Кружевница

Глава 1

Люди во все времена любили смотреть на звезды. Бесчисленные россыпи мерцающих искр, сплетающиеся в загадочные кружева или дробящиеся в бесконечные туманные шлейфы, всегда будоражили людскую фантазию. И повергали в трепет перед тем, что не объять скудным разумом.

У меня, да и у нас всех, кружевниц — все наоборот.

Космос пуст и безжизнен: если и есть там далекий свет разума, то он нам не виден. Зато поверхность нашей планеты буйно искрится жизнью, мерцающей и суетящейся. Мы творим собственные созвездия, сплетая живую звездную карту из искр человеческих душ, или, правильней, судеб. Созвездия, или, как мы их называем, рисунки, выходят порой затейливые — обычно из невзрачного кометного хвоста они сплетаются в диковинные кружева и пылевые вихри, теряющиеся в бесконечности времен. Жаль только, люди об этом в большинстве своем не догадываются. Не догадываются, но есть такие, что и не смиряются — интуитивно, вероятно. Что ж, я привыкла.

Человек в синем комбинезоне и с объемным кейсом, несколько скособоченный в противоположную от ноши сторону, стоит перед железной дверью, я стою у него за спиной. В коридоре пахнет застарелой побелкой.

Нас впускает обозленный хозяин: какой-то высокий начальник бизнес-элиты, не терпящий непрофессионализма. Первым делом выговаривает гостю все, что думает о коммунальных службах и с хмурой целеустремленностью провожает на кухню. Под раковиной небольшая лужа.

Роюсь в чемодане сантехника. Достаю гайку, секунду ее рассматриваю и кидаю обратно. Все, дело сделано: послезавтра моя гайка, закрученная в самом уязвимом месте системы, лопнет, и бедолаги-хозяева затопят весь дом с девятого по второй этаж.

Если люди не понимают намеков, приходится изъясняться более внятно. Хотя, в общем-то, хозяева ни при чем. Я тут прежде всего из-за их соседа с нижнего этажа: профессора, между прочим.

Мимоходом припомнилось самое начало кружева, еще на «живую нитку». Как много десятилетий назад этот их сосед снизу, детинушка-переросток, частенько пил со своими друзьями. Как-то к его матери пришла подружка — тогда я стояла за спиной у нее.

Нас впустили. Мы все прошли на кухню, и мать тогда горько качнула головой на стенку, из-за которой доносился нестройный пьяный хор. Мол, полюбуйся на тунеядца. Учиться не хочет, работать не хочет, все нервы уже вымотал, кто б его в чувство привел…

Мне не чужды человеческие эмоции, и я поймала тогда иронию момента — ведь за тем и пришла. Пройдя в комнату сыночка, я пристально посмотрела ему на поясницу. Через неделю у него на всю жизнь отнялись ноги, и большая часть друзей как-то ходить к нему перестала. Но мать его, кстати, выплакала гораздо больше слез, нежели он сам.

Ну, да дело прошлое.

Если бы в те далекие времена мать могла меня как-то учуять; сообразить, что не стоит зря трепать языком, уже обладая ценностью и прося большего…

Ничего бы это не изменило. Ну, разве что в следующий раз она стала бы думать, прежде чем высказывать пожелание, тем более в мой адрес. Дело не в ней, и не в ее словах. И даже не в сегодняшних хозяевах с их протечкой. И не во многих других сотнях случаев, когда я стою за спиной у очередного гостя. Это всего лишь одна цепочка — кружево из мерцающих искр. Кружево неизбежности. И мало кому под силу увидеть весь рисунок. Таких огромных, кстати, я еще не плела — вот, решила попробовать. Пока получается…

Я перебрала в голове почти готовый узор сплетенных вероятностей. Скоро уже все, остались последние штрихи: следующая у меня стюардесса. К ней пришел… гость к ней пришел. Я стою у него за спиной, ухмыляюсь. Гость-то женат, как-никак. Впрочем, дело не мое: его облико морале вплетено в чужое, пока мне неведомое, кружево. Может быть, оно сплетется с моим, а может, и нет.

Звякают ключи, трижды щелкает замок. Жертва моя виновато высовывает голову:

— Извини, сегодня никак. Ты бы хоть позвонил…

Гость теряет дар речи. Но его потеря совершенно не сравнима с моей: я вообще стою, будто громом пораженная. Это она так пошутила?

— Не понял…

— Я потом объясню.

Дверь захлопывается, лязгают замки. Гость цедит проклятия и отваливает к лифту. А я все стою и хлопаю глазами.

Меня не пустили!

Очень редко, но и такое, говорят, случается — на моей памяти, кстати, первый раз. Это когда человек не живет, как обычно, по накатанной, а ни с того ни с сего упирается рогом. Круто разворачивает свою жизнь, либо всерьез, либо так, сдуру покапризничать. И меня даже причина не интересует — что ж теперь делать?! Без приглашения не войти. Следующего гостя ждать? Смешно.

Мимоходом я отслеживаю, что матерюсь откровенно и беззастенчиво, уподобляясь незадачливому гостю. Но мне-то идти некуда, кроме как в эту дверь. Так. Импровизируем. Кто к ней может зайти прямо сейчас? Соседи. Но для этого надо попасть к соседям! Проклятье, пять минут мучительных ожиданий!

Шумит лифт. Я уже на нужном этаже. Спокойно, и не таких обламывали. «Потом она объяснит!» Нет, ну вы видали?! Отмочила моя стюардесса номерок, нечего сказать!

Школьник выходит из лифта, направляется к дальней двери. Вид взмыленный, волосы дыбом, рубаха местами наружу. Нагулялся маленький, звони мамочке! Но пацан будто меня и не слышит — достает ключи, открывает замок и грохает дверью перед моим носом!

