Когда позовет тебя море

Глава 1

Волны лениво набегали на камни. Им было жарко и воздуху было жарко и вода чуть слышно шипела, соприкасаясь с шершавыми спинами валунов. Пахло водорослями и йодом, откуда-то с берега долетал запах сладких белых цветов. Коктейль степлился, но Марине не хотелось идти за новым, она потягивала через трубочку ананасовый сок с капелькой виски, жевала мятые листки мяты и наслаждалась. Солнце гладило кожу, согревая усталое тело до самого сердца, белесая пена осторожно трогала пальцы ног, мелкий белый песок так приятно сыпался из ладоней. Птицы попрятались от жары, дельфины ушли к скальным гротам, лодка пряталась в бухте, лишь одинокий парус на горизонте покачивался, не приближаясь и не удаляясь прочь. Время остановилось, солнце зависло в зените, тени съежились и поджали хвосты.

…На море можно смотреть бесконечно. На иссиня-голубое безмятежное летнее, на грозно-синее осеннее, на свирепо-серые зимние бури и на бирюзовые брызги весны. На побежалость цветов подсыхающей гальки, на закатные танцы чаек, на нашествия призрачных медуз и светящегося планктона. Не бывает двух одинаковых волн, двух одинаковых дней, двух похожих порывов ветра. У всех морей один берег и лучшее, что можно придумать в жизни – сидеть на нем и читать нечеткие строчки прилива. И гадать – принесет ли бриз голоса колоколов Сан-Риоля или отзвуки скрипок оркестра с набережной Кассета…

Звонок. Назойливый и визгливый дверной звонок ввинтился в уши. Марина не ждала гостей, но догадывалась – рано или поздно они пожалуют. Как заглянули к многочисленной семье Горбаткиных, последние двадцать лет занимавших весь первый этаж старого «немецкого» дома, как навестили пьянчужек-братьев Степанычей со второго. Дом скупали – по слухам «новому русскому», владельцу сети супермаркетов, приглянулось приземистое здание, построенное с некоторым изяществом – входная арка, пузатенькие балконы, грубоватая лепнина на потолках. Ее квартира оставалась последней. И сколько ни прячься за плеском волн, решать вопрос все же придется. Коротким глотком Марина прикончила коктейль, поднялась по ржавой металлической лесенке, поставила стакан на хромоногую тумбочку, накинула халат и медленно направилась к входной двери.

До четвертого класса она о море вообще не думала. Младшая дочка сантехника и продавщицы в булочной жила как все дети в маленьком скучном городе. Гоняла по пыльным дворам, рвала одуванчики, прыгала в классики и резиночки, нянчила пупсов, держалась подальше от грубых мальчишек и городского сумасшедшего Рублика, дралась со старшим братом и из мести проливала то суп то чай на его тетрадки. Училась старательно, но не блистала, четверки, а порой и пятерки ей рисовали за хорошее поведение и прилизанные тетрадки. Красоты в худосочной девчонке с косичками цвета глины не заметил бы и любитель детей, особых талантов тоже не наблюдалось. Грубый отец едва замечал дочь, вечно занятая мать тонула в борщах и стирках, старший брат то и дело шпынял сестру.

Все изменилось с новой учительницей. Молодая русичка Инесса Генриховна, хорошенькая и слишком живая для такого тяжелого имени, первый год как работала в школе. К работе она относилась пылко и трепетно, опекала свой класс, ставила с ними спектакли, ходила в музей, играла на гитаре и хрупким голоском напевала про трубача. «Кругом война, а этот маленький, над ним смеялись все врачи». Неказистая обтерханная Маринка обожала учительницу со всем пылом недолюбленного ребенка. И неожиданно для себя вызвала ответное чувство – что-то необычайное разглядела Инесса Генриховна в острых чертах девчоночьего лица, почуяла искру за тусклыми угольками глаз.

Учительница тормошила старательную Маринку, задавала каверзные вопросы и подсказывала ответы, обсуждала корявые детские сочинения, учила правилам в стихах и забавных приговорках – так лучше ложилось в память. «Цыган на цыпочках подкрался к цыпленку и цыкнул: цыц!». На день рожденья Маринка получила первый в жизни настоящий подарок. Заграничные фломастеры, чудесно и резко пахнущие, и заколки с пластиковыми божьими коровками, такими яркими, что хотелось сунуть их в рот и сосать как конфеты. Благодарностью стало истовое, фанатичное прилежание – и не только по русскому с литературой. Полугодие Маринка закончила без единой тройки. На собрании ее ставили в пример одноклассникам, довольная мать краснела и бормотала: уж она у меня труженица.

С сентября Маринка копила деньги – экономила на завтраках, собирала молочные бутылки, подворовывала копейки по карманам у брата с отцом, умудрилась найти на улице мокрую рублевку. Адрес учительницы выпросила у технички. И тридцать первого числа, как стемнело, побежала через полгорода, с Базарной в Глухой переулок, где квартировала Инесса Генриховна. Под мышкой ждал своего часа сверток со сказочными дарами – флаконом духов «Ландыш», красивой ручкой с золотым ободком и новогодней открыткой, пахнущей свежей бумагой и новенькими чудесами. Подарки Маринка выбирала долго и вдумчиво, думала о хорошей книге, но единственный книжный в городе не баловал ассортиментом.

Учительницы дома не оказалось, с полчаса пришлось топтаться на крыльце, поскуливая от холода и неопределенности. Наконец Инесса Генриховна вернулась, лицо ее было печально и тонкие плечи уныло никли. Преданный взгляд ученицы и сиротские ее подношения нарисовали улыбку на скорбных губах. Конечно же девочку пригласили в дом, напоили чаем с невиданными конфетами в хрустких фантиках, затормошили и дали выговориться. Вдохновенная Маринка болтала, не замечая, слушают ее или нет. Наконец взглянула на часы на стене и заторопилась – мамка, наверное, уже ищет. Подумав с минуту, Инесса Генриховна ушла за занавеску и вскоре вернулась с книгой, завернутой в газету. «Прочитаешь утром Нового года, договорились? Думаю, тебе понравится».

Мать, конечно, изволновалась, погрозилась, шлепнула загулявшую дочь тряпкой. Но придираться не стала – пора было накрывать на стол, выставлять чудом добытые шпроты, холодец с золотыми кружками моркови, неизбежный оливье, кособокий пирог с капустой и особенные «орешки» с вареной сгущенкой. Батя приволок домашнего ядреного самогона, принял и захрапел, не дожидаясь курантов. К брату постучались приятели, пошептались и увели его гулять в центр. Мать прошлась по соседям, угощая чем бог послал, и принимая дары, вернулась размякшая, добренькая. Уговаривала полакомиться душистым апельсином – старый Степан Степаныч дал, мол для дочки, вручила шерстяные носки и пупса, как маленькой. Потом хлопнула рюмочку и тоже всхрапнула.

