевич познакомился с юным Тимофеем на одной диссидентской кухне — теперь они дружили, обменивались самиздатом и обсуждали текущие события. Иногда юноша выполнял небольшие просьбы дворника: что-то передать или кому-нибудь позвонить. Тимофей окончил полиграфический техникум с гуманитарным уклоном и работал выпускающим редактором еженедельника «Ленинградский рабочий».

— Знакомьтесь, это Жюстина. Она приехала из Кембриджа изучать культуру самиздата и ленинградских поэтов-авангардистов, — представил Тимофей девушку.

Соломон Моисеевич с достоинством поклонился симпатичному филологу и галантно поцеловал протянутую руку.

— Персиковский. Бывший физик, а теперь дворник. Жертва религиозных гонений, отказник.

— Как интересно, — сказала девушка.

— А это наш завхоз, Пасюк Тарас Григорьевич. Старый партизан, жертва сталинских репрессий.

Завхоз кивнул и изобразил улыбку.

— А вас как по батюшке?

— Жюстина фон Житцевитц.

Девушка застенчиво улыбнулась, обнажив длинные белые зубы:

— Нам сказали, что у вас собираются самые интересные люди города…

Соломон Моисеевич смущённо развернул свежий номер «Ленинградского рабочего», где под фамилией Брюквина красовался его кроссворд. Чуждый мирской славы, он не мог публиковаться под своей слишком известной фамилией — вот и попросил Тимофея напечатать на последней странице необычный кроссворд.

Он внимательно рассмотрел сетку:

1 по горизонтали: «Что делать?» (9 букв)

2 по вертикали: «Кто виноват?» (10 букв)

Секретное слово: (6 букв)

Кроссворд был с секретом — правильных ответов в газете не печатали.

Их нужно было присылать в редакцию. А за лучшие разгадки знатокам русского языка обещали приз: полуавтоматический утюг с парогенератором «Ютия».

Ответы уже шли в редакцию после каждой субботы. Сам же Соломон Моисеевич чтил субботу и не мог в этот день заниматься суетными делами.

Робкий юноша принёс своему старшему другу авторские экземпляры и письма из редакции. Утюг уже был куплен, и пока старый партизан гладил им свои шевиотовые галифе, Тимофей неловко проговорил:

— А я, между прочим, теперь распорядитель Солженицынского фонда. Помогаю жертвам режима и сталинских репрессий...

— Да... Так получилось, — сокрушённо добавил Брюквин. — Кому-то ведь нужно это делать. А я холостой — мне проще... Может, вы нуждаетесь? — он вопросительно посмотрел на старого узника ГУЛАГа Тараса Григорьевича. — Для начала я от имени фонда мог бы предложить вам тысячу рублей. Съездили бы в Трускавец, здоровье поправили.

— Не откажусь! — На глаза старого волынского партизана навернулась слеза. — Эх, знали бы хлопцы в землянке…

Хрустящая пачка новеньких десяток перекочевала в карман Тараса Григорьевича.

— А жизнь-то налаживается... — прошептал он, осторожно поглаживая купюры. — Спасибо. Передавайте Александру Исаевичу... Хоть кто-то о нас помнит, не то что советская власть...

В его голосе дрогнуло что-то — то ли благодарность, то ли горькая усмешка над нелепостью судьбы. Финка в рукаве телогрейки тихо звякнула, будто вторя этим мыслям.

— Ну ладно, мы пошли, — поднялся Тимофей, пряча в портфель блокнот с пометками. — Дела теперь навалилось: иностранцы вещи привозят, надо по комиссионкам распихивать. Потом деньги узникам совести раздавать…

— Тимофею нужно быть очень осторожным — за ним может следить КГБ, — шепотом сказала Жюстина. — Он мой герой. Я напишу про его подвиг в свободной прессе. Но мы очень осторожны — ездим только на такси, даже в булочную.

— Молодые… ещё научатся, — вздохнул Соломон Моисеевич, провожая взглядом удаляющихся гостей. — А вот парня жалко — погорит он на такой работе… — И прослезился.

— К декабрю закроют, как пить дать, — загрустил опять завхоз.

— А, кстати, о молодости… Пока меня не было — девочки мои не забегали?

— Забегали, — шепотом ответил кто-то из угла. — Шептались о чём-то… Света тебе батарейки «Крона» принесла. Добрая девочка. Да что-то к субботнику затевают… А что — пока не известно. Транспортир зачем-то у Жени Белоусова выпросили. Ты поспрашивай, мало ли что… Чтобы дров не наломали сгоряча.

— Вот именно что дров…

Завхоз тяжело перевел дух, а Соломон Моисеевич, потирая переносицу, добавил:

— Завтра с утра пригласи мне Артёма. Знаешь, с голубой палочкой бегает? Пора ему делом заняться…

Глава 10.1 Подготовка к большой прогулке

После последнего урока Маша Коробова — высокая светловолосая восьмиклассница с даром магической манипуляции — свернула не к дому, а к книжному магазину «Лениздат» на Московском проспекте . Причина была веской: ковен поручил ей подготовиться к встрече с агентом ЦРУ, чью душу выбрали в жертву демону Коши. Всё ради главной цели — оживления бронзового Ленина на площади.

Таня, маг-некромант их ковена, передала Маше мыслеобраз агента и рекомендовала собрать перед встречей больше информации о ЦРУ. Так восьмиклассница оказалась в книжном "Лениздат" — ближайшем к школе. Библиотека, конечно, была бы разумнее, но... Машин способ "извлечения знаний" оставлял книги в таком состоянии, что возвращать их было уже невозможно.

Легкое пальто персикового цвета развевалось на прохладном ветру. Под ним виднелась стандартная школьная форма: коричневое платье с черным передником и кружевным воротничком. Вот только юбка была короче положенного на целых 10 сантиметров — настолько, что даже гетры не скрывали стройных ног. Маша знала, что нарушает правила, но так сильнее действовала ее магия. На ногах — обычные кеды без всякой сменки. "Пусть попробуют заставить", — думала она, когда учителя в очередной раз делали ей замечание. Тяжелая трехлитровая банка в авоське покачивалась в такт шагам. В мутной жидкости булькал гомункул Алеша — ее верный спутник вместо скучных учебников. Банка оттягивала руку, но Маша давно привыкла к этому неудобству.На шее болтался пионерский галстук — Маша задумчиво покусывала его кончик, размышляя о предстоящей миссии. Она стояла раскованно, даже вызывающе, демонстрируя полное пренебрежение к школьным правилам. Её кружевной воротничок и чёрный передник выглядели насмешкой над системой.

— Извините... — ее голос дрогнул, когда она обратилась к продавцу, — нет ли у вас книг про ЦРУ? Робко сказала она опустила глаза вниз и трогательно покраснела как будто спросила что то неприличное.

Молодой человек с сальными волосами и жидкими усами поднял глаза от книги. Его взгляд скользнул по ее ногам, задержался на вызывающе короткой юбке, затем перешел к странной банке. — Э-э... В отделе политической литературы, — пробормотал он, поспешно отводя глаза, когда Маша снова взяла в рот кончик галстука, прищурившись от раздумий. Могу предложить книгу ЦРУ против СССР издательство Молодая Гвардия и вот еще За кулисами ЦРУ Дневник сотрудника американской разведки Воениздат мечтательно произнес продавец. Лохматый парень неожиданно представился: — А меня Виктор зовут , — он сделал паузу, вытирая неожиданно вспотевшие руки руки о синий халат, — студент филфака. Здесь временно. Его пальцы с чернильными пятнами потянулись к полке с книгами. — Может, в «Пирожковую» сходим? Кофе попьём… — он бросил взгляд на банку с Алешей, — Там кофе хороший из сгущенки разводят ! а на губах дрожала лёгкая, загадочная улыбка.

—Вот те самые книги о ЦРУ, - прошептал он, смущённо протягивая ей аккуратный свёрток. Его пальцы слегка дрожали. "Не стоит... то есть, платить не надо. Это... подарок."

Маша мягко улыбнулась, принимая книги. Её пальцы на мгновение коснулись его ладони - лёгкое, как дуновение ветерка, прикосновение.

—Спасибо, Виктор, - сказала она, и её голос звучал, как шелест страниц старого фолианта. Повернувшись к выходу, она сделала паузу у двери. Подняла руку к губам - и послала ему воздушный поцелуй, такой же лёгкий и неуловимый, как апрельский ветер за окном. Виктор замер, словно зачарованный, чувствуя, как его сердце бешено колотится. — Позвольте хоть книги донести! — крикнул он ей вдогонку, уже зная ответ. Маша лишь обернулась на пороге, поправила авоську с банкой (Алеша булькнул в ответ), и покачала головой: — Спасибо, но я справлюсь. Банка с Алешей в её авоське тихо булькнула, будто смеясь над его смятением. Но Виктор уже не обращал на это внимания - он продолжал смотреть на захлопнувшуюся дверь, где ещё мгновение назад виднелся силуэт девушки в персиковом пальто. Виктор провожал Машу взглядом, пока ее персиковое пальто не растворилось в апрельском тумане. В магазине вдруг стало тихо — только часы над прилавком мерно тикали, отсчитывая секунды после ее ухода.

Виктор остался один в полутемном магазине. Пальцы его нервно перебирали химический карандаш, оставляющий фиолетовые следы на страницах тетради в клеточку. Он писал, зачеркивал, снова писал:

"Пионерка с книгами про ЦРУ"

Ты входишь, звенит колокольчик, В пионерском галстуке, няша! Зачем тебе, девочка с банкой, Эти книги про шпионов и ЦРУ?

—В Искорку отправлю подумал молодой поэт писавший под псевдонимом Виктор Бурелом. Виктор не заметил, что в это время в магазине стоял еще один посетитель - кудрявый мальчик с хорошим лицом, делал вид, будто его страшно интересует второй том "Очерков истории ленинградской организации КПСС", что для третьеклассника было немного неестественно. Уши его, как локаторы, прислушивались к разговору Маши с Виктором.

А в это время рунный маг Оля зашла в соседние культтовары купить свежую тушь трех цветов - черную, красную и зеленую - и плакатные перья. Потом подумала и взяла еще нотной бумаги. Затем подошла к отделу, где продавались карты и плакаты, и стала внимательно ощупывать бумагу. Изображение ее не интересовало - нужно было найти что-то такое, на что хорошо ложилась бы тушь. Можно было купить лист ватмана, но, как назло, его не оказалось.

На самой качественной бумаге печатали портреты вождей: Леонида Ильича Брежнева и Владимира Ильича Ленина. Оля выбрала портрет Ленина - из-за нежного кремового оттенка бумаги и ее пористой фактуры.

Расплатившись неразменным квотером, принявшим облик железного рубля 1977 года "60 лет Великой Октябрьской революции", Оля покинула магазин. А у прилавка, якобы выбирая шариковую ручку за 35 копеек, стоял другой мальчик с хорошим лицом… Мальчики с хорошими лицами были агенты Валентина, повелителя животного мира, мага из Верховного Совета Светлых Сил. За столиком в пирожковой он поджидал доклада своих лучших агентов Элефанта и Три дерева.

Валентин представлял собой стройного молодого человека с выразительными чертами лица. Его лицо отличалось резко очерченными высокими скулами, придававшими облику аристократическую утончённость. Полные, слегка асимметричные губы, крупный нос с характерной горбинкой, которую он немного стеснялся, и густые, почти сросшиеся брови добавляли его взгляду драматичности.

Тёмные, почти чёрные глаза Валентина обладали особым гипнотическим блеском. Его взгляд был цепким, немного насмешливым, словно он с лёгким превосходством оценивал окружающий мир. Густые чёрные волосы, слегка вьющиеся до плеча локоны, обрамляли его лицо.

Он пил кофе с молоком из маленького изящного стаканчика и аккуратно откусывал жареный пирожок с яйцом своими необычными зубами. Его передние зубы были заметно крупнее обычных, особенно четыре верхних резца. Они слегка выступали вперёд, из-за чего губы не смыкались полностью. Из-за этого его улыбка казалась широкой, "хищной", но при этом обаятельной. По магической специальности он был маг-манипулятор, как Маша, но его магия действовала и на девочек, и на мальчиков.

"Белая с вороном тушь купила перья и три портрета Ленина и ноты, ещё листы", — доложил агент Три дерева. "А с банкой в магазине книги про ЦРУ", — доложил Элефант. "Ну хоть что-то. Продолжайте наблюдение", — сказал Валентин, расплатился со своими агентами , дав им по 20 копеек и ушёл, не допив слишком сладкий кофе.

Юные Пинкертоны вышли из пирожковой и пошли к Парку Победы, планируя понаблюдать за окнами Олиной квартиры. Но не успели они перейти улицу Бассейную, как на их головы спикировали два ворона - один серый, другой черный. Чёрный ворон больно клюнул Элефанта и прокаркал, почему-то по-немецки: "Halt, kleiner Feind!"

Тут же, преграждая путь назад, к ним подошли два орка - Колотило и Харкало. "Ну что, попались, хоботы!" Выражение ужаса появилось на хороших лицах мальчиков. Про эту свирепую банду в школе ходили самые мрачные слухи. Возможно, это была не самая хорошая мысль - податься уговорам Валентина и следить за восьмиклассницами. Но было уже поздно.

