Клыки

Клыки

-- Виктор Рожков --

КЛЫКИ

1.

Рентген-лаборант Алексей Ильич Лихтарович стоял у стола, за которым сидел Олег Геннадьевич Человечнов, врач-фтизиатр, заведующий областным противотуберкулезным диспансером. Человечнов разместился в простом кресле с вращающейся спинкой.

Окно кабинета было распахнуто настежь. С улицы доносился счастливый щебет синиц, согретых весенним солнцем, и громкий стук капели, ударяющей по жестяным подоконникам. Веяло свежестью, и у Олега Геннадьевича было приподнятое настроение.

– В ногах правды нет, дорогой Алексей Ильич! – добродушно заметил он и кивнул на диванчик у стены. – Не стойте столбом, присаживайтесь! Да, присаживайтесь же, наконец!

Лихтарович секунды три колебался, но все же занял предложенное место. Правда, не развалился по-барски, а сел на самом краешке дивана, выпрямив спину так, чтобы она ни в коем случае не коснулась обивки.

– С-спасибо! – суховато поблагодарил он.

С минуту они смотрели друг на друга. Лысоватый и невысокий руководитель, с круглым животиком, подпирающим стол, и подчиненный – высокий, худой и прямой, как жердь. Первый обычно был весел, расслаблен и весьма словоохотлив, второй – несколько напряжен, серьезен и общителен в меру.

Людьми они были разными, однако, несмотря на все различия, кажется, испытывали друг к другу симпатию.

Олег Геннадьевич положил на стол картонную папку и вынул из нее белый лист. На листе крупными, но торопливо написанными буквами красовалось:

«Заявление», а под ним что-то мелким и витиеватым почерком, понятным только составителю и другим медикам.

– Прочитал я вчера вашу просьбу, Алексей Ильич! – сказал Олег Геннадьевич. – И даже не знаю, что сказать! Значит, увольняетесь?

– К-как видите! – ответил рентген-лаборант, приподнимая очки, съехавшие на кончик его длинного острого носа. – Семейные обстоятельства вынуждают. Жена беременна. Ждем третьего. Мне нравится у вас, но боюсь, не потяну, если останусь.

– А о новом месте вы позаботились? Куда собираетесь уходить?

– Пытался, но пока ничего не нашел!

– Я так и знал! – покачал головой Олег Геннадьевич. – Плохо, очень плохо! Я давно заметил, что не получается у вас организовывать свою жизнь, и это при том, что вы человек во многом грамотный и прилежный. Но в деловых вопросах, как я погляжу, в вопросах финансовых, – совершенное дитя.

Замечание заведующего оказалось точным и задело за живое. Алексею стало не по себе. Плечи его понурились, и даже очки на переносице перекосились от плохого настроения.

– Насчет нашей медицины не питайте иллюзий, – продолжал тем временем Олег Геннадьевич сурово, – сейчас специалистам везде одинаково мало платят.

«А где платят больше? – с горечью подумал Алексей, слушая речь руководителя. – Выходит, мне теперь и места нигде нет, и семью я не прокормлю!»

Он все больше сникал, однако руководитель, заметив его расстроенное состояние, принялся обнадеживать:

– Не стоит вешать нос и унывать! Я знаю ваше затруднительное положение, а потому помогу! Да, помогу… – тихо и рассеянно повторил он и нахмурился, сосредоточенно обдумывая что-то.

Алексей смотрел на него пристально, с надеждой. Долгое молчание было нехарактерно для Олега Геннадьевича. Если он вдруг замолкал, то все знали: дело не пустяк, а чрезвычайно важное!

– В общем, хочу перевести вас работать на передвижном флюорографическом аппарате, в одно интересное место… – Как будто в смущении и на полтона ниже сообщил заведующий, с опаской оглядываясь. – Только вы пообещайте никому не рассказывать о нём, иначе с меня голову снимут! Обещаете?

– Н-у-у, хорошо, обещаю! – удивленно протянул Лихтарович. – Только знать бы для начала, что это за место такое?

Олег Геннадьевич принялся нервно жевать губы. Казалось, он чего-то стыдится или испытывает досаду от того, что не может подобрать нужных слов для деликатного выражения мысли. Но затем все же решился и с таинственным видом заговорил:

– Есть у нашего диспансера филиал километрах в семи отсюда – гиблое местечко. Да-да, не стоит удивляться, знаю, что вы о нем ничего не слышали. Про него вообще мало кому известно. Но он такой не один. По нашей стране много разбросано. У каждой больницы есть...

Олег Геннадьевич замялся, рассеянно теребя щетинистую щеку. В этот миг солнце скрылось за тучами, и в кабинет ворвался холодный ветер, разбросав со стола бумаги. Стало зябко и неуютно. Перестали чирикать синицы. Только ворона, вдалеке, с равными интервалами повторяла свое протяжное и унылое "кар-р", словно у природы была тревожная кнопка, нажав которую, кто-то включил замогильную сигнализацию.

– Жалко мне вас, мой дорогой! – грустно признался Алексею Олег Геннадьевич. – Но сегодня вам придется узнать то, о чем ставят в известность руководителей и к чему не допускают подчинённых – невероятную и, к сожалению, гадкую правду о реальности: наша страна не такая, какой кажется. Есть у нее оборотная, хищная сторона. Ей даже название имеется – Алорусь. Не знаю даже, как точнее описать. Это как с сиамскими близнецами, сросшимися в нечто целое, только у одного душа светлая, а у другого – темная, звериная.

Пока заведующий говорил, Лихтарович смотрел в окно, на темный еловый бор, окружавший больницу, и ему чудилось, что за ветвями, во мраке, начинает шевелиться и ежиться что-то темное и злое.

– Да ну, вас! – нервно засмеялся он. – Знатный вы, однако, выдумщик, Олег Геннадьевич. С таким убеждением рассказываете! Я чуть не купился!

– Зря так думаете, Лёша! Очень зря! – вздохнул доктор.

2.

Алексей сжимал плетеный руль старого, дряхлого "Москвича". Впереди вилась проселочная дорога, уходящая в лес; моросило.

Рассекая колесами мутные лужи и переваливаясь с ухаба на ухаб, он в меланхолической задумчивости смотрел на мокнущие под дождем ели и сосны и поминутно включал дворники, стирая со стекол капли.

Впереди темнели лесные дебри, но Алексей, казалось, их не видел. Перед его мысленным взором проносились события недельной давности: последние дни в отделении, проводы. Уходя, он купил торт и даже позволил себе выпить бутылку недорогого вина.

Коллегами, с которыми Алексей работал бок о бок долгие годы, было сказано немало добрых слов.

«Лёша останется в нашей памяти, как прекрасный друг и специалист…» – со светлой скорбью произносили они. Некоторые даже плакали.

– Да что вы, в самом деле, как на поминках! – возмущался Лихтарович. – Я буду к вам в гости приезжать, никогда о вас не забуду.

Но коллектив все равно тосковал.

Еще вспомнилась жена. Она восприняла весть о переводе благосклонно. Конечно, работа на передвижном флюорографе в командировках не сильно ее обрадовала, однако лишняя тысяча, которую пообещали выплачивать, покрывала все неудобства. Подумав, решили обращаться за помощью к родителям.

Будущее рисовалось радужным. Алексей воображал, как накопит средств и купит новую машину, а потом поедет с семьей на море.

Его ноздри даже защекотал солоноватый запах от таких мыслей. Он живо представил медовые персики и южное солнце, и внутри сразу потеплело.

Но глубоко в сердце таилась тревога.

В памяти всплыл мрачный образ начальника и зазвучал его голос, который теперь казался замогильным:

– Ну что, Алексей Ильич! Я перевел ваши документы в филиал. Находится он в поселке Чёртовы Трухляны.

Удивительно, но Лихтарович никогда прежде не слышал о Чёртовых Трухлянах. Ему казалось, он знает каждый хутор и каждую деревушку в окрестностях диспансера. А уж такое броское, зловеще-забавное название просто не могло не отпечататься в памяти. Неужели начальник шутит? Но непроницаемое лицо Олега Геннадьевича не выдавало ни тени улыбки.

– Предвосхищая ваш вопрос, отвечу, – произнес он. – Чёртовы Трухляны и прочие поселения подобного типа недоступны для обнаружения обычными методами. Они всегда находятся в сумеречной зоне, сокрытые от тех, кто о них ни разу не слышал. Зато, как только узнаёшь об их существовании, они тут же себя проявляют. Вот, полюбуйтесь!

Он положил перед Алексеем дорожную карту и ткнул в нее пальцем.

Алексей пододвинул карту к себе, поправил очки и взглянул на точку, куда указывал заведующий. И действительно, там обнаружился населенный пункт, подписанный как Чёртовы Трухляны.

– Ну что, видите! – с мрачным торжеством воскликнул Олег Геннадьевич. – Я тоже испугался, когда впервые обнаружил его. И что самое удивительное, он доступен только нам двоим. Если, к примеру, сейчас пригласить сюда постороннего, и, не сообщая информации, о которой знаем лишь мы, поинтересоваться, видит ли он что-нибудь в этой точке? Тот покрутит пальцем у виска, поскольку ничегошеньки не найдет, кроме пустоты.

Откровенно говоря, Алексей и сам хотел покрутить пальцем у виска своему руководителю. В конце концов, тот мог подделать карту. Этого вполне можно было ожидать, ведь Человечнов, известный своим озорным и плутоватым характером, был способен и не на такое.

Когда Алексей уже покидал кабинет и стоял в дверях, руководитель окликнул его:

– Ильич! А может, к чертям этот филиал? Оставайся! Платят у нас, конечно, не так хорошо, как на оборотной стороне, зато коллектив душевный. Ну, а касательно семьи, – вырастим мы твоих шалопаев, в беде не бросим, поможем! Что думаешь?

Но Лихтарович твердо решил: "Ухожу!"

Последние дни перед увольнением он отрабатывал в сомнениях. Для него, человека тонкой душевной организации, вообще были свойственны всякого рода треволнения и колебания. А тут еще такой важный шаг, да к тому же в абсолютную неизвестность. И разузнать о том, как всё устроено в этих непонятных Трухлянах, было, к сожалению, невозможно.

Он, бывало, хотел поинтересоваться у коллег, но всякий раз вспоминал, что обещал Олегу Геннадьевичу не выдавать его тайну. Ведь тайны следует хранить – даже в том случае, если они чепуха полная.

Резкий удар липовой ветки по стеклу вырвал Алексея из задумчивости. Впереди замаячил покореженный дорожный знак с надписью «Чёртовы Трухляны». Просёлок сменился растрескавшимся и полным выбоин асфальтом.

Заезжая на территорию Трухлян, Алексей почувствовал, что-то изменилось. До него не сразу дошло, что именно, однако, как только всё понял, мгновенно покрылся липким холодным потом: деревья и кусты, которые минуту назад стояли голые, теперь зеленели. Только листва, покрывавшая их, была поздней, свинцово-тяжелой, с чернотой.

«Невозможно! Это просто невозможно! – поражённо шептал Алексей. – Из одной поры года в другую! Как?!»

Человеческих жилищ и прочих построек, говорящих о том, что тут посёлок, нигде не встречалось. Только несколько раз попадались по пути развалившиеся хаты, густо заросшие зарослями, и всюду, куда ни глянь, лес – высокий, густой и непролазный.

Дорога завихляла и потянулась вверх. Алексей поддал чуть газа и с лязгом и громким фырчаньем въехал в открытые ворота.

«Москвич» заглох. Открыв утробно скрипнувшую дверцу, Лихтарович вывалился наружу и принялся отряхиваться от запаха бензина и выхлопных газов.

Он очутился на территории изломанного буквой «Г» больничного здания, стоящего на возвышенности. По склонам топорщились акации, ясневидные клёны, сосны и прочая растительность. Лес стоял погруженный в вязкую застойную тишину и тёмно-зелёный зыбкий сумрак. Холодный сырой воздух давил на грудь запахом гнилых грибов, прелой листвы и застоялой воды. В овраге у подножия побулькивал вялый блёкло-мутный ручей.

Время вокруг, как будто остановилось.

Алексей осмотрелся. Куда ни кинь взгляд, везде зияло запустение и разруха: асфальт парковки в трещинах и во мхе, забор-сетка в дырах и ржавчине, а само здание больницы, а точнее её некогда светло-серый, а теперь желтушно-блёклый кирпич, в разводах ржавчины и сырой зелени. Особенно много таких разводов расползалось у отмостков и вдоль покосившейся водосточной трубы, из горловины которой отвратительной бородой висел клок скользкой чёрно-зелёной тины.

Надтреснутые и тёмные окна в облупившихся деревянных рамах смотрели угрюмо и безжизненно. Посему можно было заключить, что место это необитаемо, однако неподалёку от главного входа стояли ожидавшие отбытия «МАЗы». На боку каждого из них была нанесена насыщенно бирюзовая надпись «Пульмоэкспресс».

На одном из этих «МАЗов» и предстояло работать Лихтаровичу.

Он неспешно прошёл к парадной двери, с табличкой «Чёртово-Трухлянский областной противотуберкулёзный диспансер – 2» и, открыв, шагнул внутрь.

Внутри было еще угрюмее и неуютнее, чем снаружи. Тяжелый запах хлорной извести, лекарств, плесени и болота пропитывал воздух. Скудный свет круглых матовых ламп едва пробивался сквозь затхлую атмосферу, подчеркивая царящий тут полумрак. От сырых, покрытых грибком стен исходил, пробирающий до костей, могильный холод. На них же висели выцветшие от старости анатомические плакаты и памятки о профилактике чахотки.

Идя по длинному пустынному коридору, Алексей несколько раз встречал туберкулезников, блуждавших унылыми тенями в полумраке. Ещё ему попалась медсестра, одетая в измятый и пожелтевший от старости и постоянного кипячения халат, неизменную медицинскую шапку, перчатки и, что особенно странно, в резиновые калоши. Она с грохотом катила манипуляционный столик, на котором лежали стеклянные шприцы, гемаконы с кровью и скомканная марля. Старческое лицо медсестры, с впалыми щеками и глубоко посаженными глазами, казалось застывшей маской безучастности.

Алексей заметил, что все – и персонал, и пациенты – в своем странном потустороннем отрешении, бледности и чахлости, напоминали скорее призраков, нежели живых людей.

Он пытался заговорить с ними, узнать, где находится отделение лучевой диагностики. Но те, словно не слыша, молча проходили мимо. Казалось, обитатели Трухавлянского диспансера живут в параллельном мире, который можно увидеть, но куда нельзя достучаться.

Алексей заплутал и уже почти отчаялся, когда вдруг услышал быстро приближающиеся шаги. Обернувшись, он увидел невысокого, весьма энергичного молодого человека в поношенном хирургическом блузоне, потрепанных джинсах и сандалиях на босу ногу.

— Лихтарович? — спросил тот, выныривая из коридора, точно лис из тёмной норы.

— Да, — ответил Алексей.

— Я, Василий Бесяченко. Работаю тут рентген лаборантом на передвижке.

Молодчик протянул руку для короткого рукопожатия, попутно кидая на Алексея оценивающий взгляд. Вопреки ожиданию, рука оказалась вялой и неприветливой. Бесяченко то ли улыбнулся, то ли ухмыльнулся, пытаясь изобразить радушие. Однако, в его движениях, в хищно блестевших плутоватых глазёнках, чувствовалась нервозность и напряжение. За маской простодушного парня скрывалась горячечная смесь юношеской дерзости, самодовольства и высокомерия.

Алексей, не сумевший с ходу разгадать поведение Василия, почувствовал лишь странное неудобство.

— Начальник заметил тебя из окошка. Как ты подъезжал на «Москвиче». Нас уже предупредили, что ты приедешь! — говорил тем временем Бесяченко. — Вот, попросили меня, чтобы присмотрел за тобой. Да ты не жмись, посмелее давай! — Ещё надо с коллективом познакомиться. Знаешь, какой у нас коллектив дружный? Ходим на работу, как на праздник. Вот, а какое начальство замечательное, нигде больше такого не сыщешь.

Они двинулись к лестнице. Василий говорил, не умолкая, по пути встречая медсестер и врачей. Со всеми он здоровался и общался в развязном, фамильярном стиле.

— Как звать тебя? — поинтересовался Бесяченко.

— Алексей Ильич, — ответил Лихтарович.

