Кладбище звёзд

Глава 1

Лампы дневного света погасли, пахнущий порохом и холодной кровью цех затопила тьма, и сквозь неё мерцал синеватый огонёк спиртовки. Грег наклонился к пробирке, в его глазах засверкали голубые отблески, они светились даже ярче, чем спиртовое пламя. Невнятный гул заполз мне в уши, он становился всё громче, вытесняя сопение и шарканье бандитов. Мутный, шершавый, пронизывающий звук через уши пробрался в мозг, спустился по позвоночнику, сковал шею и вдруг ледяной иголочкой уколол в сердце. Я хотел прижать руки к груди, но шевельнуть ими не получилось — они безвольно висели, парализованные неестественным холодом.

Глаза Грега вспыхнули багровым светом, они стали размером с блюдца, и следом за ними пламя спиртовки побагровело, а кровь в пробирке призрачно замерцала. В темноте метались алые круги и спирали, вихри закручивались вокруг пробирки, и следом за ними кружились полупрозрачные фигуры, то ли человеческие, то ли звериные. Невыносимый гул пульсировал в ушах, и я едва заметил, как иголочка кольнула снова — раз, другой, а потом она ледяным гвоздём пронзила моё сердце. Время снаружи замерло, в голове же развернулась вереница событий, приведших меня на этот стул, к ножкам которого скотчем были примотаны мои ноги.

***

Это было первого июля. Я вернулся с тренировки, потому что, как говорил Иван Лексеич, пропускать тренировку — последнее дело, даже в такой день. Мама чистила картошку и смотрела ящик, как раз начинался повтор пятничного выпуска “Кладбища звёзд”. Под будоражащую мелодию скрипок и синтезаторов на экране среди чёрно-красных кругов и спиралей мелькали призрачные лица героев прошлых сезонов: Виктора Цоя и Олега Жукова, Игоря Талькова и Юрия Клинских.

Вытряхнув из сумки форму, перчатки и боксёрки, я принялся укладывать вместо них всё, что могло мне понадобиться: три майки и три рубашки, три пары носков и три пары трусов, парадные брюки и пиджак, самую красивую алую бабочку и строгий чёрный галстук…

— Ты куда собрался?

Мама стояла в дверях комнаты с ножом в руке. Мне пришлось осторожно подвинуть её, чтобы пройти в ванную за зубной щёткой, пастой и станком.

— Куда собрался, я спрашиваю?

— В Москву.

— … снова приветствовать вас в нашей студии, — у Дмитрия Александровича Диброва в этот раз был атласный голубой галстук, на полтона темнее рубашки. Я остановился и засмотрелся на экран нашего маленького кухонного телевизора.

— В какую ещё Москву? Совсем с ума сошёл?

— Мама, ради бога, не шумите, — я прижал палец к губам, глядя в экран.

— … единственная попытка вернуть дух усопшего на эту землю, а дальше — смерть вторая и последняя, отдохновение для мятущихся душ…

— Нет, ты объясни, — мама встала между мной и ящиком. — Зачем тебе в Москву?

— … встречайте невероятного Грега! Грег Гробски, некромант-самородок, наша восхитительная звезда — под ваши аплодисменты…

— Ну вот же, — я ткнул пальцем в экран. — Мне нужно в Останкино.

— Господи! А это-то ещё зачем?

— Мама, вы новости не видели? Ну переключите, — я прислушался к внутреннему сверблению, —на ОРТ переключите.

Мама поджала губы, но всё-таки щёлкнула пультом.

— …стало известно о гибели известного российского исполнителя шансона Михаила Круга. По предварительным данным, прошлой ночью в его доме в Твери произошло вооружённое нападение. Неизвестные проникли в частный коттедж…

— Опять ты со своими идеями! — мама всплеснула руками. — Сколько раз тебе повторять, а?

— Мама, переключите обратно, — я поморщился. — Если б вы могли мне сказать, кто мой отец, никаких идей бы не было. Садитесь смотреть “Кладбище”, мне нужно собираться и ехать.

— Ещё чего! Никуда ты не поедешь.

Я не стал отвечать и вернулся в комнату. Из нижнего ящика стола я достал отложенные деньги и попробовал их пересчитать. На четырёхстах я сбился, но на билет, кажется, должно было хватить. Деньги я положил во внутренний карман пиджака, к паспорту и телефонной карте.

— Лёня, я тебе запрещаю! Слышишь ты меня?

— Мама, вы не можете ничего мне запретить. Я, в конце концов, взрослый дееспособный человек.

— Уж такой дееспособный, сил нет, — мама упёрла руки в бока. — Ты можешь мне объяснить, что тебе в голову взбрело?

