Костыль

Глава 1. Картоха

Узлы перехода — инструмент надежный, но требующий определенной сноровки и внутренней дисциплины. Каждый узел требует своего ключа и своего слова, и если универсальный ключ еще можно подобрать экспериментальным путем, то слово угадать невозможно. Антон Бородецкий освоил эту науку давно, за несколько лет работы в Организации, когда мотаться по вызовам приходилось регулярно, не разбирая времени суток. Арки слушались его безотказно. Шагнул под покосившийся свод подворотни — и вышел в спальном районе, до отвращения похожем на тот, где он жил сам. Те же пятиэтажки-хрущевки, та же серая взвесь не то земли, не то глины на газонах, те же тополя, уже выросшие выше домов, и провода, провода, провода. Разница была в цвете фасадов: здесь когда-то выбрали бледно-зеленый, и краска за годы выцвела до оттенка болотной тины.

Антон хорошо знал такие места: они всегда казались чуть более плоскими, чуть менее настоящими, чем тот район, где он оставил свою квартиру. Эффект перехода, ничего не поделаешь. Где-то лаяла собака, где-то играла музыка, где-то неуверенный голос под расстроенную гитару исполнял скверную песню про голубой вагон. Нужный адрес нашёлся быстро: двадцать четвертый дом, третий подъезд. Обычная дверь с кодовым замком, кнопки с цифрами вдавлены в панель — как всегда, не работает.

Единственное, что не понравилось Антону, это компания во дворе дома. Четверо, может, пятеро. Сидели на лавке у покосившегося грибка песочницы, приятно проводили время: курили, сплевывали шелуху от семечек, изредка перебрасывались короткими фразами. Спортивные штаны, кепки-таблетки, злые рожи одна гнуснее другой. У лавочки стояли новенькие, свежевыструганые биты. Антон машинально отметил фактуру дерева — береза, судя по всему, работали старательно, даже лаком покрыли. Один, самый резкий, с цепурой на шее такой толщины, что она больше походила на якорную, проводил Антона взглядом. Антон сделал вид, что не замечает ни интереса к себе, ни всей компании. Прошел мимо, нырнул в подъезд.

Ощущение от встречи осталось неприятное. Липкое такое, как будто лицом в паутину попал. Антон знал, что сотрудника Организации при исполнении здесь не тронут — не их полёта птица, да и без этого статуса он вполне мог постоять за себя. Но дело не в силе. Просто не хотелось связываться. Не хотелось тратить на подобную публику энергию, внимание, внутренний настрой. К тому же Антон хорошо помнил то время, когда в Организации он не числился, а был просто пареньком из не очень благополучного района. Помнил замешательство одиночки при встрече со стаей, ощущение смутной, но реальной опасности от крепких ребят с битами — рефлекторное, въевшееся глубоко. Ну их, в общем. Пусть себе дальше сидят.

Антон поднялся на третий этаж, и все звуки стихли, заглушенные кирпичными стенами.

Дверь в нужную квартиру была обита стареньким, местами порванным дерматином. Из-под него клоками торчала пожелтевшая вата. Звонок — маленькая круглая кнопка в пластиковой нашлепке на косяке — судя по всему, не работал. Антон нажал раз, другой, третий, прислушался: внутри было тихо. Тогда он постучал, сначала вежливо, костяшками, потом кулаком. Старая дверь дребезжала, где-то в глубине квартиры отзывалось эхо, но никто не открывал.

Антон уже принялся прикидывать, не ошибся ли адресом, когда за дверью послышалось шарканье, кряхтенье и лязгнула цепочка. Дверь приоткрылась на ладонь, и из образовашейся темной щели кто-то уставился на Антона.

— Кто такой, доложись? — голос хозяина оказался неожиданно бодрым, скрипучим.

— Я из Организации, — сказал Антон дружелюбно. — Вызывали?

Щель пропала, цепочка загремела, дверь распахнулась. На пороге стоял старичок. Маленький, сухонький, в старой майке-алкоголичке и тренировочных штанах, болтавшихся на нем, как на огородном пугале. В одной руке старичок держал костыль, второй цепко ухватился за дверной косяк. Но глаза — яркие, синие, совсем не старческие — смотрели цепко и весело.

— А-а, молодёжь прислали! — обрадовался он. — Проходи, проходи, не разувайся, у меня тут все равно бардак небольшой. Как бабка моя преставилась, так никто убирать и не заставляет. А раз никто не заставляет, какой же дурак сам таким заниматься будет? Пыль вытрешь, а она завтра новая ляжет. Да и тяжело мне на трех ногах тряпкой ворочать!

Антон шагнул внутрь. Прихожая оказалась маленькой, плотно заставленной старой мебелью — платяной шкаф с облупившейся полировкой, еле видная из-за горы пожелтевших газет тумбочка, вешалка, ломившаяся от заношенных курток и плащей. Везде лежала пыль, культурные слои которой явно не тревожили годами. Старичок, ловко орудуя костылем, засеменил по узкому коридору, увлекая Антона за собой.

— А я уж думал, не дождусь никого, — тараторил он на ходу. — Сижу, какаву пью, а оно как зашумит, зашебуршит. Думаю, ну все, сейчас начнётся, а я и не одет. А вы, гляжу, серьезный молодой человек. В очках, надо же! Это хорошо, это правильно, глаза беречь надо. А то у меня зять всё в экран пырился, пырился, теперь в очках ходит, как сыч…

Он говорил без остановки, перескакивая с темы на тему, и Антон только кивал, пытаясь понять причину вызова. Прошли на кухню, встали на пороге.

В отличие от прихожей, на кухне кто-то наводил порядок. Но какой порядок! Мыли тут так яростно, будто хотели смыть с лица земли само помещение. Побелка на стенах местами вздулась и облезла, свисая мокрыми лохмотьями. Раковина сияла неестественной чистотой, но над ней красовался скрученный, перевязанный тряпкой кран. Старые, намокшие стулья с фанерными спинками валялись на боку, у одного была отломана ножка. Крашеный кухонный стол перевернули и прислонили к стене. Но главное — в центре кухни, на линолеуме, возвышалась гора.

Гора картошки.

Огромная, метра полтора в поперечнике, куча гнилых, проросших клубней. Их плотная масса переплеталась длинными, белыми, толстыми ростками, похожими на червей-переростков. Запах стоял соответствующий — сладковатая, тяжелая вонь прелой ботвы, сырой земли и разложения. Антону на миг почудилось, что ростки шевелятся, медленно и слепо ощупывая воздух вокруг.

— Красота, да? — с гордостью спросил старик, явно имея в виду картошку. — Урожай!

Бородецкий перевел взгляд на хозяина. Тот стоял, опираясь на костыль, и улыбался беззубым ртом.

— Откуда это? — спросил Антон, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— С дачи, — охотно ответил старик. — Картошечка. Своя, значит, экологически чистая. Дача у нас далеко, за лесом, там места глухие. Погреб имеется, хороший погреб, дед мой еще рыл. Мы картошку-то собрали, в мешки поклали, в погреб и спустили. А в город везти зачем? Мне она в городе ни к чему, я макароны больше уважаю. Ну и лежит она там, значит. Лежит год, лежит два... А на даче места нехорошие, сам понимаешь. Лес рядом, болото. Всякое бывает. Я и сам не люблю там появляться, все кажется, что кто-то в окошко стучит. А кто стучит — нету никого. Ветер, наверное.

Старик всё тараторил и тараторил, было видно, что он соскучился по внимательной аудитории.

— Мы эту картошку с бабкой тогда, года два назад, собирали, — рассказывал он, оживленно постукивая костылем по полу. — Хороший урожай был, думал, там на даче с ним и кончусь. Бабка-то у меня мастерица была сажать да выкапывать, я больше так, при ней на подхвате. Ну поклали мешки в ящики, в погребе, и оставили. Хотели весной привезти — не на балконе же ее хранить? У нас тут места нет! А зимой бабка... того, преставилась. Я на дачу с тех пор и не ездил. Два года как. Тяжело одному-то, да и места там, сам понимаешь...

Он замолчал, почесал щетинистый подбородок.

— А дальше что? — подбодрил рассказчика Антон.

— А дальше слушай. Сегодня ночью проснулся от тишины. Обычно сплю хорошо, а тут как толкнуло что. Лежу, слушаю. Вроде тихо. Потом слышу — на кухне вода шумит. Думал, кран опять прохудился. Встал, доковылял, а там...

Он махнул рукой в сторону кухни.

— Стою, глазами лупаю. Кухня вся мокрая, будто ее кто шваброй драил. Побелка с потолка облезла, кран сорвался, вода льёт, пришлось его тряпкой конопатить. Сам видишь! Я бы в жизни такого не учудил, что я, дурак, кухню уберу, а она завтра снова грязная! Тут ещё и она. Картошка наша. Горой лежит, ростками шевелит. Откуда знаю, что наша? А вот же, листы тетрадные в ней натыканы. Мы с бабкой всегда ящики в погребе такими листами помечали — где какой сорт. «Синеглазка», «Лорх», «Невская»... — Он полез в карман тренировочных штанов и вытащил смятый, полуистлевший клочок бумаги, протянул Антону. — Глянь.

Антон взял листок. Пожелтевший, в бурых пятнах сырости, с выцветшими чернилами. Действительно, «Синеглазка». Почерк был старушечий, аккуратный, с нажимом.

— Хорошо хоть ящиков с ней нет, — добавил старик почти жалобно. — А то была бы сейчас эта кухня до потолка забитая.

— То есть вы хотите сказать, — медленно проговорил Антон, — что картошка сама собой перенеслась к вам из дачного погреба? За много километров? И чтобы её разместить, кто-то вымыл кухню?

— А я почем знаю? — искренне удивился старик. — Может, и сама собой. Я ж говорю — проснулся, а она тут. Лежит, шуршит. Кухня вымыта. И листы наши торчат, для убедительности.

Антон присмотрелся к горе повнимательнее. Да, определенно, это была структура. Гнилые клубни образовывали некое подобие колонии, шара. Ростки, бледные и длинные, тянулись к стенам, к окну, к плинтусам. Некоторые уже добрались до раковины и обвили батарею.

— Ладно, — сказал Антон, принимая решение. — Сейчас попробуем разобраться. Я вам двери и окна заговорю оморочкой, на спотыкание. Если те, кто кухню мыл и картошку притащил, вернутся — не думаю, что их ваша дверь остановит. Но оморочка сработает. Споткнутся, замешкаются — может, и поймут, что тут им не рады. А главное, я буду знать, что кто-то к вам явился.

Бородецкий достал из кармана мелок. Хозяин с интересом наблюдал за приготовлениями, не возражая против изрисовывания стен своей квартиры.

— А может, эту картошку как-нибудь по-простому утилизировать? — спросил Антон, нанося на кухонную стену первый сигил. — Во дворе птицам отдадим? У вас же рядом помойка есть?

Старик хитро сощурился и мотнул головой в сторону горы. Антон проследил за его взглядом и у основания кучи, среди переплетенных ростков, заметил несколько серых голубиных перьев. И мелкие, явно птичьи, косточки.

— Нет уж, молодой человек, — сказал старик уже без прежней шутливости. — Вы её, давайте, совсем уберите. А то я когда пришел, тут еще окно было открыто. И птички, дуры, полезли клевать. Теперь вон, только перышки и остались.

Антон вздохнул. Работа предстояла паршивая.

Она и оказалась паршивой. Картошка не хотела исчезать. Пусть эта куча не была живой в обычном смысле, но в ней чувствовалась какая-то тупая, растительная воля. Заклинание развеивания просто скользнуло по клубням, лишь слегка подсушив ростки. Пришлось применять «Очищение огнем», но без открытого пламени, осторожно, чтобы не спалить деду и без того пострадавшую от нелепой уборки кухню. Картошка шипела, воняла горелой кожурой, подергивалась, но понемногу скукоживалась, чернела и превращалась в пепел. Антон провозился с проклятой кучей минут сорок. Старик все это время сидел в коридоре на табуретке, курил «Приму» и рассказывал, чем он занимался на Северах, а также какие там были комары — величиной с воробья, вот те зуб, молодой человек, что не вру.

Наконец все было кончено. Последний клубень лопнул с тихим всхлипом, рассыпавшись в пыль. Антон вытер пот со лба, убрал мелок. На кухне стало чисто, но паленым теперь воняло так, что приуныл даже неугомонный хозяин квартиры.

— Ну все, уважаемый, — сказал Антон устало. — Порядок. Двери и окна я обработал, месяца на два хватит. Опять что появится — свяжитесь с Организацией. К тому же, если оморочку кто потревожит — я почувствую и быстро приду. Поспрашиваем, что это у вас за помощники такие.