Птицы с карканьем взлетели с голов, обдав агентов белым помётом. Орки глумливо засмеялись: "Прыгай, Слон! Прыгай и ты, Дерево!"

Мальчики поняли, что сейчас их будут трясти, а потом, может, и бить. Очень захотелось к маме... "Будь проклят этот Валентин, его Сильмариллион и эти жалкие двадцать копеек!"

О факте слежки было доложено мейстерин Ольге.

Глава 11 Небольшая речь и надежный план.

Глава 11. Небольшая речь и надежный план.

Максим Рокатанский, начальник группы специальных операций ЦРУ, утром сел в простое такси у гостиницы в Вашингтоне и за четыре доллара пятьдесят центов доехал в Лэнгли.

Первого апреля было еще прохладно, и он поежился от сырого ветра Вирджинии, пока шел через лес со стоянки машин. Он не спал две ночи, под глазами были круги от бессонницы. Специальный препарат, диетическая «Кока-Кола» и кошерные хот-доги могли поддерживать его работоспособность.

К сорока годам у него создалась репутация человека, который выполняет невыполнимое, и его планы, такие смелые, на грани авантюризма, приводили раз за разом к успеху в самом безнадежном и гиблом деле.

Он планировал операции по всему миру и везде достигал результатов, а где планы строили другие, были провалы. Максим поднял воротник своего белого болоньевого плаща и надвинул от ветра черную шляпу. Он посмотрел на свои часы «Таймекс»: до совещания у старика директора ЦРУ Кейси был еще час. Он успеет покурить свои ментоловые сигареты «Kool» и отшлифовать планы, которые не мог доверить даже пока бумаге, а только ушам директора.

Началось все двадцать четыре часа назад на утреннем совещании, которое срочно устроил директор. Проводил он его в своем кабинете, из окна которого можно было видеть оленей. Но олени были внутри кабинета — на стульях. Некоторых Рокатанский знал:

заместитель директора ЦРУ Фрэнк Карлуччи, эксперт по СССР;

Джон Макмахон, заместитель директора по операциям, курировавший поддержку контрас в Никарагуа и моджахедов в Афганистане;

Роберт Гейтс, заместитель директора по разведке, тоже советолог;

Лесли Диркс, начальник отдела науки и техники, занимавшийся спутниками, прослушкой, спецтехникой.

Мелькало несколько незнакомых лиц.

Директор Кейси шумно отхлебнул из своей кофейной кружки и затянулся сигаретой «Camel». Потом посмотрел на свои золотые часы на массивном браслете, выпустил дым в потолок и оглядел присутствующих тяжелым взглядом из-под толстых очков. В воздухе запахло нежным ароматом французского коньяка.

— Итак, господа, — обратился директор к своим сотрудникам. Говорил он негромко, и хорошей дикцией не отличался, поэтому все напряженно прислушивались, ловя каждое слово.

— Вы знаете, я недавно стал руководителем этого ведомства, и вот что я заметил: многие сотрудники, хотя и занимаются разведкой, мало знают о международном положении. А вот у наших противников каждую неделю проводят политинформацию. Даже в школе, Фрэнк! Даже в школе. Поэтому они побеждают нас и в Никарагуа, и в Мозамбике! Все эти пьянки на корпоративах и тим-спирит в боулинге не принесут нам победы. А тайм-менеджмент хорош только для «Волмарта».

Поэтому я ознакомился со свежей свободной прессой. — Он потряс увесистой пачкой газет и журналов. — И подготовил для вас доклад лично. Короткий, минут на сорок.

Итак, господа:

Порабощенные безбожными коммунистами народы с радостью встречают своих освободителей — контрас, моджахедов, РЕНАМО, несущих им процветание и демократию. В бессильной злобе красные комиссары посылают своих наймитов — спецназ ГРУ, «Группу Альфа», кубинских наемников, — дабы мутить народ! И стреляют в представителей демократии.

Как вы знаете, в президента вчера стреляли у гостиницы «Хилтон» в центре Вашингтона, посреди белого дня. Только вмешательство Господа спасло его.

Кейси сделал еще один глоток из кружки и затянулся сигаретой.

Мы стоим на пороге эпохального противостояния, которое решит судьбу не только Соединённых Штатов, но и всей христианской цивилизации. Америка - не просто географическое понятие. Это "град на холме", божественный светоч свободы, зажжённый самим Провидением, чтобы мир не погрузился во мрак безбожия.

Советская угроза подобна раковой опухоли, метастазы которой проникли в Европу, Азию, Африку и Латинскую Америку. В этот решающий час наша миссия предельно ясна. Мы - последний оплот. Мы - те, кто несёт в своих руках не просто ядерные коды или секретные досье, а саму возможность светлого будущего для человечества.

Советский Союз - не просто геополитический противник. Это воплощение апокалиптического зла. Они отвергают Господа, попирают свободу, отрицают бессмертие человеческой души. Их система - бездушный механизм, перемалывающий целые народы. Если мы проявим слабость, если допустим дальнейшее распространение этой красной чумы - тьма поглотит планету.

Но мы не отступим.

Центральное разведывательное управление - это духовный меч Америки, её незримый щит. Наши операции, наши агенты, наша работа в тылу врага - это не просто "грязная работа". Это священная миссия спасения цивилизации. Да, мы вынуждены действовать во тьме, чтобы свет свободы продолжал сиять для других.

Знаю, в Конгрессе, в прессе, даже среди союзников находятся те, кто робко шепчется о "перегибах", о "моральных компромиссах". Но позвольте спросить: когда ваш дом охвачен пламенем, вы станете рассуждать о правилах тушения пожара? Вы будете его тушить!

Империя зла слабее, чем кажется. Их экономика трещит по швам, народ измучен ложью, колониальная империя держится лишь на страхе. Наша святая обязанность - приблизить их крах. Через экономическое давление, через специальные операции, через поддержку борцов за свободу - будь то "контрас" в Никарагуа, афганские моджахеды или христианские диссиденты за железным занавесом.

Мы защищаем не просто американские интересы. Мы спасаем само будущее человечества. И если для этого потребуются непопулярные решения - мы пойдём на это без колебаний. История, а главное - Господь, нас оправдают.

Сегодня мы охраняем не просто границы Америки - мы защищаем душу человечества. Наш "град на холме" - не просто красивая метафора. Это божественный замысел, явленный миру через нашу великую нацию. И в этой священной войне у нас есть могущественный союзник - Святая Матерь-Церковь, древний оплот против любой ереси.

Коммунизм - не просто экономическая теория. Это сатанинская ересь. Бунт против Творца, против человеческого достоинства, против самой природы вещей. Пока кремлёвские палачи строят концлагеря и расстреливают священников, Ватикан остаётся несокрушимой твердыней. Его Святейшество Иоанн Павел II - наш важнейший стратегический союзник. Он познал природу этого зла не по разведдонесениям, а через личный опыт. Он видел, как коммунизм пытался уничтожить веру в Польше - и победил его духовным оружием.

Мы, сотрудники ЦРУ, действуем в тени. Но Церковь сражается открыто - и её оружие страшнее любого спецназа. Её оружие - Истина. Когда чекистские идеологи твердят об "опиуме для народа", Католическая Церковь отвечает миллионами верующих, готовых принять мученическую смерть, но не преклонить колени перед идолами марксизма.

Наша стратегическая задача - укреплять этот духовный фронт. Через тайные каналы помощи, через поддержку подпольных семинарий в Литве, через печать религиозной литературы для советских диссидентов. Мы должны усиливать голос Папы, который эхом разносится по всему соцлагерю: "Non abbiate paura!" - "Не бойтесь!"

Да, циникам такое сотрудничество покажется странным. "ЦРУ и Ватикан?" - усмехнутся они. Но разве не мы, американцы, нация глубокой веры, взяли на себя миссию защиты христианского мира? Разве не наши отцы-основатели взывали к Божественному Провидению?

Кремль боится Церкви больше, чем наших "Минитменов". Почему? Потому что ракеты разрушают города, а вера разрушает империи. Взгляните на Польшу: "Солидарность" родилась не в кабинетах Лэнгли - она выросла из молитв, из исповедален, из сводов костёлов. И мы обязаны поддерживать это пламя сопротивления.

Будем же твёрды. Если мы дрогнем - падёт не просто страна. Погаснет последняя надежда человечества. Но мы устоим.

С нами Бог. С нами Церковь. С нами Правда. И с нами - победа.

Кейси постучал увесистой пачкой блокнотов по столу.

— Я заметил одну любопытную деталь, господа.

В Политбюро, в ЦК, даже в советских школах — везде люди ведут конспекты. Записывают. Анализируют. Учатся. А вы? Он медленно провёл взглядом по столу. Я не вижу ни одного блокнота.

Хорошо, что я вчера лично заехал в «Walmart» и купил вам всё необходимое. — Директор швырнул на стол коробку шариковых ручек «Bic». — Возьмите. Записывайте.

Замдиректора по разведке неловко ловит вылетевшую из упаковки синюю ручку.

— Это не просто канцелярия, — продолжил Кейси, разламывая упаковку с блокнотами. — Это оружие. Советские записывают каждую нашу слабость, каждую ошибку. Они учатся. А мы? Мы надеемся на «оперативную память» и корпоративные боулинг-турниры.

Продолжим

—Сегодня я хочу говорить о народе, который в одиночку бросил вызов самому страшному злу нашего времени. О народе, чья вера и мужество стали живым укором всем малодушным и колеблющимся.

Я говорю о поляках!

Когда в августе прошлого года рабочие Гданьска встали под знамёна с изображением Чёрной Мадонны – весь мир увидел чудо! Не танки, не ракеты, не миллиарды долларов – а простой электрик с чётками в руках заставил содрогнуться кремлёвских идолопоклонников! Голос директора задрожал от ярости

Пока западные интеллектуалы слюняво рассуждали о "неизбежности социализма" – польские докеры, шахтёры и слесари святой сталью выковали правду: коммунизм – это ложь, насилие и смерть! Он сжал кулаки

—Мы в ЦРУ знаем, что на самом деле происходит в Польше:

В подвалах костёлов печатают самиздат на обёрточной бумаге

Заводские цеха превращаются в крепости свободы

Каждый третий рабочий – тайный курьер с донесениями для Ватикана

А вчера! Вчера по нашим каналам пришло донесение: в Катовицах шестнадцатилетняя девочка пронесла под юбкой целый печатный станок, разобранный по частям!

Вот она – новая Жанна д'Арк! Вот они – настоящие рыцари XX века!

Он достал из портфеля потрёпанную икону

Этот образ Ченстоховской Божией Матери провезли через пять КПП – в бензобаке грузовика. Теперь он в моём кабинете. Лучший антикоммунист, какого я знаю!

Наши агенты докладывают: когда милиция врывается на заводы – рабочие поют! Не "Интернационал", а старые церковные гимны!

Сегодня я говорю не в роли директора разведки, а как католик, который видит мир сквозь призму двухтысячелетней борьбы Добра со Злом. В этой борьбе католическая вера стала нашим самым сильным оружием против красной чумы.

Когда все остальные институты пали перед марксистской гидрой, только Церковь устояла.

В Литве священники служат мессы в подпольных бункерах. На Кубе монахини прячут диссидентов в монастырях. В Польше рабочие идут за бастетром, держа в одной руке распятие, а в другой — гаечный ключ.

Это не просто сопротивление — это чудо! То самое чудо, о котором говорил Христос: "И врата ада не одолеют Её".

Мы в ЦРУ знаем цену этому подвигу. Каждый третий агент в Восточной Европе — выпускник католических семинарий. 70% разведданных из СССР поступают через монашеские ордена. Наши лучшие радиопередатчики спрятаны в алтарных престолах, которые коммунисты не смеют осквернять.

А знаете ли вы, что в прошлом месяце кардинал Слипий передал нам планы советских ракетных шахт в Украине? Что монахини-кармелитки в Праге ведут шифровальный узел прямо в своей прачечной?

Вот она — истинная Церковь-Воин! Не те салонные богословы, что мямлят о "диалоге", а священники, идущие в тюрьму с улыбкой. Епископы, благословляющие подпольные типографии. Простые прихожане, превращающие исповедальни в центры сопротивления.

Кейси достал из кармана розарий. Эти чётки сделаны из колючей проволоки лагеря в Мордовии. Их передал мне умирающий священник, замученный КГБ

Директор прослезился .

— Я не слишком быстро , успеваете записывать все закивали.

Мы собрались здесь в час, когда решается судьба не просто границ, но самой души человечества. Америка — этот «град на холме» — несёт свет истины миру, погружённому во тьму безбожия. И в этой борьбе у нас есть могучий союзник — Святая Матерь-Церковь, чьи молитвы и мужество сокрушают империи.

Но позвольте мне сказать прямо: не всякая сила в лоне Церкви служит нашему делу.

Католическая Церковь — наш щит. Папа Иоанн Павел II — исполин духа, чья борьба с коммунизмом вдохновляет миллионы. Польские костёлы стали крепостями свободы, а «Солидарность» — живым доказательством: против веры не устоит никакая тирания.

Но…

Он сделал паузу, рассеяно смотря поверх голов аудитории.

Есть и те, кто шепчется о «диалоге» с Востоком. Кто верит, будто с безбожниками можно договориться. Кто годами твердил о «социальной справедливости», забывая, что любая «справедливость» без Христа — это путь в рабство.

Я не назову имён. Но вы знаете, о ком я.