— Засвербило, — ответил я. — Я знаю, что мне нужно ехать… И что это связано с моим отцом.

— Ах, знаешь, — мама устало опустилась на банкетку в прихожей. — Вот бы ты так же ответы на экзаменах знал… Пошёл бы в институт, стал бы аналитиком. А то ведь впустую пропадает твой дар!

— Мама, — я сел рядом с мамой на банкетку. — Вы же знаете, что это так не работает. Ну не умею я решать задачки, и никакой дар тут не поможет. А на финансового аналитика нужно сдавать математику. И вы сами говорили, что сантехник — профессия достойная…

— Достойная, конечно, — мама украдкой утёрла глаза. — Но у тебя ведь дар есть. А с даром предвидения — все говорят, прямая дорога в аналитики…

— Прямая дорога — не всегда верная, — веско сказал я, поднимаясь с банкетки. — Ладно, мама, не плачьте, мне надо собираться.

— Ох, дай хоть картошки тебе в дорогу сварю, — засуетилась мама.

— Да какая картошка, мама, некогда уже! — я аккуратно застегнул молнию гитарного чехла. — Мне на вокзал пора.

— Ну хотя бы бутербродики сделаю. Лёнечка, ну что ты! Ну пять минут подожди, а то оголодаешь ведь в дороге…

***

Билетов в плацкарт на ближайший поезд уже не было. Кассирша предложила мне подождать до утра, но свербление внутри подсказывало, что ждать нельзя. Пришлось выложить двести восемьдесят рублей за место в купе. В ожидании сквозного поезда из Минска я прохаживался по перрону Смоленска-Центрального, пропахшему креозотом и сигаретным дымом. Сумка через левое плечо, гитара в чехле за правым, свежая рубашка с расстёгнутой верхней пуговкой и лёгкий серый пиджак… Я глянул на своё отражение в окне стоявшего поезда на Минск. Новые очки с прямоугольными стёклами — без диоптрий, для красоты, аккуратная стрижка и усы, широкое мягкое лицо. Иван Лексеич говорил: “Ни хрена себе ты, Лёнька, харю отъел”, но говорил он это весело, не обидно. “Вылитый Миша Круг” — продолжал он, а мне того-то и надо было.

— Экий гусь важный! — хохотнул куривший под фонарём парень. — Бать, ты глянь…

Отец парня только хмыкнул. Оба они были плотные, тяжёлые, с покатыми плечами, с густыми бурыми волосами (у отца — с проседью), не только на головах, но и на руках. Я прошёл мимо, как ни в чём не бывало.

— Слышь, гусь, дуй в Беларусь! — окликнул меня парень.

Я отошёл к следующему фонарю, прислонил к нему гитару и поставил сумку на асфальт рядом. Иван Лексеич часто говорил: “В драке побеждает тот, кто в ней не участвует”, делал паузу, а потом продолжал: “Но это для слабаков, так что сначала в печень, потом хук”.

На перроне бокс мне не понадобился, но, конечно же, эти двое оказались со мной в одном купе.

— О, и гусь тут! — осклабился парень, ввалившись в купе. — Слышь, гусь, ты это, не трусь, не тронем тебя.

— Толик, отстань от человека, — проворчал отец, протискиваясь следом за ним. — Добрый вечер, юноша.

— Здравствуйте, — вежливо ответил я, отодвигаясь к окну и перекладывая на столике свёрток с бутербродами.

Парень плюхнулся на полку рядом со мной, отец с кряхтением сел напротив. Я обратил внимание на его пальцы, покрытые синими наколками.

— Ну, бать, давай, хлопнем за дорогу домой.

Рядом с моими бутербродами словно сами собой появились бутылка “Гжелки”, два стакана и разложенное на газете сало, густо обсыпанное перцем. Отец и сын влили в себя водку и принялись жевать сало. Купе наполнилось резкими и пряными запахами, смешанными с крепким ароматом пота.

— Хорошо пошла, — сын запрокинул голову и увидел лежащую на верхней полке гитару в чехле. — Слышь, гусь, а ты чё, лабаешь, что ли?

— Толик, что за манеры, ей-богу, — отец сморщился. — Молодой человек, вы извините его, он у меня безотцовщиной рос. Вас как зовут?

— Леонид, — степенно ответил я.

— Очень приятно, Леонид, — отец вытер пальцы о газету и протянул мне руку, — а я Михаил.

— Простите, а по отчеству вас как величать? — я пожал протянутую руку.

— Фёдорыч, Михал Фёдорыч. Леонид, позвольте перефразировать вопрос моего сына — вы играете? Вы музыкант?