— Спасибо, сынок, спасибо, — закивал старик. — А может, чайку? Посидишь, нервишки поправишь. У меня заварка есть хорошая, со слоном.

Антон отказался. Хотелось поскорее проветриться от гнилостного запаха. Он вышел в подъезд, прикрыл за собой хлипкую дверь, прислонился к стене и достал сигареты.

Закурил. Голоса четких пацанчиков внизу стали слышнее. Кажется, теперь они переместились ко входу. Что-то обсуждали, иногда громко похохатывали. Идти вниз и снова встречаться с ними взглядами, чувствовать их тупое, настороженное внимание не хотелось совершенно. Антон решил постоять здесь, на площадке между третьим и четвертым этажами, благо там была оставлена кем-то консервная банка, исполняющая обязанности пепельницы.

Он курил и рассматривал стены. Исписаны, изрисованы. Зеленая краска, старая побелка, и поверх всего — граффити, ругательства, бессмысленные каракули. Взгляд скользил по ним без интереса, пока не наткнулся на одно место.

Неизвестный художник очень старательно оттер стену. Тер так, что краска слезла, обнажив серую штукатурку. Это напоминало погром на дедовой кухне — такой же чистый, вытертый пятачок. И на этом пятачке краской неопределённого цвета была нарисована звезда.

Что-то с этой пятиконечной звездой было не так. Антон присмотрелся внимательнее. Верхний левый луч получился совсем неудачно. Он выгибался в сторону, как толстый червяк, как пиявка, присосавшаяся к правильной геометрической фигуре. Пусть корявым был весь рисунок, но эта кривизна выглядела намеренной. Не могла ведь рука художника дрогнуть исключительно на этом луче?

Антон добил сигарету, бросил окурок в банку. Звезда красовалась на стене. Ничего магического в ней не чувствовалось. Просто рисунок. Но зачем для его нанесения стирали другие надписи?

Голоса внизу стихли. Антон прислушался. Тишина. Потом шаги. Кто-то осторожно поднимался по лестнице.

Антон вздохнул, отлепился от стены и отправился вниз, навстречу. В конце концов, он сотрудник Организации, маг, а не забитый очкарик. Иногда это забывается — так что подтверждения своего статуса, хоть и неприятные, бывают полезны.

На площадке второго этажа Антон столкнулся с тем самым парнем, у которого на шее висела цепь. Тот шел вверх, двое его дружков ждали у подъезда, виднеясь в грязном подъездном окошке. Он глянул на Бородецкого в упор, с непонятным вызовом.

— Закурить есть? — спросил он.

Антон молча протянул пачку — бери, угощайся. Парень цапнул сигарету, сунул за ухо. Не поблагодарил. Вблизи его лицо оказалось совсем молодое, лет двадцать, не больше, но с той налетанной, преждевременной жесткостью, которая быстро проступает у пацанов, рано начавших строить из себя серьезных людей.

— Слышь, — сказал он негромко. — Организация?

Антон промолчал. Просто смотрел сверху вниз, ждал.

Пацанчик усмехнулся, переложил биту из руки в руку.

— А мы чуяли. Чего жегёшь?

— Работа, — коротко ответил Антон.

— К кому ходил?

Антон чуть помедлил, но лезть в бутылку смысла не было. Здесь, в этом дворе, они знали всё, или почти всё, так что вопрос был скорее для порядка.

— К старику. С сорок девятой.

— А, к этому, — парень понимающе кивнул. Лицо его чуть расслабилось, потеряло вызывающее выражение. — Нормальный дед. Он как бабку схоронил, так и не выходит почти. Мы ему с пацанами помогаем иногда — хлеба купить, молочка, мусор вынести. А то так бы и помер у себя, на костыле в магазин ему телепаться сложно.

Антон развел руками: мол, нормальный, значит нормальный.

— А что там у него? — спросил парень уже без всякого наезда, скорее с любопытством. — Мы видали — свет ночью горел, вода текла. Шум какой-то.

— Уже ничего, разобрались, — ответил Антон.

Его собеседник явно остался недоволен ответом, но уточнять не стал. Помолчал, переступая с ноги на ногу. Потом поднял глаза, как будто что-то для себя решил.

— Слышь, Организация. К бугру нашему пойдешь?

— Зачем?

— Надо, — парень говорил спокойно, почти по-свойски. — Тут у нас последнее время гнилая тема какая-то идёт. А ваши если пришли, значит, знаете что-то. Ну, слышь, чё ты как это. К бугру сходи, с ним всё перетрёте.

Антон посмотрел на собеседника еще раз. Парень по-прежнему стоял на пути, сжимая биту, но угрозы в этом уже не ощущалось. Ощущалась настороженность хозяина, заметившего, что в его владениях происходит что-то нежелательное.

— Далеко? — спросил Антон.

— Во Дворе, — парень мотнул головой вниз. — Проводить?

— Веди, — Антон вздохнул и начал спускаться по лестнице. — Только давай без «Организации». Просто Антон.

— Меня тогда зови Организмом, — гопник посторонился, пропуская его вперед. — А что, у вас там всех по имени принято?

— По-разному.

Они вышли из подъезда. Солнце уже садилось, длинные тени от тополей легли на асфальт. Двое других, что караулили внизу, смотрели настороженно, но Организм коротко мотнул головой — порешали, мол, не дёргаемся.

— Слышь, Антон, — сказал он уже на ходу, когда они почти дошли до невысокого зеленого заборчика. — А звезду на стене видал? На третьем этаже, там еще вытерто?

— Видал.

— И что это?

— Пока не знаю.

Организм кивнул, будто другого ответа и не ждал. Остановился у обочины, перехватил биту поудобнее.

— Иди за мной. Тут у нас все быстро. Бугор поляну накроет, побазарите по-людски.

Глава 2. Бугор

Организм перешагнул через низкий заборчик, отделявший жухлый палисадник от тротуара, и Антон двинулся за ним. Сделал шаг — и пространство вокруг дрогнуло, пошло зыбью, собралось обратно. Бородецкому доводилось бывать в таких местах, но каждый раз он оказывался не вполне готовым к происходящим вокруг метаморфозам.

Это было не похоже на арки перехода, которыми пользовалась Организация. Там всё было выверено, стандартизировано, просчитано до миллисекунды — удар сердца, лёгкое головокружение, и ты выходишь из нужной подворотни в желаемой точке. Здесь же реальность повела себя иначе: она скомкалась, смялась. Краски потускнели, будто выцвели под невидимым солнцем, звуки стали глухими, а привычные запахи исчезли вовсе — их вытеснил один-единственный, сильный и приторный запах гари. Антон оглянулся. Всё вокруг вроде бы стояло на своих местах — те же пятиэтажки, те же тополя, — но окна были черными. Не просто погашены на ночь, а именно черными, мертвыми. Ни огонька, ни отблеска уличного фонаря на стекле, ни намёка на занавеску за ним.

Там, где по логике обычного двора должен был находиться следующий дом, зияла пустота. Антон не сразу понял, что видит перед собой кромешную тьму. Густую, плотную, почти осязаемую. Она пожирала очертания зданий, делала их несуществующими, стирала из реальности медленно, но неуклонно. Неприятные, опасные люди, подумал Антон. Живут в неприятном и опасном мире.

— Не глазей по сторонам, — негромко, но отчётливо сказал Организм. Он шёл впереди, чуть ссутулившись, но голос его звучал ясно, будто парень стоял рядом. — Мало ли, что в темноте. Туда нам не надо.

Антон и сам бы туда не пошёл. В этой тьме не чувствовалось ничего хорошего, а точнее — не чувствовалось ничего вообще. Это была безжизненная, выхолощенная пустота, которая терпеливо ждала своего часа, чтобы заполнить собой всё вокруг. Антон поёжился и ускорил шаг, стараясь не отставать от провожатого.

Интересно у них тут устроено, подумал он, пытаясь следовать совету и не смотреть по сторонам. Двор и братва всегда существовали в каком-то своём измерении, параллельном обычной жизни. В той, другой реальности, которую Антон покинул минуту назад, сейчас сидели бабушки на лавочках, бегали дети, по тропинкам возвращались с работы усталые люди. И никому из них не было дел настоящего Двора — огромного костра в центре, сжимающегося от напора тьмы периметра, одиноких фигур, сгрудившихся у огня.

Но братва знала всё.

У них была чуйка, как говорил Организм. Какое-то шестое чувство, позволяющее ощущать любую странность на территории, которую они держали. Они слышали, что у деда на кухне что-то не так, хотя сами там не были и не могли видеть. Они чуяли приближение чужих, особенно представителей чужих Дворов. Они знали, с какой силой горит огонь, и как близко подступает тьма.

Людям не было хода во Двор, но они, как правило, имели представление, кто смотрит за их районом. Эти два модуса существования были связаны напрямую, причудливо переплетены, как корни двух деревьев, растущих рядом. То, что происходило в магическом Дворе, неизбежно отзывалось на районе. И наоборот: любое происшествие на районе моментально становилось известно тем, кто держал Двор. В нормальной ситуации это вело только к всеобщему благополучию.

В нормальной ситуации.

Костер горел в центре местности, что вроде бы напоминала обычный двор спального района, но сейчас превратилась в пустырь, очерченный неровным световым пятном. Огонь был тусклым, неестественно низким для такого количества дров. Чёрные, обугленные поленья тлели без жара, без живого, гудящего пламени, рвущегося вверх, пожирающего воздух вокруг. Людей вокруг костра было немного. Антон насчитал человек семь, не больше. Они молча смотрели на огонь, и вели себя неожиданно смирно. Тьма за спиной клубилась и наступала, и Антону показалось, что она подобралась ближе, чем должна бы, что граница света и мрака неуклонно смещается в сторону костра.

Организм вдруг исчез. Раз, и перестал идти рядом, растворился в сером сумраке между костром и чем-то вроде забора из сломанных бит, воткнутых в землю. Людей у костра было мало, а бит, наоборот, было много: часть явно трофейная, а часть — памятник по погибшему братку, судя по свежим сколам на дереве. Антон остановился, оглянулся — никого. Парень, который вёл его, исчез, будто его и не было.

У огня на корточках сидел человек. Один. Все остальные находились поодаль, теряясь в сумраке, и даже не смотрели в их сторону. Антон подошёл ближе, стараясь ступать по серому, похожему на пепел грунту бесшумно, хотя в этом месте звуки всё равно тонули в какой-то гнетущей тишине.

Бугор оказался молодым. Крепким, битым жизнью, но молодым — лет тридцать, не больше, почти ровесник самому Антону. Коренастый, жилистый, в простой тёмной футболке и спортивных штанах, когда-то чёрных, а теперь выцветших до неопределённого серого цвета. Он сидел на корточках у самого огня, глядя, как тлеют поленья, и даже не пошевелился, когда Антон приблизился. Что-то в его позе насторожило Бородецкого. От бугра исходила какая-то мрачная, безысходная решимость. Так мог бы выглядеть человек, который взвалил на себя непосильную ношу и не знает, как её теперь нести, но бросить не может.

— Присаживайся, — сказал бугор отрывисто.

Голос у него оказался низкий, с хрипотцой, и говорил он очень характерно — чувствовалась узнаваемая растяжка гласных, которая сразу выдаёт человека, выросшего на рабочих окраинах, впитавшего этот говор с детства.

Антон присел на корточки рядом. Под ногами вместо земли было что-то серое, зыбкое, похожее на пепел. Антон попытался прикинуть, сколько лет может гореть этот Огонь, сколько лет живёт этот Двор, чтобы накопилось столько пепла. Ответа не было.

— Кто привёл? — спросил бугор.

— Организм.

Бугор сощурился, покачал головой. В свете тусклого костра лицо его казалось усталым и злым одновременно, глубокие тени лежали под глазами, отчего он казался сильно старше своих лет.

— Не знаю таких, — сказал он, подумав. — У нас в Дворе Организма нет. Ты кому веришь, чужих слушаешь?

— Меня пацан вёл, — Антон пожал плечами. — С цепью на шее. Толстой, золотой. Сказал, бугор зовёт, привёл сюда. Откуда мне знать? Может, и чужой.

— А-а, Кама, — бугор оживился, но оживление это было недобрым, скорее злым. — Погремуха у него Кама. Цепь, говоришь, золотая? В палец толщиной?

Антон кивнул.

— Значит, глаза отводит, — бугор сплюнул в сторону огня. Плевок ушёл в пепел без шипения, просто исчез, будто его и не было. — Цепь у него из велосипедной сделана. А ты говоришь, золотая. Не по-пацански это. Сказано ему было — цепь не носи, глаза не отводи, понты не нарезай. Не слушает, понимаешь. И погремуха у него из-за этой цепи — Кама. Ну ладно, с ним потом разберусь.

Он помолчал, вздохнул. Было видно, что он хочет что-то сказать, но не знает, как, и от этого сильно злится — на себя, на ситуацию, на того, кто сидит рядом.