Орден иезуитов дал Церкви великих воинов веры. Но дал и тех, кто заигрывал с марксизмом, кто оправдывал террор «теологией освобождения», кто готов был предать Восточную Европу ради «мира» с палачами.

Мы не можем допустить, чтобы пятая колонна внутри самой Церкви разрушала наш фронт. Когда наши агенты рискуют жизнью, доставляя Библии за «железный занавес» — иные клирики в Риме рассуждают о «примирении» с теми, кто расстреливает священников в подвалах Лубянки.

Я верю в Папу. Я верю в настоящих пастырей — в кардинала Вышиньского, в тех епископов, кто годами шёл в тюрьмы, но не шёл на сделку. Но ЦРУ не будет финансировать предателей в сутанах, сколько бы крестов они ни носили на груди.

Наша задача — укреплять тех, кто держит фронт. Литовские катакомбные семинарии. Украинская греко-католическая церковь, уничтоженная Москвой, но не сломленная. Польские рабочие, которые молятся и бросают вызов танкам.

А сомневающихся — отстранять.

— Господа. Воины света в годы великой тьмы.

Когда мы говорим о союзе Америки и Церкви в борьбе с коммунизмом, мы должны видеть всю картину. Да, Папа Иоанн Павел II — наш величайший союзник. Да, польские священники становятся у станков с распятиями в руках, а литовские монахи печатают самиздат в подпольных типографиях.

Но позвольте мне сказать то, о чем многие предпочитают молчать: не все в американском епископате стоят на страже наших ценностей.

Кардинал Джеймс Алоизиус Хики — человек, чья позиция вызывает... глубокую озабоченность.

Пока мы переправляем оружие «контрас» и печатаем антикоммунистическую литературу, архиепископ Вашингтонский рассуждает о «моральных опасностях гонки вооружений». Когда наши агенты в Восточной Европе рискуют жизнью, спасая католиков-подпольщиков, его кафедра молчит о преступлениях коммунистов — но громко осуждает «агрессивную внешнюю политику США».

Это не просто слабость. Это предательство.

Как может князь Церкви, стоящий в столице свободного мира, равнять между собой Америку — последний оплот христианской цивилизации — и СССР, где священников закапывают живыми в психиатрических больницах?

Я знаю, что скажут его защитники: «Он за мир», «Он против насилия». Но когда твой дом горит, нейтралитет — это соучастие поджигателям. Когда кардинал Хики осуждает в равной степени и коммунистических палачей, и тех, кто им сопротивляется — он фактически становится на сторону палачей.

Мы не допустим, чтобы под видом «пацифизма» в Церкви распространялась красная зараза! Наша разведка располагает данными о контактах отдельных представителей американского епископата с организациями, фактически работающими на советские интересы. Мы знаем о финансировании так называемых «мирных инициатив», которые случайным образом всегда совпадают с кремлевской пропагандой.

Я обращаюсь к здравомыслящим иерархам: хватит! Хватит позволять пятой колонне в рясах разлагать наш тыл, пока мы воюем на передовой!

Кардиналу Хики я могу сказать одно: Вы либо с нами — либо с ними. Третьего не дано.

Потому что в этой войне нет нейтральных. Есть только воины Христа — и слуги тьмы.

Бог не нейтрален. Холодная война — это испытание веры. И если даже среди слуг алтаря найдутся те, кто готов торговать истиной — мы не пойдём за ними.

Мы пойдём за теми, кто, как Папа на площади Святого Петра, кричит коммунизму в лицо:«Не бойтесь! Христос победил!»

Сегодня, когда тени коммунизма снова сгущаются над миром, нам нужны не просто союзники, а настоящие воины духа. Среди них особое место занимает человек, чья твердость заслуживает глубочайшего уважения – епископ Джон Джозеф О'Коннор.

В то время как некоторые представители Церкви робко заикаются о компромиссах и диалоге, О'Коннор говорит громко и четко: с безбожной тиранией не может быть никакого диалога!

Этот человек понимает суть борьбы не понаслышке – он видел ад коммунизма своими глазами. Будучи капелланом морской пехоты, он узнал истинную цену свободы. Как священник, он отказался молчать там, где другие предпочли удобную дипломатичную трусость.

Когда О'Коннор заявляет, что коммунизм – это не просто политическая система, а грех против Бога и человечности, он провозглашает ту истину, которую малодушные боятся произнести вслух!

Пока некоторые иерархи в Вашингтоне играют в пацифизм, О'Коннор открыто поддерживает нашу миссию:

Он благословляет агентов, отправляющихся в тыл врага.

Он освящает печатные станки, на которых мы печатаем самиздат для Восточной Европы.

Он единственный, кто осмелился назвать теологию освобождения ересью, разъедающей Церковь изнутри!

Сегодня я говорю не просто как директор ЦРУ. Я говорю как католик, который видит в О'Конноре образец истинного пастыря в эпоху тьмы:

Господь послал Америке таких воинов, как О'Коннор, не случайно. Он – живое доказательство того, что наша борьба праведна. Что мы защищаем не просто границы – мы защищаем саму душу христианского мира.

Сегодня я хочу говорить о еще об одном народе, чья кровь, вера и несгибаемая воля веками служили щитом христианской цивилизации. О народе, который сражался против тирании во всех ее проявлениях и теперь продолжает эту борьбу вместе с нами в решающей битве нашего времени.

– Я говорю об ирландцах.

Именно ирландцы первыми распознали истинную природу коммунистической угрозы.

Пока французские интеллектуалы превозносили Сталина, пока немецкие промышленники наживались на торговле с Советами – ирландские священники шли в ледяной ад ГУЛАГа. Ирландские дипломаты передавали нам секретные архивы КГБ. Ирландские докеры в Голуэе тайком грузили оружие для "Контрас".

Вот что значит подлинная католическая вера – не салонные дискуссии, а готовность умирать за истину.

Я знаю, о чем вы сейчас думаете. "Но ведь Ирландия провозгласила нейтралитет?"

Перед лицом абсолютного зла не может быть нейтралитета!

Дублин может сколько угодно разглагольствовать о "неприсоединении", но когда в 1979 году ирландские спецслужбы передали нам шифровальные коды советского флота – это был не нейтралитет. Это был акт священной войны.

А когда ирландские миссионеры в Африке уничтожали склады оружия марксистских повстанцев – это было не нарушение суверенитета. Это было крещение огнем.

В Белфасте наши ирландские братья десятилетиями сражаются против красных боевиков, прикрывающихся лозунгами о "свободе".

В Бостоне и Нью-Йорке именно ирландские католики первыми организуют комитеты поддержки "Солидарности".

В самом Советском Союзе выпускники Мейнутской семинарии создают подпольные сети для спасения верующих.

Бог создал ирландцев не для компромиссов, а для великих сражений. И пока в пабах Дублина звучат их песни, пока их священники идут в самое пекло – тьма не одержит победы!

В зале уже откровенно скучали слушая лекцию о международном положении.

В воздухе сильнее запахло коньяком

Кейси снял запотевшие очки и начал протирать линзы, давая всем понять серьезность момента.

Сегодня нам необходимо поговорить о наших... так называемых союзниках. О тех, кто прикрывает предательство изысканными манерами и традиционным пятичасовым чаепитием.

Я говорю о британцах.

Они называют это "особыми отношениями"? Особой изменой! Пока мы ведем войну против советской угрозы:

Их лейбористы братаются с агентами КГБ в пабах Лондона.

Их "благородные" лорды продают стратегические технологии за советское золото.

А их МИ-6 последнее десятилетие больше занята прикрытием собственных провалов, чем реальной работой.

Они все еще воображают, что правят миром? Их империя развалилась, а они продолжают играть в хозяев бывших колоний. Знаете, что самое смешное? Их разведка платит нашим перебежчикам, чтобы те возвращались в СССР! Это не союзник – это пособник врага!

А их "блестящая" операция в Иране? Где они похоронили всю нашу агентурную сеть? Где половина наших людей оказалась перед расстрельной стеной благодаря их "профессионализму"?

– "Особые отношения"! Особые, как нож в спину.

Вспомним самый прогнивший институт так называемого "свободного мира" - британскую монархию.Эти позолоченные марионетки в коронах финансируют свои поместья через те же офшорные банки, что и советские спецслужбы. Они принимают "частные пожертвования" от арабских шейхов, которые одновременно снабжают деньгами международных террористов. А их "благотворительные фонды" - не более чем прикрытие для отмывания денег половины диктаторов третьего мира.

Принц Филипп лично лоббировал интересы "Бритиш Петролеум" в СССР, когда мы вводили против них санкции. Королева трижды отменяла встречи с диссидентами в Букингемском дворце, ссылаясь на "протокольные причины". А их "любимый" принц Чарльз ведет тайную переписку с кремлевскими так называемыми "миротворцами".

Этот великий Виндзорский цирк - место, где бывшие агенты НКВД получают рыцарские звания, агенты КГБ свободно танцуют на королевских приемах, а их "нейтралитет" означает предательство, украшенное бриллиантовыми диадемами.

Они действительно думают, что корона дает им право саботировать наши санкции, подрывать нашу внешнюю политику и играть в "империю", когда их собственные спецслужбы не могут защитить даже посольство в Бейруте?

И они утаивают информацию , критически важную информацию.

Америка не нуждается в советах от нации, которая проиграла США, Индии и даже Аргентине!

Все переглянулись, услышав довольно неожиданные мысли нового шефа.

Но он продолжал

- Сегодня мы должны говорить о тех, кто предал не только наши интересы, но и саму идею свободы. О нации, которая когда-то провозгласила "Свободу, Равенство, Братство", а теперь ведет грязные сделки с палачами Восточного блока.

Я говорю о французах.

Пока польские рабочие истекают кровью на гданьских верфях... Пока чехословацкие диссиденты гниют в тюремных камерах... Пока наши оперативники ежедневно рискуют жизнью...

Французские интеллектуалы смакуют коньяк в обществе советских дипломатов в парижских салонах!

Французские корпорации тайно поставляют высокотехнологичное оборудование для советского военно-промышленного комплекса.

Социалистическое правительство Миттерана сознательно закрывает глаза на деятельность резидентуры КГБ в Париже.

Их так называемая "независимая внешняя политика" - не что иное, как предательство принципов всего атлантического альянса.

О, эти великие французы! Как они гордятся своей "особой исторической миссией"!

В 1940 году их "особая миссия" продлилась ровно шесть недель.

В 1968 году они струсили перед собственными студентами.

А теперь они обмениваются дружескими рукопожатиями с Брежневым, пока Советы наводят ядерные ракеты на наши города!

Знаете, что самое отвратительное? Их лицемерие!

Они громко осуждают размещение наших ракет в Европе - но хранят гробовое молчание о советских танках на улицах Праги.

Они кричат о правах человека - в то время как их промышленники строят стратегические газопроводы для Кремля.

Пусть Париж продолжает свои постыдные игры. История уже вынесла свой вердикт:

В 1940-м они бежали. В 1968-м они струсили.

—Но Америка — не Франция. Мы не отступим. Мы не согнемся. Мы не предадим. Никогда.

Директор на мгновение задумался, перебирая свои записи.

—Я мог бы рассказать вам и об албанских сталинистах, и о югославских опортунистах, о китайских ревизионистах, арабских националистах и безумных иранских аятоллах... — он окинул притихшую аудиторию тяжелым взглядом поверх толстых очков.

— Но не буду, господа. К делу — время дорого. Кстати блокноты я потом проверю…

Так вот, господа, мы проигрываем эту войну. Советский Союз тратит миллиарды на подрывные операции. Кремлевские геронтократы строят безумные планы — поворачивают реки, собираются восстанавливать Уральские горы. Мы должны опередить их, пока у них есть экономические трудности, и сокрушить "империю зла", пока она уязвима.

Кейси обвел рукой свой стол, заваленный стопками документов.

—И вот, разбирая на прошлой неделе отчеты, что я обнаруживаю? Оказывается, наши британские коллеги выяснили, что у советов есть малогабаритный термоядерный реактор на жидком литии. И ничего нам не сказали! Мы узнали об этом совершенно случайно, из прослушки! Ваш предыдущий шеф, этот алкоголик, совсем запустил дело. А я всего месяц в должности — и уже во всем разобрался!

Он самодовольно постучал себя в грудь.

—Кто молодец? Я молодец! Этот реактор — ключевая проблема. Если СССР получит над ним контроль — их победа неизбежна! Наши нефтяные компании разорятся. Вы знаете, они планируют прокопать канал от Бреста до Владивостока? Создать внутреннее море в Сибири? С такими реакторами это станет реальностью!

Директор яростно стукнул кулаком по столу.

— А мы узнали об этом случайно! Вы все — неудачники с дешевыми часами! Даже блокнотов нет ! Срочно нужен план действий. По данным британцев, реактор где-то в Ленинграде. К завтрашнему дню — план диверсии. Предложения?

Роберт Гейтс осторожно заметил:

—У нас слишком мало данных. Нужны свежие спутниковые снимки — Ленинград большой город.

Лесли Диркс, начальник отдела науки и техники, добавил:

— У "Локхида" есть интересный прототип, но работы еще не завершены. Напишите мне докладную — сегодня вечером у президента, решим вопрос.

Джон Макмахон предложил:

"У меня в Афганистане есть проверенный человек — инструктирует моджахедов."