Проклятье! Время!

Спокойно, еще почти неделя. Но это очень зыбкое утешение: воздействия должны… настояться, оформится. Чем быстрее результат воздействия, тем он хуже. Для всех.

Взлетаю над городом, вплетаюсь в его ритм, пульс. В дыхание… Петли чужих кружев проступают затейливыми путеводными нитями, они ветвятся, множатся — и вся звездная карта города вспыхивает во всем своем пульсирующем великолепии: я сосредоточенно читаю рисунки, воздействия, судьбы.

На площадь. Угловой дом, второй этаж.

Я чуть не опаздываю.

— Заходи…

Вваливаюсь в квартиру, едва не тараня хозяйку ее очередным гостем. Смотрю ей в глаза. Они вдруг округляются:

— Ой, подожди, я чуть не забыла — мне надо позвонить! Разувайся, проходи… я сейчас!

Кричит она уже из кухни. Гость мешкает, будто заторможенный. Ну, разумеется! Импровизация — не сахар, по посторонним бьет сильнее всего. Ничего, потерпи. Сейчас все вернем. Я и сама на мгновение ослепла от спонтанного воздействия, секунду промаргиваюсь.

Задерживаюсь в прихожей, чтобы привести бедолагу в чувство. Спокойно… вон, тапочки надевай…

— Да ладно тебе! — доносится с кухни возбужденный голос хозяйки, — никакая ты не шалава! Что ты ересь несешь?! Позвони ему, извинись… Что?.. Да ну тебя…

В дверях появляется хозяйка. Такое ощущение, что она хочет запустить телефоном в стену.

— Эта Валька — какая-то егоза, чесслово! Семь пятниц на неделе… Прости, Юрик, проходи, солнце…

Так…

Я снова над городом. Набережная. Серый дом, третий этаж. Попробуем через пилота.

Дверной проем заслоняет массивная фигура бородатого мужика в трико.

— Еще раз тут увижу — засуну твою продукцию тебе в задницу, усек?!

Дверь грохает. Я растерянно хлопаю глазами, смотря в спину торопливо семенящему к лифту незадачливому коммивояжеру. Дура! Нашла к кому присоседится…

Город уже содрогнулся — неуловимо, незначительно — но для меня вполне ощутимо. Мое звездное кружево опасно натянулось: вот-вот расползется. Спокойно… Изначально мой колясочник-профессор — тот самый детинушка-тунеядец, — на самолет опоздает. Увы: на изменение этого факта уйдут годы: легче повлиять на стюардессу, чтобы она сама опоздала — и ее должны будут подождать. И подождали бы!

Но она, как я погляжу, никуда не собирается опаздывать. И пилот тоже! Я и забыла уже, какой он колоритный…

Со вторым пилотом тоже выходит облом. И со всем прочим экипажем, и с водилой, и с регулировщиком, и с диспетчером, и все мои варианты Б и В, и далее по списку тоже летят в тартарары — меня попросту не пускают в дома! Почему?! Потому что все запланированные воздействия уже просрочены! Установленные секунды и минуты оттикали свое, все: время ушло! Подготовительные узелки расползаются на глазах — кружево невозможно плести скачками! Подряд нужно, узелок за узелком! Столько лет я готовила дополнительные возможности — сотни вариантов, но сейчас все они валятся, как доминошки, одна на другую — оказывается, запасные варианты не на минуты нужно планировать, а на десятки минут, на часы! Так кто ж знал?! Учительниц у нас не водится — своим умом кумекай, коли в плетельщицы метишь и судьбами мира вертеть хочешь…

Город — колоссальное звездное кружево, средоточие наших усилий — и оно уже лопается отдельными нитями-паутинками. Скоро пойдет расползаться страна, а там и весь мир. Весь мир! Из-за одной взбалмошной особы. Видимо, не нужен мой звездный рисунок этому миру — его отвергли какие-то высшие силы, каковых, я подозреваю, немало.

Я буду пробовать, конечно, доплести, как и было задумано, тем более есть еще лазейки, есть — не совсем уж я дура, подготовилась к чему-то похожему, хоть и не в таких масштабах... Мне поступил заказ: доставить ученого, ответственного человека в чужую страну. Я подготовила такого человека — о, как я его закалила… и обучила. Позаботилась о том, чтобы ему предложили работу, жилье, грант, уважительное отношение к семье, потомкам, собачкам и к черту в ступе. Полный люкс. Он, патриотичный наш, все сомневался — но серьезный потоп должен был стать последней каплей. Все предыдущие капли я выливала на него ледяными ушатами не один год.

Да, методы у меня, в большинстве своем, суровые и злые. Так не из чего нам добра-то набраться! У людей есть пороки, и мы, кружевницы, пытаемся сплести из них хоть что-то достойное — спасение тысяч жизней, например.

А добро и само себя вознаграждает, мы ему без надобности…

И вот послезавтра потоп, билет ждет пассажира, а проклятое такси застрянет в пробке! Улетит следующим бортом? Черта с два! Там тоже плетут кружева мастерицы не чета мне, и коклюшки их «заточены» только на этот рейс! Все как обычно…

У меня еще неделя, но, если он опоздает — мир содрогнется. Я буду пробовать, но уже сильно сомневаюсь в успехе. Я понятия не имею, что там должно с ним произойти, как он должен себя проявить и кому помочь — те узоры плету уже не я. Но он должен улететь! Мое дело доставить его на борт!

Хоть и через несколько лет, но мир неслабо тряханет, если мой умник опоздает на рейс в далекий и совершенно неизвестный мне пока китайский город Ухань. Но у меня еще есть время.