— Ты на районе у нас чего хотел?

— Работа у меня, — Антон говорил спокойно, без вызова, но твёрдо. — Вызов был. К старику с тринадцатой квартиры. Ваш Кама меня у подъезда принял, сказал, поляну накроем.

Бугор ещё помолчал, глядя на огонь. Потом повернулся, и Антон в первый раз увидел его глаза — тёмные, покрасневшие, налитые той же тоской, что читалась в ссутуленной позе.

— И что старик? — спросил бугор.

— Кухня дочиста вымыта. Картошка из дачного погреба посреди пола лежит. Гнилая, проросшая, но своя, говорит, с дачи его. Он её там два года назад в погреб спрятал, а ночью кто-то ему её на кухню принёс и вывалил. И даже был так любезен, что взял тетрадные листики с сортом. Картошку я выжег, поставил оморочку. Как представитель Организации, буду заниматься этим делом.

Бугор слушал внимательно, не перебивал, только хмурился всё сильнее. Антон рассказал и про звезду на стене — ту, с кривым лучом, что была нарисована на вытертом месте.

— Кривой луч, говоришь? — переспросил бугор. — Верхний левый?

— Да.

— Это уж не первый раз такое, — бугор потянулся к костру, будто хотел погреть руки, но огонь не грел, и он отдёрнул ладони. — Звезды по подъездам рисуют. Мы их закрашиваем, а они снова появляются. А потом одинокие старики пропадают. Ощущение такое, будто им хотят помочь. Прибраться там, еды принести. Только после такой помощи они исчезают. Не выходят больше, нет их нигде.

Антон молчал, ждал продолжения.

— Мы и караулили, и следили, — бугор говорил глухо, было понятно, что вся история с пропавшими стариками сидит у него в печёнках, гложет изнутри. — Никого не видели. А старики пропадают. И всё чаще пропадают. В прошлом месяце двое, в этом уже четверо. А один раз наших пацанов, которые за порядком следили, в трансформаторной будке нашли. Уже холодными. Кто мог без шума с ними справиться — я в душе не вычислю. Пацаны были правильные, не щенки, центровая бригада. Всё, нет больше центровых.

— Значит, это давно происходит? — Антон нахмурился. — На вашем районе? Зачем сразу в Организацию не обратились?

Бугор поднял на него глаза. Вид у него был независимый и грозный, но Антон вдруг понял, что тот попросту не знает, что делать. Он явно привык решать такие вопросы кулаками, битами, авторитетом — но здесь предъявлять было некому и, к тому же, неуловимые нарушители спокойствия сами всё порешали с центровой бригадой.

— Два соседних Двора жмут, — сказал бугор нехотя, будто признавался в чём-то позорном. — С одной стороны ёлкинские, с другой — эти. У них бугры старые, матёрые, у них сила есть. А у нас... не по масти мне бугром быть, сам знаю. Но кто-то должен Двор держать. Пришлось мне. Больше нет никого. Старый бугор, когда первую звезду нарисовали, сам пошёл проверять. И не вернулся. А в драках с соседями много наших полегло. Правильных пацанов.

Антон смотрел на него и понимал: этот человек даже не просит о помощи. Он не умеет просить. В их мире обратиться к кому-то со стороны — значит признать слабость, признать, что ты не можешь держать Двор.

Теперь ситуация стала более чем понятна. Два Двора жмут. Центровые погибли. Бугор пропал. На районе происходит что-то мутное, а Двор теперь держит вчерашний бригадир. Персонаж серьёзный, это видно, но не готовый быть бугром. Поэтому он и не обратился в Организацию сразу — правильный бугор бы знал, когда не западло сдать назад. Хорошо, подумал Антон, что в двадцать четвёртом доме проживает такой прошареный старик.

Они оба молчали. Огонь в костре как будто совсем затухал, тени сгущались, и Антону показалось, что ещё немного, и тьма за их спинами хлынет во Двор - такой огонь её не сдержит.

Антон ещё немного подумал. Он не испытывал никаких тёплых чувств к братве — публика это было, прямо скажем, сложная, проблемная - но он прекрасно понимал, что если этот Двор рухнет, район на какое-то время останется без смотрящих. И совершенно непонятно, что в этом случае произойдет — если учесть, что происходит уже что-то странное, мутное и очень опасное. На той неделе два старика. На этой четыре. На следующей будет восемь? Шестнадцать?

К тому же, ему не надо было никому ничего доказывать. И аномальные переносы картошки из погреба на кухню — это правда была зона ответсвенности Организации. Антон должен был заниматься этим даже при противодействии Двора, если бы братва вдруг решила закуситься.

— Я помогу, — сказал он просто.

Бугор дёрнулся, словно его ударили. По его грубому, переломанному лицу будто бы пробежало что-то, похожее на недоверие, на гордость, на желание отказаться. Но потом это прошло, осталась только благодарность, которую он не умел выразить словами.

— Слышь... — начал он и замолчал.

— Антон.

— Антон, значит. — Бугор кивнул и вдруг резко, по-хозяйски крикнул в темноту: — Кама! По хозяйству шурши!

Из серого сумрака, словно ниоткуда, возник Организм. Он нёс два гранёных стакана и пузатую бутылку с мутной жидкостью. Подал старшему, тот разлил — щедро, до краёв.

— Огненная вода, — сообщил бугор, протягивая Антону стакан. — Чем богаты.

Они чокнулись. Антон выдохнул, выпил залпом. Обжигающее тепло разлилось по груди, ударило в голову. Он занюхал рукавом — по-простому, по-пацански, и бугор, одобрительно крякнув, сделал то же самое.

— Уважил, — сказал бугор. — Ну что! Дави гадов, Антон. С меня причитается.

Организм стоял рядом, переминался с ноги на ногу, но бугор на него даже не смотрел — видно, ещё не простил цепь. Бородецкий поднялся, тряхнул головой.

— Завтра с утра в Организацию, потом буду на твоём районе, посмотрю, что к чему. Что поймём — дам знать. С соседними Дворами тоже поговорю, чтобы к вам не лезли, пока не разберёмся с этими звёздами.

— Ты это... — бугор тоже встал, протянул руку. Рукопожатие было крепким. — Заходи, если что. Понадобится тебе крыша — пацаны подсуропят. Кама, проводи.

Они пошли назад через серую пустоту. Антон оглянулся — костёр, кажется, загорелся поярче, но тьма уже подбиралась к самому огню, лизала тлеющие угли чёрными языками. Бугор стоял на Дворе один, ссутулившись, и смотрел вслед.

Заборчик, палисадник, шаг — и реальность вывернулась обратно, оставив мерзкий звон в ушах. Антон стоял на обычном тротуаре, у обычного дома, и над головой у него висели обычные провода, а в окнах горел обычный вечерний свет.

— Слышь, Антон, — Кама-Организм тронул его за рукав. — Ты если к старику пойдёшь, или где ещё что, постучи по водосточной трубе. Или по отливу окна. Можно негромко, я тебя запомнил. Три раза стукни. На своём районе мы услышим, подтянемся.

— Спасибо, Организм.

Парень усмехнулся, поправил цепь на шее. Видно было, что эта погремуха ему нравится больше, чем велосипедный Кама.

— Да ладно. Ну ты иди, Организация. Свидимся ещё.

Антон пожал парню руку и пошёл к арке перехода. Мысли в голове крутились разные, но главной была простая: Двор умирает. И если не разобраться с тем, что тут происходит, скоро от Двора ничего не останется. Не будет Двора - скорее всего, не будет района: неизвестно, каких мощностей может достичь происходящая у них безнадзорная аномалия. Как же неудачно для них всё сложилось…

Значит, завтра надо как можно скорей выяснить что-нибудь про тех, кто по ночам помогает одиноким старикам и рисует на стенах кривые звёзды.

Глава 3. Горшок.

Головная боль пришла из ниоткуда — вдруг взорвалась внутри черепа настоящим фейерверком. Антон ещё не успел открыть глаза, а уже знал: в макушку забивают гвоздь. Или вкручивают шуруп. Медленно, с противным скрежетом, который чувствовался каждой костью черепа, каждым позвонком. В любом случае, ничего хорошего.

Он попытался вскочить, уходя от неожиданного нападения, и понял, что лежит на холодном полу, рядом с кроватью, запутавшись в одеяле, как в саване.

Когда он упал? Или его сбросило?

Мысль продиралась сквозь боль с трудом, вязла, спотыкалась. Это всё оморочка. Он же ставил оморочку на квартиру старика, заговор-спотыкач, на раздумье. Простенькая защита, бытовая, но её должно было хватить, чтобы любой ночной гость замешкался, засомневался, потоптался на пороге. Возможно, понял: здесь работает Организация, просто так бедокурить не выйдет, лучше уйти восвояси. По крайней мере, это предоставило бы Антону время добраться до места.

А тут словно кто-то взял и проломился сквозь защиту. Даже не заметил, не споткнулся.

Какая же силища у этого существа? Голова раскалывалась — это долбануло откатом. Защиту снесло, и откат пришёлся в того, кто её ставил.

— Твою ж...

Антон сел на полу, держась за голову обеими руками. Боль пульсировала в такт сердцебиению, отдавалась в глазницах, в зубах, но всё-таки потихоньку стихала, отпускала, превращаясь в глухое, ноющее эхо.

Часы на тумбочке светились зелёным: половина четвёртого.

За окнами — глухая ночь. Самое время для тех, кто приходит незваным.

Что же сейчас происходит в доме двадцать четыре, квартире сорок девять? Если те, кто мыл кухню и перетаскал картошку, вернулись, старик сейчас встречает их в одиночестве, вооружённый только своим костылём. Бугор говорил, старики у них пропадают…

Одевался Антон уже на бегу. Кое-как натянул джинсы, свитер напялил прямо на майку, в которой спал, сунул ноги в незашнурованные кроссовки — потом, потом, главное успеть. Главное — добежать.

Оставалась надежда на братву. Если они тоже услышали, если чуйка не подвела — может, подскочили раньше. Может, уже стоят там, у подъезда, с битами наготове.

А может, лежат в трансформаторной будке. Уже холодненькие.

Ближайшая арка перехода находилась в соседнем дворе. Обычная подворотня под бетонным козырьком, каких множество в панельных многоэтажках, — если не знать, пройдёшь мимо и не заметишь. Антон, конечно, знал. Знал, но пробежал мимо неё раз, потом второй, когда сообразил наконец, что неизвестно отчего мечется по пустому двору как угорелый.

Бородецкий остановился, упёршись ладонями в колени, перевёл дыхание. Ладонь сама нашарила в кармане ключ — холодный, шершавый камешек, который он всегда носил с собой, на всякий случай. Антон шагнул под козырёк, тронул рукой мокрый от росы кирпич, прошептал слово.

Соберись, сказал он себе. Ты же маг.

Кажется, так себя успокаивать не приходилось ещё со времён практикантства, когда любая мелочь выбивала из колеи. Проход открылся без задержки — тень за аркой дрогнула, сложилась в узнаваемый пейзаж, и Антон шагнул вперёд, на ходу набирая скорость. Вышел где нужно. Мимоходом подумал: всё-таки спальные районы все одинаковые, только здесь фонари ещё горели, а в его дворе их уже потушили.

— Слышь, Организация! То есть это, Антон!

Кама - Организм возник из-за кустов, которыми был огорожен небольшой скверик. Выглядел он сильно помятым — лицо разбито, под левым глазом наливается свежий синяк величиной с добрую сливу, футболка порвана на плече, руки в ссадинах. Но биту держал крепко, смотрел на мир нахально, было видно сразу: настроение у пацана боевое.

— Ты чего тут? — Антон перевёл дух, пытаясь унять колотящееся сердце. — Ваши все где?

— Все при деле, — Организм сплюнул на асфальт. Густая красная слюна. — Рамсы с ёлкинскими. Ночью забивон на нейтралке был. Я щас оттуда.

— И кто кого?

— Хрен его знает. Вроде они разбежались, а не мы. Ночь-то ещё не кончилась, всякое случается. — Он мотнул головой, и цепь на его шее качнулась. Обычная велосипедная цепь, даже немного ржавая, с крупными звеньями. — Меня бугор отрядил — тебе помогать. В наказание.

— За что?

— Да уж знаешь за что. — Организм сдвинул кепарик на затылок. — За ум и красоту! Сказал, раз такой понтовый, иди работай. А то цепь сниму.

Антон хотел уточнить, что за дела с ёлкинскими, но времени не было. Совсем не было. Он кинулся к подъезду, и Организм потрусил за ним, не отставая ни на шаг.

Дверь в сорок девятую квартиру была приоткрыта. Цепочка снята — болталась на одном шурупе, жалобно позвякивая. В щель тянуло сквозняком и сыростью. Опять, что ли, овощи?