Маринка долго сидела в комнате у накрытого стола. Пахло хвоей, едой и сивухой, игрушки на елке покачивались, глупомордые зайцы корчили рожи, от серебряных шариков рябило в глазах. Есть не хотелось. Книга, скрытая под помятой газетой манила, дразнила: открой меня! Шпагат не хотел рваться, пришлось полоснуть его ножом. Толстенький зачитанный томик в белесой обложке, запах старой бумаги и сырости.

…Море, обведенное по горизонту золотой нитью, еще спало; лишь под обрывом, в лужах береговых ям, вздымалась и опадала вода. Стальной у берега цвет спящего океана переходил в синий и черный. За золотой нитью небо, вспыхивая, сияло огромным веером света; белые облака тронулись слабым румянцем. Тонкие, божественные цвета светились в них. На черной дали легла уже трепетная снежная белизна; пена блестела…

Девочка почувствовала: вот то, что она искала всю жизнь. Она просидела до рассвета, обняв томик Грина, грезы теснились в очарованной голове, картины сменяли одна другую. Веселый ветер пел ей песню про дальние горы, вороны Ут Реста каркали, предвещая беду, танцевали негритята Веселии, пионеры из Артека строем маршировали на пляж и бежали в воду, побросав на песке немудряшие одежонки. Девочке виделись капитаны и каравеллы, страшная Марианская впадина, таверна в портовом городе, невоспитанные пираты, пьяный скрипач и волшебная скрипка. Чудо, сделанное своими руками, кораблик в ручье, парус на горизонте. И волны, волны, волны, омывающие все берега на свете.

Мать растолкала Марину и отправила в постель. Девочка проспала до вечера, вцепившись в книжку, как в любимого пупса, и никому потом не рассказывала, что ей снилось в ту новогоднюю ночь. А продрав глаза, побежала надоедать матери. Хочу на море и все тут! Огорченная мать развела руками: нет у нас таких денег, чтобы на курорт ездить и никогда не было. Уймись! Похмельный отец отвесил Марине подзатыльник и погрозил увесистым кулаком, брат шепнул гадость и посоветовал выкинуть из головы дурь. Где ты, кулема, а где море?

Дорогая Инесса Генриховна конечно же не могла купить билет ученице и достать ей путевку. Наблюдая за воспламененной девочкой, она не раз и не два пожалела, что избавилась от когда-то любимой книги, подаренной… а, неважно кем! Однако стоило попытаться – из любой ситуации есть хотя бы один выход. Вскоре первые ласточки разлетелись по стране – «Пионерская правда», «Ленинские искры», «Костер». Под руководством (и с немалой помощью) Инессы Генриховны Марина кропала патриотические стихи, сочиняла истории из школьного быта с неизбежной моралью, влилась в коллектив стенгазеты, написала безупречное сочинение «Любовь к Родине» и еще одно, про юность Кирова. И через полтора года выбила-таки заслуженную награду – путевку в пионерлагерь «Морячок» под Феодосией.

Путешествие предстояло долгое – сперва в райцентр, затем с отрядом пионеров со всей области в Москву и лишь оттуда уже в Крым. Деньги на билет все равно требовались, мать униженно обошла всех соседей, помирилась с сестрой, навестила полоумную тетушку. Недостающее добавил Степаныч – в хмельном угаре он порой проявлял щедрость. Перед поездкой Марину постригли, срезали чахлые косички, заменили их аккуратным каре. Удалось достать и белые гольфы и белые блузки и сияющий красный галстук, и сменную юбочку с жесткими складками и лаковые сандалии, блестящие словно зеркало. Глядясь в зеркало Марина не узнавала аккуратную, почти симпатичную девочку с серьезными зелеными глазами – неужели это я? Неужели море наконец-то дождалось? Можно будет привезти ракушку и прикладывать ее к уху? Нет, две ракушки, Инессочке тоже!

Оставалось два дня до поездки. Вечером Марина легла пораньше, жалуясь на головную боль, ночь провела в кошмарах, поутру проснулась с жаром и рвотой. Врач поглядел на малиновый язык, поводил стетоскопом по ребрам, лениво посчитал пульс и сказал: скарлатина. Поехали! Ужас и гнев Марины оказались невообразимыми, она кричала что здорова, сейчас все пройдет, рвалась из рук, требовала отправить ее на вокзал. Пришлось связать девчонку старыми простынями. В приемный покой ее привезли уже без сознания.

За первой волной болезни последовала вторая, инфекция дала осложнение на уши, ударила в суставы и сердце. В общей сложности девочка провалялась в больнице почти полгода. Выздоровление двигалось медленно, врачи ничего не обещали. И самой Марине расхотелось жить – боль от потери моря оказалась сильнее боли от уколов и процедур. Она покорно позволяла переворачивать себя и обтирать, неохотно глотала жиденький супчик, овсяную кашу и противную тушеную капусту, часами глядела в стену и ничего не просила.

Палатный врач, резкий и неприятный прибалт, заставлял девочку подыматься, топтаться по больничному коридору, выбредать в печальный предзимний сад. Высоченные тополя там обжила стая ворон, на рассохшихся деревянных скамейках красовались инициалы вперемешку с матерной бранью, неуклюжая чаша фонтанчика оказалась полна листвы и пионер, ее украшающий, походил на ожившего мертвеца. Врач совсем не нравился девочке, но на манжетах его наглаженной рубашки, торчащей из-под халата, поблескивали янтарные запонки. Капли солнца, что однажды застыли в холодном море.

К февралю молодой организм взял свое. Исхудалую, исколотую Марину выписали домой, в новую жизнь. Брата забрали в армию, служить на границе, его комнатушка освободилась. Отец ушел к подавальщице из заводской столовой – пару раз еще появлялся погрозить кулаками и поискать забытые инструменты, а затем вовсе исчез. Мать в одночасье сникла и постарела, стала прихварывать. В школе тоже произошли перемены. Романтичная Инесса Генриховна попала в мутную историю – то ли дружба с учеником выпускного оказалась чересчур тесной то ли распечатка, подсунутая «на почитать» слишком антисоветской. Русичку уволили еще перед новым годом и убедили уехать из города. До Марины никому не было дела.

В школе явственно рисовался второй год в шестом классе. Учителя не дергали выздоравливающую, но и успехов от нее больше не ждали. Новая русичка, толстая и громогласная, свой предмет не любила, про учеников не говоря. Подружки передружились между собой и аккуратно вытеснили бывшую отличницу на обочину. Что оставалось? Затянувшаяся, серая, слякотная зима.