"Надеюсь, он католик", — буркнул Кейси. Мы дадим ему Беретту освященную папой — Рокатанский, к утру у меня должен быть план. Завтра в 10:00. Время не ждет. И подключите своих негодяев — их час настал.

— И вот сегодня , Максим Рокатанский, слегка запинаясь, изложил директору свой план. Его мятый дешевый костюм со следами еды, небрежно завязанный галстук, часы "Таймекс" и нечищеные замшевые мокасины почему-то вызывали доверие. "Такому можно верить — либо он не подвержен коррупции, либо гений маскировки", — подумал про себя Кейси.

— Итак, вы предлагаете: после спутниковой разведки и выяснения локации объекта отправить в Ленинград агента с сейсмодатчиком и микрозарядом, одновременно запустить двух оперативников на углепластиковых планерах-невидимках, захватить прототип, сфотографировать его, уничтожить и уйти через финскую границу? Не слишком ли авантюрно?

Максим смущенно ухмыльнулся:

"Но раньше же получалось. Данные со спутника будут после 12 апреля. Планирую операцию на 22-е — не позже.

— Великолепный план, мистер Рокатанский. Просто великолепный, если я правильно понял. Надежный, как швейцарские часы.

Директор Кейси медленно поднялся из-за стола, его массивная тень легла на карту Ленинграда. В кабинете повисла та напряженная тишина, которая бывает между выстрелами.

— Но позвольте мне кое-что уточнить,"— его голос внезапно стал мягким, почти отеческим. — "Если ваш прекрасный план... каким-то чудесным образом не сработает..."

Он сделал паузу, поправляя очки. Где-то в здании упала картина — глухой удар эхом прошел по коридорам Лэнгли.

...то ваше тело найдут в водопаде на реке Потомак. С тремя пулями в спине и официальным заключением о самоубийстве."

Кейси улыбнулся той особой улыбкой, от которой у агентов мокрели ладони.

— Разумеется, это всего лишь формальность. Ведь ваш план безупречен, не так ли? Как те самые швейцарские часы."

Он потянулся к бутылке под столом и налил два бокала коньяка . Протянул один Максиму.

"За успех операции?"

Рокатанский взял бокал. хрусталь в руках звенел, как кости на морозе.

— За успех," — хрипло ответил он, прекрасно понимая, что только что подписал себе либо медаль конгресса , либо смертный приговор.

— До завтра, в десять," — кивнул Кейси, поворачиваясь к окну, где в сумерках уже мерещились огни Вашингтона. — "И не забудьте побриться. У нас все-таки солидное учреждение."

Когда Максим вышел из кабинета, на его лице всё ещё блуждала та самая смущённая улыбка. Он машинально поправил галстук, ощущая, как потная ладонь прилипла к шёлку.

— В Австралию, что ли, уехать... — пробормотал он себе под нос, спускаясь по мраморной лестнице. — "Там люди такие... душевные. И водопадов нет."

Мысль казалась абсурдной — он же даже кенгуру ни разу в жизни не видел, кроме как в документалках National Geographic. Но сейчас, когда в голове звенело от виски и недвусмысленных намёков директора, образ солнечного Сиднея с его бесконечными пляжами казался раем.

Он представил себя в соломенной шляпе, с удочкой на берегу океана. Никаких планов диверсий, никаких "случайных" падений с водопадов. Только тёплый песок под босыми ногами и бутылка холодного Fosters в руке.

Но лифт донёс его до первого этажа, и мечта растворилась в суровой реальности: впереди была бессонная ночь с картами Ленинграда, чертежами термоядерных реакторов и вечным вопросом — как выжить между молотом ЦРУ и наковальней КГБ.

Максим вздохнул и потянулся за пачкой "Kool". Австралия подождёт. Сначала надо не дать Третьей мировой начаться — или хотя бы убедиться, что его не отправят в её эпицентр с парой фунтов пластиковой взрывчатки и молитвой на устах.

Вечером блокнот с записями политинформации был перефотографирован одним шустрым пареньком – тёмным, и смазливым – в неприметной гостинице и отправлен в Москву дипломатической почтой. Поэтому полковник Горлинский и решил прикрыть один не особо важный объект в московском районе учебной операцией своей новой группы.

Глава 12-1 Исполнение надежного плана и подготовка к прогулке .

Света отбросила со лба мокрую прядь волос и выключила паяльник. В воздухе витал терпкий аромат канифоли. Глаза болели от концентрации и яркого света, но оно того стоило. Она повертела в руках небольшую клавиатуру с необычно широкими кнопками.

Это «железо» она спаяла для своего любимца — котёнка Байтика, и до сих пор не верилось, что это удалось: протравить платы, не перегреть микросхемы, а главное — их купить. Для этого пришлось продать бабушкино столовое серебро, да и в припой немного добавить.

Вообще-то Света, как любимая дедушкина внучка, предпочитала манхеттенский монтаж и электронные лампы, но для этого случая нужно было что-то более портативное и компактное — и чтобы работало от батареек «Крона».

Чёрный котёнок Байтик вспрыгнул на рабочий стол, чуть не уронив паяльник и склянки с флюсом.

— Это что? Хакерская де́ка? Для меня? Простого уличного котёнка с Бассейной улицы?

Он пробежался по широкой клавиатуре — клавиши имели несколько режимов, позволяя вводить целые команды за один клик. Небольшой чёрно-зелёный монитор на батарейках вызвал отдельное восторженное мяуканье.

— Такая чёткость! Такое разрешение! — восторженно мяукал Байтик.

Он не знал, что это штатный элемент бортового оборудования МиГ-31, выпускавшегося на объединении «Светлана», купленный Светой у Жучка около магазина «Электроника» за 25 рублей.

— А это что? — котёнок потрогал лапкой непривычного вида манипулятор с двумя клавишами и колёсиком посередине. Внизу манипулятора был обрезиненный железный шарик.

— Это устройство для позиционирования курсора на мониторе. Я назвала его «мышь»! — сказала Света.

— Ну, это для ламеров. Настоящие коты-хакеры вводят команды с клавиатуры!

— Но ты попробуй, поиграй — может, понравится, — попросила Света.

На кухне ворчала бабушка, Бэла Марковна:

— Все дети как дети, а вот эта… Нет, чтобы научиться готовить рыбу «фиш» и выйти замуж за хорошего еврейского мальчика! Пианино забросила, в синагогу ходить не хочет, кота этого чёрного притащила… Хотя кот хоть щуку ест, а сама — кожа да кости. И всё дед с его лампами и конденсаторами…

Бэла Марковна подняла глаза от стола, где делала форшмак, и перекрестилась на небольшую икону Матери Божьей Ченстоховской. В своё время она спасла ей жизнь, когда пришлось спасаться от немцев, выдавая себя за польку.

— Ну ладно, молодая ещё… А коту надо селёдки оставить.

Света очень любила Байтика — и не просто как котёнка. Она видела в нём потенциал. А этот маленький чёрный комочек шерсти отвечал ей взаимностью: спал в её постели, потешно мяукая и перебирая лапками, урча на её груди перед сном. — Света, смотри! Я рублю самый жуткий чёрный лёд! Я — хакер!

Поэтому специально для него она и спаяла боевую хакерскую деку — рабочую станцию с уникальными характеристиками. За основу Света взяла добротный ZX Spectrum, хорошо знакомый котёнку: его тёплый ламповый звук при загрузке и резковатый, но честный 8-битный графический вывод Байтик обожал с первых дней в знакомства с ним.. Но это был лишь фундамент. Внутри корпуса из перепаянного радиатора РЭКа теперь жили: • 128 КБ ОЗУ (выпаянные из трёх убитых "Спецвузовских" калькуляторов • Кастомный сопроцессор для взлома шифров (спаянный на советских микросхемах серии КР580 • Аналоговый звукогенератор с "тру-ретрой" перегрузкой (чтобы мяуканье в эфире звучало угрожающе) Байтик тыкался мокрым носом в ещё тёплые микросхемы, читая запахи пайки как историю создания: — Канифоль... флюс-гель... и... серебро? — Бабушкины ложки, — виновато призналась Света. — Но для тебя же! А это , • 3,5" дисковод на 1,44 МБ — трофейный, который Света выменяла у одного научного сотрудника за бутылку дедушкиного грузинского коньяка Грэмми. Байтик, удивлённо прищурившись, постучал лапкой по серому пластику дисковода: — Флоппи? В 1981 году? Разве они уже есть ? — Это не просто флоппи! — Света торжествующе вставила дискету с нарисованной фломастером кошачьей мордой. — «Я переделала контроллер под DMA-доступ. Теперь твои 8-битные эксплойты грузятся за 0,1 секунды — быстрее, чем я успеваю достать селёдку из холодильника!» Дисковод жужжал, как разозлённая оса, а на экране зелёными буквами побежал код. Байтик прижал уши, но глаза его горели — он уже чувствовал, как по жилам струится адреналин цифрового взлома. — Все мои программы будут тут и еще места полно останется!.

А самое невероятное? Всё это чудо — от перегретого сопроцессора до прожорливого дисковода — работало на 9 вольтах от «Кроны».

Секрет крылся в хитроумной умножительной схеме из советских конденсаторов К50-16 ,выдранных Светой из дедушкиного телевизора «Горизонт» и самодельном DC-DC преобразователе, снабженном радиатором от крышки банки тушёнки. — 9 вольт?! — Байтик уставился на батарейку, примотанную изолентой к корпусу. — Но дисководу нужно 12! — А вот и нет, — Света щёлкнула переключателем. — «Я разогнала мотор до 5000 оборотов на пониженном напряжении. Греется, конечно… Раздался треск — это сработала аварийная защита два диода , впаянные параллельн). Из вентиляционных отверстий потянуло дымком, но станция не сдалась: на мониторе всплыло сообщение «» — фирменный логотип Байтика. А самое главное — Света была техномагом школьного ковена, поэтому в миниатюрной радиолампе с анодным напряжением 36 вольт, спрятанной за дисководом, она поселила демона Максвелла — того самого, что нарушает второй закон термодинамики. Крошечное существо из кварков и паяльного дыма, заключённое в магнитную ловушку из переплетённых обмоток трансформатора, сортировало электроны, создавая КПД выше 100%. Байтик почуял нечто странное: его усы зашевелились от статики, а на мониторе сам собой набрался код — rm -rf / (но система почему-то не падала). — Ты… ты жульничаешь! — зашипел кот, тыкая лапой в лампу, где в сиреневом свечении угадывался силуэт с когтистыми лапками. — Это не жульничество. Это — инженерия, — Света гордо подняла паяльник, который вдруг загорелся голубым пламенем без подключения к сети. В углу комнаты ожила дедушкина радиола: — Внимание! Нарушение нулевого начала термодинамики зафиксировано на улице Бассейной! — проквакал динамик. А главное — рабочая станция умела подключаться без проводов. Благодаря демону Максвелла, втиснутому в лампу, она ловила любые сигналы в радиусе четырехсот километров — от первой программы телевидения до секретных военных частот. Ферритовая антенна была безжалостно вырвана из дедушкиного приемника Альпинист подаренного ему на юбилей . Но самое важное — дека связывалась со Светиным магическим кенотроном, И тогда ее вычислительная мощность просто пугала. Подключение установлено», — прошипел динамик , когда Байтик случайно наступил на клавишу F12. На экране всплыли странные символы — не то древние руны, не то код на забытом языке программирования. Кенотрон под кроватью загудел, и по всей комнате поплыли тени — будто сама тень от паяльника ожила и потянулась к клавиатуре. —Света, что это?! — Байтик подпрыгнул, шерсть дыбом. — Он учится, — спокойно ответила Света, поправляя очки. —Вчера я мечтала о бесконечном цикле, а сегодня он сам его реализовал. Видишь? Она ткнула пальцем в экран, где мерцала надпись: while (true) { purr(); hackTheWorld(); Кот получил ещё один подарок — экранированную переноску с аккумулятором, снабженную внутри красным ночным освещением из дефицитных светодиодов Снаружи она была радикально-чёрного хакерского цвета.

— Мяу-код принят! — завыл Байтик от восторга, тычась мокрым носом в решётку вентиляции. Переноска была не просто переноской — внутри: Шумоподавляющий контур из медной фольги (чтобы никакие сканеры не засекли его мурлыканье в эфире); Аккумулятор «Квант» от списанного спутника ,Света выменяла его на три банки тушёнки.; Аварийный передатчик, замаскированный под кнопку «Срочно накормить». Байтик катался по полу, терся об ноги Светы и в целом устроил праздник, будто только что взломал Пентагон. — Завтра с утра идём на прогулку, — Света потрепала его за ухом. — У нас есть работа.

В холодных сумерках у норвежского побережья, где воды Тронхеймс-фьорда сливаются с Северным морем, на взлётной полосе авиабазы Эрланн тяжело опустился серый исполин — Lockheed C-5 Galaxy. Его массивный корпус, отливающий сталью в тусклом свете полярного дня, казался призраком из другой эпохи. С шипением гидравлики раскрылась аппарель, и на бетон, выложенный ещё в 1941 году руками советских и польских военнопленных, ступили две закутанные в тени фигуры. Они молча наблюдали, как из чрева самолёта выгружают разобранные конструкции — угловатые, словно собранные из теней самих себя планеры невидимки построенные на базе Schleicher ASW-20. Этот аэродром помнил другое время. Во Вторую мировую здесь базировались Fw 200 Condor — дальние разведчики Люфтваффе, охотящиеся за арктическими конвоями в Мурманск. Теперь же, спустя десятилетия, он стал оплотом новой эры — форпостом демократии, как иронично именовали его в закрытых отчётах. Но демократия, как выяснилось, иногда нуждалась в оружии, которое предпочитало оставаться невидимым. Холодный норвежский ветер гнал по бетону аэродрома клочья тумана, когда двое невольных союзников оказались лицом к лицу с мраком грядущей миссии.