Антон толкнул дверь плечом, влетел внутрь — и остановился. Разгром.

Только на этот раз разгром выглядел по-другому. В прихожей всё, что могло стоять на полках, валялось на полу. Но валялось странно, аккуратно. Было похоже, что вещи перебрали, рассортировали и сложили, руководствуясь таинственной логикой. Будто кто-то пытался навести порядок, но не особо понимал, куда что кладёт. Из комнаты доносился шум — хлопало створками распахнутое настежь окно, ветер трепал занавески, гонял по полу какие-то бумажки. Также была перевёрнута кушетка. Тяжёлая, старая, с обшарпанными никелированными шишечками на спинке, она лежала на боку между шкафом и стеной. А из-под неё торчали две тощие ноги в тренировочных штанах. Одна нога была обута в тапок, вторая — босая, с кривыми пальцами и жёлтым ногтем.

— Не успели! — выдохнул Антон. — Как же так? Почему не сработала оморочка? Она должна была их остановить, заставить замешкаться...

Он дёрнулся было к перевёрнутой кушетке, но Организм перехватил его за рукав. Цепко, сильно, неожиданно для человека, который только что еле перебирал ногами.

— Погодь, — сказал парень негромко. — Ты б осмотрелся сначала. Кто это всё срежиссировал?

Антон хотел было вырваться, но что-то в голосе Организма заставило его остановиться.

— Если бы дед отъехал, мы бы знали, — пояснил тот. — Мы ж пока ещё держим этот район. Да живой он, отвечаю. Не кипешуй, Антон.

Антон прислушался. Сквозь гул в голове, сквозь боль, которая всё ещё пульсировала в висках после сноса защиты, он уловил слабое, сиплое дыхание. Живой. Дед был жив. И даже, кажется, в сознании. Кроме деда, никого вокруг не ощущалось. Квартира была пуста, непрошеные помощники снова ушли.

Вместе с Организмом они ухватились за край кушетки, перевернули её. Старик лежал на спине, прижимая к груди костыль, и хлопал глазами. На люстре, прямо на плафоне, висел его второй тапок — сиротливо и нелепо.

— Очухался? — спросил Организм, наклоняясь к пострадавшему.

Старик моргнул, перевёл взгляд с одного на другого, и вдруг виновато улыбнулся. Очевидно, он всё-таки был рад гостям.

— А, молодёжь... Опять вы? А я не одет. Вы мой тапок-то видели?

В этот момент с улицы донёсся резкий свист. Потом стук. Потом брань — короткая, злая, в несколько голосов сразу.

Организм выпрямился, прислушался, изменился в лице. Он выдохнул сквозь зубы что-то неразборчивое — то ли крепкое словцо, то ли экспресс-оценку всей ситуации и, не говоря ни слова, развернулся и прыгнул в открытое окно.

Просто перемахнул через подоконник, и через секунду снизу донеслись звуки серьёзной драки — глухие удары, вскрики, хруст, ругательства. Видимо, такого десанта с третьего этажа противники Организма не ожидали.

Антон тоже подскочил к окну. Внизу, в палисаднике, мелькали тени. Человек пять-шесть, не больше. Свист, крики, биты мелькали в свете фонарей, описывая быстрые дуги. Ёлкинские? Другие? Какая разница — боевые действия явно переместились с нейтральной территории прямо в спальник. А Двор сейчас почти пустой, потому что все правильные пацаны заняты своими пацанскими делами. Скорее всего, за старшего остался Организм, в чем и заключалось его наказание.

Как не вовремя. Как же всё это не вовремя.

— Скажите, что произошло? — Антон вернулся к старику. Тот уже сидел, опираясь на костыль, и шарил рукой по полу в поисках второго тапка.

— А я тоже ловушечку поставил, — сообщил старик с гордостью. — Мышеловочку. Большую, на крыс. Мы с бабкой на даче такие ставили — страсть. Поставил, приманку зарядил и спать лёг. Ночью от шума проснулся. Странный шум такой, знаешь. Будто кто-то бил гирей по отрезку стального рельса. Только смешно было: вроде всё тихо, а мне слышно. Понимаешь? Такое ощущение, что весь шум внутри моей головы и был.

Антон кивнул. После отката он был готов понять ещё и не такое.

— Но как вы отказались под кушеткой?

— Понимаешь, я увидел тени, — старик поморщился, потёр затылок. — Маленькие такие тени, шустрые. Я хотел встать, а кушетка как перевернётся! И всё. Глаза открываю — тут и вы уже стоите. Ты мой второй тапок видел?

— На люстре он, — Антон мотнул головой вверх. — Видите, висит.

Старик задрал голову, посмотрел на плафон, и лицо его опять расплылось в улыбке.

— А ведь надо же, как закинуло! Далеко подлетел — к дождю. И не догадается никто, что он на люстре! Молодцы, ребята, хорошо поработали.

Антон хотел возразить, что он тут вообще ни при чём, что тапок на люстре он не прятал, но не стал — уже запомнил, что юмор у старичка был странный.

Снизу, с улицы, продолжала слышаться возня. Драка, кажется, стихала. Крики стали реже, удары — глуше.

— Я быстро, — сказал Антон, посмотрев в окно. — Посидите тут, не высовывайтесь.

— Ага, сейчас, — фыркнул старик. — Как же, не высунусь. Я ещё погляжу, что они там с моими клумбами делают.

Но Антон уже не слушал. Он вышел в коридор, на ходу проверяя, на месте ли амулет, и лихорадочно перебирая в памяти заговоры, которые могли бы пригодиться.

Я не просто пацан с района, сказал он себе. Я человек из Организации. Я имею право сказать своё слово. Сегодня это слово может значить больше, чем любой заговор. Двор истекает кровью. Бугор, с которым они говорили накануне, держится из последних сил, старики пропадают, тьма сжимается вокруг костра. И если сейчас не вмешаться, если не обозначить своё присутствие, способное остановить беспредел, — будет поздно. Придётся влезть в этот конфликт как сила, которая может его остановить. Или хотя бы притормозить.

Не нравилась всё-таки Антону их философия! Хоть с отдельными представителями братвы можно было иметь дело, но... Кто показал слабость - того нужно добить. Сила — в силе. Дикари, одно слово. Машут своими дубинками!

В палисаднике под окнами всё уже закончилось. Антон насчитал троих своих — условно своих, тех, кто выступал со стороны этого Двора. Двое лежали на земле, не подавая признаков жизни. Третий — Организм — стоял на ногах, но стоял как-то криво, опираясь на стену дома и тяжело дыша. Футболка его окончательно превратилась в лохмотья, кепка куда-то потерялась, лицо было залито кровью от свежей ссадины на лбу, но он не уронил свою биту и выглядел решительно.

Напротив него топтались шестеро. Трое из них тоже еле держались на ногах, но оставшиеся трое были вполне боеспособны. Они медленно обходили Организма с флангов, явно собираясь его добить, пользуясь численным преимуществом.

— Руки в гору! — Антон шагнул в круг света от фонаря и для убедительности сам поднял руку. — Я из Организации. Объявляю мораторий на разборки. Идёт расследование. Есть мнение этот Двор не трогать.

Нападающие замерли на месте. Один, в шикарной чёрной кожанке, вышел вперёд, прищурился.

— Организация, говоришь? — голос у него был спокойный, даже ленивый. — Ну допустим. Доложу нашему бугру. Если врёшь — ответишь. Найдём.

Он махнул рукой своим, и двое — из числа подранков, — подхватили раненого товарища и растворились во тьме вместе с бригадиром. Быстро, бесшумно, будто их и не было.

Но ещё двое остались.

Эти парни были другими. Они даже не производили впечатление бойцов, пацанов со Двора — так, какая-то прибившаяся к чужим разборкам шпана. Один постарше, покрытый крупными прыщами, со злым и глуповатым лицом. Второй совсем мелкий, лет шестнадцати, не больше. Оба развязно ухмылялись, ощущая себя хозяевами положения.

— Ты это, Организация, — прыщавый шагнул ближе. — Под ногами не путайся, ага. У нас с этим чепушилой, — он кивнул на Организма, — свои счёты. Я с ним раз на раз выйду, по чесноку. И тогда уже разойдёмся.

Антон хотел бы вмешаться, но правила игры были ему знакомы. Если пацан хочет идти на раз на раз, вмешиваться совсем нежелательно. Таков закон. Иначе уклонившийся от поединка совсем потеряет лицо, и, скорее всего, будет изгнан со Двора. Скверная перспектива.

Только вот Организм стоял, привалившись к стенке, и было отлично видно: как боец он почти закончился. Правая рука висит плетью, биту держит левой — но вряд ли он хорошо умел драться обеими руками. И сколько уже раз парень сегодня получал по голове? Не то чтобы там было чему сотрясаться, вспомнил Антон бородатую шутку... А его противник был свеж, зол и уверен в победе.

— Ну, давай, — выдохнул Организм и шагнул вперёд.

Удар битой он пропустил сразу. Даже не пропустил — не смог ничего сделать, руки не слушались. Прыщавый двинул его с замаха, целя в голову, Организм еле ушёл, принял удар на плечо, упал на колено, выронил своё оружие. Прыщавый замахнулся снова, целя теперь наверняка, но Организм в последний момент кувыркнулся, вскочил на ноги.

Биты у него больше не было. Осталась только велосипедная цепь.

Он внезапно рванул её с шеи, не обращая внимание на полученные от такого маневра царапины, и в этот момент Антон понял, что парень не зря получил свою погремуху. Цепь свистнула в воздухе и встретила лицо нападающего со всей силы, которую Организм смог вложить в этот отчаянный, последний удар.

Звук был противный — мокрый, хрустящий. Прыщавый взвыл, выпустил биту и осел на землю, зажимая лицо руками. Из-под пальцев хлестала кровь, заливая куртку, капая на пожухлую траву.

Организм постоял над ним, тяжело дыша, потом продемонстрировал цепью какое-то фехтовальное па.

— Будешь теперь рамсить на ощупь, — сказал он негромко, почти ласково.

Антон поёжился. После такого удара прыщавый вполне мог остаться без глаз.

Второй, молодой, взбешённый неудачей товарища, вдруг бросился вперёд с диким криком:

— Ты чё, попутал?! Раз на раз выходи, по чесноку!

И в этот момент в голову ему прилетел цветочный горшок.

Горшок оказался керамический, тяжёлый, полный землёй и давно засохшими фиалками. Он разлетелся вдребезги с оглушительным звоном, а поймавший увесистый снаряд лбом юный поединщик рухнул как подкошенный, даже не охнув.

Сверху, из окна третьего этажа, донёсся сердитый старческий крик:

— Ах вы ж! Я вас! Ну, вы и отморозки! — Старик потрясал в воздухе своим костылём, перевешиваясь через подоконник так опасно, что Антон испугался, как бы он сам не выпал. — Гнилой ты, парень, типок! По чесноку, говоришь? Раз на раз вдвоём выходите?! А ну, пошли вон отсюда! Вам что сказали?!

Второй нападающий поднялся, потирая ушибленную голову, глянул на окно, на старика, на Антона, на Организма. Момент для неожиданной атаки был упущен — Организм уже приготовился молотить врага цепью, и было понятно, что просто так он не сдастся. К тому же, беспредельщикам связывало руки присутствие Антона — вдруг ещё и представитель Организации вмешается? Продолжать в таких условиях конфронтацию мелкий хулиган побоялся.

— Тебя, дед, я запомнил, — сказал он, отступая в темноту, где хныкал его прыщавый товарищ. — Ходи аккуратно.

— А я тебя тоже запомнил! — заорал старик в ответ. — Рожа у тебя приметная, и движения по жизни интересные. Горшком теперь тебя звать будут! Зубы ещё тебе передние выбьем — ну один к одному будешь, чисто Горшок! А вы! Ко мне в квартиру идите оба! Живо!

Он скрылся в окне, и через минуту загорелся свет на кухне — старик, судя по всему, потерял интерес к разборкам, переключившись на более важные дела.

Антон подал Организму отлетевшую в сторону биту. Тот смотрелся чудовищно, но хотя бы сам стоял на ногах.

— Вашим поможем? — спросил Антон, кивая на пацанов, что так и валялись в палисаднике.

— А, забей, — Организм махнул рукой, поморщился от боли. — Двор о них позаботится. К утру оклемаются, ничё им не будет.

В квартире старик уже хозяйничал вовсю. Несмотря на разгром и беспокойную ночь, он вскипятил пошарпаный чайник, организовал крепкую заварку и теперь расставлял на столе — кухонном, который они с Антоном в прошлый раз перевернули — три чашки, три блюдца, какие-то самодельные леденцы.