Кто потерял на лестнице ракушку, Марина так никогда и не узнала. Многочисленные мальчишки семьи Горбаткиных интересовались лишь рыбалкой, лыжами, да гонками на велосипедах. Братья Степанычи и их разбитная сестрица питали страсть только к прозрачному как слеза продукту, которым торговали украдкой по вечерам, их клиенты, городские бухарики, пропивали все ценное. А ракушка несомненно представляла ценность – огромная, цельная, больше ладони, с шипастыми отростками снаружи и тепло-розовой гладкой внутренностью, свитой в спираль. Еще она шумела. Стоило приложить ее к уху, как шепотки и шорохи начинали звучать сотней маленьких голосов, плескались невидимые волны, шлепали хвостами большие рыбы, смеялись загорелые купальщицы и их элегантные кавалеры. Так началось море.

Сперва это были всего лишь синие листы цветной бумаги, спрыснутый белой гуашью и унизанный зеленоватыми ниточками нарисованных водорослей. Затем на стене появилось хитрое солнце – оно складывалось, раскладывалось и прятало лепестки лучей, превращаясь в луну. Пляжные зонтики Марина тоже сделала из бумаги, галечный пляж натаскала с берегов чахлой речки, песок украла из детской песочницы. Пляжный коврик потихонечку сшился из обрезков тряпья, купальник – из физкультурных трусиков и черной майки. Раковина украсила «грот» из картонной коробки, отделанной битыми стеклышками. Вышло почти по-настоящему.

Долгими вечерами, пока матери не было дома, Марина включала весь свет, надевала купальник, смешивала себе «коктейль» из разведенного варенья, ложилась на коврик и упоенно воображала, что море колышется в трех шагах от нее. Этакий голубой кисель с белой пенкой – шуррх, шуррх! Сверху солнышко, сбоку пальмы, на горизонте запятая паруса, а под парусом прекрасный принц, который однажды причалит к Маринину берегу и увезет ее из скучной жизни в настоящую сказку. Лишь бы не пил и не дрался!

Когда волны подхватили ее и бросили в мутно-зеленую мглу, Марина не успела испугаться.

Она чувствовала всей кожей щекотное тепло, под ногами вдруг оказались камушки, покрытые склизкой массой, пальцы путались в водорослях. Тело сделалось невесомым и неподатливым, колышущимся и нежным, легкие замерли, ожидая глотка воздуха. Плавать Марина конечно же не умела, но хватило сил оттолкнуться от дна и единым рывком выбраться на поверхность. До берега она добралась кое-как, оскользаясь и падая, отплевываясь соленой влагой. Поползла на сухое, скребла пальцами по горячей земле до тех пор, пока не почувствовала под пальцами металлические ступеньки, а следом деревянную гладкость пола. Обернулась – стена, тумба, картинка, блестящая ракушка, рассыпанная желтоватая галька. И сама она, Марина, сидит на сухом толстом коврике, связанном из лоскутов. И купальник на ней сухой… только под тонкой тканью остался песок и пара зеленых ленточек, пахнущих йодом.

Не веря себе, Марина шагнула вперед, потрогала стену. Обычная, шершавая, крашеная стена, постучишь – под пальцами отзовутся старые кирпичи. А за ними – если закрыть глаза и двинуться дальше, на неумолчный шум – море. Ее собственное, настоящее синее море. Бурное и капризное, гладкое и безмятежное, с серебряной тарелкой луны и дорожкой по темной воде, со штормами, грозящими смыть берег, с огромными раковинами и крохотными ракушками, с позеленевшими монетами неизвестной чеканки и россыпью обкатанных разноцветных стекол.

На скалах селились чайки разных мастей – от изящных серокрылых красоток до неуклюжих гигантов с большими лапами. В камнях плавали пестрые рыбы и ползали сердитые крабы, на берегу топорщились пучки жестких неизвестных растений. Направо тянулась сеть глубоких каменных гротов, непроглядных и страшноватых. Слева пляж обрезала островерхая скала, похожая на драконий зуб. У ее вершины таилась нора, облюбованная семейством ушастых некрупных лис. Марина не раз сталкивалась с проворными зверями и не раз страдала от их проказ. Под скалой цеплялось за камни корявое старое дерево, летом оно покрывалось черными, сочными, тающими во рту ягодами. Стоило труда потом отмыть губы и пальцы, чтобы никто ничего не понял.

Море сделалось тайной радостью, убежищем от забот и обид. Марина перестала расстраиваться из-за глупого клейма «второгодница», из-за глупости одноклассников, из-за скудной еды и залатанной формы (после ухода отца семья совсем обеднела). Для мамы она училась, старательно читала или вязала крючком. Слава богу, занимается, труженица моя, полы я и сама вымою и обед сготовлю. Сын-то в армии служить остался, одна-одинешенька девочка у меня. А что запирает дверь – взрослость свою показать хочет. Пускай!

В детской библиотеке нашлась старенькая брошюра «Как научиться плавать». Следуя рекомендациям, Марина училась скользить в воде, лежать на спине, двигать руками и ногами. У нее здорово получалось. В хорошие дни девочка любила загорать на коврике, строить башни из камушков и замки из песка, собирать красивые ракушки и плести венки из полусухой травы. В плохие усаживалась на крупный валун, закутавшись в отцов ватник, и до ряби в глазах вглядывалась в горизонт – где-то там ее принц?

Фрегат встал в соседней бухте аккурат в ее семнадцатый день рождения. Счастливая Марина забралась на скалу, впилась глазами в силуэт корабля. Округлый деревянный корпус, огромные паруса, трепещущий на ветру флаг с крестом. С борта на воду опустилась большая лодка, согласные удары весел двинули ее к берегу. Уже можно было разглядеть красные платки на головах у матросов и синий сюртук молодого офицера. Неужели это он? Такой сильный, такой стремительный. Сейчас он увидит ее и побежит навстречу, обнимет, прижмет к груди, как мокрую драгоценность. Не удержавшись, Марина вскочила, замахала руками: вот она я! я тут!

Кукольная фигурка офицера обернулась на крик. Он скомандовал что-то неразличимое, махнул рукой и… грохнули выстрелы. Одна пуля ударила прямо в скалу, несколько просвистело над головой, кнутами рассекло воздух. Не может быть!!! Ошеломленная Марина выглянула из-за выступа – матросы, озираясь, выбрались на песок, они держали в руках винтовки. Офицер смотрел в подзорную трубу, изучал линию берега. На солнце сияли блестящие пуговицы мундира. Вдруг он не услышал? Не понял? «Я здесь!» хотела крикнуть Марина и замерла – если ее услышат, то скорее всего убьют. В ее собственной вымышленной стране, у ее личного моря.