— Ах! Алёша!

— Нет! Алексей Ильич! — повторил раздражённый Лихтарович, подчеркнув своё имя.

— И так, Алёшка, — игнорируя возмущение Алексея, произнёс Бесяченко. — План такой: представляю тебя главврачу, быстренько показываю, где что тут, и идём в рентгеновское отделение.

Лихтарович смиренно вздохнул. Всю жизнь он мучился из-за своей незаурядной моложавости, скованности и детской неуклюжести, из-за чего его часто воспринимали наивным юнцом.

Он старался изо всех сил демонстрировать серьёзность, но лишь немногие видели в нём солидного человека, достойного уважительного отношения.

Поднявшись в администрацию. Бесяченко провёл Алексея к главному врачу – полной рыжеволосой женщине в очках, с волосатой бородавкой на большом красном носу.

– Привет, Романовна, – бросил он ей. – Как ваше самочувствие? Как поживаете? Взгляните-ка, кого я вам привёл. Новичок, рентген-лаборант.

Последовали формальности: представление, знакомство, подписание документов. Затем был поход в отдел кадров, бухгалтерию и экскурсия по больнице. Бесяченко показал Алексею расположение отделений, представил его сестре-хозяйке и кладовщице (которая выдавала лаборантам молоко и сок за вредность), и, наконец, привёл в отделение рентгенографии и лучевой диагностики.

Когда Лихтарович вошёл в кабинет заведующего, его тут же поразило патологическое накопительство обитателя. Всё вокруг было загромождено старым хламом: кипами канцелярских папок, рентгенограммами, медицинскими карточками, эпикризами, описаниями, приказами и пожелтевшими газетами. На облезлых столах, заваленных документами, пылились старые дисковые телефоны, пустые контейнеры из-под крови, толстые, потрепанные временем, учебники патологической рентгенантомии и, почему-то, большой пластмассовый пупс, вероятно, списанный из детского отделения. В углу тарахтел старенький холодильник, рядом с которым висел негатоскоп и стоял закрепленный к штативу разборный скелет без руки. На подоконнике, вместо комнатных растений, в банках росла рассада. И среди всего этого бардака и старья – неожиданно – современный компьютер.

За монитором работал аккуратно подстриженный врач-рентгенолог в белом халате. Четыре свободно стоящих стула занимали: поджарый старичок, две женщины -- одной около сорока лет, другой за шестьдесят и мужчина, примерно ровесник Алексея. Все — рентген-лаборанты передвижных флюорографов, пришедшие сдать недельные отчеты и получить подписи в командировочных удостоверениях.

— Н-у-у, здравствуйте! — протянул врач, отрываясь от монитора и поворачиваясь к Алексею. — Значит, вы к нам из тубдиспансера № 1 пожаловали?

— Да, — ответил Лихтарович.

— Что ж, будем знакомы. Я — Гадов Профан Николаевич. А вы — Алексей Ильич, если меня верно осведомили?

— Всё верно.

Заведующий старался производить впечатление безупречного руководителя: гладко выбрит, подстрижен, в галстуке. Однако, болезненно серое лицо, общая помятость, лягушачья мягкотелость, расстегнутый, словно в удушье воротник, выдавали внутреннее разложение, которое он старательно скрывал, но оно всё равно проявлялось в деталях его внешности и поведения, а особенно в том, как он всё вокруг себя устраивал.

— Видел вас из окошка. Как вы на «Москвиче» подъехали, — произнёс Профан Николаевич. — Отличная машина. Заметил её и тут же понял: вы тот, кто нам нужен.

Заведующий улыбнулся, и все в кабинете тоже заулыбались. Лихтарович же смутился, не понимая, смеются ли над ним или настроены благожелательно.

— У меня самого когда-то «Москвич» был, — продолжал тем временем заведующий. — Не автомобиль — зверь! А потом я на «Волгу» пересел, и вот тогда-то началась настоящая жизнь. До сих пор езжу щеголем. Думаю, вы тоже однажды «Волгу» себе позволите.

И снова те же улыбки — то ли простодушные, то ли двусмысленные.

— Ну, а теперь давайте-ка выпьем за встречу.

Заведующий полез в холодильник и вынул из-за коробок молока бутылку крамбамбули.

— Ядреная -- из самогона, на мёде и специях, — проглотив слюну и глядя на настойку страстным взглядом, произнёс он.

Только сейчас заведующий по-настоящему ожил, взбудоражился, словно кроме этой бутылки другой радости в жизни не имел. Рентген-лаборанты тоже заёрзали, довольно заурчали в предвкушении.

Только Алексей не выразил восторга по поводу предстоящей попойки, а, наоборот, приуныл. Он позволял себе бокал вина по праздникам, но к крепкому алкоголю, который считал питьём для мракобесов, питал глубокое отвращение и старался его избегать. Тем временем компания переместилась из кабинета заведующего в рентгеновскую процедурную. Профан Николаевич, согнал с рентгеновского стола задержавшегося после исследования пациента, расстелил на том же столе газету и принялся расставлять стопки, наполняя их крамбамбулей. Женщины резали хлеб и готовили бутерброды.

«Товарищ, – тихо обратился к Лихтаровичу поджарый старичок, появившийся, словно из ниоткуда, – я ручку в рюкзаке забыл. Пришёл заполнять документы, а писать нечем. Не могли бы вы дать мне свой пишущий инструмент, временно, если он у вас есть?»

«Конечно,» – кивнул Алексей, достал из кармана ручку и отдал её старичку.

— Рассаживаемся, рассаживаемся, коллеги! — хлопотал заведующий.

Вызванные со всех уголков больницы, подтягивались остальные члены рентгеновского коллектива: рентгенологи, старшая рентген-лаборант (косоглазая, похожая на кудрявую болонку), и рентген-лаборанты стационара. Каждый нёс с собой угощение.

На столе появились кровяная колбаса, сало, маринованные огурчики, мочёный чеснок, копчёная скумбрия и отварной картофель. К крамбамбуле добавились клюковка и две бутылки водки.

Расставили тарелки, разложили столовые приборы и Гадов поднял тост.

-- Разрешите опрокинуть чарку за нашего нового сотрудника, Лихтаровича Алексея Ильича, -- сказал он, -- чьё пополнение наших рядов, несомненно, послужит укреплению коллектива и повышению эффективности работы рентгенологического отделения... Желаю ему успехов в освоении должностных обязанностей, строгого соблюдения всех регламентированных процедур и… В общем, успехов во всех аспектах профессиональной деятельности. За Ильича!

Чёкнулись, выпили, и тут же с волчьим аппетитом набросились на закуску. Алексей с обречённостью посмотрел на свою стопку, зажмурился и тоже выпил. Противно, но он не хотел быть белой вороной в первый же день.

— Алексей, — обратилась к нему шестидесятилетняя лаборантка, сидевшая справа — а вы женаты?

— Да, — кивнул Лихтарович морщась после выпивки.

— Очень жаль. Я женщина свободная. Если вдруг надоест семейная жизнь, я вся ваша. Могу и любовницей стать!

— Нет, спасибо, — сухо отрезал Алексей.

Ярко-намазанные губы женщины растянулись в улыбке. Глаза, подведенные небрежно нанесенной тушью и тенями, игриво блеснули.

— Ну и скромняжка вы, право, хи-хи-хи, — рассмеялась она. — Как передумаете, звоните.

Самым общительным за столом оказался Бесяченко. Он беспрерывно болтал, лез со своими пятью копейками в каждый разговор и неустанно спорил, с жаром доказывая свою правоту. На него смотрели, либо закатывая глаза, либо как на дурачка. В коллективе его всерьёз никто не воспринимал. Однако, когда требовалось что-то «красиво расписать», в нём просыпался настоящий оратор и актёр. Тогда Бесяченко блистал.

— Давай я тебе, Алёша, о прелестях командировочной жизни расскажу, — толкнув Лихтаровича локтём, словно тот был его давним приятелем, предложил он и, не дождавшись ответа, начал:

— Если ты никогда не работал на передвижном флюорографе и не ездил в командировки, то поразишься, насколько положительно такая жизнь отличается от стационарной. Работа передвижников — сплошная романтика! Каждую неделю в новом месте. Будешь путешествовать, мир увидишь и с новыми людьми познакомишься. В деревенских амбулаториях и фельдшерско-акушерских пунктах, где обычно подключается пульмоскан, — настоящий курорт. Немного пациентов примишь — и сидишь, отдыхаешь. Хочешь, загорай на солнышке, хочешь — в теньке расслабляйся. Вокруг природа: деревья, поля, аисты, стрижи, заповедные места. А воздух… Воздух-то какой — как в санатории, чистый, оздоровительный! А вечером, когда солнце село… Часиков этак в десять, особенно красиво. Выходишь из машины… Небо спокойное, тёмно-синее и бархатное, как ночная серенада. Тут и там сизая и бледно-голубая дымка, и среди неё бежевая луна в ореоле бледного света. Вечер томный. Мир как будто устал и готовится к отдыху. Соловьи: фью-фью. Кукушка: ку-ку! За фельдшерско-акушерским пунктом стежка к хатам, и сонные, сладкие травы. И виднеется вдали, на западе, величественная картина: замершее темно-серое облако в подпалинах с чётким контуром. Будто гигантский крейсер, стоит оно неподвижно над горизонтом и обещает дремать в своей небесной бухте всю ночь. А внизу, вдоль синеющего борта, чёрной полосой лес. И глядя на эту картину, чувствуешь ты себя умиротворённо, как кот на завалинке, и так же позевываешь и баиньки хочешь.

Бесяченко закончил. Несколько секунд висела гипнотическая тишина, потом всё будто опомнились, зазвучали дружные аплодисменты:

– Ай да Вася! Ай да артист! – восхищались коллеги. – Красиво заливаешь, шельма… Глянешь – вроде оболтус, а вон на что способен! Парень, кажется, и не безнадёжен. Да после такой лирики можно и без тоста «жахнуть».

Василий тем временем схватил самый большой кусок сала и, быстро сунув его в рот, принялся с наслаждением жевать. Лицо у него при этом было такое довольное и хитрое, что казалось, вот-вот лопнет.

Алкоголь вновь забурлил в стаканах, и Алексею опять пришлось пить.

– Простите, но я больше по чаю с крендельками… – скромно отказывался он после третьей. Но его стопку всё равно наполнили.

– Кто не курит и не пьёт, тот здоровенький помрёт! – возражали ему.

– Сегодня не пьёшь, а завтра родину продашь?!

Его робкое сопротивление было сломлено. Алексей не выдержал напора коллектива и сдался. Гражина, его соседка, набивавшаяся в любовницы, подливала клюковку, а Бесяченко – крамбамбулю.

Профан Николаевич поднялся и, сильно шатаясь, выставил вперёд стаканчик, в котором плескалось сто грамм.

– Тост! – объявил он. – Уванжаемые ко-олле-леги, дамы и э-э-э… м-м-м… господа! В соответсви-ветствии с установленным прококолом… э-э-э… м-м-м… проведения курпоративных мерондприятий, рандзрешите мне-ик, как заведущь-му, ик, ой, отделением, поднять тост-ик за бла-бла-бала-багаполущное функци… функциклинирование нашего коллектива, за… м-м-м… э-э-э… выполнение должностных обязанностеф сотрудником… ками! За неукоснительное-с-с-с… З-з-з… всех правил техники и э-э-э… бзыжопасности и санитарно-гиги… гинекологичнеских норм, а также за бз-з-дальнейшее про-э-э-м-м-э-цветение… цветание нашего отделения и э-э-м-м-м… высоких показателей-ик, ой, в области рентген-гинекологической диагностики…

Дослушав эту речь до конца, публика с облечением выдохнула и выпила, не закусывая.

Застолье длилось ещё около часа. Первыми поднялись выездные рентген-лаборанты. Они уехали на район пьяные вдрызг, а Лихтарович так накрамбамбулился и наклюкался, что чуть встал, а как очутился дома – и вовсе не помнил.

3.

Он лежал на диване, приложив к голове лёд с ощущением, будто по нему ураганом пронеслась татарская конница. Покатилась лавиной с холма, и ничего не разберёшь: шум, гам, клубы пыли, ржание, топот. А потом когда всё смолкло, и улеглось, то, что осталось лежать в измятой сухой траве и оказалось им, расплющенным, раздавленным и растоптанным.

Но похмелье было не единственной причиной его мучений. Трухавлянский тубдиспансер и его обитатели оставили в душе Алексея неприятный осадок. Достаточно было одного дня, чтобы поселиться в нём чувству растерянности и злобы.

На кого была направлена эта злоба, Алексей понять не мог. Вероятно, её причиной было поведение Бесяченко, который, невзирая на возраст и семейное положение Алексея, позволял себе обращаться к нему на «ты» и вести себя как ментор.

Ох, как не любил Лихтарович поучений, особенно от сопляков и недоучек! Но на этот раз всё было иначе: поэтический талант Василия ставил его с Алексеем как бы на один уровень, — и Лихтарович терял привычные ориентиры. Осадить бы дерзкого наглеца резким словом, но Алексей никак не мог решить: перед ним обычный болтун с язвительным языком или человек с тонкой, ранимой душой, скрывающий уязвимость за внешней бравадой. Лихтаровича раздражало, что Василия нельзя до конца раскусить.

«Никого, кроме меня, не слушай, — наставительно говорил тот перед выездом, — только я один тебя научу, как надо правильно работать».

Лихтарович посвятил медицине около пятнадцати лет и считал такие слова оскорбительными. Они обесценивали его опыт и пройденные испытания. И особенно гадко это звучало на новом месте. Будто он студентишка, впервые устроившийся на работу, и вот опять начинай всё по новой.

"Всё таки жаль, что я не пресёк нахала и не сумел постоять за себя" - с досадой думал Алексей.

— А что касается алкоголя, — говорил он жене, хлебая суп из куриных лапок, — надо у нас в стране водочный памятник возвести. Огромную бутыль, чтобы как стелла стояла, глаз мозолила.

— Это зачем же? — с усмешкой спрашивала супруга.

— А за тем, чтобы перестать лукавить и признаться наконец: бутылка у нас — не просто предмет, а самый настоящий символ, почти что святыня. Без неё ни одна компания не собирается, не обходится ни радость, ни горе. Гостей, родственников, коллег, друзей да и вообще всё общество не любовь и симпатия объединяют — бутылка объединяет, потому как другого настоящего связующего у взрослых нет. Одно спасение — у детей бы поучиться: они-то свои игры и маленькие союзы строят на настоящем интересе, на простых желаниях дружить, делиться, радоваться — без притворства, без замены живого чувства суррогатом.

Очень скоро Алексей и сам убедился, в справедливости своих слов.

Оказалось, что его будущий напарник, водитель пульмоэкспресса, догуливал отпуск, и потому Алексей целую неделю просидел в больнице.

Сначала ему все улыбались, некоторые даже кофе предлагали. Но это длилось недолго. Очень скоро Алексей заметил за улыбками скрывающийся хищный оскал, но и тот погас. Лица работников Трухавлянского диспансера приняли привычно безжизненное и холодное выражение. Усталые и озлобленные, они проклинали работу, пациентов, друг друга и жизнь. Вокруг царила атмосфера мелочной зависти, подспудной ненависти, жестокой язвительности и недоверия. Любая ошибка коллеги тут же подвергалась критике и осмеянию; чужая неудача смаковалась, как сладчайшая конфета, перекатывалась на острых языках, разгрызалась и пережёвывалась клыковатыми зубами.

Лихтарович слонялся по отделению неприкаянным. К работе его не допускали – не доверяли новичку. Он не раз пытался подружиться, завести знакомство, но его робкие попытки пресекались на корню. Когда Алексей садился с врачами за один стол во время обеда, они либо прекращали разговор, либо вставали и уходили, словно видели перед собой прокажённого, либо настоятельно просили отобедать в другое время, отдельно.

По сути, коллектив Трухавлянской больницы составляли люди абсолютно разные, которых вынуждали терпеть друг друга должностные обязанности, одно место работы и та самая проклятая бутылка, что создавала иллюзию веселья и тепла, скрывая внутри наркотик и яд. Размышляя об алкоголе, Лихтарович сравнивал водку с матерью-психопаткой, которая, демонстративно заботясь о чадах, создавала чувство ложной безопасности, но внутри оставалась холодной, бесчувственной, и ни слезинки не проронила бы, случись с ними что.