— Садись, орлы, — скомандовал он. — Чаи гонять будем. А то, смотрю, вы сегодня убегались. Вот ты, — он ткнул пальцем в Организма, — как звать-то?

— Организм, — буркнул тот, морщась от боли в руке и пытаясь устроиться на табуретке поудобнее.

Старик всплеснул руками.

— Ты дедушке-то давай не ври, — сказал он учительским тоном. — И погремухи свои за дверью оставляй. Что я, в окно не слышу, как вы друг на друга орёте? Не Кама ты. И не Организм. Ты — Вовик. Я тебя хорошо помню, ты ещё соплёй был, когда я на Каме твоей цепь менял.

Он взялся за велосипедную цепь, которую Вовик-Организм-Кама уже успел надеть обратно на шею, пробежал пальцами по звеньям.

— Вот эту самую. Сейчас ты её испортил, чтоб на шее носить. И машешь цепурой своей почём зря, а я её сам налаживал когда-то, не один раз! Потому что слетала она у тебя постоянно, и ревел ты так от этого, что у бабки моей молоко кисло. Работничек я тогда ещё хоть куда был, и нога ходила, и руки не тряслись.

Вовик открыл рот, закрыл, потом улыбнулся. Улыбка у него вышла кривоватая, но не злая. Даже какая-то детская, удивлённая.

— Было дело, дед.

— То-то же. Смотри мне, Организм нашёлся. — Старик разлил чай по чашкам. Чай был тёмный, крепкий, пах бог знает чем. — Давайте, пейте. Посидите хоть, охолонётесь. Всё равно до утра теперь не уснуть, а вас в таком виде по улице гонять — только людей смешить.

Чаёк у старика получился, конечно, не самый изысканный, но сладкий. За окном совсем начало светать, ночь понемногу отступала, уползала в подворотни. Старик снова вернулся к обычному режиму болтовни, и с прибаутками травил неправдоподобные байки про свою молодость, про то, как работал на заводе, как ухаживал за бабкой, каким ничтожным и жалким существом в детстве был Вовик. Здоровенное жалкое существо сидело на табуретке и клевало носом, периодически вздрагивая и проваливаясь в сон. Антон слушал вполуха, думая о своём.

Часов в девять утра он поднялся.

— Спасибо вам за угощение, но мне пора. На работу надо явиться, отчитаться. Кроме того, про ваших ночных гостей хочу разузнать. Днём они не являются, а вечером уже я сам приду. Будем им очную ставку устраивать.

— Иди, сынок, — старик кивнул. — Вовика не буди, пусть поспит. Заслужил.

Антон протиснулся по узкому коридору в прихожую. Обулся, уже взялся за массивную ручку входной двери. На облезлом дерматине, там, где ещё вчера были только старые пятна и потёртости, теперь красовалась звезда.

Снова та же звезда! Пятиконечная, с деформированным лучом.

Антон отчётливо помнил, как возился с этой дверью несколько часов назад, как закрывал её, как проверял цепочку. Никакой звезды тогда ещё не было. Он бы заметил, не мог не заметить — какой-никакой опыт работы оперативником у него был, и подозрительные символы привлекали внимание сразу, на уровне рефлекса.

Значит, её нарисовали после того, как они вошли. Пока они пили чай с дедом, пока Вовик дремал на табуретке, пока за окном светало, кто-то был здесь, в прихожей, и нарисовал звезду, и ведь никто его не заметил. Ни хозяин квартиры. Ни смотрящие за районом. Ни представитель Организации, маг, сотрудник, который должен был сразу почувствовать неладное.

Профессионалы, подумал Антон. Настоящие профессионалы.

Он отступил на шаг, прислушался. В квартире было тихо, только Вовик уже вовсю храпел, да старик гремел чашками на кухне. Никаких посторонних звуков. Никаких следов. Никакого чужого присутствия.

Бородецкий снова уставился на звезду. Кривой луч выгибался в сторону, и Антону на миг показалось, что рисунок шевелится. Моргнул — нет, всё на месте. Но звезда переместилась со стены подъезда на дверь. Или их теперь несколько? Кому и зачем могло понадобиться их рисовать?

Он постоял ещё минуту, глядя на корявый рисунок. Потом резко открыл дверь и вышел на лестницу.

В Организации сегодня будет много работы.

Глава 4. Архиважности

До офиса Организации Антон добрался быстро, хотя ноги гудели после бессонной ночи, а голова всё ещё давала о себе знать пульсирующей болью в затылке. Утренние улицы только просыпались, дворники смахивали с тротуаров начинающую желтеть листву, в отдалении лязгал трамвай, и привычные, будничные звуки действовали успокаивающе после всего, что случилось ночью. Наступал новый день, и можно было передохнуть от ночных драк, таинственных символов на стенах и излишне говорливых старичков. Антон даже специально прошёл пешком пару кварталов, чтобы взбодриться, собраться с мыслями и прийти в себя после бессонной ночи, полной событий. По сравнению с предыдущими инцидентами, которыми занимался Бородецкий, этот получился излишне насыщенным.

Офис занимал три этажа старого здания в центре, но вход в него по понятным причинам не был отмечен вывесками. Тяжёлая дверь, невзрачный особнячок в полуаварийном состоянии, затерянный между доходными домами старой постройки — мало кому было известно, что за этими скромными декорациями скрывается совсем другое пространство, со своими коридорами, переходами и законами.

Антон уже приближался к крыльцу, когда дверь распахнулась сама. Навстречу вышел вчерашний бригадир в чёрном кожане — именно он ночью увёл своих людей из палисадника, оставив разбираться прибившихся к их налёту прыщавого с приятелем, в которого попало цветочным горшком.

Бригадир остановился на верхней ступеньке и принялся буравить глазами Антона без особой любви, но с оценивающим интересом. Придержал дверь, пропуская, и дурашливо приложил руку ко лбу.

— Физкультпривет!

Антон кивнул в ответ, не замедляя шага, и скользнул мимо в полумрак вестибюля. Но про себя отметил: братва, до чего же неприятные люди, даже когда настроены мирно. В них чувствовалось что-то опасное — постоянная готовность пробовать мир на прочность, искать слабину, нападать, едва почуяв малейшую неуверенность оппонента. Им явно стоило усилий этого не делать, и усилие это читалось в каждом жесте, в каждом взгляде, в том, как они держат руки, как смотрят на прохожих. Постоянно исходящая от них, почти физически ощутимая угроза создавала довольно гнетущий фон, который невозможно было спрятать за маской напускного дружелюбия. Вот как сейчас.

Дверь за его спиной захлопнулась, отсекая утренний свет и все ещё изображающего глумливое почтение бригадира.

Наступила тишина. Лампы дневного света гудели ровно, без перебоев, крашеные масляной краской стены отражали звук шагов, делая коридор бесконечным. Антон направился было на собственное рабочее место — нужно было скинуть куртку, ещё получше собраться с мыслями, сочинить отчёт о происшествии, — когда из-за угла появился его сосед по кабинету Семён.

Семён принадлежал особенной породе магов, выглядящей совершенно не как маги. Кряжистый, с обветренным, прокуренным лицом, в рабочей куртке и мятых штанах, заправленных в разбитые ботинки, он гораздо больше походил на сантехника или аборигена гаражной агломерации, постоянно и без какого-либо толка ковыряющегося в своей трухлявой ласточке. Но Антон знал его давно, с самого начала службы, и не раз убеждался, что за этой нарочито простоватой, даже небрежной внешностью скрывается опытный оперативник, знающий и умеющий очень многое, а повидавший, наверное, ещё больше. Семён не лезет на рожон, не интересовался карьерным ростом, но без таких людей Организация давно бы захлебнулась в собственной бюрократии и неразберихе.

Вот и сейчас бывший наставник, а ныне просто старший товарищ как будто уже откуда-то знал, что у молодого коллеги стряслось что-то необычное. Он возник почти у самых дверей вестибюля, преградив дальнейший путь в здание. Антону этот факт совсем не добавил оптимизма — Семён просто так караулить у входа не будет.

— Антоха, — Семён остановился, засунул руки в карманы куртки, прищурился. — Что такой красивый? С ночной смены идёшь?

Антон коротко, но стараясь не упускать деталей, пересказал события последних двух дней. Старик, картошка, братва, бугор у костра, ночной визит теней, смятая защита, звезда на стене подъезда и потом на двери. Семён слушал молча, только хмурился всё сильнее, и чем дальше, тем явственнее проступала на его лице недовольство происходящим. Такое бывает у человека, который точно знает, что хорошим дело не кончится, но и поправить ничего уже не может.

— К Илье иди. — Выслушав коллегу, Семён кивнул в сторону коридора, примерно в ту сторону, где располагались кабинеты высшего состава. — Это по его части.

— А ты?

— А я умываю уши, — Семён грустно развёл руками, и в этом жесте была безнадёжная констатация факта. — Мне с этой нечистью не тягаться. Илья разберётся. Ступай.

Антон шагнул в указанном направлении, но не успел сделать и пары шагов, как коридор вокруг него неуловимо изменился. Он уже знал: если действительно нужно, дверь в кабинет Ильи всегда оказывается рядом. Так и вышло. Табличка с именем, которой минуту назад здесь определённо не было, сверкала на двери золотыми буквами: «Старший маг». Никаких чинов, никаких отделов — подобный статус здесь значил больше любой должности.

Бородецкий вошёл в кабинет без стука.

Илья стоял у окна вполоборота к двери и вертел в пальцах странный многогранник, выполненный из материала, который Антон не мог опознать. Тот казался глянцевым, но ничего не отражал — вообще ничего, ни солнечных бликов, ни фигур, ни самого Ильи, — однако при этом отливал зеленоватым изнутри, будто светился сам по себе, ровным, холодным светом. На полках вдоль стен громоздились книги в старых переплётах, кристаллы разной величины и формы, какие-то непонятные механизмы, назначение которых оставалось загадкой, но все богатства и диковинки не привлекали внимания, существуя в каком-то своём, отдельном измерении. Свет из окна играл на стёклах очков Ильи, делая его лицо почти неразличимым, превращая в тёмный силуэт на фоне светлого прямоугольника.

— Антон, — сказал он, не отрываясь от своего занятия и не поворачивая головы. Голос Старшего Мага оставался спокойный, ровный, без интонаций. — Здравствуй. Ну что же. Садись и рассказывай.

Антон уселся на стул около стены, который стоял здесь специально для таких посетителей, и рассказал всё ещё раз, но теперь подробно, не упуская деталей, стараясь быть максимально точным в формулировках, как если бы писал отчёт. Про старика и его говорливость, про картошку, шевелящую ростками, про путешествующие по стенам звёзды, про ночное вторжение, про смятую неизвестной силой оморочку, про растерявшегося бугра, погибших центровых и пропадающих стариков. Илья слушал не перебивая, продолжая крутить в пальцах непонятный артефакт, и его молчание действовало гипнотически.

— Значит, там была нарисована звезда, — наконец произнёс он, когда Антон замолчал. — Ты же помнишь, как она выглядела? Попробуй, изобрази её для меня.

Он протянул Антону мелок — обычный, белый, каким пишут на школьных досках. Этот мелок непонятным образом оказался в руках Старшего Мага вместо многогранника, но таким метаморфозам Бородецкий давно не удивлялся.

— Рисуй прямо на шкафу, не волнуйся.

Антон взял мелок, подошёл к высокому книжному шкафу, прикинул размер рисунка на его торце, занёс руку… И с первым же штрихом понял, что ничего не выйдет, потому что мелок не писал. Он касался деревянной поверхности, водил по ней, но линии не оставалось, будто грифель скользил по стеклу, не оставляя следа. Антон нажал сильнее — рука соскользнула, мелок черканул по воздуху, оставив только белую пыль на пальцах. Он попробовал снова, сосредоточился, представил звезду перед глазами — и всё-таки провёл одну линию, напрягшись так, словно поднимал тяжесть. Линия легла ровно, но когда Антон отвёл руку, чтобы сделать следующий штрих, на шкафу ничего не было. Линия исчезла, растворилась, будто её и не наносили.

— Не рисуется, — признался он, рассматривая шкаф.

Илья хлопнул в ладоши, и звук этот прозвучал в тишине кабинета неожиданно громко. Судя по всему, он ждал именно такого результата.

— Ну что я могу сказать, Антон. Не обижайся — это не розыгрыш. Мелок отлично рисует. Проблема не в нём, а в том, что ты пытаешься изобразить. Начнём по порядку. Думаю, тебе и повезло, и не повезло одновременно.

Он подошёл к столу, тяжело опустился в кресло, налил себе чая в пузатый стакан с подстаканником — Антон только сейчас заметил, что на столе стоит заварной чайник и ещё два таких же стакана.