Джек Автомат — лучший специалист по железу, радиоэлектронной борьбе и взлому сетей, который оказался на службе ЦРУ после того, как "немного переборщил" с тестированием уязвимостей телефонных сетей Северной Америки. Его взяли не столько за навыки, сколько чтобы он не натворил дел где-нибудь ещё.

Чед Плескау — бесшабашный пилот-контрабандист, для которого законы физики были условностью, а правила полётов — досадной формальностью. Он умудрился сажать самолёты там, где их в принципе не должно было быть, и выжимать из техники то, чего в ней не закладывали даже конструкторы.

И вот теперь они стояли на промёрзшем бетоне норвежской авиабазы, глядя, как из C-5 Galaxy выгружают те самые Schleicher ASW-20 — планеры, которые явно собирались использовать не для мирных полётов.

— Ну что, технарь, — хрипло усмехнулся Чед, закуривая сигарету прямо на ветру, — опять вляпались?

— Не я вляпался, — буркнул Джек, настраивая портативный сканер, — это вляпалось в нас.

Где-то в темноте мерцали огни ангаров, а над фьордом висело тяжёлое, низкое небо.

Им обоим было ясно: это задание будет не простым.

Хотя на бумаге всё выглядело гладко:

Перелететь в Ленинград ,где вечные туманы и низкая облачность – идеальная маскировка. Записать «кое-какие параметры» о «канализации большевиков» Джек уже представлял, какую именно «канализацию» имел в виду ЦРУ. Поймать восходящие потоки и незаметно перетянуть в Финляндию, в Котку, под видом заблудившихся планеристов-спортсменов. Получить по 50 тысяч долларов за пять часов работы. Макс Рокатанский, щедро наливавший им бурбон в нью-йоркском баре, уверял, что это лёгкие деньги. — Парни, это же не прорыв ПВО, а туристический полёт! – хрипло смеялся он, размахивая сигаретой . – В Союзе всё прогнило, их радары – музейные экспонаты. Да вы ж на планерах – вас вообще никто не ждёт! Джек и Чед переглянулись. — А если поймают? – хмуро спросил Чед. — Тогда расскажете, что вы мирные сумасшедшие планеристы, заблудившиеся в тумане, – пожал плечами Макс. – Но вас не поймают. Аванс – по пять тысяч каждому – уже лежал в карманах. Отказываться было поздно.

Теперь же, стоя на промёрзшем норвежском аэродроме перед этими странными Schleicher ASW-20, они понимали: — Нас, блин, послали не туда, – пробормотал Джек, разглядывая модифицированные планеры с непривычными антеннами и стелс-покрытием. Чед затянулся, швырнул окурок на лёд. — Ладно, Автомат ... Кажется, мы снова вляпались. Где-то над фьордом пролетела чайка, крикнув что-то насмешливое. Полёт в Ленинград обещал быть интересным.

Во Флориде дул резкий ветер, гоняя по стартовой площадке клочья облаков. Space Shuttle Columbia, гордость NASA, стоял на LC-39A, готовый к историческому старту — первому полёту шаттла после шестилетнего перерыва. Но в последний момент компьютеры выдали отмену.

Экипаж — командир Джон Янг, четвёртый человек на Луне, и пилот Роберт Криппен — вместо космоса снова оказались в скромном домике Crew Quarters.

Янг, сохраняя невозмутимость, пошутил на пресс-конференции: — Шаттл — это новый самолёт, а новым самолётам всегда нужна обкатка. — Мы были готовы лететь даже в ураган, — добавил он, ухмыляясь, — но компьютеры — нет.

Криппен, более молчаливый, отправился разбираться с логикой машин. Как пилот, он хотел понять причину сбоя лично.

Вечером они коротали время перед телевизором, наблюдая за игрой Astros vs. Dodgers. Криппен позвонил домой — его девятилетняя дочь Джинн бодро заявила: — Папа, ты всё равно самый крутой!

Янг тем временем делал запись в дневнике: «Если завтра не полетим, мне придётся перекрашивать газон…»

Когда стало совсем поздно, ветеран жестом подозвал Криппена в ванную, включил воду — и тихо сказал: — Роберт, план изменился. Мы летим не пустыми.

Челюсть Криппена чуть не отвисла.

Янг лишь усмехнулся: — За это и платят, сынок. За это и платят.

Где-то за стенами шумел ветер, а шаттл молча ждал своего часа.

Послезавтра Columbia снова попытается уйти в небо. Но теперь экипаж знал — их миссия куда сложнее, чем кажется.

Глава 13 Воскресная прогулка

Глава 13. Воскресная прогулка

Воскресное утро обещало долгожданный отдых — не нужно было идти в школу, и так хотелось просто спать... Но мы отправились на разведку к площади со статуей Ленина. Нам нужно было уточнить кое-какие детали на местности.

Собралась почти вся наша команда:

Я, конечно же, Таня — девочка-некромант с мертвым котиком Мраком,

Оля — рунный маг с двумя воронами: серым Одином и его младшим братом, черным Бальдуром,

Света — техномаг с кенотроном и котенком Байтиком, который мирно спал в переноске.

А еще с нами были четверо октябрят, которые тащили взятый напрокат теодолит и рейку — одолженные у уставших рабочих, прокладывающих теплотрассу на Варшавской улице.

Добираться до площади решили на трамвае. На улице стоял легкий морозец — минус три градуса, но это нас не остановило. Ветерок покусывал за щеки, а изо рта вырывались белые облачка пара.

— Ну что, команда, в путь! — мы двинулись в сторону остановки, готовые к новым приключениям.

Проходя мимо станции «Парк Победы», мы решили купить немного пирожков для октябрят — они всегда были такие голодные, а теодолит был довольно тяжелым.

Рядом с ящиком на колесиках, от которого валил аппетитный пар, стояла тетенька с красным от мороза лицом в белом халате, с трудом натянутом на тулуп. Рядом храбрые советские граждане могли купить мороженое. Чуть подальше начали выездную торговлю две цыганки в ярких платках. Они наперебой предлагали прохожим:

— Красные петушки на палочке! Сладкие-пресладкие!

— Пистолетики сахарные!

— А вот раскидайчики для девочек и мальчиков!

Октябрята увлечённо разглядывали сахарные соблазны, но мы их отговорили.

Во-первых, вкус у этих петушков и пистолетиков был премерзейший и напоминал жженый сахар, красный краситель тоже был очень странный. А главное — для улучшения товарного вида продавцы периодически облизывали свой эксклюзивный товар.

Цыганки вдруг замерли, уставившись на Олю и её воронов.

— Проходи, девочка, — прошипела старшая, крестясь, — у твоих птиц глаз дурной. Теперь торговли не будет!

Она резко набросила платок на лоток с петушками, словно скрываясь от сглаза. Вторая цыганка что-то быстро забормотала, крутя пальцем у виска, и судорожно плюнула через левое плечо. Даже пар от пирожков будто поредел — будто испугался.

Один каркнул насмешливо, а Бальдур повернул голову, сверкая одним глазом, прямо как разбойник перед налётом, и каркнул:

— Unmenschliche Barbarei!

— Ну и ладно, — фыркнула Оля.

Мы двинулись дальше, а цыганки ещё долго крестили воздух за нами.

Ехать было недалеко — всего три остановки.

Оля щедрым жестом заплатила за всю нашу компанию нашим неразменным квотером. Она с размаху швырнула железный рубль 1975 года "30 лет Победы в ВОВ" в кассу и открутила первый билет, потом хищно улыбнулась и добавила еще из своих денег 68 копеек, после чего принялась лихо откручивать билеты на всю нашу разношерстную компанию.

— Семь человеческих, два кошачьих, два вороних, плюс багаж! И на сдачу! — выкрикнула она, передавая синюю ленту билетов октябрятам. Октябрята, сбившись в кучу, с азартом перебирали билетные ленты, выискивая счастливый.

Как всем известно, счастливый билет — это такой, у которого сумма цифр, стоящих на четных местах, равна сумме цифр, стоящих на нечетных. В Москве почему-то считают счастливым билет, где сумма первых трёх цифр равна сумме последних трёх, но они вообще довольно странные — называют пышки пончиками, а парадные подъездами.

— Вот! 000011! — завопил Петя, тряся билетом перед носом у Костолома.

— И у меня 000022, — сказал Харкало.

— И у меня 000033, — продемонстрировал Каракуль.

— И для Костолома 000044, и еще два — 000055, 000066!

С криком "Счастье надо съесть!" четверо октябрят дружно запихали заветные билеты в рот и начали с остервенением жевать.

— Фу, бумага! — скривился один.

— Зато сладкая! — возразил другой, облизывая пальцы.

— Счастье всем и даром, — резюмировала я.

— Ну, не всем, предположим, билетов всего 6, и я заплатила за это 68 копеек собственных денег, — сказал наш хитрый рунный маг. — Просто с серией повезло, и пришлось открутить 56 билетов.

— Да, чтобы получить 7 счастливых билетов, пришлось бы купить 111 билетов, — прикинула я. — Будем считать это хорошим предзнаменованием для нашего мероприятия. Ведь удача нужна даже волшебницам.

Выйдя на углу Авиационной улицы, мы пошли через сквер к Московской площади.

День выдался морозный, но солнечный. Снег хрустел под ногами, а наши тени вытягивались по дорожкам сквера, будто спеша куда-то вперед нас.

Вороны перелетали с дерева на дерево, оглашая апрельский воздух сердитым карканьем. Один, степенный и важный, деловито перепархивал между ещё голыми ветвями, будто проверял — не проросли ли почки вопреки прогнозам. Бальдур же, молодой и горячий, носился как угорелый, распугивая первых вернувшихся скворцов и срывая с веток прошлогодние сухие листья.

— Frühlingserwachen! — кричал он на лету, явно довольный первыми признаками весны.

— Unverschämter Rabauke! — кричала ему вслед Оля, но в голосе слышалась скорее гордость, чем досада.

Октябрята, уже успевшие проголодаться после съеденных билетов, поглядывали на сумку с пирожками, но терпеливо несли теодолит, понимая важность нашей миссии.

Мы разложили планшет с методичкой №15 и общим решением задачи, а Оля с помощью октябрят и теодолита принялась размечать ориентацию будущей пентаграммы и защитного круга перед скульптурой.

— Здесь и будет принесена в жертву душа агента ЦРУ, — бодро объявила она, нарисовав маленький крестик мелом.

И, как будто по заказу, неподалёку появился сам «жертвенный агент» — он прогуливался с нашим магом-манипулятором Машей, нервно озираясь по сторонам. Судя по всему, Маша его уже вовсю обрабатывала, но он смотрел вокруг куда внимательнее, чем на неё.

Вороны взлетели и уселись Ленину прямо на голову.

— Большой памятник… Целых 8 метров, — заметил Один, критически оглядывая монумент.

— Ты не видел памятник фюреру в Новой Швабии? — возразил Бальдур, перебирая когтями по бронзовой лысине.

Мы со Светой отошли в сторону, чтобы внимательнее осмотреть статую Ленина.

— Таня, меня кое-что беспокоит, — призналась Света, понизив голос. — Ты же знаешь, я не сомневаюсь, что мы его оживим и поведём на субботник. Но вот в чём загвоздка… Наша магия хоть и имеет надёжную физическую основу, но бронза-то тонкая!

Света мрачно указала на Ильича:

— Если он пойдёт по асфальту, боюсь, его ботинки не выдержат. А когда начнёт руками размахивать и шагать — брюки с пальто точно треснут по швам. И это ещё не всё.

Таня задумчиво погладила Мрака, пока я продолжала:

— А как он потом обратно на постамент забираться будет? Восемь метров по полированному граниту! Ты представляешь, как он будет скользить? Запрыгнуть? В лучшем случае — облезет, как старая кастрюля. В худшем…

— Разлетится на куски, — мрачно закончила Таня.

— Именно. А потом если люди увидят пустой постамент… — я махнула рукой в сторону монумента. — Это ж будет скандал. "Куда дели Ленина?!"

Таня вздохнула и погладила своего мертвого котика Мрака:

— Значит, надо или укреплять заклинанием, но тогда он станет слишком тяжёлым и провалится в асфальт, или…

— Ты знаешь, мне надо внимательнее осмотреть статую, — сказала Света, прищурившись на монумент и протянула Одину свой кенотрон. — Держи. Но аккуратно — там чувствительные настройки.

Ворон схватил прибор цепкими лапами и с карканьем рванул вверх. Он начал облетать статую по спирали, а кенотрон в его лапах периодически испускал рентгеновские лучи, пронизывая бронзовую фигуру насквозь.

— Чёрт, забыли про излучение! — Таня резко подняла руку, и вокруг нас и ворона сгустилась мрачная дымка некромантии, поглощая рентгеновские волны. Мрак в её руках недовольно заурчал — ему явно не нравилось работать в роли радиационного щита.