Мысль о скрытом зле перетекла в образ Профана Николаевича. Трезвый, он представлял собой крайне неприятное зрелище. Обычно его желчно-серое, с ядовитой зеленцой лицо, выражало едкую кислоту, а глаза буквально лучились неприязнью. Особую брезгливость и нелюбовь он испытывал к лаборантам, которых поголовно презирал, считая нерадивыми бестолочами и баранами, отравляющими ему существование. При плохом настроении или при возникновении неожиданной проблемы, часто приводившей его в панику, он мог вспылить и выместить злобу на ком-нибудь из подчиненных, обвиняя его во всех грехах. К тому же Профан Николевич старался отчитывать публично, будто это должно было подарить ему, трусливому, мелочному и малодушному, лидерский стержень и компетенцию.

Держался этот тип особняком, друзей в больнице, кажется, не имел. Если и заводил с кем беседу, то она выглядела крайне нелепо и безжизненно. Однажды Алексей, проходя мимо открытого кабинета Профана Николаевича, заметил у того на столе стакан, наполненный чем-то тёмным и венозно-красным. Может, вином, а может... чем-то и похуже... Лихтарович так и не понял, чем именно, поскольку заведующий поспешно захлопнул дверь, заперевшись изнутри.

4.

На парковочном дворе больницы царило оживление. Алексей вместе с рентген-лаборантом Фёдором Ветреней, тем самым передвижником, которого он увидел в первый день в кабинете заведующего, наблюдал за прибытием «пульмоэкспрессов». Один уже стоял на территории тубдиспансера – белый, вмятый, похожий на здоровенный холодильник на колёсах. Он приткнулся к проходной. От его задней секции, фургона с передвижным рентгеновским кабинетом, отходил длинный толстый чёрный кабель; часть его волочилась по щербатой, замшелой плитке, часть терялась в здании больницы, перекинувшись через окно в кабинет стационарного флюорографа и запитанная там от электрощита. Широко распахнутая свинцовая дверь со знаком радиоактивной опасности по центру открывалась в шлюз фургона; к земле спускалась выдвижная металлическая лестница, изъеденная ржавчиной и покрытая пылью.

– Ох, этот Игоревич, никак не может научиться снимки на флэшку самостоятельно копировать. Всё ему помощник нужен, – прокомментировал Фёдор, кивнув в сторону «МАЗа». – Каждый понедельник старая песня: подключается, чтобы доктор перебросил рентгенограммы с его компьютера на врачебный. Отвлекает человека от работы.

Ветреня затянулся сигареткой и выпустил дымное облачко.

-– Игоревичу многое сходит с рук, в основном потому, что он очень старый, и к нему относятся снисходительно из уважения к возрасту. Говорят, деду лет триста, и работать он начал с самого основания рентгеновской службы в стране. Сколько главврачей сменилось, а он всё никак на пенсию не выходит. Так и катается – старый пройдоха, веником не выгонишь.

Фёдор докурил, затушил сигарету о почерневшее, осклизлое от вечной трухавлянской сырости перильце беседки, но на одной не остановился. Вытащил вторую, чиркнул зажигалкой и снова задымил. Тем временем появился предмет обсуждения – поджарый старикашка. Он носился, как резвый козлик, между «МАЗом» и больницей. Сперва затаскивал в машину пятилитровые пластмассовые бутыли с водой – штук десять, не меньше, – потом громадный рюкзак, трещавший от обилия всякой всячины, полезной и бесполезной. А потом, словно этого мало, пошёл к своему «Жигулёнку», открыл багажник и принялся перегружать оттуда в «пульмоэкспресс» авоськи, ящики с рассадой, мешки картошки, яблоневые и сливовые саженцы.

— Боже, да зачем ему всё это?! – воскликнул Алексей, поправляя съехавшие от удивления очки.

— Приторговывает, – ответил Фёдор равнодушно.

Между тем Игоревич вытаскивал из «Жигулей» картонную коробку. Та выскользнула у него из рук и бухнулась на землю. В тот же миг из неё ярко-жёлтым ковром рассыпались цыплята и, пища от радости, разбежались кто куда. Игоревич, ругаясь матом и причитая, носился по территории больницы, отлавливая щебечущих беглецов.

— Может, тоже закуришь? – предложил Ветреня, наблюдая за этой сценой с философским спокойствием.

— Нет, спасибо, – ответил Лихтарович. – Не курю.

— М-да… – задумчиво протянул Фёдор. – В целом, на этой работе и без табака можно обойтись, а вот без крепких напитков… Даже не знаю. Тут если не пить, то недолго и спиться.

Он затушил вторую сигарету и сказал:

— Пойдём, покажемся Гадову.

Зашли в диспансер, по пути заскочили в лаборантскую – Фёдор прихватил отчётную документацию, – и поднялись в кабинет заведующего. Гадов Профан Николаевич сидел, как всегда, недовольный, но, соблюдая этикет, протянул руку для приветствия.

— Ну что, товарищи лаборанты? – спросил он. – С кого начнём?

Фёдор и Алексей обменялись тревожными взглядами.

— Опять с района жалобы поступают, – сообщил заведующий, – вот, у меня тут всё записано.

Он открыл простую тетрадку.

— ФАП Маловолколаковский. Фельдшер жаловалась, что рентген-лаборант 99-й машины, Фёдор Ветреня, в состоянии алкогольного опьянения учинил погром в комнате отдыха медперсонала. Сломал мебель, разбил салатницу и кружку.

Профан Николаевич сердито посмотрел на Фёдора.

— Что прикажете с вами делать?

Ветреня молчал. Тут послышался тихий смешок. Это был Бесяченко, тоже присутствовавший в кабинете.

— Зря хихикаете! – мрачно бросил Гадов, поворачиваясь к нему. – На вас тоже негде клейма ставить. Вот, послушайте: воровал из холодильника еду, вёл себя нагло и непристойно. Был замечен в компании деревенских пьяниц, напился до чертиков и приставал к санитарке с двусмысленными предложениями. И это ещё не всё, я могу продолжать.

Однако, Профан Николаевич, вместо продолжения, захлопнул тетрадку и отшвырнул её в сторону.

— Вы оба, – сказал он Ветрене и Бесяченко, – пишите объяснительные. А вы, – обратился он к Алексею, – поедете сегодня в Упыринский район. График работы по деревням сейчас распечатаю и отдам. И запишите номер Упыринского фтизиатра – будете к нему обращаться по организационным вопросам.

Лихтарович полез в карманы , но не нашел ни телефона ни ручки. Всё оставил в машине.

— Прошу прощения! – извинился он перед Гадовым. – Не могли бы вы одолжить мне ручку?

— Надо носить с собой пишущие принадлежности! – отрезал тот. – А то взяли моду не брать, а начальник, стало быть, должен за вас всё предусматривать? Надеюсь, в следующий раз вы серьёзнее отнесётесь к этому вопросу.

Это мелочное замечание вызвало у Алексея вспышку гнева. Кулаки сжались, очки сердито поднялись на лоб. Ему ужасно хотелось высказать Гадову всё, что он о нём думает, всю правду-матку. Но, не любя склоки, он подавил раздражение и задумался, как конструктивно разрешить ситуацию, сохранив при этом достоинство.

В этот момент в кабинет зашёл Игоревич, из кармана которого торчал цыплёнок, и Лихтарович вспомнил, что неделю назад одолжил ему свою ручку.

— Выручайте, – с улыбкой обратился он к Игоревичу. – Теперь, как видите, и я забыл «пишущий прибор». Не могли бы вы одолжить свою на время?

Дед тут же насторожился, опасливо и хитро поглядывая на Алексея, пригрозил ему пальцем.

— Э-э-э, не! Хе-хе-хе! А коли не вернёшь? Не-не! Хе-хе-хе!

Наглость Игоревича настолько поразила Алексея, что он на мгновение потерял дар речи. Опомнившись, Алексей воскликнул:

— Да вы же сами у меня ручку брали!

— Может и брал! – произнёс старикашка. – Да только это вовсе не означает, что теперь сам должен своими вещами с вами делиться. У меня каждая ручка из десятка под счётом. И тридцать стержней.

— Вот видите, какой Игорь Игоревич бережливый и добросовестный! – похвалил деда Профан Николаевич. – Вы, молодой, должны с него пример брать!

Пораженный Алексей бессильно рухнул на свободный стул.

А дедок тем временем смотрел на него в упор с насмешкой, ухмылялся и посмеивался.

Ручку Алексею одолжила рентгенолаборантка Аня, появившись в кабинете сразу за Игоревичем.

«Всего-то надо было номер записать, а раздули из этого целую эпопею!» — злился про себя Лихтарович, делая запись.

Настроение у него было скверное. Выйдя во двор, он увидел, что компания уже собралась у беседки. Он присоединился к ним. Их было четверо. Анна, Гражина, Бесяченко и Ветреня — все курили. Алексей же остался стоять у входа, слушая их разговор о районах и деревнях, где им предстояло работать. Вспоминали, где встречают как родных, а где — враждебно.

— Ну что, Алексей, ещё не захотел выпить? — усмехнулся Ветреня.

— Да как-то нет, — ответил тот.

— А я бы принял. Особенно после встречи с Профаном Николаевичем. Вид его физиономии с утра натощак — отличный стимул для употребления.

Вдалеке послышался натужный рокот двигателя и хруст ломающихся веток — к диспансеру приближался ещё один МАЗ.

— Наверное, Митяй едет! — предположила Гражина, смакуя дамскую сигаретку.

Звук становился всё громче и отчётливее, и вот, спустя минуту, в ворота въехал грузовик, похожий на большого угрюмого барбоса. Переваливаясь с боку на бок по неровному асфальту, он медленно начал парковаться.

— Точно, Алешкин водитель! — сказал Василий, сплёвывая.

МАЗ остановился. Дверца открылась, и наружу вылез полноватый мужичок лет шестидесяти. Слегка прихрамывая, он направился к беседке. Лихтарович поправил очки, вглядываясь.

Водитель был одет в чёрную ветровку нараспашку; под ней виднелась промасленная тёмная майка, а так же в синие спортивные штаны с растянутыми коленками. На ногах болтались выцветшие чёрные сланцы. Был он бородат, лыс и курнос. И чувствовалась в его облике запущенность, неряшливость и нечистоплотность.

— Ну что, бездельники, опять курите? А кто работать будет? — спросил он, подходя.

— Ой, Митька, отстань! - воскликнула Гражина - Не трави душу с утра пораньше!

Водитель довольно осклабился, приблизился к ней, чмокнул в щеку, а затем, слегка приобняв за талию, ущипнул.

— Ой! — вскрикнула она и тут же, с наигранным возмущением, треснула Митяя по лысой маковке. Не сильно.

Он отстранился, хихикая, но через мгновение напустил на себя серьёзность и спросил:

— Ну что, товарищи рыбаланты, с кем я буду работать?

— Со мной, — ответил Лихтарович, протягивая руку. — Алексей Ильич.

Митяй, чьи пальцы были короткими, цепкими и толстыми, а ладонь – твердой и шершавой, пожал его руку вяло и недоверчиво.

— Хо-хо-хо, Алексей Ильич, подумаешь! —заквохтал он передразнивая. — Эка птица! Будешь у меня Лёшкой. А я Дима, но лучше зови меня Митей.

Алексей смутился:

— Да, неудобно как-то… Возраст… Субординация…

— Я те дам возраст! Делаешь тут из меня старика.

Алексей тяжело вздохнул, выдавливая улыбку.

Перекурив, отправились за командировками. Проходя мимо кабинета Профана Николаевича, заметили, как Игоревич заскочил внутрь, с двумя переполненными авоськами. Из них доносился звон стекла, пахло ароматной домашней колбасой, салом, чесноком, самогоном, медом и солеными огурчиками. Через мгновенье он выскочил, уже с одной авоськой, и, озираясь, поспешил к главврачу.

-- Договаривается... -- многозначительно прокомментировал Федор.

Разобравшись с отделом кадров и попращавшись с коллегами, Алексей направился к машине, где его ждал Митяй. Ехать на МАЗе Алексею не доводилось, он нервничал и чувствовал себя неловко. Открывая дверь и поднимаясь с сумкой и портфелем в кабину, он выглядел неуклюже.

Митяй заворчал:

— Ой, горе-то! Сначала вещи, потом лезешь! А чумадан на что тебе? Ни кто с чумаданами не ездит! На пол его убирай, он мне на сидении не нужен!

—Это портфель,– хмуро поправил Алексей.

— Чумодан, портфель – какая разница, чорт яго бери. – Отмахнулся Митяй, заведя двигатель и выруливая с территории больницы. Алексей неуютно скрючился на сиденье. Впереди его ждала долгая и тяжелая дорога.

5.

От утренних событий Ильич порядком устал и чувствовал себя разбитым, словно после укуса ядовитого гада или упыря. Впереди маячили ещё пять рабочих дней. К тому же предстояло найти общий язык с Митяем — человеком общительным, но тяжелым и грубоватым, с которым у Алексея не было ничего общего.

Дорога в Упыринский район пролегала через болота и безлюдные места. Неспешная езда давала время для знакомства.

Лихтарович узнал о своём напарнике следующее: двадцать лет разведён, имеет сына и дочь, плут, бабник и пьяница.

Пока Алексей смотрел в окошко МАЗа, наблюдая за серым небом и клонившимися на ветру берёзками, Митяй хвалился:

— Такого, как я, водителя нигде не найдёшь. У меня самая лучшая машина. Всё своими руками обустроил. Розетки, микроволновку поставил, даже компьютер рабочий за свои деньги купил, и лестницу варил. Хотя будка эта, ваша, лаборантская, к ней отношения не имею. Так что, если что-то не понравится, возьму и всё сломаю, и розетки выкручу.

Алексей только кивал, с трудом выдерживая . А водитель тем временем перешёл к воспоминаниям:

— Я лет тридцать водителем работаю. Было время, ездил с одним лаборантом. Отличный парень, так с ним отдыхали. В Чёрных Козлах, на холме… знаешь, лысенький такой холмишка каменистый… на нём фап стоял, тоже неказистый, но зато как нас там встретили, как угощали! Сутки мы не просыхали от водки и самогона, пили, шкварками и кровянкой закусывали. А девки-то! Девки голые танцевали. Вот времена! Не то что сейчас.

А девок у меня много было, кстати. - не умолкая продолжал он.- Сколько я их в своей жизни перетаскал! Схватишь за косы и в кусты… С одной как-то тешился, пока её муж на поле пахал. Смотрели из-за веток и смеялись над ним дурачиной. У меня вообще по каждому городу и по каждой деревне по женщине . Всех уже и не припомню.

Тяжело было Алексею слушать подобные речи; они, словно наждак, скребли по сердцу, возмущали и разочаровывали его. Прежде всего, он не любил шумные застолья. Его всегда удивляло, почему этот алкогольный ад, эту бесноватую, вульгарную и шумную кутерьму, называют отдыхом. Не меньше Алексея коробило и от рассказов Митяя, повествующих о его похождениях. Они излагались со страстной увлеченность и сопровождались столь откровенными подробностями, что услышав их, и покойник залился бы краской.

Но более всего пугало, то, что грубый и мещанский мир водителя, грязным и шумным бульдозером вторгается в покой, в душу Алексея стремясь перевернуть там всё вверх дном: все представления о добре и зле, о морали и чести, сокрушить тонкие идеалы.

Алексей не понимал, зачем Митяй делится подробностями своей интимной жизни, причём сводя всё к примитивным, поверхностным описаниям, к простой физиологии и механике. А женщины, о чём они думают, связываясь с таким человеком? У него же нет никакого воображения, вряд ли он способен удивить чем-то, кроме грубой силы.

Ещё Митяй пытался выведать у Лихтаровича подробности его личной жизни, но тот уклоняясь, сухо отвечал:

— У меня с супругой всё в порядке. Все довольны.

— Что-то я не верю, глядя на тебя! — не унимался водитель. — Вот был бы я помоложе, заехал бы к ней в гости, да уважил, пока ты мямлишь и мешкаешься. Она-то, поди, и мужика нормального не знала.

— У нас. Всё. Хорошо! — цедил Лихтарович сквозь гневно стиснутые зубы.