Крадучись, неудавшаяся Ассоль осторожно спустилась вниз, оглянулась в последний раз на царственный контур фрегата, поднялась по лесенке и нырнула к себе, в безопасную тихую комнатку. Спустя пару дней она попробовала вернуться – и увидела, что берег усеян обломками мачт, обрывками такелажа, и всяким мусором. Кажется, там были трупы, но Марина не стала вглядываться. Она просто сбежала с оскверненного берега и зареклась приходить туда впредь. Без простора ошеломительной синевы жизнь девушки сделалась тусклой и монотонной.

Ей исполнилось восемнадцать. Мать предлагала устроить в булочную или на хлебокомбинат – хорошо, плохо ли, а все-таки при еде. У Марины же кипели большие планы – поступить! Институт культуры! Или хотя бы библиотечный техникум. Повздыхав, мать отнесла в ломбард обручальное кольцо и бабушкины сережки, продала кой-какую рухлядь и отправила захандрившую дочку в Питер. Там тоже, говорят, море.

Сперва Марина слала домой радостные письма. Ей ужасно понравился город, огромная Нева, площади, проспекты, катания по реке и вкусное ленинградское мороженое. В институт она не дотянула, зато в техникум поступила и даже койку в общежитии получила и девочки вокруг были славными и комендантша хорошая и занятия не особенно сложные. К декабрю письма приходить перестали, на запрос телеграммой дали ответ «адресат выбыл». А спустя пару дней Марина вернулась домой, пряча под тесным пальтишком заметный уже живот.

Все оказалось просто – мальчишка на год моложе, красавец курсант-нахимовец в ослепительной форме. Несколько недель встреч, осенние парки, кафешки с кофе из автомата и тающими во рту корзиночками, ключ от комнаты в коммуналке и все, что могут отдать друг другу двое юных влюбленных. Потом курсант перестал выходить на связь, а Марина, поняв, что залетела, схватилась за голову – она и фамилии-то его не знала. Она хотела сделать аборт, но пожилая гинекологиня развела руками – где ж вы, мамочка, раньше были? Теперь только рожать.

Шум по городу прокатился изрядный – нагуляла, без мужа, ишь до чего доучилась! На удивление мать поддержала Марину, хотя могла бы и выгнать вместе с приплодом. Однако усталая женщина приняла дочь и аж помолодела – так хотелось понянчить маленького. В положенный срок на свет появился голосистый крепкий парнишка. Роды прошли легко и совсем не напугали Марину, приданое мать собрала по соседкам, люльку одолжили Горбаткины – у них в кои-то веки не было малыша в семье. Ненадолго заехавший к семье брат встретил сестру как положено из роддома, сунул санитарке пятерку и оставил кубики для племянника. Началась новая жизнь.

Следующее десятилетие стало, пожалуй, самым счастливым для Марины. Она полностью растворилась в сыне, полюбила его со всем пылом нетронутой души. Благо мальчик уродился хороший – лицом и статью в красавца-отца, светлой головой в мать. И на материнскую ласку отвечал улыбчивой нежностью. До трех лет Марина не стригла его, любуясь золотистыми кудряшками, на последние деньги покупала ему нарядные костюмчики, рубашки-матроски и хорошую обувь, водила в кино и на елку. И на море, конечно на море – сначала на руках, потом за руку… они играли на пляже, загорали, плескались, пугали рыбу и глупых крабов, смеялись напропалую. Убедить сыночка никому ничего не говорить оказалось несложно – мальчуган старался матери не перечить и благодарно откликался на ее любовь. Если же что-то проскальзывало в беседе, Марина застенчиво улыбалась – они, мол, играли в море, слушали ракушку. Хотите тоже послушать?

Со временем она наловчилась следить за горизонтом и спешила домой, едва заметив чужаков. Иногда случалось находить следы кораблекрушений или сражений, пару раз – отбирать у сына подмокшие пистолеты и ржавый нож. Монеты тоже изредка попадались, странной формы и нездешней чеканки, с надписями на неизвестных языках. В ящичке, прикопанном в ближнем гроте хранилось уже около полусотни морских подарков. Пляж почти не менялся, ржавая лесенка оставалась прочной и все же Марина примечала – грот сделался каменной аркой, острые камни выступили из воды и снова исчезли, серая галька сделалась разноцветной, а потом в одночасье обратилась темным песком. Один год пляж облюбовали толстые тюлени с милыми мордочками, они давались погладить и смешно вякали. Пару раз у горизонта показывались серые туши китов, величественные и безразличные. Как-то на пляж выкинуло дельфиненка, Марина с сыном долго возились, вытаскивая его назад в море.

Однажды к берегу прибило настоящую шлюпку с парой весел. Чинить лодку Марина конечно же не умела, но попыталась – и справилась вдвоем с сыном. В спокойные дни они начали путешествовать, ненадолго и недалеко, но береговая линия стала понемножечку открываться. В горах жили олени с изящными рогами и веселые суетливые свиньи, к приливу, ища спасения от жары явился белый тигр, над сплошным лесом с деревьями, покрытыми розовыми цветами, парил орел. Где-то справа в глубине неизвестной земли таился город с колоколами и пушками. Марина назвала его Сан-Риоль. Где-то слева в устье реки рос другой, опоясанный стенами, прибежище больших кораблей – он стал Кассетом. Марина с сыном возились с картами, сын рисовал моряков и сражения, мечтал о странствиях и не замечал унылой скудости _той_ жизни.

Нельзя сказать, что семья бедствовала. Мать правда уехала на север к брату, нянчить внучек-близняшек, да так и обосновалась под Иркутском. Перед отъездом она пристроила дочку на хлебное место – приемщицей в химчистку. Работа непыльная, любому под силу, денег платят, и от людей кое-что перепадает – чтобы присмотрела за дорогой одежкой или отправила в чистку вне очереди. Марина неплохо справлялась – не опаздывала, не грубила клиентам, не путалась в записях и почти не брала больничных. Со временем она прижилась в коллективе, привыкли и к ее скромности, и к невзрачной одежде, и к удивительному золотому загару, круглый год покрывающему тело. Мужички, тащившие в химчистку пыльные ковры и парадные пиджаки, пробовали подкатывать, рассчитывая на податливость матери-одиночки – тщетно. Пожилой носатый бухгалтер ухаживал серьезно – ему приглянулась приличная женщина, почему бы и не жениться? Товарки долго шпыняли Марину: серьезный же мужик, что кобенишься, принца ждешь? Марина не отвечала.