— Любитель.

— Это здорово. Хорошо, когда у человека есть осмысленное хобби…

— Бать, давай по второй, — Толик снова разлил водку по стаканам, — сам знаешь, перерывчик небольшой.

Толик и Михал Фёдорыч снова выпили и закусили.

— Ух! — Толик встряхнул косматой головой. — Слышь, Лёнька, а слабай нам? Давай, чё ты сиськи мнёшь…

Михал Фёдорыч вдруг перегнулся через столик и отвесил сыну тяжеленную оплеуху, такую, что голова Толика мотнулась, едва не въехав лбом мне в висок.

— Щенок! — прорычал отец. — От рук отбился! Как с людьми разговариваешь!..

Толик неожиданно тонко заскулил и съёжился. Отец уставился на него налившимися кровью глазами. Я замер — гнев Михал Фёдорыча был намного страшнее, чем подколки Толика. Пару секунд в купе висела тишина, а потом всё в миг стало как раньше. Михал Фёдорыч спокойно откинулся назад, Толик, как ни в чём не бывало, снова разливал водку.

— Леонид, я ещё раз прошу прощения, — мягким ворчливым голосом произнёс Михал Фёдорыч, — но я присоединяюсь к столь неловко выраженному вопросу моего сына. Не хотите ли вы нам сыграть?

Настоящий артист никогда не откажется исполнить, если не задета его честь. Я прислушался к себе. Конечно, приставания Толика задели меня, но обходительность Михал Фёдорыча уравновесила это.

— Почту за честь, — ответил я и повернулся к Толику. — Достаньте, пожалуйста, мою гитару.

Толик недовольно закряхтел, но поднялся на ноги и достал мой чехол с гитарой, а потом сел напротив, рядом с отцом. Я вынул гитару из чехла и принялся настраивать её.

— Леонид, а что вы играете? — поинтересовался Михал Фёдорыч.

— Сейчас услышите, — ответил я и осторожно взял аккорд.

Михал Фёдорыч с интересом поднял брови, Толик хмыкнул. Я глубоко вдохнул и ударил по струнам. Слушатели переглянулись, узнавая первые аккорды, а я фальцетом, подражая голосу Виктории Юрьевны Цыгановой, запел:

Я закрою глаза, я забуду обиды,

Я прощу даже то, что не стоит прощать…

Толик прыснул со смеху, но Михал Фёдорыч саданул его локтём под рёбра, и Толику резко перестало хватать воздуха на смех. А я перешёл на свой нормальный, круговский голос:

Приходите в мой дом, мои двери открыты -

Буду песни вам петь и вином угощать!

Задыхающийся Толик удивлённо расширил глаза, Михал Фёдорыч одобрительно кивнул. Так обычно и реагировала новая публика в трактире “Фёдор Савельич”, где я играл по выходным. Иногда, правда, подходили поинтересоваться, не под фонограмму ли я пою, а то ведь заявлялась живая музыка — но я быстро убеждал публику, что никакого обмана нет, и я в самом деле пою голосом Михаила Круга.

Когда я допел, слушатели переглянулись.

— Леонид, это потрясающе, — Михал Фёдорыч развёл руками. — У вас талант. Хочется угостить вас вином, но у нас, понимаете ли, только водка. Будете?.. Толик, метнись к проводнику, возьми ещё стакан. Леонид, скажите, а вы поёте только Круга?

— Сейчас только Круга, — сказал я. — До этого я пел Шевчука, ещё раньше — Цоя. А начал я с Битлз, на них я научился петь и играть.

— То есть у вас было несколько этапов творческого пути?

— Да, можно и так сказать, — сказал я, хотя и не знал, можно ли это называть творческим путём. Просто в какой-то момент у меня щёлкало в голове, и я начинал день и ночь напролёт слушать одного исполнителя. А потом брал гитару и принимался подбирать аккорды, копировать голос и манеры… В мой цоевский период я отрастил патлы и специально пел слегка мимо нот. В шевчуковский — нашёл на барахолке очки с толстой оправой и научился хрипеть и орать. Но это были проходные фазы, и только когда я услышал Михаила Круга, всё стало на свои места. Я отрастил усы, купил очки, принялся есть много мучного и сладкого, чтобы располнеть в соответствии с образом, а ведь с тремя тренировками в неделю это было не так-то просто.

Толик вернулся в купе с новым стаканом, в него налилась водка. Я замешкался — раньше я не пил водки. В “Фёдоре Савельиче” всегда, когда меня пытались угостить, на помощь приходил управляющий, объяснявший, что музыкантам на работе пить не положено. На попойки в техникуме меня не звали. Так что спиртное я пил только в самых редких случаях, например, шампанское с мамой на новый год.