Первая деревня, которую они посетили, называлась Вурдалачка. Тёмное поселение с покосившимися хатами, утопающими в болоте. ФАП стоял на развалинах панской усадьбы на возвышенности

Фельдшером там работала древняя старушонка, которой, по всей видимости, оставалось жить лет десять. Несмотря на постоянные нападки санстанции и прочих кровожадных служб, неутихающий артрит и преклонный возраст, она всё ещё продолжала трудиться, самозабвенно, но бессмысленно удерживая медицинский дух в мёртвом теле мрачного, запустелого и гниющего поселения.

Машину подключили к старой, ржавой подстанции недалеко от кладбища.

Митяй показал как выдвигается лестница и устанавливаются перила, и уединился в кабине со шматком сала и бутылочкой коньячка, а Лихтарович поднялся в передвижной кабинет разогревать рентгеновскую трубку и принимать пациентов.

С устройством и работой флюрографа Алексей был хорошо знаком. А потому запуск и управление рентгеновским аппаратом не составили для него труда.

Внутри кабинет состоял из четырёх секций: шлюза, сообщавшегося с улицей; раздевалки с тремя сиденьями и крючками-вешалками для одежды пациентов; пультовой (или комнатой управления) , где выполнялась основная работа (там стоял компьютер и регистрировались посетители); и аппаратной (или рентгеновской процедурной), где на высокой металлической ноге, выкрашенной в серый цвет, располагался сам флюорограф-пульмоскан: трубка с излучателем и регуляторами диафрагмы, экран и сканер, двигающийся синхронно с лучом.

Перед тем как появились первые желающие сделать снимок, к Алексею пришла фельдшер и принесла с собой тетрадку для списка обследованных и термос с шиповниковым чаем, чтобы пить между приёмами.

Они представились друг другу, познакомились. Алексей расспросил её о детях и внуках, после чего разговор плавно перешёл к работе. Старушка, несмотря на склероз, хорошо запомнила бригаду пульмоэкспресса «99».

— Давеча были у меня тут хлопчики, — сказала она. — Один помоложе, кажись, Фёдором звали, а другой — водитель, имени уж и не припомню, но алкоголик знатный: по виду одной только водкой и питается. И этой же водкой закусывает. Синий, худющий, как скелет; смотришь на него — и кажется, что это и не человек вовсе, а приведение. Только глаза страшно горят, красным огнём, как у нечистого, и руки трясутся, когда к рюмке тянется. Вынесла я после них столько мусора! Что они тут утворили! Солярку на самогонку обменивали. Даже не знаю, как утром поднялись и уехали.

— А ещё, — вспомнила фельдшер, — приезжал тут один…

— Василий! — подсказал Лихтарович.

— Ага, — кивнула она, — кажется, он. Фамилия у него ещё… какая-то бесовская… не то Чертенко, не то Бесенко…

— Бесяченко, — поправил Алексей.

Бабушка кивнула.

— Так вот, этого нахала и прохвоста я видеть не хочу. Хорошо, что не он в этот раз приехал.

Алексей вздохнул. Федора ему было жаль; он понимал, что тот человек, неплохой, но сломлен обстоятельствами, алкоголем. Ему нужно было собраться с силами, пережить это. Василий же… к нему Алексей испытывал сложные чувства, скорее, смесь неприязни и недоумения.

В этот момент постучали в двери. В кабинет ввалились первые пациенты – страшные, чумазые, в саже и копоти, пропахшие дымом и самогоном. Все жители Вурдалачки были такими же: бородатые, лохматые, грязные, старые и никому не нужные, как и их хаты-развалины, догнивающие и заросшие грибами. Телогрейки, которые они не снимали круглый год, прели и источали зловоние. Мыла с водой, похоже, эти несчастные и не видывали.

Дух в кабинете стоял густой и отравляющий. Лихтарович, надев тяжелый просвинцованный фартук, принялся работать.

Народ тянулся медленно. Обследовав человек сорок, Алексей остановился. На часах было 16:30. Рабочий день закончился.

Первую ночь вдали от дома он провел на ФАПе, на неудобной деревянной кушетке в акушерском кабинете. Рядом стояло древнее, такое же жесткое и неуютное кресло для осмотров. В помещении царил застойный холод; пахло сырой берёзой и дымом.

Не раздеваясь и не снимая обуви, Алексей лёг, свернулся калачиком и задремал. Сон был беспокойным, прерывистым. Старый ФАП, казалось, жил своей собственной жизнью: постоянно доносились шорохи, щелчки, постукивания, позвякивания. Пару раз сквозь сон Алексей слышал глухие шаги из соседних кабинетов и скрип половиц. Он вздрагивал, просыпаясь в холодном поту, но затем снова засыпал.

Утро Алексей встретил разбитым, с тяжёлой головой. Погода не радовала. Небо над Вурдалачкой хмурилось, словно вот-вот прольётся дождь. В природе чувствовалась глубокая тоска. Осины шумно шелестели, покачиваясь на ветру. Тонкие берёзки зябко дрожали.

Лихтарович покидал деревеньку, погружённый в сонливую и грустную задумчивость. Старушка-фельдшер у покосившегося ФАПа выглядела сгорбленной. Ветхие, маленькие хаты, их бедные обитатели, огороды, заросшие лопухом – всё это вызывало щемящее чувство жалости. Всё вокруг казалось зыбким, рассеянным и одиноким.

Алексей смотрел на дорогу, на медленно проплывающий деревенский пейзаж, как на немое кино. Иногда встречались вурдалачковцы. Они останавливались, провожая машину пустыми, невидящими взглядами.

Из подворотен выскакивали бестолковые дворняги, бросаясь на МАЗ. Их лай был еле слышен в кабине. Они тщетно разевали пасти, брызгая слюной. Собаки казались бессмысленными, беззвучными образами, которые быстро отставали, оставаясь далеко позади, за заброшенными яблоневыми садами, машущими сухими ветвями в бедной листве… в зыбкой памяти.

— Хорошо, — крякнул водитель, выруливая с гравийки на основную дорогу. — Жахнул вчера коньячку и спал, ты не поверишь, как младенец. Так сладко! Ни сердце, ни мочевой пузырь не беспокоили.

Он посмотрел на Алексея и нахмурился.

— А ты чего такой грустный, Алёша? Что ночью делал? Давай я тебя развеселю! — щёлкнув по кнопке магнитолы Митяй шарахнул из колонки, расположенной у самого уха Алексея, оглушительной музыкой.

Алексей, спасаясь, схватился за уши. Водитель тоже испугался резкого вопля и судорожно принялся убавлять звук, крутя регулятор. Убавил, но ненамного. Колонки орали так громко, словно в кабине сидели глухие.

— Можно потише! — раздражённо попросил Алексей.

Митяй недовольно выпятил нижнюю губу.

— Будешь у себя в будке командовать, а в моей кабине терпи! — буркнул он, но всё же уменьшил громкость. Однако Лихтаровичу это не принесло облегчения. Он предпочитал классическую и инструментальную музыку: тонкие звучания, гармонию, мелодичные голоса, глубокую лирику и искренность чувства. А тут – пёстрая цыганщина, вульгарная похабщина, вопиющая безвкусица и грубая неприличность низкосортного шансона.

Одна бранная песня оказалась совсем невыносимой, и Алексей воскликнул:

— Как такое можно слушать? Ужас!

— Не нравится? Высажу на дороге, пойдёшь пешком! — проворчал Митяй, переключая магнитолу на следующий, более сдержанный трек.

Так и ехали до Плесневецкой амбулатории, под аккомпанемент бездарных кабацких песен, навязчиво резвых, ярморочных ритмов.

Дорога уводила всё дальше, а образ Алексея, словно старинный портрет, застыл в своей некоторой нелепой, но привлекательной несовершенности. Он, истинный интеллигент, старался соответствовать образу, но получался скорее потрепанной карикатурой. Его элегантный, старомодный стиль — пальто или плащ, ботинки, брюки и шляпа — и любовь к классической музыке были искренними, но не всегда безупречными. Он часто неумело подбирал одежду, дети вымазывали его пальто вареньем, он не замечал пятен, наступал в грязь, попадал в лужи – и всё равно являлся на работу. Старый, потёртый портфель завершал этот несколько комичный, но трогательный образ.

Ещё в первый день, бросая на Лихтаровича осторожно-неприязненные взгляды, Митяй сказал:

— Ишь, вырядился! Не ездят так на район. Выглядишь как еврей. Точно-точно! Как я сразу не понял. Морда у тебя жидовская.

Алексей глубоко уважал израильтян, принесших миру много пользы и невинно пострадавших от рук негодяев и палачей, но всё же возмутился. Во-первых, уничижительным тоном высказвания, во-вторых, тем, что сам он не был евреем и не любил, когда о нём выдумывают.

Но Митяя это не останавливало.

— Евре-е-ей! — с издёвкой тянул он.

Отвернувшись к окну, Лихтарович тяжело вздохнул и подумал, что будь он и вправду евреем, было бы вдвойне неприятно.

Вдалеке маячил указатель на Плесневецк.

Из-за пригорка показались высокие лысые ели и каменный труп костёла с обвалившейся крышей и косой трещиной во всю стену. Рядом, запущенный, засыпанный листвой скверик с мемориальной плитой, осенённой глубокой и печальной тенью лип и тополей.

Дальше тянулась улица с хатами, многие из которых были заколочены. Гибли, утопая в густом бурьяне, заброшенные сады. Всё выглядело заброшенным, одичалым, неживым, застывшим. Плесневецк, стоял точно отторгнутый реальностью, чужд жизни бьющей ключом, самому движению и дыханию! Бурливой и нежной юности.

И Алексей чувствовал себя таким же отторгнутым.

— Скоро будем на месте! — объявил водитель. — Готовься к выходу, Алексей Абрамыч.

Маз скатился с горки, проехал вдоль заросших ряской и кувшинками прудов и остановился напротив амбулатории. Она, пожалуй, была единственным зданием в полузаброшенном и полуразваленном Плесневецке, которое выглядело более или менее ухоженно и свежо. Только Лихтарович не понимал, зачем оно такое красивое и новенькое здесь нужно?

К машине подтягивались первые пациенты. Четыре женщины, судя по облачению доярки.

— Сходи в больничку, покажись, — бросил Митяй, начиная разворачивать кабель.

Пока Алексей договаривался с заведующей о рабочем распорядке и ночлеге, водитель быстро раскрутил провод и накинул на контакты клеммы, запитавшись от электрощита.

Лихтарович вернулся, когда машина была практически готова к работе. Оставалось только забраться в фургон и проверить напряжение на щитке в комнате управления.

Он подошёл к двери, схватился за выступающий из-под неё край выдвижной лестницы, напрягся и потянул, но она не сдвинулась. Алексей нахмурился, выдохнул и дёрнул ещё несколько раз. Бесполезно. Ржавая лестница словно приросла к полозьям.

Тогда Алексей поискал глазами Митяя. Тот стоял чуть в стороне, наблюдая за ним злобным взглядом.

— Не поможешь? — спросил Алексей.

— И не подумаю, — ответил водитель. — Всё, что за моей кабиной, твоё. Я за будку не отвечаю.

Оставшись один на один с проблемой, Лихтарович принялся тянуть и дёргать с удвоенной энергией, но все усилия были тщетны. Он краснел, пыхтел, сопел, хрипел от отчаяния, но ничего не мог поделать. Его высокая и худая фигура, облачённая в плащ и ботинки, бессильно изгибалась. На фоне деревенского пейзажа и доярок, которые начали посмеиваться над ним, Лихтарович выглядел особенно нелепо. Он был просто смешон и чужероден.

Его шляпа слетела в пыль, очки перекосились. Алексей чувствовал себя беспомощным и жалким. Хотелось всё бросить и, послав к чёрту, уйти.

— Тут Петька недавно проезжал, — сказала одна из доярок. — Вот бы его сюда. В два счёта справился бы.

Да пожалуй, любой тракторист совладал бы с этой задачей. А у Лихтаровича, как ни старался, ничего не получалось. Откровенно говоря, у него всю жизнь возникали проблемы с грубыми физическими вещами, где требовались сила, ловкость и чувство габаритов. Он боялся больших и шумных инструментов, огромных машин, подвижных агрегатов, которые в его неумелых интеллигентских руках с изящными и длинными тонкими пальцами, могли причинить много вреда. Как взаимодействуют части различных механизмов, он тоже слабо понимал. Даже когда возникали проблемы с «Москвичом», справляться с ними ему помогали жена и несколько добрых приятелей.

В общем, Алексей был бесконечно далёк от мира практической механики, от грубой физической работы, от всего того, что так легко давалось другим. Он был человеком мысли, а не действия.

Когда Алексей уже совсем отчаялся, Митяй, наконец, снизошёл и в два счёта решил проблему. Оказалось, лестница попросту застряла, и было достаточно лишь небольшого усилия, что бы освободить её.

— Надо больше каши есть! — буркнул он.

Алексей выпрямился, стараясь принять достойный вид, и не проронив ни слова, отправился работать.

Однако внутри было гадко.

С этим ощущением он и проработал всю неделю, и хотя внешне всё казалось впорядке, где-то в глубине тлело чувство неловкости и незаслуженного унижения.

6.

Утро понедельника началось для Алексея с хорошего настроения, но оно быстро улетучилось, едва он въехал на территорию диспансера и увидел его мрачные, обветшалые стены, источающие холод и сырость. Общение с коллегами тоже не сулило радости. Первым, кого встретил Лихтарович, был Бесяченко. Он сидел в беседке, закинув ногу на ногу, в штанах, закатаных до колен; один сандалий был сброшен. В руках Бесяченко держал старенькую, потёртую гитару и потягивая сигарету наигрывал незатейливую мелодию.

— Привет! — сказал Алексей, подходя к нему.

— А-а, Алешка! — криво усмехнулся Бесяченко, отрываясь от игры. — Чего хотел?

— Да так, просто поздороваться, — ответил Лихтарович, но, отвернувшись, уже собрался уйти от этого подлеца, как тот окликнул:

— Постой-ка! Пойдём вместе!

Хотя общество Василия Бесяченко было Алексею неприятно, он решил немного потерпеть.

— Как первая неделька прошла? — спросил Василий, убирая гитару в чехол.

— По-всякому.

— Ну да, работка - не сахар, — согласился Бесяченко. — Поэтому надо сваливать отсюда. Я вот в Польшу хочу. У меня там друг работает в одной фирме, хорошие деньги зарабатывает, и меня зовёт водителем-экспедитором. Буду грузы возить, на мир смотреть.

— Ну, что ж, прекрасно, — равнодушно бросил Лихтарович.

— Я уже воображаю себя за рулём, — продолжал Василий с воодушевлением. — Фура, это тебе не «Москвичишко», а солидная большая машина. Смотришь из кабины — всякая легковушка мурашом кажется, а ты в водительском кресле, как царь на троне, и никто тебе не указ. Едешь себе, а вокруг - простор. Небо то хмурое, то солнечное, а рожь под грозовой тучей волнуется, жемчужными переливами играет.

Вошли в диспансер.

– Грузы возить это тебе не шутка, – с серьёзным видом заявил Бесяченко, шагая по коридору, – такая работа отваги требует. Ты знал, что я пять лет боевым самбо занимался, и если кто дуркует со мной, тому сразу в глаз даю.

– Нет, не знал! – с прохладой ответил Лихтарович. Выяснение отношений на кулаках он считал неприемлемой формой общения, а разговоры о мордобое ничего, кроме напряжения и неуютности, в нём не вызывали.

– Я бы и тебя в Польшу позвал. Да только чую, в тебе смелости не хватит. А если с кем разобраться придётся на дороге, так ты и сдуешься сразу. Не уверен я, что такой хиляк за себя постоять сможет.

Алексей резко развернулся. Руки его сжались в кулаки.

– Может, проверим? – содрогаясь от гнева, спросил он.

– Ты что, обиделся, Лёшка? – удивился Бесяченко. – Я же не со зла. Я, может, тренера хорошего тебе присоветовать хотел, чтобы погонял твои дохлые мощи по спортзалу, пару раз на ковёр тебя швырнул, а там глядишь, и научишься чему-нибудь.

Алексей судорожно выдохнул. Ему было даже смотреть противно на Василия, но тот прицепился, как банный лист.