— Ну что, сканируем? — Оля щурилась, следя за полётом Одина.

— Сканируем, — подтвердила Света, транслируя данные в переноску Байтика. — Но если он сейчас уронит кенотрон, я его…

Она не договорила, потому что Один, сделав последний виток, грациозно приземлился на плечо Оле и протянул прибор обратно.

Котёнок Байтик в переноске тем временем получал и записывал данные на свою хакерскую рабочую станцию, недавно спаянную Светой. Его небольшие лапки лихорадочно нажимали специально увеличенные клавиши, а в глазах отражался свет черно-зеленого монитора.

Вдруг его ушки дёрнулись — он увидел нечто странное...

— Мяу? — настороженно протянул он, раздувая носик.

— Таня! Есть еще серьезные вопросы: подведение питания к статуе от нашего источника.

— Медный кабель... толщиной в два пальца, — пробормотала Света, оценивающе глядя на статую. — Да, сечение нужно приличное, иначе при стартовом импульсе просто расплавится. Где-то нужно будет взять метров 300…

Света присела на корточки, внимательно разглядывая странные медные релинги, утопленные в гранит постамента.

— Странно... — пробормотала она, проводя пальцем по гладкому металлу. — Это же чистая медь, причём уложено не для красоты — видите, как они уходят под газон?

Оля присвистнула:

— Похоже на шину заземления. Только зачем памятнику Ленину такое серьёзное заземление? Может, молнии бояться?

— Света, посмотри, что я нашёл! Наш Ленин внутри больше, чем снаружи!

Байтик из переноски замяукал:

— Это как... а вот так! Смотри – у него внутри нечто вроде титанового скелета: подшипники, вся гидравлика... В животе – гидронасос, в спине – турбина, и резервный дизель. А в голове – какая-то тёмная сфера.

— Ты что-нибудь знаешь о гигантских человекоподобных роботах?

— Что за... — её голос дрогнул.

— Это не просто памятник... — прошептала Света. — Это боевой голем.

Стало понятно, что не один прапорщик Степан охраняет ультракомпактный термоядерный реактор на жидком литии — творение академика Сахарова.

Света провела рукой по лицу:

— Значит, эти медные релинги... это не заземление. Это разъём для запуска.

Наступила зловещая тишина.

— Хорошие новости! — вдруг весело сказала Оля. — Теперь мы точно знаем, что его брюки не треснут, когда он пойдёт!

— Смотри, у большевиков паранойя – на Доме Советов снайперские гнёзда на крыше оборудованы, и миномётная позиция. А во дворе – два бронетранспортера! Надо предупредить девочек, — сказал Бальдур. Он был в 44-м году в Нормандии со своими юнатами и разбирался в таких вещах.

— Вот, почему-то я совсем не удивлен, — каркнул Один.

— Да, дела... Одно дело — забраться на режимный объект на минус 12-й этаж, чтобы включить термоядерный реактор и вызвать демона Коши для оживления статуи, и совсем другое дело — угнать гигантского человекоподобного робота. Он явно чей-то, и его точно пропажу заметят.

— Может, оставим табличку: "Ушел на субботник, скоро вернусь"? — предложила Оля. — Я напишу красиво!

— Нет, девочки, нам нужен двойник! — сказала я.

Света вспомнила:

— Я знаю, где лежит статуя товарища Сталина с Поклонной горы! Его хотели переплавить после 56-го года, вот дедушка его себе на склад и положил. Цветмет, говорит.

— Это хорошая мысль, ведь, как говорилось, "Сталин — это Ленин сегодня", но...

— Могут быть неприятные последствия: инфаркты у части граждан и народные гуляния. К тому же статуя меньше 8 метров и будет смотреться не солидно на этом постаменте. Хотя это исторично — ведь был и еще памятник на Средней Рогатке, и в Парке Победы в центре аллеи Героев хотели поставить.

Оля задумчиво погладила Мрака по холке, и тот лениво открыл один желтый глаз.

— А если не подменять, а просто... навести морок? — сказала она. — Чтобы все видели Ленина на месте, даже когда он пойдет пеньки корчевать.

Таня нахмурилась:

— Технически возможно, но...

— Но что?

— Морок возможен, но радиус действия всего 50 метров. Дальше — пробои в иллюзии.

— То есть если кто-то посмотрит с Дома Советов или Детского мира...

— ...увидит, как памятник сам по себе шагает по площади, — кивнула Света.

— Да, двойник точно был нужен.

— Может, у демона Коши попросим? Все равно его вызывать будем, чтобы Ленина оживлять, — продолжала накидывать идеи Оля.

— Демон Коши... Да, возможно, он мог бы помочь, — задумчиво протянула Таня, почесывая Мрака за ухом. — Но нужна будет еще одна душа.

Света нахмурилась, листая методичку №15:

— Но демоны не создают материальные объекты. Максимум — иллюзорные копии или временные подмены.

— А что, если сделать надувного Ленина? — сморозила я.

"Надувного Ленина?!" — Света уставилась на меня, как будто я предложила запустить в космос памятник из папье-маше.

Света схватилась за голову:

— Вы предлагаете заменить восьмиметрового боевого голема на резиновую куклу?!

— Ну... — я замялась, — технически это решит все проблемы:

— А если его наполнить гелием? Тогда он будет парить над площадью, как живой!

Света в ужасе схватилась за кенотрон:

— Нет-нет-нет! Ветер 5 м/с — и ваш Ленин улетит в Финляндию! Исторично тоже!

Байтик выдал расчёт:

— Мяу... Вариант: каркасная конструкция из алюминиевых трубок + натяжной чехол "под бронзу". Вес — 40 кг, сборка — 15 минут.

— И главное, — подвела я итог, — когда настоящий Ленин пойдёт на субботник, фальшивый будет благородно покачиваться на ветру, создавая эффект присутствия!

— Нет, надувной не прокатит, — мрачно констатировала Оля, наблюдая, как Бальдур уже прицельно щурится на воображаемый резиновый памятник. — Одна ворона клюнет — и наш "Ленин" сдуется со свистом. Представь заголовки в "Вечернем Ленинграде" и "Ленинградской правде".

Света вздохнула и предложила запасной план:

— Тогда голографический проектор. Байтик может транслировать изображение прямо на постамент. Но...

— Но если луч прервётся, — закончила я. — И все увидят пустой постамент с торчащими из ниоткуда медными релингами.

— Субботник будет через три дня. Думай, Света, ты же техномаг!

— Может, временную статую изо льда сделать?

— А что:

— Стащим 3 тонны сухого льда с мясокомбината.

— Форма — используем опалубку из досок, октябрята соберут за 2 часа.

— Арматура — старые лыжные палки и проволока, чтобы не развалился.

— Оля наносит руны вечной мерзлоты — может, и простоит 4 часа.

— А если растает? Тут нет мелочей. И твой ледяной вождь будет весить 22 тонны, нужно будет искать для установки 25-тонный кран, а это не так просто. Но что-то в этом есть.

— А может, гальванопластика? Вот для нее модель мы изо льда и сделаем.

— Байтик, посчитай, пожалуйста, нам Ленина из меди, миллиметра 3 толщиной.

— Примерно одна тонна 350 кг. Уже лучше. Могут такое 70 октябрят поднять.

— А если 2 миллиметра и ребра жесткости из алюминиевых труб? Пересчитай, пожалуйста.

— Мяу, 900 кг чистая медь, без учёта каркаса, крепежей и лака. С этим и будем работать. Это вполне нам по силам, только придется его к постаменту приклеить — все-таки ветер и парусность большая.

— А как поставим макет?

— Просто и элегантно: одолжим у шефов кран и ЗИЛ. Времени мало, но мы успеем. Еще нужно медь в порошке где-то взять, лак и так — по мелочи.

— Ну, вроде все порешали. Теперь осталось на крышу Детского мира слазить, посмотреть позицию для Маши и воронов.

Наши цели были ясны, задачи определены. За работу, товарищи! Октябрята съели беляши у них было еще одно особое задание.

Глава 13-1. Последствия прогулки.

С восьми часов старший прапорщик Степан Перекрут приступил к несению службы на своем посту на -12 этаже под зданием Дома Советов. Спустившись, пройдя обычную проходную в левом флигеле на улице Типанова, прапорщик поднялся на второй этаж и, завернув за угол, прошел к спецлифту. Лифтер опустил его на минус 12 этаж. Там, пройдя по коридору, Степан проверил на бронированной двери свою личную пластилиновую печать и, открыв два замка, снял помещение с сигнализации. Зайдя в помещение, где ему предстояло провести 10 часов, он не спеша переоделся в парадный синий мундир (на работу он ходил в штатском), сел за стол с телефоном и достал журнал.

Сняв трубку, он произнес:

— «Почка», дай «Турбину».

— «Турбина», дежурный пост «Опёнок» к дежурству приступил, без происшествий. Старший прапорщик Перекрут, доклад закончил.

Записав свой доклад в журнал, прапорщик мог немного расслабиться. Он отстегнул резинку галстука и расстегнул две верхние пуговицы на белой рубашке.

Вот уже 12 лет он нёс службу Родине в этом уединённом месте в районе метро «Московская». Сначала у него был напарник и куча посетителей — даже маршалы с генералами появлялись. Но потом поток посетителей исчез, а напарник затосковал и попросился перевести его снова на границу.

Шли годы. Прапорщик стал уже старшим прапорщиком, получил отдельную однокомнатную квартиру недалеко от места службы и завёл двух котов. Конечно, было немного скучно и холодно сидеть тут одному под землёй. Раньше хоть два раза в год приходил бодрый сухонький старичок-полковник и проверял журнал и стрижку Степана, но последние три года никаких проверок не было. Паёк привозили регулярно, вещевое довольствие и жалование шли на аттестат. Два раза в год — в декабре и мае — приходили ведомственные открытки. В общем, на жизнь прапорщик не жаловался: «Что светло, тепло и мухи не кусают, а что холодно зимой — так летом прохладно».

Прапорщик служил давно и научился проявлять разумную инициативу. В аптечном шкафчике на стене он держал на всякий случай бутылку водки. А года три назад, обходя своё хозяйство (довольно большое — квадратов 700), обнаружил, что если в большом зале щёлкнуть рубильником, на стойках начинало что-то щёлкать, мигать огоньки, шуршать и жужжать, а в помещении становилось значительно теплее. Но, уходя домой, Степан всегда выключал электричество и допивал водку. Служба — она порядок любит.

Стойко перенося лишения службы в мягком кресле, старший прапорщик положил перед собой еженедельник «Ленинградский рабочий». Он любил прочитать о скромных героях труда и их подвигах. Сам он, к сожалению, понимал, что вряд ли добился бы успехов в металлообработке. Как выходец из деревни, сельскую жизнь он недолюбливал, а от политических занятий у него начинала болеть голова.

Любил Степан чистить свой пистолет Макарова — это успокаивало. А вот стрелять — нет: шум, грохот, патроны считать — пустое дело. Но стрелял он хорошо.

Раньше к нему в гости ходил один физик из НПО «Ленинец» с +4 этажа. Они в столовой познакомились — Соломон Моисеевич. С ним время проходило незаметно: в шахматы играли, в города, ребусы и кроссворды разгадывали. Чай вкусный, импортный, приносил. Всё хотел Степана в парадной форме сфотографировать, да не успел — тоже пропал куда-то.

Часы показывали 9:05, как вдруг на пульте на стене (который Степан раз в месяц протирал влажной тряпкой) загорелась контрольная лампа и запищал зуммер. Степан открыл папку «Инструкции»:

Контрольная лампа №17

Доложить о срабатывании на «Турбину» дежурному и переключить систему.

Так он и поступил, щёлкнув тумблером. Это там, наверху, сработал датчик излучения от сканирования кенотроном статуи Ленина. Но об этом старший прапорщик не знал. Не знал об этом и капитан на «Турбине», но открыл пыльную папку «Опёнок» и запустил телефонным звонком протокол «Олень-68».

Первым был поставлен в известность оперативный дежурный 15 управления КГБ СССР, занимавшегося охраной стратегических объектов. Согласно плану "Олень-68", он поднял по тревоге батальон охраны в Чехове-2 подполковника Харчука и приказал личному составу 2 роты охраны прибыть на аэродром Волосово для погрузки в вертолёты Ми-8. Далее он позвонил своему коллеге в Ленинградский военный округ. Армейский капитан достал свою папку и поставил на боевое дежурство пару Ми-24 в Пушкине и предупредил ПВО, затем изменил степень готовности 36-й отдельной десантно-штурмовой бригады в Гарболово. Балтийский флот вывел СКР "Гроза" в Финский залив.Пограничники ОКПП "Ленинград" перешли на усиленный вариант службы.Осталось всего пару штрихов - вызвать две снайперские пары из Школы снайперов и расчёт миномёта "Василёк".

Был ещё один странный пункт в Протоколе «Олень-68» - позвонить лично начальнику Главного бронетанкового управления (ГБТУ) МО СССР и сказать кодовую фразу: «Атлант вышел из тени»."

К большому сожалению некоторых участников этих событий, генерал-полковник Потапов Юрий Михайлович был ещё и начальником танковых войск (ТВ) МО СССР. Во время войны был артиллеристом и, как все они, был немного глуховат. К тому же был страшно занят подготовкой к учениям «Запад-81». Поэтому он просто не понял, что ему сказал оперативный дежурный «Гидрант». — «Какой Гидрант?» — он повесил трубку и забыл об этом, пока ему не напомнил следователь из КПК месяцем позже.