— Вообще информация, которую ты сейчас услышишь, достаточно закрытая, — сказал он серьёзно, помешивая чай ложечкой. — Но у тебя, судя по всему, особая ситуация. Так что мотай на ус.

Антон поёрзал на стуле, устраиваясь поудобнее, и постарался изобразить максимально внимательного и спокойного слушателя.

— Магия, которой мы пользуемся, — начал Илья, сделав глоток и поставив стакан на стол, — пришла в наш мир не сразу. И не из какого-то одного источника. Точнее, она всегда здесь была, в разных формах, в разных традициях, но после большой катастрофы она хлынула таким потоком, что пропитала всё вокруг, смешалась с реальностью, сделала возможным появление и Организации, и Дворов, и многого другого, что ты видел. Это случилось очень давно, точные даты сейчас тебе не важны, да их никто и не знает. Важно другое.

Он снял очки, протёр их специальной салфеткой, лежащей на столе, надел снова. Сейчас лицо его казалось ещё острее, ещё опаснее. Было видно, что даже Старший Маг нервничает и сам не до конца представляет ту реальность, о которой собирается рассказать.

— Когда-то существовала огромная страна. Она была там, где мы сейчас живём, на этих же землях. Маги в той стране что-то такое наворотили — не спрашивай что, это никому не известно, — и их страну вырвало из нашей памяти, из жизни, из реальности вообще. Простых людей это не затронуло, они продолжили жить, как жили. Но вся идеология, все смыслы, всё, что делало эту страну такой, какой она была — всё это исчезло бесследно. Осталась только сила — дикая, бессмысленная, ничья. Представь, что воду постоянно переливали из сосуда в сосуд, и вот все сосуды разбились. Вода осталась, но формы у неё больше нет. Она разлилась по миру, пропитала собой всех. Никто из нас ничего не помнит о том времени, да о нёми нечего помнить: все знания не то что даже были потеряны, можешь считать, что их никогда не было. Но иногда в нашей жизни проявляются реликты — следы утраченных символов, эхо песен на давно забытом языке, отголоски той эпохи. Например, встретившаяся тебе звезда.

Антон молчал, переваривая услышанное. Это было слишком масштабно, чтобы осознать сразу.

— Ты не смог её нарисовать, потому что она из той, ушедшей жизни — продолжил Илья, возвращаясь к практической стороне дела. — Мелок не пишет, рука соскальзывает, линии исчезают — это не твоя магия, не твоя память, не твой мир. Звезда исчезла, и ты не можешь к ней обратиться, потому что между тобой и ею — пропасть небытия. Представь, что я попросил бы тебя нарисовать мне ничто. Как это сделать? Никак.Тени, с которыми ты столкнулся, — осколки ушедшего мира. Я не знаю точно, кем были маленькие помощники. Может, они и правда когда-то заботились за стариками по ночам, стараясь оставаться невидимыми, выполняя какие-то свои, давно забытые функции. Может, нет. Но сейчас они просто аномалия, призрак, заблудившийся в нашей реальности. И встреча с ними — очень большая редкость. Думаю, ты бы забыл обо всём этом, если бы не работал в Организации. Так уж это эхо устроено - оно существует, только пока с тобой взаимодействует. Когда тени уйдут, все участники истории, кроме нас, быстро перестанут думать о том, что на самом деле с ними происходило. “Ничто” запомнить так же невозможно, как и нарисовать.

Он помолчал, посмотрев на Антона так, будто встретился с ним первый раз.

— Так что по факту твоего задействования в этом деле ты теперь сильно вырос в допуске. Бугор должен был сообщить нам о инциденте. Мы должны были направить туда другого сотрудника, более опытного, более подготовленного. Но получилось всё так, как получилось. Ты уже в этом замешан, видел звезду, пытался зачаровать квартиру старика. Встречи с прошлым не проходят бесследно. Поэтому теперь, Антон, ты имеешь право знать всё, о чем я тебе только что рассказал. И, скорее всего, отныне будешь работать с подобными аномалиями и дальше. Это большой прогресс. Поздравляю.

Антон не чувствовал себя поздравляемым. Карьерный рост, как часто бывает, в действительности оказался не таким приятным, как в мечтах об этом росте. Слишком многое из того, что он только что узнал, выглядело опасным, непонятным и не сулило ничего хорошего в принципе.

— Но что мне теперь делать? — жалобно, почти по-детски спросил он Старшего Мага, не придумав никаких других вопросов

— Вот это уже ты должен понять самостоятельно, — Илья нехорошо усмехнулся. — С аномалиями так всегда: действуем по ситуации. Почти никогда не бывает готовых инструкций или протоколов. Есть только общие принципы и твой собственный опыт. Но для начала советую сходить в архив: там могут найтись материалы по твоим нарушителям. Тебе может повезти, и окажется, кто-то уже сталкивался с чем-то подобным. Думаю, девушки тебе помогут.

Он махнул рукой в сторону двери, давая понять, что аудиенция окончена, и снова потянулся к стакану с чаем. Антон уже нацелился на выход, когда резкий голос Ильи остановил его у порога.

— Вот что, Бородецкий. Если ситуация выйдет из-под контроля, но ты при этом останешься в живых, мы расценим это так, что своё испытание ты провалил. Я понимаю, что ты не рад такому повышению, что это стечение обстоятельств, но постарайся всё-таки не облажаться. Потому что в этом случае стирание памяти — самое безобидное, что тебя ждёт. А могут быть и другие варианты.

Антон обернулся. Илья снова переместился к окну, снова вертел в пальцах свой странный многогранник, и зеленоватое свечение играло на стёклах его очков, делая лицо совершенно непроницаемым. Казалось, судьба подчинённого не очень интересовала Старшего Мага — так, очередная задача, очередной проблемный сотрудник, очередная галочка в ежемесячном отчёте.

— Я понял, — сказал Антон и вышел из кабинета в коридор.

Архив располагался в цокольном этаже, и Антон уже там бывал не раз. Спустился по лестнице, повернул в боковой коридор. Прошёл мимо зимнего сада, где под лампами дневного света томились какие-то экзотические растения. В следующем коридоре пришлось раскланяться с приятелем из отдела «Вопросов гармонизации» — тот спешил куда-то с папкой под мышкой и только кивнул на ходу, не замедляя шага. Дальше он решил срезать путь через подвал.

Антон шёл быстро, привычно огибая препятствия — ящики, трубы, какие-то тюки, — и понемногу приходил в себя. Путешествовать по подвальным коридорам он любил. Семён в таких случаях начинал ёрничать и ныть, что надо было взять с собой палатку и сухпаёк на несколько дней. «Ты куда прёшься, — говорил бы он возмущённо, — в нашу археологию, что ли? Там пылища, мыши, одичавшие лаборанты. Я б на твоём месте запасся тёплыми носками и хлебными крошками». Семёна рядом не было, шутка была дурацкой, но грела душу, отвлекая от мыслей о возможном провале и стирании памяти. Вот это помогает родная Организация, так помогает, подумал Бородецкий беззлобно.

Помещение архива поражало своими размерами даже тех, кто посещал его не в первый раз. Оно было большим, даже огромным — высокие стеллажи, заставленные папками, коробками, картонными цилиндрами со свитками, уходили в полумрак, теряясь где-то под потолком. Местами из них торчали пожелтевшие листы, похожие на закладки, оставленные неведомыми читателями много лет назад. Деревянные картотеки выстроились вдоль стен, демонстрируя множество ящичков, подписанных от руки неразборчивыми, выцветшими пометками.

Где-то у береговой линии этого бумажного моря, как островок, стоял уютный стол под зелёной лампой с абажуром. Свет падал на столешницу ровным кругом, оставляя лица сидящих за ним в тени, что создавало уютную, камерную атмосферу. Вообще архивариусов в Организации уважали и любили, хоть и старались не беспокоить по пустякам.

Сегодня Антона встретили две женщины. Одна из них была постарше — очень красивая, с правильными, почти античными чертами лица, тёмными волосами, собранными в тугой строгий пучок. Ольга. Антону она была немного знакома: он с удовольствием открывал перед ней двери и в шутку боролся с другими соискателями за право поухаживать за дамой в кафетерии, но никогда толком с ней не говорил — всё как-то не складывалось. Вторая же сотрудница выглядела совсем как девочка, лет шестнадцати, не больше. Такие же, нос, рот, брови. Наверное, дочь. Или младшая сестра, или просто удивительно точная копия — на фоне всего происходящего это было бы даже мило, подумал Антон.

Когда он вошёл, Ольга поднялась ему навстречу, задвинув ногой под стол старый аккордеон. Странный инструмент для архива, но кто их разберёт, этих книжниц.

— Антон, — сказала она, чуть улыбнувшись одними уголками губ. — Мы про ваши приключения уже слышали. Чем можем вам помочь?

Бородецкий в который уже раз за день пересказал девушкам то, что Илья наверняка уже сообщил им через свои каналы — скорее всего, так и было, иначе с чего бы сотрудницы архива смотрели на Антона с таким понимающим видом. На этот раз он старался быть интересным и не слишком унылым: почти не упоминал братков, зато посмеялся над ползучей картошкой и улетевшим на люстру тапком, красочно описав весёлое недоумение спасённого из-под кушетки старика.

Видимо, рассказ удался. Младшая — за время их болтовни она представилась Евгенией — вдруг задорно, широко улыбнулась, сморщив носик, и лицо её стало совсем уж детским.

— Вы знаете, вам повезло, Антон, — сказала она. — Они совсем не злые.

— Кто?

— Ваши таинственные нарушители! Они отчего-то хотят только одного — анонимно помогать по хозяйству одиноким старикам, стараясь не попадаться никому на глаза. Это их природа, их суть. Вот и кушетку они перевернули не со зла, а потому что отвлекали внимание хозяина от уборки. Глупо получилось, конечно, неуклюже, но вредить деду они не хотели. Вообще же эта аномалия относится к категории Каппа — по нашей классификации. У этого типа аномалий есть одна интересная особенность: они уважают и немного побаиваются представителей власти, официальных лиц. Любых. А вы, к счастью, именно таким и являетесь. Вы ведь наш сотрудник! Им достаточно, чтобы кто-то в форме или просто при исполнении сказал им: вы молодцы, вы хорошо поступили, ваша помощь больше не нужна. Объявляю вам официальную благодарность. И они уйдут. Как видите, всё можно решить тихо и мирно.

— Уйдут? — переспросил Антон удивлённо. — Просто уйдут, и всё?

— И всё, — подтвердила Ольга, поправляя рукав блузки. — Мы точно знаем, они не опасны. Они просто пытаются делать то, что умеют, а умеют они, по сути, только одно — помогать и заботиться. К сожалению, с течением времени их помощь стала выглядеть вот так — неуклюже, нелепо, а иногда и опасно. Они не очень понимают, что делают, теряют навыки, но намерение остаётся прежним.

— Единственное, что нужно учесть, — добавила Евгения, и голос её стал серьёзным, — они крайне не любят хулиганов. Категорически. Воспринимают их как угрозу своим подопечным. Поэтому ваши новые приятели, — она сделала лёгкое ударение на слове «приятели», — должны держаться подальше от квартиры во время переговоров. Если рядом будут асоциальные элементы, аномалия может воспринять это как опасность для старика. И тогда последствия будут достаточно неприятными, в первую очередь для самих хулиганов. Впрочем, вы про это знаете. Думаю, пропавшего атамана больше никто никогда не увидит. Ни ему с нами, ни нам с ним больше делать нечего.

Антон почувствовал, как с души свалился камень: что-что, а благодарить аномалии за отлично выполненную работу ему ещё не приходилось. Это было настолько просто и неожиданно, что казалось неправдоподобным.

— Спасибо, — сказал он, чувствуя искреннюю благодарность. — Вы очень помогли. Правда. Уверен, я бы там дров наломал.

— Удачи вам, Антон, — ответила Ольга.

Бородецкий вышел из архива, побрёл вперёд по подвалу, размышляя об услышанном, и вдруг понял, что ему очень хочется курить. Он осмотрелся по сторонам, попробовал открыть незнакомую железную дверь, которая, как ни странно, поддалась, и внезапно оказался прямо на улице, в узком переулке, заставленном строительным хламом и контейнерами. Прислонился к стене, достал сигареты, затянулся. Несмотря на всё, что свалилось на него за недавнее время, на бессонную ночь, на головную боль от отката, ему было очень спокойно.

Нужно было поблагодарить помощников за работу.

Не надо драться с ними, изгонять, уничтожать, ставить сложные защиты — сказать спасибо и отпустить. Так прощаются с засидевшимися гостями, которые уже мешают, но которым неловко сказать об этом прямо. Так благодарят хлопотливых, но надоедливых знакомых, чья помощь незаметно превратилась в обузу.