Сын взрослел, неплохо учился, не особенно огорчал мать и не спрашивал об отце. С годами он стал несколько отдаляться, но таковы все мальчишки. Марине все время казалось, что она недодает сыну, недостаточно сильно любит его, вынуждает жить в скудости. А такой красавец и талант заслуживает самого лучшего – заграничной куртки, ладных кожаных ботинок, ярких рубашек, новенького сверкающего велосипеда. Позволить себе роскошь Марина конечно же не могла, но деньги копила. И на окончание восьмого класса подарила сыну настоящие польские джинсы и путевку в пионерлагерь на море. Не «Артек» и даже не Крым, но и подле Одессы по слухам не так уж плохо.

Она долго переживала – раньше они с мальчиком не разлучались ни на день. Тщательно собрала чемодан, переметила вещи, спрятала в кармашке сменных шортов мятую десятку «на всякий случай», трижды проверила документы – свидетельство о рождении, путевка, справка из поликлиники. Сын не замечал ее тревоги, он не мог усидеть на месте, предвкушая первую в жизни поездку прочь из тихого скучного городка. Короткое прощание на перроне, хриплый гудок – и Марина на целый месяц оказалась предоставлена сама себе.

Конечно, она попробовала поразвлекаться «как люди» - сходила в кино на «Анжелику», потопталась в клубе на танцах «Для тех, кому за 30», посидела в гостях у подруги, съездила за грибами. Но все это не имело никакого сравнения с ее собственным настоящим морем. Тем паче, что и погода стояла сказочная – теплая, ясная, с редкими легкими дождиками и безмятежными волнами, еле-еле колышущими синеву. Незнакомые деревья покрылись гроздьями желтоватых цветов, сказочный аромат спускался с гор и таял в воде. В лагунах играли пестрые рыбки, носились взад-вперед веселыми стайками. На берег вынесло стеклянный шар, полный блестящих снежинок. Стоило встряхнуть игрушку – начиналась метель, стоило блесткам осесть – проступали контуры кирпичного дома с башней и лесенкой.

Ощущение неопределенной радости переполняло Марину. Она приплясывала на камнях, пускала по волнам блинчики, жарила на костре ломтики черного хлеба, пыталась подманить недоверчивую лису и купалась с утра до вечера. И даже спать у воды рисковала – ни зверь ни человек ее не обидят нынче. Она ждала – столь же пылко, как в юности. Ведь корабль под алыми парусами приплывает к тем, кто верит в чудеса.

На самом деле присутствие незримого гостя Марина ощущала уже давно. И подарки от него находила не раз – то свежую розу, сбрызнутую росой, то гроздь невиданного винограда, то красивую ракушку с шариком жемчужины внутри. Оставалось лишь увидеться, наконец, обняться посреди волн, взглянуть в глаза и признаться: да, совершенно такой! Человек, которого искала всю жизнь, понимающий, любящий и родной, самый лучший на свете. Завершится изнурительное одиночество, уйдут холод и страх, останутся ясность и теплота близких душ. И у сына наконец-то будет отец!

В ночь полнолуния Марина почувствовала: сегодня! Она разожгла на берегу большой огонь, купалась в серебристой дорожке света, складывала из камушков спирали и пирамидки, раскладывала на блюде ранние яблоки и полные сока вишни. Глядела на горизонт – с первыми лучами солнца парус непременно полыхнет алым блеском. Представляла себе красивого капитана с прозрачно-голубыми глазами, выгоревшими добела кудрями, волевым подбородком, воображала, что трогает медные пуговицы на обшлагах мундира, гладит обветренную, чуть колючую щеку. И задремала на коврике, убаюканная сладким шелестом волн.

Когда она проснулась, палец правой руки оттягивало лучистое кольцо. Зубцы серебряной черненой короны охватывали прозрачный камень, отблескивающий на солнце. Все как в книге! Он увидел, нашел, узнал и осталось лишь дождаться неминуемой встречи. Как жаль, что на свежем воздухе так крепко спится…

Рядом с ковриком, придавленное камушком, ждало письмо. Четыре страницы убористым, на редкость красивым почерком. Автор письма словно бы наблюдал за Мариной не один год и изучил ее лучше, чем она сама себя знала. Ему нравились скромные блузки с кружевными воротниками и аккуратная белая шапочка, манера пить чай вприкуску и оттопыривать мизинец, придерживая чашку, нравилась скромность и сдержанность, духи «Ландыш» и короткая стрижка, маленькая родинка над бровью, голубенькие сережки в ушах, привычка приходить на работу на десять минут раньше срока. Он помнил ее любимые книги и щедро цитировал их, помнил про ангину у сына и сломанные замки в квартире, трогательно рассказывал, как она, Марина, хороша, когда мечтательно смотрит на дверь – словно в химчистку сейчас зайдет настоящий единорог и попросит вывести пятна со шкуры. Извиняясь за беспокойство, он старомодно признавался в большом чувстве, надеялся, что его возлюбленная принцесса обязательно будет счастлива – ведь у всех морей один берег. И закончил стихами Грина:

В Зурбагане, в горной, дикой, удивительной стране, Я и ты, обнявшись крепко, рады бешеной весне. Там весна приходит сразу, не томя озябших душ, - В два-три дня установляя благодать, тепло и сушь…

Настоящая, беспримесная любовь переполняла строки, согревала усталое сердце. Быть для кого-то единственной в мире всегда прекрасно. Вот только вытянутые четкие контуры букв показались Марине знакомыми – она уже видела этот почерк и не один раз. Когда заполняла зарплатные ведомости и бланки отчетов, когда разглядывала пестрый лист стенгазеты на Новый год.

Носатый бухгалтер, Аран Шимунович, любил на досуге переписать стихотворение или мудрое изречение и повесить на доску объявлений в назидание товарищам по работе. Он был стар и смешон, этот низенький лысоватый человек, с огромными морщинистыми ушами, бородавками на щеках и густыми волосами в носу, он называл на «вы» даже дворовых кошек и уважительно относился даже к дворовым пьяницам. На восьмое марта он непременно подносил цветы женщинам, не пропуская ни вороватую директрису химчистки, ни дурочку-уборщицу. На свой день рождения раздавал маленькие подарки – так, мол, принято в горах у него на родине. Ухаживания бухгалтера Марина воспринимала стоически, но втихомолку посмеивалась – он же старый! …Откуда он мог знать о море, ее собственном тайном море?