— Знаю одного тренера, крепкий мужик, строгий. Из самого захудалого заморыша бойца первоклассного слепит. По субботам к нему можно ходить. Ты, кстати, что на выходных делаешь?

— Дома с семьёй сижу! — ответил Лихтарович.

— Ну и скукотища! — разочарованно протянул Бесяченко. — Нет в тебе жизни, Алёша. До женитьбы, поди, тоже дома сидел. И жена у тебя, небось, маленькая и невзрачная толстушка. А я-то… я другой жизнью живу! Весело, в шумных компаниях, с вином, с гитарой, по ночным клубам, на тусовки хожу, бываю и на творческих вечерах. А какие девушки мне дарили свои поцелуи! М-м-м! Не поверишь! Первые красавицы – ноги длинные, глаза огромные, у кого карие, у кого синие и блестят, как таинственный подлунный океан, а губы — сладкие, медовые!

Наконец они добрались до кабинета заведующего и Алексей вздохнул с облегчением.

"хотя бы теперь Василий заткнется" - подумал он.

Сегодня в кабинете Профан Николаича было теснее обычного. Помимо собравшихся в полном составе выездных лаборантов, тут присутствовали ещё и два милиционера. Один худощавый, в фуражке – очевидно, капитан, второй – крупный, высокий, в кепке, камуфляжной форме и берцах – сержант.

— Это вы, гражданин Василий Андреевич Бесяченко? — обратился к Василию тот, что был в фуражке.

— Да, — сглотнув слюну, с замиранием ответил Василий.

— Просим вас пройти с нами!

— Это зачем же? По какому поводу? — одновременно испуганно и возмущенно поинтересовался Василий.

— Вы обвиняетесь в хулиганстве, — объяснил милиционер. — Помните, на общественном пруду позавчера? С группой молодых людей и девушек распивали спиртные напитки, нецензурно выражались и купались голышом. Так же вами был застрелен из воздушного ружья, а затем ощипан, освежеван и съеден лебедь, который перед употреблением в пищу жарился на костре, разведённом в неположенном месте.

— Это не я! — воскликнул загнанный в угол Василий. — Я ни в чём не виноват, просто веселился с друзьями и никому не мешал!

Но его уже выводили под руки. Профан Николаич смотрел на эту сцену взглядом, полным сладкого, мстительного удовольствия, а когда Бесяченко и его пленители пропали из виду, даже принялся с ликованием потирать руки.

Лихтарович же, хоть и должен был испытывать чувства, схожие с теми, что были у заведующего, почему-то ощутил лишь горечь и печаль.

— Ну, что, товарищи лаборанты? — произнес заведующий радостно. — В честь такого случая и выпить не грех.

После его слов вновь последовало довольное, предвкушающее урчание.

Алексей сдал документы и вышел на улицу, так как в здании больницы находиться больше не мог, а участвовать в намечающейся попойке не изъявлял желания.

Вслед за ним вышел и Фёдор, но лишь для того, чтобы подымить в беседке.

— Ну и дела, — с нервной усмешкой сказал он, раскуривая сигарету. — Чудом пронесло.

Алексей поднял на него вопросительный взгляд.

— Ведь и я был на том пруду с Васькой, — пояснил Ветреня ухмыляясь.

К сожалению, выпить в тот день Алексею всё же пришлось. Хоть он всячески этого и избегал, Гражина и Аня уговорили.

Пили там же, где и в прошлый раз — прямо в рентгеновском кабинете. Профан Николаич разливал вишнёвку, темно-алую, крепкую, чем-то похожую на кровь.

— Давно этого гадёныша Васю следовало проучить! — произнес он. — Пускай посидит в изоляторе с недельку, на нарах поспит, подумает о своём поведении.

— Да Васька давно напрашивался! — подтвердила Аня.

— А у меня он деньги одолжал, и всё никак не возвращает, зараза! — поведал Фёдор. — Но я ему теперь даже прощу.

— И поделом гаду! — послышалось с разных концов стола.

Подняли стопки. Лихтарович мялся, но заведующий посмотрел на него грозно:

— Что это вы морщитесь, Ильич? Все пьют, а вы нет. Что же это получается? Вы, коллектив не уважаете?

И Алексей выпил, и ему показалось на долю секунды, будто у вишнёвки кровавый привкус.

— Закусываем, закусываем, коллеги! — говорил между тем заведующий.

— Хорошо, наверное, мягко на нарах спится, — с коварной улыбкой промурлыкала Гражина.

— Да сон что надо! — поддакнул Фёдор, откусывая от хрустящего малосольного огурца изрядную часть.

7.

Алексей Ильич был идеалистом и романтиком, и его представления о медицине значительно расходились с реальностью. Он мечтал о тихих, уютных кабинетах с изящной мебелью в стиле модерн, где приём пациентов течёт неторопливо под звуки Баха, Вивальди или Шопена. Представлял себе глубокие философские беседы с коллегами за чашкой ароматного кофе или английского чая во время перерывов, где все культурны, воспитанны, образованны и разделяют гуманистические ценности, где царит духовное развитие, взаимное уважение и, разумеется, отсутствует пьянство и воровство.

Все эти идеалы Алексей Ильич старался воплощать в жизни. Его манеры были изысканны, одежда, несколько старомодной, но элегантной. В командировки он обязательно брал несколько книг для интеллектуального досуга, например: «Риторику» Аристотеля, труды Сенеки и Марка Аврелия. Он интересовался космологией и антропологией, читал Сапольски, Бека, научные статьи и хорошую беллетристику.

Сам Алексей Ильич также писал, особенно увлекаясь фельетонами – лаконичной литературной формой для меткой критики современности. У него была большая коллекция вырезок с фельетонами из старых газет. Особенно ценные экземпляры (несколько дореволюционных фельетонов) он хранил под стеклом в рамках.

Ещё Алексей изучал древнегреческий язык. Он поставил себе цель: дойти в познании греческого до такого уровня, что бы можно было читать труды своих любимых философов и поэтов в оригинале.

Однажды Митяй заглянул к нему в кабинет и застал его за одним из таких занятий.

Алексей сидел с самоучителем в руках и старательно тянул дифтонги, стремясь добиться хорошего произношения.

Митяй с настороженностью взглянул в его сторону, положил на стол зелёное яблоко и сказал:

— Угощайся, Алёшка, кабы гадилося трошки!

Затем он сам подкинул в руке такое же яблоко, откусил и произнёс:

— Недалеко от ФАПа нашёл! Вроде не бяды, сладкое, мягонькое, попробуй.

Лихтарович поблагодарил, перелистнул страницу и снова сосредоточился на чтении слов, содержащих дифтонги.

— Что это у тебя такое? — осторожно спросил Митяй.

— Греческий, — с серьёзным видом ответил Алексей.

— М-м-м, о, как, — протянул водитель, почёсывая затылок. — И на что он тебе? В Грецию хочешь поехать?

— Нет, Митя, — с усмешкой парировал Лихтарович, — я хочу читать Платона, Аристотеля и Гомера в оригинале.

Митяй только отмахнулся:

— Я в этих твоих Платонах ничего не понимаю.

И все же, сквозь его привычную браваду пробивалось что-то похожее на уважение к образованности Алексея. Очевидно, в глубине души Митяй и сам не раз жалел, что в свое время мало учился.

-- Ох и не просто мне с этим человеком. - Вздыхал Алексей, жалуясь жене. — кажется, порою и не плохой он. Бывает на выручку приходит и даже к смущению способен в некоторых ситуациях, то есть не абсолютный чурбан. Есть в нём какая-то человечность. Не так давно я стал свидетелем, как он женщине в автобусе место уступил, а после другой даме помог коляску вынести. Но от этого на самом деле не легче. Не могу я однозначного отношения к нему выстроить.

Порой слушаю его рассуждения и рассказы, и от скабрезностей уши вянут.

У него стратегия простая — грубая. Вопросы он обычно через давление и угрозы решает, либо обижается и дуется, чтобы люди виновато себя чувствовали. Часто рассказывает, что в знакомых кучу начальников и влиятельных людей имеет. С кем-то рыбачил, кому-то дачу строил, с некоторыми в бане парился и водку пил.

Не знаю, зачем он это всё говорит. Может, напугать хочет, или впечатление произвести, или показаться больше, чем есть на самом деле. Да только не впечатляет меня это вовсе, и угрозы его, что после первого же звонка меня в порошок сотрут, тоже. Больше пугает, что с ним, дурнем неотёсанным, все эти люди, все эти высокие чины, на одном уровне общаются, да так, будто меж ними нет отличия, на одном языке они говорят. Вот, дорогая, в какой дремучей, какой кошмарной реальности мы живем.

А что, если так вообще по всему миру? Что, если мир наш на самом деле держится на одних только ненадёжных людях? А мы-то, наивные, — всё о цивилизованном обществе, что-то о высокой этике тем временем рассуждаем, о свободе и социальной справедливости, законности и честности. А фундамент-то гнилой.

Я вот что думаю: если со всех господ пиджаки с воротничками и галстуками снять, кого-то регалий лишить, кого-то погон и прочих атрибутов власти — в сухом остатке получишь горсть Митяев с яблочком.

Пока Алексей говорил это, жена его грустно кивала и протягивала ему отварное яичко, чтобы подкрепился после командировки.

Он никогда не понимал бахвальства связями. Для него качества и значимость человека измерялись не в количестве влиятельных покровителей, и даже не в должности, которую человек занимал, а в его интеллектуальной глубине и эрудиции, нравственности и порядочности. Измерялись способностью к состраданию и сопереживанию, стремлением к саморазвитию, а также в культуре и в бесстрашии проявлять свою индивидуальность и инаковость.

«Как было бы здорово, если бы Митяй уделял время своему саморазвитию, - думал Алексей, - взял бы хоть раз в руки книгу по психологии, порефлексировал или занялся искусством - облагородил бы душу, или наукой какой заинтересовался. Ведь история знала немало людей, которые, начав с простого, достигали больших высот. Далеко не каждый станет гением, но даже небольшое увлечение чем-то прекрасным может изменить человека к лучшему. Подумать только, сколько талантливых людей скрывается за рулем или за прилавком, которым просто не хватило возможности раскрыться».

Лихторович часто размышлял о месте человека во вселенной, о физической и ментальной ограниченности мыслящего homo, обусловленной множеством факторов – от биологических и социальных до фундаментальных законов, управляющих вселенной.

«Возможно, в четвертом измерении, если оно существует, обитают создания, гораздо более могущественные и свободные, чем мы, – думал он. – Создания, живущие вне времени и воспринимающие наше трехмерное пространство как простую и примитивную конструкцию. Любопытно представить, каково это – воспринимать реальность, будучи существом, принадлежащим четырем мерностям. И существует ли для такого создания привычное нам понятие смерти?»

Алексей рассеянно улыбнулся внезапно пришедшей на ум мысли – забавной, но расширяющей его рассуждения.

«Вообразим, что уже существует кто-то четырехмерный, с восприятием действительности и мышлением, которые также четырехмерны, – подумал он. – Тогда, на противоположном от них полюсе, может быть иная, невидимая нам сторона сущего – одномерная. И если таковая есть, то как мыслит и рассуждает её одномерный житель?»

За ответом далеко ходить не пришлось: прекрасный образец одномерного мышления сидел напротив Алексея – в трехмерном пространстве кабинета заведующего рентгеновским отделением.

— Вы что, там заснули? — сквозь мысли услышал Лихторович. Масштабные картины скоплений галактик и далёких планет развеялись, освободив место тому, что за ними скрывалось — серовато-зелёному и злобному лицу Профана Николаевича, вечно зажатого между министерскими проверками и недовольством главврача.

— Что-то случилось, Николаевич? — спросил Алексей с тревогой. — Зачем вызывали?

— Да случилось! — буркнул заведующий. — Взгляните-ка.

И подсунул отчёт недельной давности.

Алексей взял лист, поправил очки и начал внимательно осматривать. Пересчитал на калькуляторе нагрузку и количество людей. Всё сходилось и совпадало с прежним результатом.

— Не понимаю, что не так, — растерянно признался он.

— А вы взгляните, какой номер машины поставили. Видите: "Пульмоэкспресс № 103", а надо "102".

— Ах, вот что оно, — с облегчением выдохнул Алексей, уж было решивший, что совершил серьёзную ошибку в расчётах. — Сейчас исправлю, тут делов-то.

— Исправите! А чего же раньше не исправляли? — прицепился заведующий. — Что, хотите, чтобы начальник за вашими ошибками следил, вашу работу делал?

— Да что вы, Николаевич, я же не отказываюсь от работы и от ошибки своей тоже. Тем более этот ляпсус считаю не смертельным.

— Что, вы за полгода не смогли запомнить номер своего пульмоэкспресса?

— Да запомнил! — оправдывался Лихтарович. — Видно, чёрт меня попутал. Я ведь когда-то на скорой работал, полгода где-то. Думаю, ассоциация с номером скорой меня и сбила с толку.

— «Видно, чёрт попутал»... Оригинально. А знаете, что я думаю? Я думаю, вы просто невнимательны! Вам лишь бы побыстрее отстреляться и домой!

— Обижаете, я к своей работе серьёзно отношусь, — возразил Лихторович.

— Серьёзно относитесь? А к чему вы серьезно относитесь, к цифре "три" в номере "103"? У нас тут вообще-то "102" должен быть, если вы забыли, конечно. Может, вам напоминалку на лоб приклеить с правильным номером, а?

— Ну что вы катастрофу из этого несчастного номера делаете, — начинал закипать Алексей. — Ошибку я признал, исправлю её. Что еще нужно?

— Что нужно? Соблюдать инструкции, заполнять документы правильно! А ещё не создавать мне лишней работы! Вы думаете, у меня тут времени вагон, чтобы ваши ошибки исправлять? У меня вообще-то тоже есть свои дела, и поверьте, они поважнее, чем номер вашего пульмоэкспресса!

— Да понял я! — огрызнулся Алексей. — Исправлю я этот проклятый номер. Можно уже уходить? Или мне здесь до вечера стоять?

— Вот когда исправите, тогда и пойдёте! — отрезал Николаевич. — И чтобы впредь не ошибались! Иначе... иначе я буду вынужден принять меры. Депремируют вас разок и будете знать, как положенно работать.

От Гадова Алексей вышел с чувством тяжести во всём теле и с глухим замедленным сердцебиением. И было у него ощущение, будто выпили из него все соки, высосали всю энергию.

— Представляешь, кто у меня в руководителях! — с возмущением рассказывал он жене. — Невыносимый бюрократ и зануда, настоящий кровосос! Бывает, как налетит из-за мелочи какой, и визжит, и брюзжит гнусным, голодным комаром чуть не часами. Гудит над ухом до тех пор, пока через свой тонкий канцелярский хоботишко по капле всю мою душу и все силы не вытянет.

И ведь было бы там человека! Мелюзга! Буквоед узколобый! Чернильная душонка! Бейдж заведующего нацепил и думает, что центром вселенной сразу стал. Важный, носа саженью не достать! А в голове-то ничего, кроме инструкций, нет. Живёт он в мире, где всё уплощено и сведено в одну точку, приведено к жалкой цифре на бумажке, будто в ней – в этой ничтожной цифирке, на самом деле не столь важной, – весь смысл нашего существования заключён. И чего ради он меня, по таким ничтожным пустякам, беспокоит? Отрывает от действительно важных вещей! От высоких материй, от звёзд, в конце концов!

Алексей вздохнул и, наконец, заметил у себя в руке яичко, переданное женой. Резким, порывистым движением он зашвырнул его в рот и принялся сердито пережёвывать.

При мысли о работе его передёргивало, но образы, связанные с нею, преследовали даже на выходных.

Кроме Профана Николаевича, он частенько вспоминал и Лахудру Евгеньевну Кровохлёбову, молодую, недавно ступившую на профессиональный путь врачиху, с которой у него тоже что-то не заладилось. Начиная работу в Трухавлянском тубдиспансере, он ещё не знал всех нюансов оформления посетителей передвижного флюорографа и, пренебрегал точностью данных о районах и адресах.

А Лахудра была ответственна за описание снимков с пульмоэкспресса 102.

Впервые заметив недочёт, она налетела на Лихтаровича свирепой гарпией.

— Объясните, что это такое? Что вы мне тут накосячили? Я просто в шоке! Куда вы дели адреса Трупска? — воскликнула она. Глаза её буквально пылали гневом.