А в это время на 700-километровой орбите над Ленинградом с наклонением 68° спутник Lacrosse расправил свою огромную 20-метровую антенну и солнечные батареи, тестируя системы после того, как шаттл "Колумбия" вывел его 12 апреля 1981 года на низкую орбиту, а разгонный блок доставил в назначенное место. 19-тонный абсолютно чёрный аппарат проводил активацию радара и калибровку.

Спутник будет пролетать над Ленинградом 5 раз в сутки, делая радарные снимки даже через облака. Эффективное время съёмки - около 4 минут.

Для постоянного мониторинга Ленинграда спутнику потребовалось бы ещё 1-2 дня на настройку радара. Согласно плану Максима Рокатански, первая съёмка была запланирована на раннее утро 22 апреля.

Мы со Светой и Олей, покормив октябрят, пошли к дому - нужно было срочно приступать к созданию полноразмерного макета статуи Ленина. А у октябрят было своё особое задание. Вместе с тяжелым теодолитом четверо смелых под руководством Пети подошли к левому флигелю Дома Советов со стороны улицы Типанова и открыли дверь. Перед невысоким никелированным заборчиком за столом сидела немолодая женщина в форме вохры. Было воскресенье, посетителей было мало, но работа КБ продолжалась и по выходным - как всегда горели сроки: нужно было что-то перечертить, или пересчитать, или написать отчёты, а кому-то надо было довязать шерстяные носочки для внучки. — Вы к кому, мальчики? — строго спросила Зинаида Павловна, глядя на школьников с теодолитом. — Мы на экскурсию пришли, у нас задание по природоведению, — ответили они. — А кто вас приглашал? Где ваш руководитель? — строго спросила Зинаида Павловна. — Да мы сами! — хором ответили ребята. — Ходим, макулатуру ещё собираем, металлолом разный… Ведь мы октябрята — веселые ребята! — У нас режимный объект и месячник борьбы с бесхозяйственностью! Вы решения съезда читали? — строго спросила Зинаида Павловна. Этот вопрос нужно было обсудить со старшим смены. В строгом фойе Дома Советов царила тишина, нарушаемая только стуком спиц. Зинаида Павловна, образцовый сотрудник охраны, вязала носочки для внучки — единственное, что смягчало суровость режимного учреждения.

— Борис Фёдорович! — прошептала она в телефонную трубку, случайно сделав лишнюю петлю. — Опять эти юные натуралисты с теодолитом! Утверждают, что изучают... микроклимат казённых помещений!

— Гоните в шею этих чертенят! — раздался в трубке сердитый голос Бориса Фёдоровича. — А то украдут что-нибудь или намусорят. Может, у них предметы запрещённые есть — спички, сигареты, портвейн... От детей можно ждать любых неприятностей!

Тем временем октябренок Костя Костолом, мастер скрытных манёвров, ловко опустил в урну газетный кулёк с мёртвыми тараканами. Это была основная часть задания, порученного Таней октябрятам — получения поэтажного плана здания и осмотра на проходной НПО "Ленинец".

Петя с невозмутимым видом объяснял вахтёру, что теодолит — это новый прибор для измерения патриотизма. — Это черепомер для определения расово верных строителей развитого социализма. А то сигналы поступают, заигрались вы тут с дружбой народов. А враг не дремлет! Особенно китайские ревизионисты и агенты мирового сионизма.

— Стоп! А ну выворачивай карманы! — Зинаида Павловна приступила к исполнению указаний начальства. — Спички, сигареты, портвейн есть? — Тётенька, вы что! — взмолился Каракуль. — Если бы у нас такое было! То нас бы тут точно не было… — Хоть в туалет пустите, руки помыть, или на лифте покататься, — мечтательно произнёс Харкало, ёжась от холода. — На улице-то сейчас минус четыре, ветер с Финского залива... Пожалейте детей, тётенька! А не то — хоть двенадцать копеек на трамвай дайте, а то мы тут все в соплях перемерзнем! Зинаида Павловна сурово сжала губы, но в глазах мелькнуло что-то похожее на жалость. Она потянулась к старенькой сумочке, но тут же одёрнула себя: — Чтобы я ещё и на провокации поддавалась! Марш отсюда, пока милицию не вызвала! Хотя... — она вдруг коварно прищурилась, — может, вам лучше в детскую комнату милиции погреться? Там и буфет есть... с горячим какао... Октябрята переглянулись. Какао звучало заманчиво, но перспектива объясняться с участковым Петренко, который ещё помнил их проделки на Кузнечном не вызывала энтузиазма. — Мы уже уходим ! Нас тут не любят , но мы еще вернемся. запомните эти слова… — поспешно сказал Петя, одёргивая Харкало за рукав. — Спасибо за... э-э... тёплый приём! И маленький отряд, громко шаркая промёрзшими ботинками, двинулся к выходу, оставив на полу мокрые следы и одно неосторожно выпавшее мертвое насекомое , которое тут же ожило и устремилось к вентиляционной решётке… Теодолит они тоже унесли с собой. Один из них и вправду вернулся вечером забрав мертвых тараканов в условленном месте, у люка канализации ,напротив флигеля.

Глава 14. Понедельник день тяжелый

Понедельник — день всегда непростой. Когда старший прапорщик Степан Перекрут заступил на смену и отзвонился дежурному на "Турбину", зазвонил телефон. Его предупредили сверху о двух посетителях. Хотя наверху все документы уже были проверены, прапорщик, следуя инструкциям, запер посетителей в небольшом переходном тамбуре и ещё раз тщательно проверил документы и пропуска.

Полковник Иванов в пограничной форме, невысокого роста, выглядел устало. Его сопровождал совсем молодой прапорщик в необычной форме Войск правительственной связи КГБ СССР. В руках у младшего по званию был небольшой чемоданчик, который он держал с особой осторожностью — так, будто внутри находилось что-то крайне важное или хрупкое.

— Документы в порядке, — буркнул Перекрут, возвращая бумаги, — но по регламенту вы должны ждать здесь до подтверждения.

Полковник лишь кивнул, привыкший к армейским порядкам, а молодой прапорщик нервно переминался с ноги на ногу, время от времени поглядывая на часы. Чемоданчик он так и не поставил на пол, продолжая держать его в руках, словно боясь, что стоит ему ослабить хватку — и произойдёт нечто непоправимое.

За дверью послышались шаги. Кто-то спешил к тамбуру, и Степан почувствовал, как по спине пробежал холодок. Всё это было неспроста — визитёры, чемодан, внеплановая проверка... В подземном бункере снова пахло тайной.

— Ну что, Степан, сколько мы с тобой не виделись? Три года? — улыбнулся полковник, обходя старшего прапорщика. — Как тебе служится? С кем тебе дружится?

Он внимательно осмотрел подчинённого:

— Давай для начала проверим твой внешний вид... Вижу — побрит, подстрижен. Это хорошо. Ведь если на голове стрижки хорошей нет, то неизбежно падение дисциплины. А враг не дремлет.

После проверки внешнего вида проверяющий потребовал:

— Откройте сейф и представьте журналы и содержимое сейфа к проверке.

Полковник методично изучал документы:

— Так... На первый взгляд всё в порядке. Страницы пронумерованы, прошиты, опечатаны... Конверты — три штуки — с ответами на кодовые слова: "Кто виноват", "Что делать" и секретное слово-пароль... Печати целы.

Он сделал паузу:

— После твоего сигнала было принято решение... — полковник указал пальцем в потолок, — там, наверху, сменить коды. Прапорщик, выдайте новые коды.

Молодой прапорщик полез в свой чемоданчик.

— Так... Нормативы вижу сдаёшь, — продолжал проверку полковник. — А как у тебя, Степан, с политической подготовкой? Газету "Красная звезда" читаешь? Подписка на "Советский воин" оформлена?

— Так точно! — чётко ответил старший прапорщик Перекрут.

— А почему у вас в помещении спиртом пахнет? — строго спросил полковник, внезапно замерши и принюхиваясь к воздуху. Его взгляд стал ледяным, а пальцы нервно постукивали по планшету с документами.

Старший прапорщик Перекрут вытянулся в струнку:

— Так точно, товарищ полковник! Согласно инструкции №27-Б по санитарной обработке оборудования, ежедневно протираю пульты управления дезинфицирующим раствором! — он резко повернулся и достал из-под стола бутылку с этикеткой «Медицинский спирт 70%». — Вот средство, товарищ полковник! Особенно тщательно обрабатываю кнопку экстренного оповещения — как положено по наставлению!

Полковник взял бутылку, изучающе покрутил в руках, затем неожиданно открутил крышку и резко понюхал. Его лицо странно дрогнуло.

— И... сколько... мл... этого... «дезинфицирующего раствора» вы расходуете в сутки, прапорщик? — спросил он, странно растягивая слова.

— Ровно пятьдесят миллилитров, товарищ полковник! — звонко отрапортовал Перекрут. — Как предписано журналом учёта на странице сорок три! Могу продемонстрировать!

В углу молодой прапорщик Войск правительственной связи вдруг странно закашлялся, будто подавился собственной слюной.

Полковник медленно поставил бутылку на стол, вытер ладонь о брюки и вдруг... неожиданно улыбнулся:

— Хорошо... Вижу, дисциплина на высоте... Продолжайте в том же духе... — он сделал паузу и добавил уже тише: — Только в следующий раз... пусть будет... «дезинфекция»... после моего ухода... Понятно?

— Так точно, товарищ полковник! — глаза Перекрута лукаво блеснули. — Разрешите продолжить дезинфекцию оборудования?

— А вот скажи, Степан, — полковник внезапно развернулся у двери, — что тебе известно о происках израильской военщины?

Прапорщик Перекрут замер по стойке "смирно", его лицо приняло сосредоточенное выражение:

— Так точно, товарищ полковник! Согласно последнему номера "Красной звезды" и закрытой директиве №487-Ш, израильская военщина активизирует подрывную деятельность через... — он сделал драматическую паузу, — сионистские элементы в системе народного образования! Особое внимание — урокам математики!

Полковник медленно поднял бровь:

— Математики?

— Именно так! — Перекрут оживился. — Вчера по "Голосу Америки" передавали: их учебники учат детей, что дважды два — всегда четыре! А это, товарищ полковник, — он понизил голос до шепота, — скрытая пропаганда буржуазного догматизма! У нас же постановлением Министерства просвещения допускается вариативность результата в пределах от трёх до пяти — в зависимости от политической сознательности!

Молодой прапорщик в углу вдруг закашлял, будто подавился собственным языком.

— И что ты предлагаешь? — с убийственной мягкостью спросил полковник.

— Усилить бдительность! — Степан вытянулся еще прямее. — В моём подразделении уже введена практика: перед сложением чисел — обязательная политбеседа! А таблицу умножения изучаем только после проверки анкетных данных учащихся !

— И вот ещё... — полковник внезапно вернулся, просунув голову в дверь, — распишись за спецприбор и убери в сейф.

Молодой прапорщик снова заковылял к своему чемоданчику, на этот раз извлёк небольшой деревянный ящик, обитый по углам жестяными пластинами. На крышке красовались три печати: "Сов. секретно", "В/ч 71543" и нечитаемая синяя штамповка.

— Примите по форме, — буркнул полковник, протягивая Перекруту бланк с угловым штампом. — Подпись здесь... и здесь... Да, и распишись за пломбу.

Степан аккуратно заполнил бумаги, затем осторожно принял ящик. Тот оказался неожиданно тяжёлым для своих размеров. Изнутри донеслось едва слышное жужжание, будто там работал крошечный электромотор.

— Не трясти! — резко предупредил полковник, когда ящик слегка качнулся в руках прапорщика. — И... э-э... не подносить ближе трёх метров к радиоприёмникам. На всякий случай.

Перекрут кивнул, крепче прижал ящик к животу и направился к сейфу. Молодой прапорщик нервно наблюдал, как его чемоданчик теперь заметно опустел.

— И неплохо бы выпустить боевой листок, — добавил полковник, оглядывая пустую комнату. — Хоть ты тут и один службу несешь.

Старый прапорщик Перекрут задумался, почесал подбородок, затем уверенно кивнул:

— Так точно! Оформим!

— А скажи, Степан, — полковник внезапно остановился в дверях, поворачиваясь всем корпусом, — что китайские товарищи Сталина ругают?

В помещении повисла тяжёлая тишина. Даже таинственный ящик в сейфе на мгновение перестал жужжать.

Перекрут медленно поднялся со стула, лицо его стало каменным:

— Товарищ полковник, — заговорил он с неожиданной твёрдостью, — если китайские товарищи позволяют себе такие высказывания... — он сделал паузу, поправляя ремень, — то это вопрос не к Сталину, а к их собственному пониманию интернационального долга.

Полковник замер, его пальцы нервно постукивали по кобуре.

— Как сказано в директиве ГлавПУРа №228, — продолжил прапорщик, — "критика в адрес основоположников рассматривается как проявление маоцзэдуновского ревизионизма". — Он ткнул пальцем в лозунг на стене, где среди прочего значилось: "Дружба народов — нерушима!

Молодой прапорщик в углу побледнел и начал медленно отползать к выходу.