Аран Шимунович уже полгода как вышел на пенсию, но в химчистке остался адрес – переулок Свободы, два. Марина помчалась туда, взволнованная и расстроенная, полная вопросов. Она не вполне понимала, что чувствует, но пламенная страсть старика больше не казалась ей смешной. В переулке было тихо и сонно, яблони протягивали ветки из-за заборов, пыльные псы лениво дремали на солнце, квохтали куры. Калитка дома номер два оказалась открытой, у крыльца топтались соседки – поминутно причитая они обсуждали похороны. Старик бухгалтер – такой хороший, такой вежливый человек – сегодня умер в больнице, пролежав две недели в коме после инсульта.

Не выдавая себя, Марина включилась в погребальные хлопоты как бывшая коллега. Потрясла руководство химчистки, чтобы выделили денег на гроб, выбила хорошее место на кладбище – в глубине под березками. Возилась с поминками, напекла целую гору блинов. Разбирала вещи покойного, не подала виду, когда в ящике с документами обнаружился ее якобы потерянный шарфик и открытка «С 23 февраля». И всплакнула лишь раз – стук комьев земли о гроб прозвучал поминальной молитвой ее мечтам.

Возвращение сына за суетой прошло незаметно – Марина попросила парнишку Горбаткиных встретить его с вокзала, мимолетно чмокнула в потную щеку и вернулась к неотложным делам. Глухая обида стянула обручами круг ее жизни, оставив пространство лишь для простых вещей – сходить на работу, постирать простыни, сварить суп. А когда она вновь раскрыла глаза, оказалось, что вместо родного мальчика рядом живет совершенно чужой подросток. Ершистый, грубый, циничный, думающий лишь о деньгах и способах их раздобыть. Нежное «мама, мамочка» сменилось на скучное «мать», редкие разговоры свелись к обсуждению школьных оценок и обеденного меню. Иногда его видели с девочками –то счастливыми, то заплаканными. После лагеря сын еще похорошел, но детское очарование сменилось на опасную, хищную красоту – в точности как у отца.

Однажды Марина попробовала напомнить парню о море, но получила брезгливую отповедь: хватит, мол, выдумывать себе бредни, мало того, что мы нищие, так еще и мать сумасшедшая. Может так оно и было – не раз и не два усталая женщина пробовала снова пройти сквозь стену, но всякий раз билась лбом о серую штукатурку. Дверь закрылась, радость ушла, от чудес осталась лишь старая раковина. Да и сын в городе не задержался – кое-как доучился и подался в Москву искать лучшей доли. Мать его не держала.

Тем временем жизнь в маленьком городе из унылой и скудной сделалась вовсе невыносимой. Обесценились деньги, погорели вклады на сберкнижках, закрылась химчистка – людям сделалось не до ковров и шуб. Кто мог – копался в огородах, собирал на продажу грибы и ягоды, искал цветмет, торговал привезенными с Москвы сигаретами и китайскими сосисками в банках. Кто не мог - голодал… Марине и здесь повезло: случайная знакомая с похорон старика пристроила ее нянечкой в детский сад. Денег мало, но хоть какой хлеб. Выбирать не приходилось, Марина стала выносить горшки, мыть полы, перестилать кроватки и утирать сопливые носы бледным, капризным малышам.

Воровать в садике она стеснялась, обходилась чем бог послал. Из скромной женщины в одночасье превратилась в квелую тетку, повязала волосы тусклым платком и перестала душиться. Но дети все равно любили ее – не за карамельки и яблоки, что Марина порой приносила любимчикам, а за неизменную спокойную доброту. Для женщины не составляло труда переодеть малыша и тут же застирать колготки, помочь застегнуть пуговицы и натянуть валеночки, рассказать потешку или стишок, взять на руки зареванное дитя, скучающее по маме. В работе сосредоточилась вся ее жизнь.

Пустой дом заполнила пыльная тоска, даже половицы поскрипывали уныло. Вяли комнатные цветы, капал кран, рассохлись старые рамы. Черный как ночь котенок, из жалости взятый с улицы, быстро вымахал в здоровенного негодяя, переметил все стены и удрал на свободу. Пару раз Марина видела знакомую морду в соседних дворах, но бессовестный зверь сделал вид, что незнаком с тощей теткой. Самогон как лекарство тоже не помогал – Марине становилось плохо раньше, чем сердце успокаивалось, попытка уйти в запой оказалась тщетной. Жиличка, пущенная в комнату сына, сбежала, не заплатив, и прихватила с собой жалкие Маринины цацки. Небольшое утешение дарили лишь дети – иногда приходилось брать к себе малышей, чьи родители задерживались или платили за такую ночевку. У Марины остались книжки с картинками, она потихоньку раздаривала игрушки сына и умилялась, наблюдая за тем, как безмятежно дремлют чужие дети.

Белокурая Леночка прожила у нее без малого три года. Мать Леночки возила товар, сперва с Москвы, затем с Турции, отец погиб, бабка страдала провалами в памяти и не всегда добегала до туалета. Нянечка в детском саду оказалась чистым спасением – сперва на пару ночей, следом на пару недель, а потом как-то незаметно славная малышка поселилась в доме, словно родная. Она не отличалась умом, с трудом осваивала буквы и цифры, не любила длинные сказки. Зато была добродушна, щедра на ласку и искреннюю приязнь, охотно носила нарядные платьица, позволяла заплетать себе косы и упорно называла Марину бабушкой.

Они часто играли вместе – старая тешила малую и радовалась сама, шила платья для старых кукол, вырезала из бумаги тарелочки и устраивала «пир-на-весь-мир». Перевернутую табуретку обтягивали тканью и делали то роскошную спальню, то замок принцессы, то пещеру Али-Бабы. Прятались под столом от коварных пиратов, спасали сокровище – коробку настоящих конфет, привезенную мамой девочки из очередного рейса. Искали жемчужины в старой раковине – всякий раз находя то ириску, то орешек, то кусочек белого сахара. Пускали кораблики в тазу, рассказывая стишки:

Плывёт, плывёт кораблик На запад, на восток. Канаты — паутинки, А парус — лепесток.

Осенним вечером, когда по старой крыше постукивал дождь, Леночка вдруг попросилась к водичке. Марина стала увещевать ее, думая, что ребенку приспичило погулять под дождем – холодно там, родненькая, ножки промочишь. Но девочка взяла бабушку за руку и потащила сквозь стену туда, где Марина уже не чаяла побывать. Берег почти не изменился – деревья стали повыше, пляж покаменистее, лисья нора опустела да коврик конечно же давно унесло. А так все осталось прежним, даже шкатулка с монетками уцелела. От счастья Марина разревелась как маленькая, девчушке пришлось долго ее успокаивать, утирать слезы с холодных щек.