— Не знал, что их тоже надо записывать, — честно пожал плечами Лихтарович.

— Я так понял, что для вас хватает только названия населённого пункта, и всё.

— Это если он маленький, а тут целый город, — почти рыдая проговорила Кровохлёбова. — Если что-то не знаете, надо спрашивать у врача.

— Так в том-то и дело, что я тогда про адреса вообще ничего не знал, — развёл руками Лихтарович. — А теперь, после того как вы мне всё объяснили, уже знаю. Так что я тогда и предположить не мог о своём незнании. Но если бы я с нынешним знанием о своём тогдашнем незнании вернулся назад, то непременно подошёл бы к вам и всё бы у вас узнал.

Лахудра буквально подскочила со стула — так она возмутилась.

— Да вы надо мной издеваетесь?!

— Нет, даже не думал! — спокойно, с лёгкой усмешкой, ответил Лихтарович.

— Значит, вы ещё и смеётесь надо мной?

— Да что вы, как я могу! — уже откровенно засмеялся Лихтарович.

— Ну, знаете ли! Сидите тут такой спокойный, с этой своей ухмылочкой, когда натворили такое!

— Почему же? Я, между прочим, очень даже беспокоен. Внутренне, — возразил Лихтарович.

— По вам не скажешь!

— Ох, ещё как скажешь!

— Нет, не скажешь!

— Скажешь!

Кровохлёбова всплеснула руками и, выбежав из кабинета, поспешила жаловаться Профану Николаевичу.

Только вот тот любил её не больше, чем Алексея, и даже порадовался возникшему между ними конфликту — приятно, когда коллега сталкивается с трудностями и неприятностями.

Алексей же, которому Кровохлёбова казалась прежде интересной и даже симпатичной девушкой, с которой он не прочь был сдружиться, вмиг утратил к ней всякий интерес. Очарование её испарилось. Теперь он замечал лишь недостатки: грязные волосы, распущенные и слипшиеся в пряди, сросшиеся брови на переносице и нос хищной птицы. Она напоминала злую ворону или юную ведьму. И теперь смотреть на неё было тошно.

И хоть Алексей больше не допускал ошибок, Лахудра продолжала относиться к нему с враждебностью, подозрительностью и предубеждением. В её глазах он навсегда запечатлелся разгильдяем, от которого можно ждать только неприятностей.

8.

Так и работал Ильич, может год, а может, и больше.

Командировочная жизнь совершенно отличалась от той поэтической картины, какую обрисовал ему некогда Бесяченко. Недели проведенные на колесах слились в монотонную череду одинаковых дней: скучных, бесцветных, бесконечно однообразных. Он обслуживал богом забытые деревни с мрачными названиями: Вепряты, Носфератовка, Вампиревичи, Кровососово, Мозгоедово, Дракуляны, Жабий Лог, Гнилозерье, Багровое Дохлополье и Мёртвая Слобода. Только эти названия, эти пустые буквенные оболочки без смысла и содержания ему и запоминались.

Всё казалось одним сплошным нудным днём, растянутым на целую вечность. Серая, никогда не рассеивающаяся мгла, тяжёлым саваном, лежала на небесной синеве. Из сизого утреннего тумана бесконечной вереницей тянулись согбенные старушки в платках, с потухшими глазами и лицами, словно высеченными из холодного голубовато-серого камня – уфалейского мрамора, часто встречающегося на одиноких кладбищах, под безмолвными берёзками, в виде надгробий, омытых слезою осеннего дождя.

Унылых старушенций с этим миром, кажется, уже ничто, кроме зыбких воспоминаний о далёкой молодости, не связывало. Они заходили в машину к Лихтаровичу и начинали свой плаксивый и угрюмый ритуал жалоб на тяжёлую, беспросветную жизнь.

«Дети меня забыли, будто я им чужая, — бормотали они печально. — Внуки в гости не приходят. Все заняты, никому до меня дела нет, муж давно помер, а дочка даже не звонит. Одна я осталась, никто не поймёт, не поддержит».

Следом шли горькие воспоминания об ушедшем времени:

«Раньше деревня стояла крепко, а теперь всё разграбили, растеряли, ничего не осталось.

И люди, как помню, были добрее, а сейчас одни эгоисты, только о себе и заботятся. Стали все, равнодушные, бесчувственные».

И в конце разочаровано добавляли:

«А у молодёжи-то нынче ни совести, ни морали, только и думают о том, как разбогатеть попроще. Никто работать не хочет».

И больше ни слова добра, лишь злобное нытьё. Казалось, пожилые люди, готовясь к смерти, пытались унести с собой и частичку Алексеевой жизни.

В такие моменты ему хотелось завыть волком, и выскочив из машины бежать куда глаза глядят — подальше от душераздирающих причитаний, к свежему воздуху, к свободе, к жизни.

После смены Алексей чувствовал себя обескровленным. Бледный и обессиленный он мешком валился на раскладушку, установленную прямо в комнате управления, ногами к рентгеновскому аппарату и засыпал тяжелым, почти мёртвым сном.

Пробуждаясь, он выходил до ветру и, оглядываясь по сторонам и вверх, не замечал ни облачных кораблей, ни бежевой луны в синем бархате венецианской ночи, ни ароматного разнотравья у стежки между хатами. Не слышал он и соловьиных трелей со стрекотом сверчков.

Ночь встречала его холодом, тьмой, скрывавшей черные громадины древних тополей, напряженной и недвижной тишью.

Ночь не жила, не гомонила, как это бывает летом. Она молчала, то оглашала округу воплями дерущихся котов, то невнятно бормотала, то ухала филином. Если в стоячем воздухе, в низком клубящемся тумане возникало движение — слабый ветерок, призраком промелькнувший мимо машины, — он непременно приносил спёртый дух потревоженного болотища. Из той же тьмы доносилось лягушачье кваканье, — будто кто-то растягивает мокрую, скрипучую резину, — и утробные, заунывные стоны неведомого существа.

Несколько раз совсем рядом слышались похрюкивания, похожие на кабаньи.

— Кто тут? — в страхе спрашивал Алексей и, включив фонарик, шарил во тьме.

В густом кустарнике, в глубокой непроницаемой темени, от земли, внезапно примерно на уровень человеческого роста, поднимались бледные точки светящихся глаз. Они бездушно смотрели в его сторону, а затем исчезали. В след за этим звучало быстрое тихое шуршание — точно мышка прошмыгнула.

Эти глаза однозначно не принадлежали дикой свинье; их обладателем был некто, похожий на человека, однако двигался он совершенно незаметно, так, как не всякий зверь сможет.

По утрам Лихтаровичу приходилось иметь дело со зверем другого рода.

— Это ты мне ночью фонариком светил? — спросил Митяй, когда возвращались с района домой. — Я вчера вина выпил креплёного, видно, некачественное было. Так скрутило, так прижало, что пришлось в кусты бежать, а тут бац — и свет прямо в глаза, яркий!

Он поморщился, вспоминая. У Алексея же чуть челюсть не отпала от удивления. Глаза-то во мгле, и впрямь, светились и не в шутку! Или, может, это был не Митяй, а кто-то ещё? Просто так совпало, и тот и другой в кустах очутились. Нет, не мог неуклюжий водитель так тихо шуршать! Или всё-таки мог?

— Ну что, Алексей Абрамович, домой едем, — весело сказал Митяй. — Я уже другу позвонил, будем водочку пить шашлычком, лучком закусывать.

— Угу, наверное, вкусно будет! — пытаясь звучать беззаботно прокомментировал Алексей, а сам вжался в кресло и вспотевшей ладонью ручку двери со всей силы сжал.

«А тот ли мой водитель, за кого себя выдаёт?" — думал он.

А Митяй между тем опять принялся о женщинах рассуждать.

«Видел я и негритянок, и китаянок. И вот что тебе скажу: «Нет ни одной, у которой поперёк, у всех вдоль»! Разные у меня женщины были. Даже учительница, ездил к ней пару месяцев. Она мне, что-то там писала, стихи какие-то...» — со смесью недоумения и презрения, не то фыркнул, не то усмехнулся он.

Алексей же, перестав ощущать страх, начал чувствовать гнев и омерзение.

«Сермяжная ты душонка, — думал он с возмущением, глядя на Митяя, — не достоин ты был этой любви, не для тебя она предназначалась. Видно адресом ошиблась, к черствому, как застарелый горбыль, сердцу постучалась, обратилась с высоким слогом, с тонкой лирикой. И не достучалась. И не достучится никогда!»

Но нравственное падение водителя, которое, на взгляд Алексея, раз за разом пробивало новое дно, казалось, не имело предела.

— Стоял как-то в Сердцеедовичах при участковой больнице, — поведал он супруге, — и прислали ко мне на помощь медсестру девятнадцати лет — по виду совершенное дитя. Ребяшливая, весёлая. Я её немного расспросил о жизни, о родне. У неё братишка есть младший, в котором она души не чает.

Так вот, пока я работал, Митяй подбил санитарок и медсестёр на проведение застолья.

Стол-то организовали. Да только я не пил. Зато эту девочку уговорили. И Митяй, этот старый подлый лис, пока она пьяная была, соблазнил её.

А утром приходит и рассказывает:

— А ты знаешь, что та девчушка, которая вчера тебе списки составляла, отдалась мне. Попросил её «уважить деда», она и согласилась. Парней тут свободных мало, большинство — сброд и алкоголики, а девка-то видная, да и по мужикам изголодалась, глаза горят, страсть как хочет, вот я ей и помог. Как вспомню: тело молодое, упругое! Эх-х!

Это было уж слишком. Алексей ощутил такую мерзость, такое отвращение и презрение к Митяю, что тут же, прямо на месте, его чуть не вытошнило.

А эта девушка... Боже! О чём она думала? Отдаться в руки такого негодяя? Какой позор!

Выяснять, правдивость слов Митяя, он счёл выше своего достоинства. Однако по стыдливому взгляду Вероники — так звали горемычную медсестричку — и по её молчанию можно было смело заключить, что это так.

— Куда ни глянь, всюду моральное падение и деградация! — жаловался Алексей Ильич. — Я так устал на всё это смотреть, так устал! Слов нет, чтобы выразить боль и душевное отчаянье!

Чувство, будто сидишь в трюме гнилой, дырявой лохани, в которой изо всех дыр и щелей хлещет грязная вода, и совершенно не понимаешь, куда в первую очередь кидаться и конопатить. Какую дырку ни заткни, тут же появляются несколько новых, так всё и идёт на дно, так всё к чертям и катится.

Вспоминая случай с медсестрой, Ильич корил себя:

«Уж тут-то, я мог предотвратить дурную выходку Митяя. Меня же звали за стол, а я отказался. Если бы согласился, если бы только мог предположить... Эх, бедная, наивная девчонка!»

Так и продолжал он ездить с чувством вины и раздражением.

Много всяких неприятных вещей наблюдал Алексей.

Часто случалось, что выходил из строя рентгеновский аппарат, или крыша фургона протекала, тогда машина ехала на ремзавод, и Алексею Ильичу приходилось неделями сидеть в стационаре, терпя неприятие со стороны работников рентгеновского отделения, которые всем своим видом показывали, что ему здесь не рады.

Несколько раз был он свидетелем проверок, которые случались тут довольно часто. Обычно после них главврач менялся в течение двух-трех, а то и одного месяца. Как правило, каждый новый руководитель Трухавлянского диспансера, совершенно плюя на печальный опыт своих предшественников, начинал с жадного воровства, видимо, полагая, что предыдущие главврачи недостаточно хитры и изворотливы, но он-то, такой разэтакий хитрец-молодец, точно выкрутится.

Начальники менялись так часто, что Лихтарович уже давно перестал запоминать их фамилии, имена и отчества и вести им счет.

К примеру, сегодня проверку встречал отставной офицер. Пузатенький, как пивной бочонок, ноги колесом, нос картошкой. Самолично стоял у входа, чтобы отдать честь их высокочинным превосходительствам, а рядом с ним, выглядывая из-за его спины, жались заведующие отделениями, кое-кто из администрации и старшие медсестры. Вид у всех был тревожный, а то и напуганный.

Проверка обещала быть как никогда крутой, комплексной. Собирались нагрянуть самые высокие чины: из санитарно-эпидемиологических служб, радиационного контроля, службы МЧС, финансового контроля. Поговаривали, вместе с ними даже кто-то из прокуратуры пожалует.

С утра больница стояла на ушах. Её обитатели, прежде казавшиеся вялыми зомби, теперь бегали словно воскрешённые, в панике пытаясь привести гниющий склеп Трухавлянского диспансера в порядок.

Профан Николаевич тоже казался необычайно возбужденным. Всё утро гонял по отделению старшую рентгенолаборантку, матеря её на разный лад, а потом и вовсе грубо запихнул в подсобное помещение с инвентарем, чтобы та, не дай бог, не попалась на глаза важным господам и не испортила им настроение растрёпанной головой, горбатостью и косоглазием.

— И чтобы даже шороху не издавала, чучело, покуда команду не дам! — рявкнул он.

Затем стали прибывать служебные машины. Водители отворяли двери, выпуская наружу высоких худощавых мужчин в плащах, пиджаках, алых галстуках и глянцевых туфлях, и таких же статных женщин в строгих платьях, на шпильках, с тонкими губами, обведёнными помадой цвета спёкшейся крови, и с высокими причёсками. Вся эта публика походила на пластиковые манекены, в чём-то безупречные, но лишенные души — от них буквально веяло потусторонним холодом. Медленно водили они черными глазами вокруг, жмурились от слабого света. На лицах ни кровинки — бледность могильная, щеки впалые, скулы острые, угловатые, челюсти по-щучьи сомкнутые.

Главврач стоял, бестолково хлопая глазами, и по старинной военной привычке без конца прикладывал ладонь к правому виску, приветствуя:

— Здравия желаю! Желаю здравия! Ваши благородия! Несказанно рад! Очень почтён. Проходите, пожалуйста.

Он был подчёркнуто добр и любезен, в то время как по его покрасневшему от избыточного давления и духоты лицу градом катился пот.

Инспекторы не стали задерживаться у входа и почти сразу скользнули в двери. И тут же все, кто стоял на улице, словно послушная стая, гурьбой ринулись следом.

Проверка свернула в коридор одного из отделений. Высокочинные господа перемещались бесшумно, казалось, не то скользили, не то плыли над полом, совершенно его не касаясь. Стояли на месте и в то же время чудесным образом оказывались далеко впереди, а потом внезапно — в каком-нибудь интересующем их кабинете или закутке. Главврач между тем прыгал и выплясывал перед ними грациозной балериной, а остальной медперсонал, подобно своре борзых, бежал вокруг: кто впереди, кто позади, кто рядом, а кто-то, чуть выбегал вперёд, заглядывал с почтением в глаза, и прочь — и всё это с поджатым хвостом, исподлобья, вжав голову в плечи.

Инспекторы проверяли отчётность, учётную документацию, сроки годности дезсредств и бухгалтерию.

Тем временем в реанимационном отделении бригада анестезиологов-реаниматологов пыталась вытащить с того света тяжёлого пациента. Пищали приборы жизнеобеспечения, на мониторе ЭКГ тянулась прямая изолиния.

Слышались напряжённые голоса:

— Эпинефрин, десять кубиков! Атропин... Мезатон... Та-ак, разряд!

Двери распахнулись, и в палату интенсивной терапии ворвались старшая медсестра и заведующий отделением.

— Ребята, сворачиваемся! Надо срочно освободить палату, сюда проверка тащится!

Реаниматолог, склонившийся над пациентом с электродами в руках, нахмурился.

— Сан-Саныч! – Да как я могу, когда тут человек помирает?!

— Вот именно, что помирает! – воскликнул заведующий. – Зайдут, а тут такое! У нас все живые должны быть, и свежие как огурчики!

Реаниматолог прислонил электродные накладки дефебрилятора к грудной клетке и дал ещё 150 джоулей. Сердце немного завелось, поборохлило, почихало, но затем вновь заглохло. Врач приступил к непрямому массажу.

— Все живо на выход, вместе с умирающим! — скомандовал заведующий. — Не до умирающих тут, когда такие серьёзные вещи происходят! Быстренько, а то под ногами мешаться будете.