— А если конкретнее? — не отступал полковник, его голос стал опасным.

— Конкретно? — Перекрут внезапно оживился. — Тогда, товарищ полковник, разрешите доложить! — Он рывком открыл нижний ящик стола, извлёк потрёпанный учебник по истории КПСС и торжествующе ткнул в абзац: — Вот! В 52-м году товарищ Сталин лично…

— Увы, хвалят китайские товарищи маршала Сталина... — полковник произнёс это странно растягивая слова, медленно расстегивая кобуру.

— Моё мнение, товарищ полковник, — старший прапорщик говорил медленно, подбирая слова, — что если китайские товарищи действительно хвалят... то это... э-э... тонкий маневр маоистов! — он торжествующе ткнул пальцем в воздух. — Чтобы скрыть свою ревизионистскую сущность! Ведь как сказал товарищ Суслов…

— А что ты скажешь товарищ старший прапорщик о страданиях палестинского народа?

— Так точно, народ страдает , товарищ полковник! — Степан щелкнул каблуками, но в глазах мелькнуло беспокойство. — Палестинский народ... это сложный вопрос.

Полковник Иванов закурил, выпустил дым колечком и прищурился:

— Ну?

— Как лично я отношусь? — прапорщик почесал затылок. — Мутные они, товарищ полковник. На цыган похожи. Вон в "Правде" писали — джинсы носят, жвачку жуют, водку не пьют. Религиозным дурманом отравлены. Уклон у них, конечно, мелкобуржуазный.

Он нервно оглянулся, будто боясь, что из вентиляции вылезет палестинский партизан, и понизил голос:

— Если бы их на стройки коммунизма в Мордовию... лет на восемь... Может, и толк был бы. А то целуются с товарищем Брежневым — как бы чего не вышло.

Полковник резко закашлялся, затушил папиросу и схватил Степана за плечо:

— Ты это... помалкивай про Леонида Ильича. Волнуешься — правильно. Но лучше молчи.

— Ну, это ты зря волнуешься, Степан, — хрипловато усмехнулся полковник, поправляя орденскую планку. — Товарищ Брежнев целуется только с проверенными кадрами. Вот лидер палестинского народа Ясир Арафат — пьёт же армянский коньяк! И знаешь что? — он многозначительно поднял палец, — даже финиками не закусывает. Прямо как настоящий марксист!

— Если б у Леонида Ильича были сомнения, разве позволил бы он этому арабу в клетчатом куфие так близко к мавзолею подходить? Ха!

— Но всё равно, Степан, бдительность — прежде всего. Если кто-то скажет, что Арафат вдруг начал закусывать или, не дай бог, отказался от коньяка — сразу докладывай.

— Так точно! — Перекрут резко вскинул руку к козырьку. — Если что — хоть ночью позвоню!

Молодой прапорщик в углу, который до этого момента молчал, вдруг робко поднял руку:

— А… а если он водку пить начнёт?

Наступила тяжёлая пауза.

— Тогда, сынок, — наконец сказал полковник, поправляя фуражку, — это уже не наш Арафат. Это провокация.

— Хватит! — полковник внезапно рассмеялся. — Ладно, старый хрыч... Вижу, политическая подготовка у тебя на уровне. — Он сделал паузу и добавил уже серьёзно: — Но докладывай, если что-то... необычное услышишь. Особенно про... ну, ты понял.

— Конверты со старыми ответами... — полковник Иванов задумчиво постучал пальцами по столу, — оставим их пока у тебя, Степан.

Перекрут замер, брови поползли вверх:

— Так точно, товарищ полковник. Но по инструкции №47-Г пункт 12...

— Я знаю инструкцию, — резко перебил Иванов. — Но сейчас... особые обстоятельства. — Он бросил взгляд на молодого прапорщика, который тут же сделал вид, что крайне заинтересован содержимым своего чемоданчика.

— Если кто-то спросит — скажешь, что я их лично изъял и уничтожил. А пока... — полковник наклонился ближе, и в его голосе появились нехарактерные нотки, — держи их в сейфе. И... э-э... если придут другие проверяющие... — он многозначительно посмотрел на прапорщика, — ты их не видел. Понятно?

Степан медленно кивнул, его взгляд скользнул к загадочному ящику, который теперь лежал в сейфе:

— Так точно, товарищ полковник. Конверты будут ждать... вашего возвращения.

Иванов хмыкнул, поправил фуражку и направился к выходу. Молодой прапорщик поспешил за ним, но на пороге полковник вдруг обернулся:

— И да, Степан... если про конверты вдруг... ну... спросят кто ... из партии товарищи — он сделал паузу, — звони сразу. По красному телефону.

Телефон был у Степана один — чёрный, хотя в сейфе лежал ещё TA-57 со свежими батареями. По инструкции, поэтому он промолчал.

Когда дверь закрылась, прапорщик долго стоял неподвижно, уставившись на сейф. Потом осторожно провёл ладонью по лбу, открыл аптечный шкафчик, налил себе 150 грамм из личной бутылки «Русской» водки, выпил не закусывая и взялся за «Сборник инструкций по охране объекта “Опёнок”».

— Вот ведь… — пробормотал он, листая страницы. — До чего умные люди писали…

Потом внимание его рассеялось, и он вскрыл старые конверты с кодовыми словами. Он считал: раз охранял их десять лет — значит, имел на это моральное право.

Слова, написанные на пожелтевшей бумаге простым карандашом печатными буквами, странным образом подошли к последним трём неразгаданным словам в кроссворде «Ленинградский рабочий».

— Совпадение? — подумал он. — Или... диалектика?

От этих сложных мыслей могла разболеться голова, поэтому прапорщик просто задремал в кресле под лёгкий шум вентиляции.

Оля пришла в школу злая — хотелось спать. До часа ночи она переписывала заклинание вызова демона Коши зелёной тушью на обратной стороне портретов Ленина — по такой приятной кремовой бумаге. Это было сложно. Заклинание было на нескольких языках, некоторые из них — мёртвые, но с помощью методички №15 она справилась. Вороны тоже помогали ей, особенно Один: ведь до того, как поселиться у художника в Берлине, он жил какое-то время у профессора в Йенском университете, где овладел клинописью. Потом нужно было напечатать тексты для читки по ролям для «Оптимистической трагедии» и ноты для баяна.

А потом ей захотелось немного заняться творчеством. Она села за рояль, не открывая крышку (всё-таки была тактичной и воспитанной девушкой, несмотря на то что была рунным магом), и в ночной рубашке стала, напевая себе под нос, переводить на язык родных осин немецкую народную песню "Die Wacht am Rhein". В творческом вдохновении заменив Рейн на Свирь, а немцев — на вепсов... Получалось пока не очень, вроде:

«На Свирь, на Свирь, кто встанет в строй? Кто заслонит край родной?»

«Спокоен будь, наш северный край, Спокоен будь, родимый наш край: Стоит, как скала, вепсский наш страж, Стоит, не дрогнет вепсский наш страж!»

«Зов предков древних всколыхнёт, В их взорах воля полыхнёт, И юный вепс идёт на бой, Чтоб Свирь осталась за спиной.»

«Он смотрит в небо, где в тумане Шумят леса в былых сказаньях, И клятва юноши тверда: "Навеки наша здесь вода!"»

«Пока последний жив стрелок, Пока хоть тлеет уголёк, Пока в руке сжат крепко нож — Чужой сюда дороги нет!»

«Шумит тайга, звенит струна, Ветра раздолье, даль нежна... На Свирь, на Свирь, в любой нам час Мы грудью встанем — хоть сейчас!»

Там она и уснула, увидев во сне юного робкого добровольца в сыром окопе. Он был одет в странную форму из маленьких разноцветных квадратиков, а на его плече был забавный шеврон с мышами и девизом "Слабоумие и отвага". На рукава своего странного комбинезона юный воин зачем-то намотал красную изоленту. Он что-то говорил Оле, что-то просил... "Он просит мою новую книгу стихов "Вепские тропы"... Какой милый мальчик". Оле даже чуть-чуть захотелось, чтобы он её поцеловал...

Но звонок будильника прервал эти грёзы. Поэтому на первом уроке биологии Оля была немного рассеянна.

Мы со Светой тоже были не лучше. Ведь нам пришлось заняться изготовлением макета статуи Ленина в натуральную величину. Для этого мне понадобился помощник, которого я на время позаимствовала из морга больницы №26 на улице Костюшко.

Иван Денисович Жуков, 54 лет, работал водителем 11-тонного бортового «Камаза» у наших шефов на авторемонтном заводе и внезапно умер в среду от профузного кровотечения вен пищевода, вызванного циррозом печени. Так сказать, сгорел на работе. При жизни — маленького роста, с алкогольным загаром; после смерти приобрёл почти зелёный цвет. Чтобы вести его по улице, пришлось позаимствовать больничную пижаму и кепку — для прикрытия довольно небрежного шва на лбу.

Сторож на заводе даже не очень удивился, когда Иван Денисович пришёл на работу в восемь вечера.

— О, Иваныч, а говорили — ты того… Но выглядишь не очень. Чего, подработать решил? — С тебя бутылка.

Иван Денисович молча кивнул — говорить без лёгких было трудно, да и языка он лишился, попав в руки пытливых студентов-первокурсников.

В пачке накладных, которые принёс наш зомби, мы нашли след меди. Он привёл нас на завод Шаумяна, где медный порошок использовался для изготовления смазок. Там мы, без лишних слов, припугнув до обморока сторожей, взяли восемь тонн меди в картонных мешках и, на всякий случай, со склада готовой продукции — пушечное сало и смазку АМС-3. Раз уж заехали.

А потом поехали в бассейн…

Что делать — гальванического цеха у наших шефов не было. Поэтому в детском бассейне «Трудовые резервы» закипела работа. Там было пусто, было электричество, тёплая вода (правда, хлорированная), так что пришлось покидать в неё соль, которую за зиму не использовали дворники.

Иван Денисович был неутомим. К тому же он мог спокойно брать руками кабели под напряжением. Так что с его помощью и с помощью моего заклинания вечной мерзлоты мы сначала наморозили в бассейне небольшой айсберг — в качестве заготовки. Из него по трёхмерной модели, рассчитанной Байтиком, болгаркой был вырезан ледяной Ленин. Пришлось открыть окна и отключить отопление, чтобы он не таял.

Потом бригада призванных моим заклинанием мёртвых крыс нанесла на его поверхность тонкий слой медного порошка, предварительно покрыв его охлаждённой солёной водой для лучшей адгезии. После чего Ленин приобрёл золотисто-красный металлический отблеск.

Затем в гиперсолёном растворе (температуру в помещении пришлось понизить до –15 °C) в чаше 15-метрового бассейна мы начали скоростную гальванопластику, получив с помощью кенотрона постоянный ток. Раствор в бассейне принял тёмно-зелёный цвет. Сила тока — 500 ампер, напряжение — 10 вольт. Катодом служила сама покрытая медью ледяная статуя, анод пришлось сделать из всей нержавеющей стали, что мы нашли в бассейне.

Пара крыс не удержалась на скользком полу и растворилась в нашем адском растворе, где начала появляться перекись водорода. Кенотрон позволял подавать ток в импульсном режиме.

И вот к двум часам ночи мы были близки к завершению проекта. В изгаженном бассейне лежала статуя Ленина. Неутомимый Иван Денисович отмывал её из шланга. Побелка на потолке причудливо вспучилась.

Как известно, магия имеет научную основу. И если кенотрон и кое-какие заклинания смогли провести осаждение меди в столь короткие сроки, то в реальности для этого потребовалось бы минимум 200 часов. А тут… Хорошо, что в СССР электричество дешёвое, но рублей на 20 нагорело. Да ещё восемь тонн меди… Медь-то дорогая — 24 000 рублей выходит. Ну ладно, что-нибудь придумаем.

Отмыв с грехом пополам бассейн (да он только чище стал), с трудом включив отопление и закрыв для вида гигантские окна, через которые мы выгрузили Ильича, с чувством выполненного долга мы поехали с сияющим Лениным в кузове «Камаза» обратно. Усталые, но довольные.

Иван Денисович поставил у окошка сторожа калым и прикрепил на лобовое стекло «Камаза» картонку «Ремонт». Ему осталось только покрыть статую лаком по нашему плану и залечь в подвал до утра 22 апреля 1981 года.

А мы, занеся Байтика и переноску домой, пошли в школу.

Спасибо за чтение

Вернуться к книге

Кружок комплексной магии

Кружок комплексной магии

Глава 1

Глава 2 Света и её кенотрон

Глава 3 Химия и некромантия

Глава 4 Хитрый план​​​​.

Глава 5. Наследие секретного академика

Глава 6 Маг огня и шпионская история .

Глава 7. Душа и урок английского .

Интермедия 8.1 Сказка для Мити.

Глава 8 Таня и мелкие некромантские проблемы.

Глава 9. Рунная магия и разговор двух воронов

Глава 9-1 Детский мир агента Бласковича и разведка боем

Глава 9-2. В замке у шефа.

Глава 10. Главный приз утюг

Глава 10.1 Подготовка к большой прогулке

Глава 11 Небольшая речь и надежный план.

Глава 12-1 Исполнение надежного плана и подготовка к прогулке .

Глава 13 Воскресная прогулка

Глава 13-1. Последствия прогулки.

Глава 14. Понедельник день тяжелый

Глава 4 Хитрый план.