Потом было много визгу и плеску, прыжков в прибой и шутливой охоты на толстых чаек, башенок и узоров из мокрых камней. Словно вернулось время, когда сын еще любил чудаковатую маму. Шаловливой Леночке ужасно понравилось бултыхаться в воде, она неожиданно быстро научилась плавать, нужен был глаз да глаз, чтобы не улизнула одна купаться. Отдельного труда стоило убедить ее никому не рассказывать о море – мол узнают взрослые и никогда больше не пустят. Покапризничав, Леночка согласилась, и крепко хранила секрет.

Место лис, как оказалось, заняла семейка диких пятнистых кошек с прижатыми ушами и недоверчивым характером – молоко они конечно лакали, но приблизиться к себе не позволяли. В лесу поселились большущие попугаи – эти оказались куда общительнее и на разные голоса пробовали подражать человеческой речи. Однажды к берегу приплыли дельфины – мокрые и добрые. Они подталкивали носами смешных людей, давали погладить гладкие черные спины, улыбались и били хвостами. И манили плыть дальше, в синий простор, довериться ласковому колыханию вольных волн. Конечно же Леночка захотела туда, окунуться в открытое море. И конечно же Марина не пустила ее – вода коварна и дельфины при всей их прелести не друзья, люди для них такие же игрушки, как для нас с тобой, милая, мячики или скакалки.

В один из редких визитов в город мама Леночки заявила, что девочка подросла, и пора бы ей вернуться в семью. Она, мол, переезжает в Тверь, там и жилье нашлось лучше и школа и общество – нечего среди голытьбы делать. Ни мнение Леночки ни ее слезы значения не имели – сказала, значит будет по-моему. Девочка долго уговаривала бабушку уплыть подальше и спрятаться в бухтах, но Марина не стала разлучать дочь и мать. Подарила воспитаннице на прощание старую ракушку с пожеланием счастья, обняла, поцеловала в пахнущую детским мылом макушку и снова осталась одна.

В тот же год пришла телеграмма от брата – умерла мама. Пришлось собираться и ехать через полстраны, трое суток в грязном плацкарте. Горя Марина почти не испытывала – они так давно расстались, что мама из живого человека превратилась в смутное еле теплое воспоминание. Незнакомая сухонькая старушка в дешевом гробу ничем не напоминала сутулую, хлопотливую женщину, чьи руки вечно двигались – шили, вязали, месили тесто, лепили сладкие пирожки. Грузный, оплывший мужчина с красным лицом не походил на скандального худого подростка и старость сестры не обрадовала его. Длинноногим красоткам-племянницам новая родственница тоже не пришлась по душе, но они старались быть вежливыми – Марина единственная оставалась прописана в двухкомнатной квартире, пусть и в лютой глуши. Проводили маму, выпили, съели кутью – и распрощались, как не семья.

Возвращение домой оказалось медленным и интересным – по пути туда Марина не вглядывалась в пейзажи, а тут крутила головой, разглядывая зимние леса и незнакомые контуры городов. Она выходила на перрон, купила пирожков с картошкой и толстую бабу на чайник, приценивалась к хрустальному сервизу, но брать не стала – зачем? Даже поклонник завелся – отставной капитан рыболовецкого судна из Мурманска. Чем ему приглянулась скромная женщина – бог весть, но ухаживал он красиво: подавал руку и подавал пальто, приносил чай в серебристых подстаканниках, подливал туда толику коньяку из фляжки, угощал дорогими конфетами и сетовал на тяготы быта холостяка. Заинтригованная Марина расспрашивала его о штормах и бурях, тяготах корабельной службы, охотно внимала моряцким байкам пополам с приукрашенными историями. Но давать телефон или адрес наотрез отказалась. Менять жизнь она больше не хотела.

В родном городе ничего не изменилось. По-прежнему уныло пустел старый ДК, толкались у универсама бабы с немудрящим товаром – вареньем, яблоками, вязаными носками. Ветер гулял вдоль ветшающих улиц, молодежь уезжала за лучшей жизнью, старики понемногу перекочевывали на кладбище. У Горбаткиных дома остались отец с матерью, колченогая бабка, пронзительно вопящая по ночам, и тихий дурачок сын – по утрам он выходил во двор кормить уличных котиков и перешептывался с ними на своем языке. У Степанычей умер железный старик Степан и допился до белой горячки старший из братьев, зато остальные исправно производили прозрачный «как слеза» продукт и продавали его жаждущим.

Садик закрылся – слишком мало детей в группах. Сбережений оставалось немного, но вскоре пришла неожиданная радость – сын, который до этого отделывался редкими короткими письмами, начал присылать домой деньги. По тому, как суммы росли, Марина судила о его благополучии – кажется жизнь у мальчика вполне наладилась. Когда он приехал сам, то оказался шокирован – скудость! Нищета! Гребаное убожество! Поехали ко мне, мать, поживешь по-людски на старости лет, места хватит!

Чтобы не обижать мальчика, Марина отправилась с ним в Москву. Полюбовалась роскошной квартирой, полежала в горячей ванне с пузырьками со всех сторон, поспала на огромной мягкой кровати. Посидела в ресторане, поковыряла несъедобные блюда, попросила борща и картошки с сосисками, чем шокировала метрдотеля. Подруга сына, большегрудая, ярко накрашенная и совершенно неприлично одетая, лезла из кожи вон, чтобы угодить свекрови и в конце концов завоевала приязнь пожилой женщины – видать любит, ежели так пластается. Внуков бы поскорее! Хватило недели сытой жизни, потом Марина запросилась домой и упросила сына отпустить ее с богом. Отказалась от дорогих подарков, модной одежды, новой квартиры – будь счастлив и мне этого хватит!

Больше Марина из города не выезжала. Жизнь ее вошла в размеренную неспешную колею одинокого человека. Ежедневные хлопоты, походы в магазин, на базар, на почту и в поликлинику, уборка по пятницам, баня по воскресеньям. Книжки из городской библиотеки, страшные фильмы по телевизору, который наконец-то появился в доме. И море, море. Теперь на берегу стоял аккуратный навес, красовался белый шезлонг и рядом маленький столик. Чужаков не появлялось уже очень давно, беспокоиться о вещах не приходилось.

Иногда Марина добиралась до Сан-Риоля, бродила по улицам с корзинкой, полной цветов или красивых ракушек. Птичий щебет незнакомого языка забавлял ее, длинные платья женщин и кружевные чепчики на завитых головках просто очаровали, тяжелые кареты казались куда красивее неуклюжих автомобилей. За пару монет можно было получить теплую булочку, присыпанную сахарной пудрой, и жевать ее прямо на пирсе, еще за одну монетку проворный мальчишка наливал стакан ледяной воды с листиком мяты и каплей кислого сока. В бесчисленных лавочках продавали невиданные вещи – маски африканских божков, медную посуду с причудливыми узорами, резные шахматы из слоновой кости, музыкальные шкатулки с балеринами и наездницами, стеклянные шары, полные снежных блесток. На площадях давали представления бродячие акробаты, играли на аккордеонах и саксофонах уличные музыканты, танцевали со своими дамами моряки в ослепительно синих мундирах. И сама Марина, поглядывая в витрины, видела себя другой – худощавой, улыбчивой пожилой женщиной, а не пыльной старухой.