Антон выдохнул дым и покачал головой. Значит, вечером он придёт к деду. Прогонит Вовика и его команду подальше, чтоб чего не случилось. И скажет большое, официальное спасибо аномалии класса Каппа, эху памяти давно забытой страны, от лица Организации, от лица города, от лица всех, кому они пытались помочь.

— Покурить не найдётся?

Антон вздрогнул и обернулся на голос. Рядом, прислонившись плечом к той же стене, стоял бригадир в кожаной куртке, имея вид одновременно лихой и придурковатый. Откуда он взялся в этом переулке, было совершенно непонятно.

— Вы все, что ли, сигареты просите? — спросил Антон, протягивая пачку. — А если не найдётся?

— Ну, не найдёшь — значит, не найдёшь, — бригадир пожал плечами, взял сигарету, прикурил от своей зажигалки, выпустил дым в хмурое небо. — Не в сигаретах дело.

— А в чём?

— Перетереть нужно.

Он помолчал, хрустнул кулаками, разминая пальцы. Потом повернулся к Антону уже без напускной дурашливости и заговорил.

— Короче, передали тебе ультиматум. Наши Дворы не будут щемить тот, где ты колдуешь. Но только пока ты там колдуешь. Улавливаешь?

— Улавливаю.

— Этот Двор обречён. Ты не думай, наши все с пониманием. Мужик ты вроде правильный. Но как только ты их проблему решишь… Не мы такие, жизнь такая! Если Двор слабый — его сожрут. Это закон. Но сейчас ты в своём праве, поэтому разруливай ситуацию спокойно.

Антон молчал, слушал, чувствуя, как спокойствие, только что поселившееся в душе, начинает улетучиваться.

— Так что оставляем себе в случае окончания твоей работы полную свободу действий. Слово международное. Бить будем. Поэтому как только ты свои дела порешаешь, уходи оттуда поскорей, а то всякое случается. Без обид, Организация. — Бригадир ещё раз хрустнул пальцами, сунул окурок в щель между кирпичами и, не прощаясь, нырнул в какой-то отнорок между гаражами, растворившись среди гор щебёнки и ржавых контейнеров.

Антон докурил, глядя ему вслед. Хорошего настроения как не бывало. Конечно же, на Двор свой пошёл, подумал он мрачно, глядя на серое небо. Доложит, что всё пучком, что они сейчас не лезут, но всем новым знакомым Антона наступит конец, как только он закончит свою работу.

Он представлял себе, как это будет. Как только он “порешает” с аномалией, тут же, в ту же ночь, соседние Дворы навалятся на ослабевших, на ту самую горстку пацанов, которую он видел у костра. Вовик будет стоять до последнего — с ним всё понятно, для таких, как он, сбежать хуже смерти. И дед влезет, уже влез однажды, с таким-то боевым характером, с его неуёмной энергией. Как он вообще придумал горшком кидаться! С него же спросят по полной, не посмотрят на возраст.

Антон с силой запустил окурок в ту сторону, куда ушёл бригадир, постоял ещё минуту, собираясь с мыслями, пытаясь найти выход.

Значит, мало просто прогнать тени. Не прогонять их нельзя — заберут старика из сорок девятой, потом найдут другого, будут помогать ему, снова заберут, и так до бесконечности, пока на районе не кончатся старики. Что будет в этом случае, выяснять не хотелось. Угроза Ильи была вполне однозначной — вряд ли начальству понравится, что Антон затянул такое, в сущности, простое задание. Но если избавиться от аномалии, то все его новые знакомые сыграют в ящик.

Как же всё не вовремя!

Глава 5. Костыль

К вечеру настроение у Антона окончательно испортилось, хотя, если разобраться, для этого не было каких-то особенных причин — просто накопилась усталость, бессонная ночь давала о себе знать, а впереди была ещё одна, и не было понятно, чем она закончится. Он отсиживался дома, дремал, пил кофе, листал какие-то старые журналы, но мысли постоянно возвращались к одному и тому же, замыкаясь в безнадёжный круг. За окном смеркалось, в комнате наливались густотой сумерки, и вместе с ними наливалась уверенность неприятная мысль: Двор обречён. Антон это знал, и ничего нельзя было поделать.

В конце концов, кто виноват, что всё так вышло? Их собственный бугор, отправившийся проверять первый случай исчезновения и сгинувший без следа. Это он своей глупостью и уверенностью в собственных силах втравил всех в эту историю. Если бы не ошибочное решение лезть в непонятное дело самому, без подготовки, без разведки, если бы сразу вызвали Организацию — глядишь, и обошлось бы, и для Двора, и лично для Антона не было бы сейчас головной боли и необходимости выбирать между долгом и совестью. А теперь поздно. Теперь осталось только довести дело до конца и, как утром выразился Семён, умыть уши.

Такая у братвы жизнь, думал Антон, размешивая давно растаявший сахар в остывшем кофе. Он это понимал очень хорошо, может быть, даже лучше, чем они сами. Бригадир был прав. Если Двор слабый — его сожрут. Если Двор не может держать удар — значит, так тому и быть. Можно было бы, конечно, поддаться дурацкому, совершенно нерациональному порыву и зачем-то заступаться за случайных знакомых, с которыми его свела работа, но это только отсрочит неизбежное. А любая отсрочка в таких делах делает развязку ещё страшнее, ещё болезненнее, ещё более кровавой. В варварском мире братвы слабость не прощается ни в какой форме. Пламя любит силу — так говорили все правильные пацаны, и, кажется, это была чистая правда. Они живут именно так. Это их путь, на этом строится их магия и её суровые, неписаные, но от этого не менее жёсткие законы. Антон имел достаточно полное представление о жизни обитателей Двора, чтобы знать — так было всегда.

Он вздохнул и ещё раз попытался отругать себя за странную, совершенно неуместную блажь. Что за сложный моральный выбор он вдруг придумывает себе там, где его на самом деле нет? Ведь он не герой какой-нибудь глупой фантастической книжки, в которой положительный персонаж вдруг немотивированно жертвует собой ради спасения незнакомцев. Он сотрудник Организации, перед которым стоит совершенно конкретное задание: во избежание дальнейших жертв среди мирного населения требуется нейтрализовать аномалию. Всё. Точка. А местные пацаны, практики, братва, — они уж как-нибудь разберутся друг с другом сами, без его участия. Не его это война.

Антон даже увлёкся размышлениями, какой мог бы быть его фантастическая история. Смешно было бы, если б Вовик вдруг оказался его младшим братом. Или сыном, о существовании которого он никогда не знал. Какая-нибудь душещипательная история, когда надо выбирать, кому жить - или сыну, или множеству людей. Тогда был бы смысл рисковать, затягивать развязку, пытаться спасти всех сразу, придумывать хитроумные планы.

На самом деле Вовик ему даже не был его приятелем — случайный стремящийся пацан с велосипедной цепью на шее, который сам выдумал себе странную кличку Организм. Сколько таких гоняет за свои Дворы по всей Москве? И сколько таких погибает вот прямо сейчас, в эту самую минуту, пока он сидит на кухне и варит кофе? Братва постоянно пробует мир на прочность, а если говорить точнее — позволяет миру пробовать на прочность себя, возносясь через испытания или сгорая в пепел, если испытание оказывается не по силам. Мешать этому одновременно бессмысленно и опасно. Пламя ненасытно, и всегда берёт своё.

Но на душе всё равно было паршиво. И от этого паршиво вдвойне — потому что совершенно непонятно, с чего бы вдруг.

Наверное, ему было жалко старика. Зря тот влез в это противостояние Дворов, зря кидался горшками, зря привлёк к себе нежелательное внимание. Даже в этой войне для него не было никакого смысла. Одинокий старик, который схоронил свою бабку и теперь доживает век в одиночестве, в пыльной, заставленной хламом квартире, среди старых газет и фанерной мебели. Он не маг, не браток, от испытаний сильнее ему не стать. В таком возрасте вообще положено сидеть на кухне, пить чай с вареньем и слушать радио, а вовсе не бросаться горшками из окон и угрожать молодым, здоровым хулиганам зверской расправой с обязательным вышибанием передних зубов.

Ну вот откуда что взялось? Как вообще обыватель мог встрять в рамсы между Дворами? Что-то тут было нечисто, но Антон никак не мог понять, что именно.

С безрадостными мыслями он допил наконец остывший чай, надел куртку, проверил, на месте ли его комплект ритуалиста и вышел из дома.

Район, где прошлой ночью проявила себя аномалия, встретил его привычной серостью, которая в сумерках казалась ещё более безблагодатной. Антон прошёл мимо палисадника, мельком глянул на окна дедовой квартиры — свет горел, значит, жив, ждёт. Интересно, чем он там сейчас занимается? Наверное, опять что-нибудь придумал, таких старичков просто так не угомонишь: они до последнего будут дёргаться и пытаться принять участие сразу во всем, что происходит вокруг.

Первым делом в подъезде Антон увидел новую звезду. Она красовалась прямо на почтовых ящиках, на облупившейся зелёной краске. Свежая, будто только что нарисованная — бурая линия ещё не успела подсохнуть, тускло поблёскивала в неверном свете единственной лампочки без плафона. Чем же, черт возьми, они рисуют эти звёзды? Уточнять, признаться, не хотелось.

Братвы во дворе не было, вообще никого. Ни Камы-Организма, ни его пацанов, ни тех, кого Антон видел вчера у костра. Пустота и тишина. Совсем Двор загибается, подумал Антон, поднимаясь по лестнице. Наверное, и правда пришло их время, если даже шухера не выставили.

— Ничего, объект Каппа, — буркнул Антон себе под нос. — Доберёмся и до вас. Недолго осталось.

Старик открыл дверь сразу. Антону показалось, что он поджидал гостя у порога, прижав ухо к облезлому дерматину. Выглядел хозяин квартиры бодро, даже слишком — глаза блестели каким-то лихорадочным блеском, костыль бодро постукивал по полу, седые волосы торчали в разные стороны. Непонятно, спал ли он сегодня вообще, и будто даже был рад происходящему.

— А, молодёжь! — затараторил он, приглашая войти. — Проходи, проходи, я тут маленько прибрался, ты глянь, как стало! Бабка бы моя не узнала, честное слово, она вообще была та ещё чистяка, бывало, начнёт пемоксолью паркет драить — неделю потом дышать нечем, а тут я сам, без неё, представляешь? Я тут такое придумал, ты слушай...

Антон шагнул внутрь и действительно удивился. Квартира выглядела иначе. Нет, хлам никуда не делся — какие-то тряпки, газеты, банки с закрутками и прочее старьё по-прежнему громоздились в углах, на шкафах, под вешалкой. Но теперь оно обрело первозданную упорядоченность. Очевидно, хозяин старательно раскладывал вещи по местам, следуя каким-то собственным соображениям. Надо сказать, итог его работы мало чем отличался от деятельностью аномалии, потому что было совершенно непонятно, что, где и почему теперь находится. Пыли тоже больше не было — видимо, её вытерли помощнички прошлой ночью.

— Нет, это вы послушайте меня внимательно, — Антон остановил словоохотливого старика жестом руки, прерывая его на полуслове. — Давайте сейчас без болтовни. Я пришёл работать, сейчас надо с вашей аномалией разбираться. Вы мне не мешайте, ладно, и на кухню не ходите. Смотреть, думаю, можно. Если всё пройдёт как нужно, то управлюсь дело на пять минут. Потом чая с вами попьём, я вам в подарок заварки из дома прихватил. Как вы любите, со слоном.

Старик примерным школьником замер на табурете в коридоре, но глаза его продолжали блестеть, выдавая кипучую внутреннюю деятельность и массу идей, которые он, видимо, с трудом сдерживал, чтобы не вывалить все сразу.

— А я тут тоже подготовился маненько, — всё-таки сообщил он шёпотом, наклонившись к Антону. — На газоне круг солью насыпал. И на крыше насыпал, пришлось сетку проволочную выкусывать, чтоб туда пролезть. Заговорил всё, как бабка учила, от лихоимства. Только на крышу соли не хватило, пришлось сахаром досыпать. Думаешь, сойдёт? А то я переживаю, сахар-то сладкий, может, они наоборот ещё больше полезут?

Антон только рукой махнул — успокаивать деда было некогда — и прошёл на кухню. Встал посередине, огляделся, прислушался. Никого, конечно, не было видно. За окном совсем стемнело, уличные фонари почему-то на этот раз не горели, и кухня тонула в сером, густом полумраке, из которого едва выступали очертания стола, так и оставленного у стены, старой плиты с двумя конфорками, раковины с перевязанным тряпкой краном.

Антон закрыл глаза, попытался сосредоточиться, отрешиться от посторонних мыслей. Слова пришли сами собой. Странные слова, непривычные для его языка, но, как ему казалось, единственно правильные в сложившейся ситуации.

