Когда настанет тишина

Он ждёт

Аня в отчаянии топчется перед билетным автоматом.

«Скорее, скорее!» — стучит у неё в голове. Но автомат подвис.

Крутится колёсико ожидания, чуть мерцает экран, от чего уже болит голова. Слишком Аня чувствительна сегодня: вздрагивает от неожиданных звуков, даже тихих, морщится от ярких вспышек и всё время слышит внутри: скорей! скорей!

Так стучит сердце. Так прыгают мысли в голове.

Под этот ритм слегка дрожат пальцы.

Но колёсико неумолимо: как настоящее Колесо, вертится вперёд и вперёд и никогда не остановится. Ведь если остановится — замрёт и всё остальное.

Вечное Колесо, вечное, как ритм сердца.

Аня вцепляется дрожащими пальцами в угол автомата: что это было? Она будто исчезала на миг, проваливалась, и теперь нещадно бьётся о рёбра сердце, и даже пот выступил на лбу, холодный, как растаявший лёд. Суставы пальцев сводит от напряжения: ей не плохо, ей просто невыносимо. Она должна, должна двигаться вперёд. Скорей.

Она не может вспомнить, засовывала ли в автомат транспортную карту, оплачивала ли билет… Бездумно она прикладывает ладонь к терминалу оплаты, только через две секунды понимая, что делает что-то не то.

Колёсико сменяется надписью «Ваша карта записана». И автомат выплёвывает её, карту — не Анину, чужую, из тех, которыми пользуются жители области.

Но Ане сейчас всё равно. Она хватает, что дали, и бежит — через турникеты, через перрон, через вагоны тронувшегося поезда, в самый конец, пока бежать становится уже некуда. Вот и всё.

Её будто преследует взгляд — того, кто всегда стоял рядом с автоматом, кто воплотился охранять его, кто сегодня вернётся туда, откуда вышел, — в неясно нечто. Потому что автомат приказал долго жить за минуту до того, как Аня подошла к нему, и починке уже не подлежит.

Этому кому-то, гению транспортного терминала, на весь срок выдано всего одно чудо.

Всё это мерещится Ане, пока проползают за окнами сооружения вокзала. А дальше только карусель — рюкзаки, велосипеды, корзины, баулы, лотки, кроссворды — вот тут, в электричках, их последнее прибежище, — покетбуки, голоса из чужих телефонов, календарики на предыдущий год, реклама снастей, названия станций.

Названия станций.

Аня просыпается, лишь когда обещают нужную. Выпрыгивает из плотной тьмы, в которую втащили её видения. Почти час покоя, и снова: как бабахнуло что-то под ухом. Скорей!

Скорей!

Ведь он ждёт.

Да, вот, вот зачем… Аня сглатывает остатки слюны, во рту становится совсем сухо. Он давно ждёт. Ему там плохо.

(Кому?)

«Так уже было», — стучит в её голове мысль в такт колёсам. «Я не помню, никто не помнит. Я упустила тогда, не успела».

(Что?)

Оно сияло и вдруг погасло. И всё.

Поезд замедляет ход.

Она бросается к тамбуру, бросается сквозь расползшиеся в стороны двери, бросается по переходу через пути, бросается по тропинке — вперёд, ещё десять минут, не так уж долго, три из них через лесок, зелёный язык, протянувшийся от дремучего леса, от древней чащи, где бродят такие же шерстяные, мохнатые… Косматое сердце, пушистый живот, глаза словно блюдца, горят, горят… Лесок проносится мимо.

Аня влетает на участок и останавливается перед домом. Падает на колени. Он может быть только там.

Под верандой. Там сыро, темно и душно. Лето вчера закончилось, но, конечно, ещё не холодно. А под верандой и вовсе — тёплый тропический воздух, мифический перегной. Как мыши рождаются в мусоре, так и он соткался из воздуха. Символ всех забытых и оставленных. Как же ему было непросто — ждать, ждать её.

— Как они могли не взять тебя с собой?! — шепчет Аня отчаянно. Хотя, возможно, и не было никаких «они». Просто он явился не там, где стоило. Здесь уже никого нет. Ему нужен хозяин — но такой, что всё поймёт и, одновременно, всё забудет. Кто сможет позаботиться о волшебстве. И он, окинув туманным чутьём мир на сотни километров вокруг, выбрал её.

Аня сознаёт это — и нет. У неё всё путается в голове, кроме необоримого стремления: он ждёт! скорей!

Она достаёт смартфон, но его фонарика не хватает объять подверандовые гниющие степи.

Что делать тогда? Ане хочется выть.

Сердце рвётся, будто вот-вот что-то лопнет, засосёт пучиною все оставшиеся непрожитые года и выплюнет их снова, но другими, поплоше. Без цветных искр, без мыльных пузырей, без блестящих слюдой крылышек ночных фей, снующих под лунной пылью, что сыплет и сыплет, прямо из ступы, в которой толчёт лекарство нефритовый заяц… Ещё миг, другой — и будет потеряно навсегда то, ради чего Аня здесь.

Она сама не знает, о чём речь. Но невыносимо разминутся с тем, кто её ждёт.

Она шарит по карманам и в сумке, выбрасывает оттуда что попало.

Не её, чужая транспортная карта ложится перед ней на край тени. И вспыхивает ярко.

Свет озаряет тёмное пространство. Достигает углов, проползает в щели. Отражается от дна чьих-то глаз.

Круглых, маленьких, боязливых.

— Иди сюда, — выдыхает Аня. — Кис-кис-кис…

Теперь, когда она знает, где он, всё становится проще. Уходит время, чтобы убедить его сдвинуться с места. Он подходит осторожно, его два — пока ещё два — хвоста дрожат. Два полосатых тощих шнурка.

Маленькие уши чуть опущены, шаги коротеньких лап так же коротки.

Стоит ему подойти достаточно близко, и Аня хватает его аккуратно, но крепко, и вытаскивает на свет здешнего солнца.

Котёнок худ, грязен, он моргает беспомощно, его лиловый окрас постепенно становится рыжим, два хвоста сливаются в один; в первый миг котёнок ещё рвётся на волю, потом замирает, потом… Аня прижимает его к груди, пока он не перестаёт дрожать. И Аню тоже наконец-то покидает дрожь.

…Они едут обратно. Карта осталась где-то под верандой, сгоревший прямоугольник тонкого пластика. Пришлось купить новую.

Глядя в пустоту, Аня гладит котёнка, под её ладонью шерсть на миг снова становится лиловой. «В этот раз всё будет иначе», — думает Аня. Не важно что.

Котёнок довольно мурчит и иногда лижет её палец.