Как-то в витрине детского магазина она углядела игрушку – белый фрегат с парусами алого шелка и крохотными матросами, расставленными по палубе, красовался среди толстых кукол и пирамид кубиков. Затем увидала и мастерицу – большеглазую девушку в заношенном платьице и ситцевой выгоревшей косынке. В больших глазах, сияющих со смуглого личика, читалось ожидание необычайной судьбы. Прослезившись, Марина следила, как незнакомка исчезает в переулке, как касаются грубых булыжников маленькие босые ноги. Вскоре встретился и капитан – сероглазый красавец договаривался о чем-то с уличным скрипачом, тот чесал потный живот и посмеивался: капитан женится!

Тогда Марина снесла меняле шкатулку с разрозненными монетами, получила взамен горсть серебряных талеров и оделась как горожанка – туфли на деревянной подошве, клетчатое платье с панталончиками и нижней юбкой, отделанной яркой тесьмой, кружевной чепчик, миленькие перчатки, легкий суконный плащ. Она прошлась по городу как своя – посидела в кафе, послушала разговоры – чужой язык, как южный ветер понемногу вползал ей в сердце. На площади играли вальсы, смеялись над прохожими серые чайки, в порту гудел единственный пароход – над «углежогом» смеялись настоящие моряки, те, кто умеет поднимать паруса и выходить один на один с бурей. Откуда-то сладко пахло тропическими цветами, переговаривались пестрые попугайчики, смеялись разряженные девчонки, постукивали по булыжникам каблуками. Сказка кончилась, осталась страница со скучными цифрами и непонятными надписями, следом картонка обложки и все. Лишь море никуда не девалось.

На следующий день она услыхала звонок. Упитанный лысенький новый русский топтался на пороге, выглядел одновременно виноватым и требовательным. В полуденном свете Марина видела его особенно четко – капельки пота на блестящей макушке, толстая золотая цепь обвивает шею, шелковая рубашка обтягивает богатые телеса, на здоровенных пальцах правой руки вытатуировано по букве – Л.Е.Н.А. и трогательное сердечко со стрелочкой на большом.

- Тут такое дело, мамаша. Невеста моя смерть как хочет в этом доме пожить – ремонт сделать, полы-потолки, бла-бла. Наказала – пока не куплю, в ЗАГС не пойдет. В детстве, мля, она здесь пожила и так ей полюбилась халупа, что хоть убей.

Посмотрев в блеклые карие глазки Марина поняла – убьет. Виновато посмотрит в пол, поуговаривает для приличия и убьет, если ему отказать. Новый русский откашлялся и продолжил:

- Любые деньги, мля, наказала платить, и чтобы вежливо, по-людски, мля. А я чо? Баба просит, мужик делает. Сколько за хату хочешь, мамаша?

- Невесту Леночкой зовут?

- Есть такое.

- Сколько дадите, столько и захочу. Только одно условие – для гарантии деньги брату переведите. Согласны?

Новый русский поскреб в потном затылке, мучительно размышляя. Потом озвучил неприлично большую на взгляд Марины сумму. Они сели в машину – шикарную тачку с кондиционером и пахнущими кожей сиденьями, поехали к нотариусу, следом в единственный в городе банк переводить деньги. Довольный, что дело решилось легко, покупатель болтал ерунду про какой-то товар из Вологды и паразита Рамика, который рамсы попутал, про свадебное путешествие в Грецию, про наследников, которых непременно нарожает будущая жена. Марина его не слушала. Она попросила остановить у почтамта и отправилась звонить по межгороду. Повезло застать сына дома, мальчик даже не рассердился неурочному звонку. И минут десять терпеливо выслушивал расспросы и восклицания матери, лишь потом заторопился – дела.

Марина вернулась домой пешком, попетляла немного по жарким улицам, выстланным коврами тополиного пуха. Кое-где виднелись выгоревшие круги – не иначе, мальчишки баловались, бросали на белое зажженные спички. Подле универсама продавали свежую землянику, подле роддома счастливый папаша старательно выводил на асфальте «спасибо за дочь» и мамашки в халатиках пялились на него из окон. Через улицу Ленина прокатила веселая свадьба, водители напропалую гудели и перекрикивались, счастливая невеста высунулась в окошко и махала прохожим. Дом Культуры облепила стайка трудолюбивых рабочих – подновляли, красили, чинили выщербленные ступени, меняли отсырелые рамы. Две черные как ночь кошки развалились на солнышке во дворе, дремали, окруженные стайкой разномастных веселых котят. Бахнула тяжелая дверь, прохлада лестницы встретила последнюю жиличку старого дома. Степанычи выехали на днях, Горбаткины в прошлом месяце. Даже крысы сбежали прочь, даже ласточки вырастили птенцов и оставили гнездо на чердаке. Старый дом принадлежал ей, Марине.

Она прошлась по квартире, погладила стены, порадовалась, что не завела ни комнатных цветов, ни новой кошки. Чуть подумав, написала коротенькую записку и оставила ее на столе под тарелкой. Поглядела на лучистое колечко с голубым камнем – серебряный обруч давно врос в палец. Поклонилась на все четыре стороны и шагнула сквозь шершавую стену вперед, к морю. Сказать честно, был страх, что родная стихия отвергнет ее, но женщине и в этот раз повезло. Волны лениво набегали на камни. Им было жарко и воздуху было жарко и вода чуть слышно шипела, соприкасаясь с шершавыми спинами валунов. Пахло водорослями и йодом, откуда-то с гор долетал запах сладких белых цветов. Больше никто не стоял между Мариной и ее морем. И неважно, что алый парус оказался игрушкой в витрине. Зато осталась свобода и бескрайний колышущийся простор.

С трудом вытолкав лодку к воде, Марина села внутрь, оттолкнулась, подождала, пока волны подхватят непрочную скорлупку, и налегла на весла. Прошлое перестало иметь значение и будущего больше не существовало – только мокрое гладкое дерево под натруженными руками, только ветер в седых волосах и белые лепестки, принесенные с берега. Только секунда восхитительной, полной жизни. Вдыхая полной грудью соленый воздух, Марина не знала, куда понесет суденышко, но не сомневалась, что доплывет к верной цели. Ведь у всех морей один берег.

...В шуме ветра послышался торжествующий голос скрипки…