— Дорогие ребята, — сказал Антон негромко, но внятно, стараясь быть убедительным. — Спасибо вам за работу. За ваш труд. Спасибо, что помогали. Мы заметили ваши старания, мы вам признательны. Я, как представитель городских властей, сообщаю: мы берём дело в свои руки. Дальше мы сделаем все сами. Спасибо вам. От имени города и района объявляю вам нашу огромную, рабочую благодарность.

Продолжая говорить, он открыл глаза и чуть не дал петуха от неожиданности.

На кухне проявлялись тени. Плотные, почти осязаемые, сотканные из полумрака, который сгущался, темнел, обретал форму. Они вытекали из углов, складывалясь в человеческие фигуры. Маленькие, по грудь взрослому мужчине, похожие на подростков в странных, несовременных майках и коротких шортах. У каждой тени на шее был повязан галстук, вроде бы красного цвета, хотя это трудно было разобрать точно. Их было много — пять, семь, может, десять, Антон сбился со счёту, потому что они появлялись и появлялись, бесшумно и быстро. Тени стояли молча, смотрели на Антона с напряжённым вниманием и были готовы слушать дальше. Будто солдаты перед командиром. Будто школьники перед учителем. Будто...

Одна из теней, чуть повыше других, подняла руку в незнакомом приветствии. Жест был чётким, отработанным, явно много раз повторённым, но совершенно непонятным для Антона. Остальные повторили его молча, синхронно, как по команде.

И в этот момент из комнаты донеслись шум, ругань и тяжёлый грохот.

— Ах вы ж! Да я вас! — хриплый голос Вовика перекрывал все остальные звуки. — А ну, идите сюда, я вам покажу, черти! Я вам ща сделаю!

Тени дёрнулись, тоже, синхронно. Их фигуры заколебались, поплыли, теряя чёткость, и через секунду кухня опустела — лишь лёгкий, едва ощутимый холодок остался на том месте, где они только что стояли, да странный запах, похожий на озон после сильной грозы.

— Да что ты будешь делать! — выдохнул Антон сквозь зубы и бросился в комнату.

Из коридора доносились причитания старика, который, видимо, наблюдал за всем происходящим со своего табурета:

— А он же убирать мне помогал! Представляешь, пришёл вечером, говорит, давай, дед, щас тебе подсуропим, а то у тебя беспорядок. Я и не спорил — вдвоём-то веселее. Он и полы намывал, и пыль вытирал, и кушетку вот на место поставил... Уморился совсем, я его и не трогал, пусть, думаю, спит человек, отсыпается. А теперь вон что...

Ситуация в комнате напоминала вчерашнюю, но была не комичной, а по-настоящему жуткой. Кушетку снова перевернули, она лежала на боку, растопырившись между тяжёлым платяным шкафом и стеной, а рядом с ней, отчаянно брыкаясь, молотя руками и ногами по воздуху, на полу корчился Вовик. Над ним сгущались тени — теперь они выглядели иначе. Черные, злые, стремительные. Они наваливались на парня плотной, шевелящейся массой, зажимали ему рот, руки, ноги, и Вовик хрипел, задыхался, пытаясь вырваться, но силы сторон казались слишком неравны.

Это была самая настоящая расправа.

— Ребята! — Антон закричал, бросаясь вперёд и размахивая руками, пытаясь привлечь их внимание. — Спасибо вам! Спасибо, вы свободны! Идите! Всё, хватит! От имени администрации сообщаю вам, что этот хулиган перевоспитался!

Тени даже не обернулись. Они продолжали своё дело, методично и безжалостно, и Вовик хрипел всё тише, глаза его закатывались, лицо наливалось синевой.

Антон сжал в кулаке припасённый на крайний случай амулет, который дал ему когда-то Семён. Бесполезно, понял он почти сразу. Аномалия не слышит, или не хочет слышать. Не любят хулиганов — так сказали девушки в архиве. А Вовик и был хулиганом, врагом, угрозой для их подопечного, тем, кого надо наказать, устранить, запереть в будке.

— Не надо, — прошептал Антон, понимая, что ничего не может сделать. Амулет в руке нагревался, но толку от него не было — против таких сущностей он был совершенно всё равно что детская игрушка.

Вдруг тени заговорили. Детскими голосами, тонкими, почти неслышными, но отчётливыми, они повторяли одно и то же, на разные лады, и этот рефрен переплетался в жуткий, нестройный хор:

— Хулиганить мастера, а отвечать боитесь... Хватайте его за руки, за ноги... Этот разговор у нас с вами последний...

Вовик замок, тело его обмякло, и Антон понял, что ещё секунда — и всё будет кончено.

И вдруг сзади раздалось:

— Отставить кипеш!

Голос был властным, и в нём чувствовалась такая сила, что Антон невольно отшатнулся. Чья-то рука — сильная, тяжёлая — железной хваткой отодвинула его с дороги, и в центр комнаты, прямо в гущу теней, вышел старик.

Только это уже был не старик.

Антон смотрел и не верил собственным глазам. Хозяин квартиры менялся прямо на ходу, на глазах, и это не был отвод глаз, как тогда с велосипедной цепью. Сгорбленная спина распрямилась, плечи раздались вширь, растянув застиранную майку-алкоголичку. Сухие, старческие руки хрустнули в суставах, наливаясь силой и тяжестью. Хромота тоже пропала, и костыль, на который старик всегда опирался, упал на пол. Лицо теряло морщины, разглаживалось, и через несколько секунд перед тенями стоял не хромой старикашка, а здоровенный, под два метра ростом, мужик с таким бешеным, тяжёлым взглядом, от которого у нормального человека должны были сами собой подгибаться колени.

— А ну-ка ша, — приказал он теням, и голос его, лишённый старческой дрожи, гудел на всю комнату, отражаясь от стен. — Это кто мне тут? Смылись в ужасе отсюда! Хватит. Наигрались. Напомогались.

Тени замерли. Их потемневшие фигуры заколебались, потеряли чёткость, будто откуда-то подул сильный, невидимый ветер.

— От пацана моего отвалили, сказал, — продолжал мужик, делая уверенный шаг вперёд. — Давайте, детки. Или вы представителя властей не слышали? Ваша помощь тут больше не нужна. Свободны. Пошли вон. Чтоб больше на районе я вас не видел. Ни сегодня, ни завтра, никогда.

И тени отступили. Медленно, неохотно, будто преодолевая какое-то сопротивление, они истончались на глазах, таяли, развеивались, и через минуту в комнате не осталось никого, кроме Антона, едва живого Вовика и внезапно помолодевшего старика, который стоял посреди второй раз разгромленной комнаты и тяжело дышал.

— А ничего так, — сказал он, поворачиваясь к Антону и рассматривая свои руки. — Маги-то неплохо живут, оказывается. Всё, что надо — маленько потерять берега.

После этих заявлений помолодевший старик легко отодвинул тяжёлую кушетку в сторону, подхватил Вовика за шиворот и без видимых усилий поставил на ноги. Тот закашлялся, схватился за горло, вытаращил глаза.

— Жив, цел? — спросил мужик без особого, впрочем, беспокойства. — Орёл?

— Ага... — просипел Вовик, массируя шею. — Вроде...

— То-то же. А не лезь, куда не просили.

Он огляделся, обводя взглядом комнату, к чему-то прислушался.

— Лады, — сказал он. — Думаю, я въехал, что делать. Запустили тут Двор, смотрю. Совсем запустили. Правильные пацаны разбежались, друзья-соседи нюх потеряли. Но ничего. Мы им щас обоснуем, в чьём саду ананасы росли.

Он быстрой, уверенной походкой вышел из комнаты, тяжело хлопнула входная дверь. Судя по всему, помолодевший дед точно знал, зачем и куда он идёт.

Антон и Вовик остались в квартире вдвоём и долго молча смотрели друг на друга, пытаясь осмыслить только что случившееся

— Это... — Вовик сглотнул, потёр шею, на которой уже начал проступать тёмный синяк. — Это чё вообще было?

— Не знаю, — честно ответил Антон. — Честно — не знаю. Я такого никогда не видел. Он что, из ваших?

Вовик потёр шею ещё раз, помотал головой, приходя в себя. И вдруг лицо его просияло неожиданной догадкой.

— Ничего себе концепция, — сказал он, и в голосе его послышалось что-то вроде восхищения. — Кажись, новый бугор у нас теперь.

— Что?

— Ты что, Антон, не чуешь? — Вовик изобразил рукой нечто заковыристое. — Огонь по-новой разгорается. Я его хорошо ощущаю, на нашем Дворе. Сильно горит, ярко. Как раньше было, при старом бугре, даже посильнее будет. Так что да, теперь он из наших.

Он проморгался, почесал щеку — раны на нём заживали так же быстро, как молодел хозяин квартиры. Несмотря на все перенесённые побои, выглядел Вовик сейчас гораздо здоровее осунувшегося, усталого Антона.

— Я слыхал, так бывает, — сказал он задумчиво. — Пламя любит сильных. До чего ж духовитый этот дед, если он черноту так прогнал? Я в натуре думал, что пришёл мой цугундер, даже шевелиться не мог. Да и неважно. Мужик матёрый, это я тебе отвечаю. Держать Двор теперь будет. Мало никому не покажется.

Они вышли на лестницу, спустились вниз, во двор. Все нарисованные звёзды исчезли со стен, это было заметно сразу — пропали даже чистые пятна на облупившейся штукатурке, теперь весь подъезд снова щеголял равномерным слоем нехитрого народного творчества, граффити и надписей. Ночь встретила их прохладой, тишиной и светом настоящих звёзд. Но Бородецкому всё казалось, что в окнах спящих домов он видит смутные отблески — огромного костра, разгорающегося где-то в самом сердце Двора.

Неудивительно, что на улице Антона и Вовика ждали.

Много парней. Десятка два, не меньше. Они сгрудились плотной группой у покосившегося палисадника, и в руках у многих были биты, цепи, куски арматуры, замотанные синей изолентой. Но выглядели они собранно, деловито, как люди, которые точно знают, зачем собрались здесь в такое время, и ждут только команды, чтобы приступить к делу.

В центре группы стоял старик, хотя стариком его теперь назвать было совсем неправильно. Ражий детина самой бандитской внешности, в застиранной белой майке, открывающей мощную, поросшую седым волосом грудь, он возвышался над остальными братками и выглядел самым опасным. Рядом с ним Антон увидел вчерашнего бугра. Тот довольно, даже с какой-то собачьей преданностью, поглядывал на вожака. Кажется, кого-то только что разжаловали обратно в бригадиры. Впрочем, с такой же преданностью на нового бугра смотрели все братки, включая Вовика. То есть, конечно же, Организма.

Одно слово - дикари!

Вместо костыля дед сжимал в руке кусок трубы — ржавый, тяжёлый, с приплюснутым на одном конце раструбом. Труба забавным образом отдалённо напоминала костыль, только железнодорожный и увеличенный в несколько раз. Вид у помолодевшего старика был такой, будто он всю жизнь стоял во главе дворовой братвы — почему-то чувствовалось, что здесь он на своём месте.

Дед шагнул навстречу Антону. Парни расступились, давая дорогу.

— Спасибо, молодой человек, за вашу службу, — сказал он без дурацких прибауток. — Вы теперь идите. Сообщите начальству, что всё у нас на районе спокойно. Аномалия ушла и больше не вернётся, это я в своём новом статусе знаю точно. А с остальными неприятностями мы как-нибудь сами разберёмся.

Он усмехнулся, и в усмешке этой чувствовалась такая лихая, разухабистая сила, что теперь Антону почти стало жалко говорившего с ним утром кожаного бригадира. Почти — потому жалеть ёлкинских с профессиональной точки зрения было уж совсем глупо: аномалия нейтрализована, последствия инцидента минимальны, можно спокойно закрывать дело.

— Запомнил я одно туловище вчера, — добавил бугор будто между прочим, поигрывая трубой. — Которое на меня пасть свою разевало. Надо ему физиономию маленько подрихтовать, чтоб наука была. Так что дел у нас до утра хватает, я бы сказал, стихийно-педагогических. Будем ликвидировать народное бескультурье. Ещё раз спасибо, Антон, мы вас не задерживаем.

Антон глянул на Организма. Тот только плечами пожал — мол, да, бывает, не мы такие, жизнь такая. Кажется, обитателей соседних дворов сегодня ждал очень неприятный, очень болезненный сюрприз.

— А как тебя... — Антон запнулся, подбирая правильное слово. — Как вас звать-то? Мне указать надо будет в отчёте. Не писать же просто «дед».

Дед — теперь уже не дед — усмехнулся широко, довольно, сверкнув крепкими зубами.

— Какая, молодой человек, у меня может быть погремуха? — сказал он, перехватывая свою трубу поудобнее. — Натурально, Костыль. Так и запишите.