Пациента быстро переложили на каталку и через запасной выход вывезли на задний двор. Дальше его спасали уже под открытым небом. Тут же, кто на лавках, а кто на земле, сидели прочие чахоточники, тоже выпровоженные из стационара.

Тем временем проверка переместилась в рентгеновское отделение. Профан Николаевич одержимым зайцем бросился к двери рентгеновского кабинета, отворил её, сорвал с себя медицинский халат и бросил у входа, под ноги инспекторам. А сам низко склонился и не поднимал головы, пока вся делегация, включая главврача, не миновала его и не вошла внутрь.

Только тогда он подобрал с прохода измятый и истоптанный халат и нацепил обратно на себя.

Завершив проверку рентгеновского кабинета инспекторы оценили необходимую защиту, сверили маркировку дезсредств и провели дозиметрические измерения. Затем двинулись дальше.

И тут один из них, должно быть сам прокурор, задержался напротив подсобки. Не говоря ни слова, он медленно поднял белый, костлявый и неестественно длинный палец, указав на дверь.

Профан Николаевич оледенел от ужаса. Он вспомнил: за ней заперта Софья Христофоровна, старшая рентгенолаборантка.

"И дёрнул же меня чёрт её туда сунуть, — с горькой досадой подумал он. — Ой, дурак, ой, дурак! Надо было в подвал... В подвал эту заразу!"

Николаевич достал связку ключей. Они громко звенели в колотящихся руках. Он принялся нервозно перебирать их, отыскивая подходящий. Пальцы не слушались, ноги подкашивались, а нужный ключ всё никак не находился. Чем дольше он возился под строгими взглядами важных начальников, тем больше терял самообладание. Замечая, что те начинают недовольно хмуриться от нетерпения, Гадов паниковал всё сильнее. Поиск начинал казаться мучительной вечностью.

И вот когда, нервный срыв был уже у порога, нужный ключик вдруг отыскался. С десятого раза попав им в скважину, Николаевич отворил.

Все взоры сразу же устремились в тесное помещение, заставленное стеллажами и инвентарём. Секунд на пять повисло гробовое молчание.

Затем брови удивленно поползли вверх – не только у персонала Трухавлянского диспансера, но и даже у инспекторов, чьи обычно бесстрастные лица крайне редко выдавали хоть толику изумления.

Там, в сумраке, на одном из вёдер сидела старшая рентгенолаборантка, со спущенными штанами. Несчастная, видимо, долго терпела и, не имея иного выхода, кроме как справить нужду в подсобке, решила воспользоваться какой-нибудь ёмкостью как ночным горшком. Фонарика при ней не было, и рассмотреть маркировку она не могла. Поэтому выбирала наугад и прогадала. На том ведре, куда она примостилась, красовалась надпись: «Выше пола».

Профан Николаевич зажал рот рукой, чтобы не вскрикнуть от ужаса и позора. Ситуация была крайне щекотливой и конфузной. В потемках Софья Христофоровна, и без того непривлекательная, напоминала увечного Игора, верного слугу Виктора Франкенштейна.

Она сидела боком к зрителям, а потом повернула лохматую голову, да как завизжит, да как подскочит! Послышался оглушительный грохот опрокинутого металлического ведра, стук швабр и мётел, а затем громовым аккордом — мощный удар повалившегося стеллажа, от чего все вздрогнули.

Происходящее было так ужасно, так громко и так непереносимо, что Гадов зашатался, потерял сознание и как подкошенный рухнул навзничь.

Когда его приводили в чувство нашатырём, высокочинные господа уже рассаживались по машинам, чтобы убраться восвояси.

Профан Николаевич сидел на полу, растерянно моргая. Ему сообщили, что буря миновала. Его и Христофоровну всего лишь депремируют, а вот за главврача возьмутся всерьёз.

Между тем Алексей Ильич наблюдал, как на заднем дворе работает реанимация. Реаниматологи и реанимационные медсёстры выкладывались по полной и таки запустили сердце реанимируемого. Пациент был спасён и стабилизирован. Взмокшие и обессиленные, они тем не менее радовались и поздравляли друг друга с победой.

А Алексей, глядя на весь этот бедлам, в кои-то веки захотел крепко напиться.

9.

Шли дни, недели и месяцы, а в Чертотрухавлянском противотуберкулёзном диспансере ничего не менялось. Разве что стены чуть больше обветшали, да штукатурка отваливалась интенсивнее.

Алексей Ильич продолжал колесить по району, терпя нудных пациентов, давление со стороны Митяя, который теперь и вовсе сел ему на голову, и придирки гнусного Гадова. В довершение ко всему, ему в напарницы определили препротивную старую санитарку, вечно недовольную: она сетовала на бардак в машине, называла Алексея иждивенцем и маменькиным сынком, фыркала, ворчала и бесконечно предъявляла претензии. Всё это — вкупе с изоляцией и подавленной злобой — истощало Лихтаровича, вытягивая из него все соки. С каждой командировкой он замечал, что становится всё бледнее, мрачнее, злее, утомлённее, а ещё холоднее и жёстче.

На многое из того, что раньше вызывало у него оторопь и возмущение, он теперь смотрел взглядом циника. Здороваясь с ним за руку, давние приятели отмечали, что ладонь у него мертвенно холодна.

Алексей утратил здоровый сон: днём он был сонлив и раздражителен, а ночью — ненормально активен. Ночная бессонница действовала на него как наркотик: создавая иллюзию бодрости, она неумолимо исчерпывала последние силы, вернее, их жалкие остатки.

Однажды Алексей Ильич вернулся из командировки в особенно подавленном настроении.

Зайдя домой, он бросил вещи на пол. Тесная двухкомнатная квартирка встретила его беспорядком, учинённым детьми, и их непрекращающимся нытьём.

Не снимая плаща, со злостью распинывая игрушки, он прошёл на кухню и заглянул под крышку кастрюли — та оказалась пустой.

— Опять пожрать не приготовлено! — громко возмутился Алексей и, схватив кастрюлю, с силой шандарахнул ею о плиту. Дети, испугавшись, тут же принялись реветь и всхлипывать. На кухню медленно и тяжело вошла супруга. Её округлый живот походил на тугой мяч — она была на девятом месяце беременности и ждала четвёртого ребёнка, девочку.

Держась рукой за поясницу, она взглянула на Алексея с беспокойством и озабоченностью, словно на захворавшего. А тот всё никак не мог уняться.

— Уже в который раз приезжаю голодный — и ничего не вижу! — ругался он. — Вот, значит, как тут меня любят! И это в то время, когда я один горбачусь, пашу как проклятый, чтобы вас всех прокормить! Неблагодарные! Сидите на моей шее, рты ненасытные!

Алексей захлебнулся от ярости и пошёл к холодильнику. Там было шаром покати, но всё же отыскалось два яйца, кусок масла, шматок старого сала и остатки макарон. Швырнув всё это на сковороду, он принялся жарить глазунью.

И тут к нему подошёл сынишка. Он всхлипывал и прижимал к припухшей щеке руку, баюкая разболевшийся зуб.

— Папочка! — прохныкал он. — Болит!

— Что, зубы? — спросил Лихтарович с некоторым злорадством. — Ничего, терпи, сынок. У всех болит, и у меня тоже.

И только он это сказал, как его собственную челюсть пронзила нестерпимая и адская зубная боль.

Обхватив ладонями рот, Алексей бросился в ванную и, встав у зеркала, медленно, с колотящимся сердцем разомкнул губы. И в ужасе отшатнулся. На месте безобидной улыбки теперь щерился звериный оскал — сверху прорезались длинные, острые клыки вампира.

Лихтарович был в состоянии сильнейшего шока.

На следующий же день он отправился в государственную стоматологию с твёрдым намерением избавиться от ужасных клыков.

«Так и покусать кого-нибудь недолго, — думал Алексей, прикрывая рот носовым платочком. — Нехорошо с такими зубищами ходить. А вдруг на жену нападу или детей искусаю? А с окружающими как теперь общаться? Я ведь всех распугаю, оттолкну всякого хорошего человека своим видом?»

Он прошёл в стоматологический кабинет по талону на острую боль, и разместился на кресле, рядом с видавшей виды бор-машиной.

— Откройте ротик! — попросила врач и, когда Алексей выполнил её просьбу, резко отдёрнула от него руки.

— Ох-ха-ха, вот это тройки! — испуганно рассмеялась она. — Это вам надо срочно в шестнадцатый кабинет, к хирургу.

Ильич двигался словно в трансе. Всё вокруг казалось страшным сном и будто происходило не с ним.

Долгие годы он отдал медицине, но здесь, в городской стоматологической клинике, в длинном и мрачном коридоре, похожем на душное подземелье, среди бесконечной очереди серых и невзрачных людей, он сам стал одним из них — жалкой единицей из аморфной массы, квелым листком, подхваченным роковым потоком. Он был пациентом. И от этого ощущения ему было одновременно и жутко неловко и непривычно.

К хирургу стояло, наверное, человек двести. Но очередь двигалась поразительно быстро, как конвейер. Не успевал пациент войти внутрь, как тут же выходил с прижатой к губам окровавленной салфеткой и уступал проход следующему.

Руки Лихтаровича дрожали от волнения.

— Ну и дела! — сказал он, пытаясь придать голосу бодрости. — Шустрая тут хирургия!

Однако нервный смех выдал его волнение.

Стоявший впереди дедок лет восьмидесяти, одетый в черное пальто, обернулся и кивнул.

— Да, там работает крутой спец.

Алексей робко спросил:

— А вы к нему с какой проблемой?

— С зубами, — бросил дедок. — Вампирскими. Уже в третий раз вырываю. А вы как? Впервые?

— Угу.

— В этой очереди большинство с этой напастью. Кабинет-то — Антивампирологической хирургии.

Очередь неуклонно двигалась вперёд. Чем ближе Лихтарович был к заветной двери, тем больше волновался. Глядя на неё и на заходящих и выходящих оттуда пациентов, он возбуждённо приплясывал, ёжился и тикозно вздрагивал.

Вереница людей всё продвигалась грубыми толчками, словно её прокручивало громадное зубчатое колесо, входящее в свою очередь в конструкцию ещё более колоссального и чудовищного механизма.

Дверь была уже совсем близко. Вот в ней скрылся дед, а вслед за ним сразу же вызвали и Алексея.

Вобрав в лёгкие побольше воздуха, он нырнул в неё, как в ледяную прорубь.

Кабинет антивампиролога состоял из двух комнат: приёмной, где полная, с вульгарным макияжем, не то повариха, не то медсестра делала записи, и операционной. Дверь последней была широко распахнута, и всякий вновь зашедший пациент мог заглянуть туда и проследить за работой хирурга-вампириатра, за тем, что предстоит испытать в самое ближайшее время и ему самому.

Алексей почувствовал дурноту. Его голова закружилась.

Он увидел перед собой стул и рухнул на него, но был тут же согнан.

— Давай карточку и с сумкой дуй, вон туда, — бросила медсестра, указав на столик у стены. Тот по виду не предназначался для сидения, был узок, колченог, но Лихтарович всё равно сел.

— Я медицинский работник! — выдавил он из пересохшего горла, на всякий случай, видимо, надеясь, что эти сведения немного смягчат отношение коллег.

— Ага, — безразлично обронила медсестра, разглядывая ногти.

Не успел Алексей толком перевести дух, как из операционной, пошатываясь, вышел дед с прижатой к губам салфеткой и направился к выходу.

— Следующий! — объявил холодный голос.

Вцепившись руками в портфель и прижимая его к груди, Лихтарович слез со столика и с видом обречённого человека сделал шаг.

— Куды?! — сердито одёрнула медсестра. — Сумку тут оставляем! С ней в операционную нельзя!

— Ах, ой! — схватился за голову Алексей. — Извините ради бога.

И положил портфель на стул.

— Да не сюда, дурень! На стол, где сидел!

Алексей совсем смутился, но на этот раз сделал всё, как положено. И наконец вошёл в стоматологическую операционную — тесную, голую комнатёнку, покрытую холодным кафелем.

Там по центру высилась крайне неудобная и жёсткая конструкция — хирургическое кресло, обтянутое бордовым дерматином. Судя по виду, ему было не менее шестидесяти лет. Похоже, оно стояло здесь с самого основания поликлиники и пропустило через себя страдания и боль многих-многих пациентов. При взгляде на него холодела кровь, а на ум сразу же приходили ассоциации со средневековыми пыточными, с прокрустовым ложем и ведьминым стулом.

Забравшись на это кресло, Алексей ощутил под лопатками твёрдую, грубую поверхность.

Напротив стояла операционная медсестра, подготавливающая инструментарий для надвигающейся манипуляции, и собственно сам хирург — высокий, строгий, седой мужчина лет семидесяти со злобно шевелящимися усами и в длинном колпаке, напоминавшем корабельную трубу. Похоже, он проработал тут всю свою жизнь и за долгие годы буквально сросся с кабинетом, став его неотъемлемой и неделимой частью. И если холодный кафель, тесное пространство и хирургическое кресло были телом операционной, то он олицетворял её дух.

— Читал я недавно одну замечательную статью про испанскую инквизицию, — рассказывал он медсестре, обрабатывая руки антисептиком. — Неплохо было бы воскресить эту организацию. А ещё поставить у руля нашего государства инквизитора Торквемаду. Это был бы руководитель, что надо! Быстро тут порядок навёл бы, железным кулаком, а то развели бар-р-рдак, противно смотреть. Сволочьё!

Он взглянул на Алексея, словно ожидал, что тот одобрительно кивнёт, поддержав его позицию. Но Алексей только больше напрягся и пополз назад, пытаясь вжаться в спинку кресла. Если бы та была помягче, то он наверняка провалился бы внутрь и, утонув, стал её частью.

Тем временем медсестра-повариха встала в дверях операционной и, с интересом внимая разглагольствованиям Вампириатора, стала грызть зелёное яблоко.

Продолжая с восхищением делиться проделками Торквемады, тот натягивал перчатки.

– Нормальных людей не осталось! – заявил он, переключившись с инквизиции на социальные проблемы. – Куда ни плюнь – бездельники и хулиганьё. Управы на них нет. А медицина совсем разболталась!

Медсестра-ассистентка развернула упаковку крафт-бумаги и протянула ему поблескивающий холодной хирургической сталью инструмент.

– А может, с анестезией? – подал голос Лихтарович.

– С какой ещё анестезией? – с удивленным возмущением спросил хирург.

– Он медицинский работник! – с насмешкой прокомментировала медсестра-повариха, с хрустом отгрызая от яблока кусок.

– Ну, раз медицинский, значит, тем более должен всё понимать! – произнёс врач и поправил хирургическую лампу, напоминавшую хищный глаз циклопического существа.

Затем он приблизился чуть плотнее к Алексею. Тот, взглянув на его пепельно-серое лицо и в глубоко запавшие черные глаза с горящим в их глубинах ледяным пламенем жестокости и ненависти, всё понял: доктор давно перестал быть человеком, обратившись в какого-то оборотня. Но оно и не мудрено, когда всю жизнь работаешь с вампирами.

Покрытые сизой шерстью лапы схватили голову Алексея и резким, грубым движением придали ей необходимое положение, при этом едва не свернув худую шею.

– Открой рот! – скомандовал хирург и, осмотрев клыки, вынес вердикт: – Надо рвать!

Ещё одним резким движением он зафиксировал нижнюю челюсть, взял экстрактор и залез в рот.

Алексей ощутил на губах холод металла и со всей силы вцепился в поручни кресла. Его ладони так вспотели, что пот струями потёк на пол.

– Не дергайся, парень! Надо удалить эту дрянь полностью, чтобы и корешка не осталось.

Экстрактор вцепился в клык, и тут же словно молния ударила в верхнюю челюсть. В голове вспыхнуло, а потом мир поплыл перед глазами.

«Хрясь, хрум, хруп» – орудовал Вампириатор. Его глаза пылали, усы неистово шевелились, а на лице сияло выражение демонического торжества. Казалось, ещё чуть-чуть – и из колпака, который он носил, со свистом вырвется пар.

Наконец, первый клык был извлечён. Длинный, как бивень секача и окровавленный, он был, швырнут в эмалированный металлический лоток.

Затем, таким же образом, врач расправился и со вторым зубом. Взял здоровенный клок ваты и грубо запихал Алексею в рот.

— Вставай, свободен! — бросил он без лишних церемоний.

Потрясенный и совершенно дезориентированный Лихтарович медленно поднялся. Голова его кружилась, перед глазами бегали белые мушки, а к горлу подступала тошнота. Он не понимал, на каком свете находится.

А между тем уже подходил следующий пациент, и потому необходимо было как можно скорее прийти в себя и освободить операционную.

Шатаясь, как пьяный, Алексей прошел к столику, где лежал его портфель.

После такой экзекуции он надеялся получить больничный, чтобы отлежаться пару дней для восстановления физических и душевных сил. О том и спросил у медсестры-поварихи, хотя рот, туго набитый ватой, с трудом позволил это сделать.

— Иа, мымысинскый аотник! — еще раз напомнил он.

— Да, помню, что ты медработник, — усмехнулась медичка. — Вот возьми и будь здоров.

С этими словами она протянула ему памятку, которая инструктировала пациентов о поведении после экстракции зубов.

С этой бесполезной писулькой он выскочил из стоматологии и швырнул её в урну.

Алексей хотел бежать, хотел как можно дальше убраться от пережитого кошмара. Но тот крепко сидел в груди, сдавливая сердце и легкие, иссушая горло. Из глаз сами собой хлынули горькие слёзы.

Алексей Ильич, подобно подраненному зверю, кинулся вперёд. В его поражённых, выпученных от животного ужаса глазах, казалось, не осталось ничего человеческого.

Земля кренилась под ногами, и повсюду мерещились страшные образы. Вот показался из-за поворота белый МАЗ. Алексей замер, а затем изо всех сил бросился прочь. Там Митяй выглядывал из кабинки, посверкивая острыми зубами.

Но машина оказалась простым грузовиком, перевозившим молочку. Однако тут же возник острозубый Гадов, потрясавший кулаком:

— От работы отлыниваешь, больничный хотел!

И следом за ним Кровохлёбова:

— Опять накосячили!

Образов становилось всё больше. Появились нытлявые старухи и деды, противная санитарка, худые туберкулезники. И над всем этим раздавался зловещий смех хирурга-оборотня. Образы преследовали. Образы гнали вперёд.

Алексей, кинулся по шоссе наперерез машинам. Отовсюду неслись пронзительные сигналы, из кабин выскакивали разъярённые автомобилисты, угрожая кулаками. И даже у них был хищный оскал!

Дальше Алексей бежал по тротуару, шарахаясь из стороны в сторону от встреченных по пути прохожих, ведь у каждого второго, если не у каждого первого, сверкали длинные и острые как шило клыки вампиров.

10.

Он пришёл в себя нескоро, часа через три, обнаружив, что лежит ничком в парке на холодной, сырой земле, устланной бурой листвой.

Алексей встал, отряхнулся, подобрал портфель и сел на замшелую лавочку, стоявшую неподалёку у заброшенной тропинки.

Небо хмурилось, предвещая снег. Протяжно и уныло свистел ветер. Шуршал и позванивал одиноким бубенчиком чахлый листок, иссохшийся и скукожившийся на ветке раскидистого кустарника.

Мир был печален и задумчив. В голове Алексея царила звонкая и объёмная пустота, словно в большом медном жбане.

Сперва он ничегошеньки не понимал. Всё пережитое, всё, что с ним приключилось, вся его жизнь – было слишком масштабно, чтобы уместиться в сознании в одночасье.

Однако Алексей взял себя в руки и по крупице начал выстраивать новую картину реальности, переосмысливать своё существование.

Прежде всего он обратился к логике, к бесстрастному и рациональному разуму.

Он понимал: несмотря на то что мир не идеален и порой груб и жестокосердечен, не может быть такого, чтобы у каждого было вампирическое выражение, чтобы каждый показывал клыки, будто они – главный атрибут личности. Несомненно, у всех они имеются – у кого-то поменьше, у кого-то побольше. Но является ли это солирующей, фронтальной сущностью человеческого характера?

Следовало прогуляться и взглянуть на мир свежим, незамутнённым взглядом.

С этим намерением Алексей покинул парк. Город, куда он вернулся, жил своей привычной бурной жизнью. По улицам разъезжали машины. Автобусы и трамваи, перевозили в тесных подбрюшьях пассажиров, среди которых было немало студентов, полных надежд, мечтаний и жизненной энергии.

Алексей спустился в подземку. Там, на переходе, симпатичная и улыбчивая девушка виртуозно играла на скрипке. Музыка буквально пронизала его красотой и гармонией.

«И как я раньше не слышал этой прекрасной мелодии, не замечал этой чудесной игры?» — удивился Лихтарович.

Он подбросил несколько монет в раскрытый чехол скрипки и отправился дальше.

Другой музыкант играл на цимбалах, ещё один пел под гитару.

Рядом, сжимая в руках охапку цветов, стоял молодой человек. Он волновался перед первым свиданием, то и дело нервно поглядывая на часы.

Лихтарович прошёл на станцию метро и сел в электричку.

В тот день он много где побывал, перемещаясь из места в место холодной бесплотной тенью. Стоял посреди танцевальных площадок в клубах, где под ритмичную музыку веселилась молодёжь. Невидимым гостем сидел на днях рождения, свадьбах и корпоративах. Проникал в сумрачные комнаты, где, лёжа в постели, влюблённые осыпали друг друга пылкими поцелуями. Наблюдал за подлинной дружбой, слышал слова признательности и благодарности. Он заходил вместе с людьми в кинотеатры и смотрел киноновинки, смеялся над кинокомедиями и растроганно плакал над мелодрамами.

Видел он также мгновения поддержки, заботы, безусловного приятия и безвозмездной помощи.

Чувствовал щемящую теплоту и вдохновение когда таланты достигали успеха и реализации.

А потом, очутился один напротив зеркальной витрины заброшенного магазина. За спиной ревел громовой поток машин, а их мелькающие отражения жутко искажались и кривились в стекле. С сумрачного неба падали редкие, колючие снежинки.

Всё внутри Алексея оцепенело, скованное мертвенной стынью. Он выдернул изо рта окровавленный кляп ваты и брезгливо отшвырнул в сторону, затем медленно растянул губы, обнажая звериный оскал. Клыки были на месте. Всякое лечение бесполезно.

Из глотки вырвался ужасный, нечеловеческий смех. В нём звучали и горечь, и торжество, и вместе с тем — жуткое облегчение.

"Каким же я был глупцом, что надеялся прижиться среди них, праздных людей, – подумал Алексей. – Я вписываюсь в их общество так же, как огромный чёрный ворон в стаю пёстрых попугаев. И пусть их мир ярок и привлекателен, я напрасно ищу в нём себе место, ибо моя с ним несовместимость очевидна."

Он взглянул на холодное небо. "Когда же я стал таким? Давно ли это началось? Когда в последний раз я замечал солнечный свет и отвечал на тёплые улыбки? Как долго длится этот самообман?" Алексей скорбно вздохнул.

***

Мир, окружающий нас, многогранен и разнообразен, и то, как он выглядит, во многом зависит от нашего восприятия.

Для Алексея же восприятие перестало быть иллюзией, скрывающей истину. Приняв свою сущность, он понял: перемены происходят не вокруг него, а внутри него самого. Всё это время он видел мир через призму своей природы, и теперь, осознав это, в каждом отблеске мрака замечал непостижимый доселе смысл. Именно это понимание себя позволило ему перестать бороться с собственным «я».

Очень долго он не хотел говорить себе правду.

Даже часть истории, которую мы прочитали, была частично выдумана им, чтобы не видеть истину.

Он задумался, углубляясь в воспоминания о своём увольнения из тубдиспансера №1.

Всё было совершенно иначе…

10.

Он стоял у стола, за которым, ссутулившись, сидел Олег Геннадьевич Человечнов, врач-фтизиатр, заведующий областным противотуберкулезным диспансером. Человечнов нервно ёрзал в простом кресле с вращающейся спинкой.

Окно кабинета было плотно затворено. С улицы доносился глухой вой пронизывающего ветра, по стёклам и подоконнику молотила ледяная крошка мокрого снега. В воздухе витал промозглый холод.

— А, явились, Лихтарович, — угрюмо буркнул Олег Геннадьевич, не поднимая глаз. — Садитесь!

Лихтарович задержался на мгновение, оценивающе оглядев кабинет, а затем, без единого лишнего движения, тяжело опустился на диван. Спина его была выпрямлена, бледное лицо с тёмными глазами словно окаменело.

— Спасибо, — бросил он, без всякой теплоты.

С минуту они молчали. Лысоватый и невысокий руководитель с круглым животиком, прижимавшимся к столу, поглядывал на Алексея с явной подозрительностью. Тот сидел прямо, как натянутая струна. Первый обычно был разговорчив, но теперь казался подавленным и напряжённым; второй оставался неизменно холодно-спокойным, сдержанным, и это пугало.

Людьми они были разными, и любое подобие симпатии, если таковая когда-либо и существовала между ними, теперь испарилось бесследно. Их разделяло невыносимое напряжение.

Олег Геннадьевич положил на стол картонную папку и вынул из неё белый лист. Там размашисто и торопливо было написано: «Заявление», а под ним – несколько строк таким же демоническим почерком, понятным только составителю и некоторым особенно дотошным медикам.

— Прочитал я ваше заявление, Лихтарович, — произнёс Олег Геннадьевич. — Увольняетесь, стало быть. Что ж, мудрое решение. Откровенно говоря, я и сам хотел попросить вас оставить наше учреждение. Коллективу с вами всегда было непросто.

Алексей поправил очки.

— Коллектив! — с презрением фыркнул он. — Я сыт по горло вашим коллективом. Эти люди... Сколько их ни учи, они всё равно остаются легкомысленными. Они совершенно несерьёзны в то время, как медицина на пороге полного коллапса.

Человечнов закатил глаза:

— Алексей Ильич, вы невыносимы. Да, наша ситуация непростая, но позвольте людям сохранять оптимизм.

— Меня тут ни во что не ставят! — словно ничего не слыша, произнёс Алексей.

— Опять вы за старое! Боже!

— Моё мнение не учитывается.

— Да прекратите же наконец!

— А что касается ваших методов управления диспансером, мои претензии и советы остаются прежними, — мрачно заявил Лихтарович.

— Ну, извольте! Это уж слишком! — рассердился Олег Геннадьевич. — Кто вы такой, чтобы меня учить?

Лицо Алексея искривила желчная улыбка.

— Это слова высокомерного эгоиста! — холодно заключил он. — Вы только что показали, что считаете себя исключительным, но на самом деле вам просто не хочется брать на себя ответственность и прислушиваться к дельным советам подчинённых.

— Я подчинённых слушаю, — взвился главврач. — Что это вы тут обо мне выдумываете?

— Нет, Олег Геннадьевич, — сухо парировал Алексей, — единственный выдумщик тут это вы, и вся эта больница построена на сплошной выдумке. Здесь всё насквозь фальшиво и приторно-радостно. Но я этого терпеть не намерен и ухожу. Ухожу в Чёртовы Трухавляны, в противотуберкулёзный диспансер № 2.

Человечнов от удивления и ужаса открыл рот, ахнул, но тут же, придя в себя, воскликнул: — Ну и хорошо! Там вам и место!

Когда Алексей уходил из больницы, все плакали от счастья, многие даже напились до беспамятства, так радовались.

«Именно так всё и было!» — усмехнувшись кивнул сам себе Лихтарович.

Взглянув на мокрую липу, что росла неподалёку, он увидел длинную призрачную тень, тянувшуюся от неё. И вот из этой тени Алексей, точно фокусник, извлёк чёрную трость с серебряной ручкой в виде летучей мыши, и неспешной походкой двинулся по улице.

Во рту и горле пекло от жажды и голода. Пора было кое-кого навестить.

Домой Алексей просочился совершенно незаметно через оконную щель. Зашёл в спальню к детям, посмотрел, не раскрылись ли их одеяла. Затем проплыл к лежащей на диване жене и тихонько поцеловал её в прохладный лоб ледяными губами.

— Алёша, уже поздно. Куда ты? — сквозь сон спросила жена, когда он стоял у порога. Голос её звучал устало, расслабленно.

— Надо кое-куда слетать и кое-что сделать! Спи, дорогая! Я ненадолго!

Выйдя на улицу, Алексей взметнул полы плаща – и в тот же миг обратился в чудовищного косматого нетопыря.

Голова его осталась прежней – в очках, в помятой шляпе, но с лицом, которое теперь больше напоминало гипсовую маску, и оттого тварь, которой стал Алексей, была особенно фантасмагорична и отвратна.

Сжимая в лапах портфель и трость, он с громкими хлопками взмыл в воздух и помчался над городом, издавая омерзительный визг. Жажда гнала его вперёд.

Прилетев на территорию тубдиспансера №1, Алексей засел в кронах тёмных сосен и уставился на горящие окна.

Обостренное восприятие вампира позволяло ему прекрасно слышать и видеть всё, что происходило за стёклами и стенами здания.

***

В актовом зале больницы был накрыт длинный, щедрый стол. На белоснежной скатерти громоздились блюда с разносолами, вина, шампанское, лимонады, горячие и холодные закуски. Здесь собрались все медики, кто не был на смене. В атмосфере царили радость, беззаботность, уют и сплочённость.

В этот момент отворилась дверь, и в зал вошёл сам Олег Геннадьевич. На его лысине красовался бумажный колпак волшебника-звездочёта. Шею, подобно жабо, обнимала пушистая гирлянда из серебряной мишуры. В руках он нёс большой воздушный торт, украшенный розочками, витиеватыми кренделями и тонким слоем ягодного желе, а на вершине всей этой прелестной конструкции горела задорным огоньком свеча в виде цифры 2.

Публика встретила руководителя бурно: кто аплодисментами, кто смехом, а кто приятно удивлёнными возгласами.

Олег Геннадьевич аккуратно поставил торт на отдельный столик и, лучезарно улыбнувшись, дал знак к молчанию.

Голоса и смех притихли.

— Вы помните, по какому поводу мы сегодня здесь собрались? — спросил он с хитрой улыбкой.

— Да! — радостным хором ответили медики.

Олег Геннадьевич засмеялся.

— Вот уже два года, как мы работаем без Лихтаровича Алексея Ильича, необычайно ядовитой и тёмной личности. Как только он перевёлся от нас в другое учреждение, я решил ежегодно отмечать его уход праздником, и мне кажется, эта традиция — очень удачное решение.

— Да! Не то слово! Отличное решение! — понеслось со всех сторон.

Олегу Геннадьевичу захлопали.

Это так растрогало его, что слёзы счастья покатились из глаз. Подойдя к столу, он наполнил бокал чем-то крепким и махнул не глядя.

— Неприятный был человек Алексей Ильич, — сказал Олег Геннадьевич, поморщившись. — Ходил вечно недовольный, жаловался постоянно, вытягивал из всех соки и старался учинить раздор.

— А какого умника из себя строил! — подхватила публика. — Вечно что-то учил, с толстыми книгами ходил, терминами сыпал, а на деле — нуль и дилетант! Как только до практики дойдёт, он тут же прячет голову в песок и уходит, сказать ему нечего.

— Гонору много, и щёки раздувать горазд, а ничего путного из себя не представлял, никаких заметных успехов в жизни не достиг, вот и бесился, вымещая это на нас.

— Да, мелкий был человечишка, — подтвердил главврач.

— Сноб! — добавил кто-то утробным басом.

— Кровопийца! — тонко провизжали следом.

И вдруг, в этот самый миг, в закрытом помещении повеяло холодом сырых катакомб. Огонёк на цифре два, украшавшей торт, дёрнулся и погас.

За столом воцарилось гробовое молчание.

Возле окна, в самом тёмном углу зала, чёрной зловещей тенью стоял Алексей. Его костлявые руки и лицо были бледны, как смерть. Из-под мятой шляпы торчали бешено всклокоченные волосы и острые уши летучей мыши.

Из клыкастой пасти обильно лилась слюна, а красные светящиеся глаза, выглядывавшие из-под перекошенных очков, наполняла такая отчаянная звериная ярость, что бедных медиков охватил парализующий страх.

— Думали, избавились от меня? — прогремел страшный, нечеловеческий голос. – А, вот и нет!

Лампы, освещавшие зал, лопнули. Воцарилась багровая тьма. Стены больницы сотрясли грохот и крики.

- К О Н Е Ц - 04.07.2025.