Михал Фёдорыч и Толик выжидающе смотрели на меня. Я поднял стакан и сказал:

— За Михаила Владимировича Круга. Не чокаясь.

Водка огненным водопадом обожгла горло, я задохнулся, но Толик сунул мне густо посыпанный перцем ломоть сала. Я закусил и почувствовал расцветающее в животе тепло.

— Лёня, а зачем тебе в Москву? — Михал Фёдорыч перешёл на “ты”.

— Я еду в Останкино.

— Вот как! На конкурс талантов?

— Не совсем. На “Кладбище звёзд”.

— Это что такое?

— Бать, это некромантская тема, — начал объяснять Толик. — Там в студию приводят родственника какой-нибудь мёртвой звезды. Грег Гробски делает ритуал, для него нужны кровь и согласие потомка. Ну и тело ещё, конечно. Если со смерти прошло меньше шести часов, то жмура вытаскивают в то же тело, если больше, то в тело родственника. Работает неадолго, обычно минут на пять хватает, пока жмура вторая кондрашка не хватит…

— Мерзость! — зарычал Михал Фёдорыч и грохнул кулаком по столику. — Михал Анатольич, мой дед, земля ему берлогой, под Курском фашистских мертвяков валил, сражался с проклятой дивизией “Мёртвая голова”, и сам там же полёг… А теперь эту некродрянь по ящику крутят? Дожили, слов нет!

— Михал Фёдорыч, а вы сидели? — высказал догадку я. — Давно?

— С чёрного девяносто третьего до сегодняшнего утра, — проворчал, успокаиваясь, Михал Фёдорыч. — Медвежье дело, слыхал о таком?

Я, конечно, что-то слышал, но, как говорил Иван Лексеич, узнать из первых рук всегда надёжнее.

— Нас тогда называли красно-коричневыми, — начал Михал Фёдорыч. — Ну, красные — это коммунисты, а мы, значит, коричневые. Бурые! Неожиданный был альянс, конечно, красные до этого нас сорок лет щемили. Но тут и красным, и нам стало понятно, что новые порядки, с легализацией некромантии и с финансистами-прорицателями — это ведь буквально то же самое, против чего мой дед сражался,вместе с красноармейцами. Гидра фашизма! Вот мы и вышли на последний решительный бой…

Михал Фёдорыч покачал головой и разлил водку по стаканам. Первая бутылка закончилась, однако на столике сразу появилась вторая.

— И все шансы были! Если б не волки позорные, сучья порода… Красные думали, что гэбэшные волки с нами будут, то есть, стало быть, за народ — а они оказались заодно с легавыми. И чекисты, и бандиты — “Тверские волки”, и даже байкеры эти, у которых за главного ортопед… Волки на мотоциклах, и смех и грех, буквально, как в мультике этом, как его…

— Ну, погоди, — подсказал Толик.

— Точно. В общем, волки оказались против нас. Больше сотни наших полегло, а кто выжил, тех закатали по полной. Оборотничество вписали как отягчающее. Ну и впаяли мне в результате девятку строгого, разве что полгода в СИЗО в двойном зачли. Оттрубил в Вадино от звонка до звонка.

Михал Фёдорыч выпил, не закусывая. Я последовал его примеру — второй раз пошёл гораздо легче.

— Короче, у меня к этой некробратии свои счёты. А тебя-то зачем туда потянуло?

— Предвидение, — ответил я.

Толик и Михал Фёдорыч переглянулись.

— Ты из этих, получается? — поинтересовался Толик. — А на вид совсем не похож на финансиста.

— Да финансист я. У меня с математикой проблемы. Школу еле закончил, пошёл в техникум на сантехника.

Михал Фёдорыч покачал головой:

— Интересная у тебя история, Лёня. С предвидением, но не финансист, поёшь Круга как сам Миша, едешь в Останкино на этот некро-шабаш… Зачем?

— Сам не знаю, — ответил я. — Но это как-то связано с моим отцом.

Потом мы пили ещё водку, и я пел ещё Круга, до тех пор, пока злой желтоглазый проводник не постучал в дверь купе и не потребовал прекратить шум. Михал Фёдорыч вспоминал, как он был в Смоленске в прошлый раз — лет двадцать тому назад, на какой-то союзной стройке, где медведей привлекли к рытью траншей. Толик сцепился с отцом по поводу Сталина, он твердил, что если бы не военный гений Сталина, то некрофашисты добрались бы до Москвы, до самого мавзолея, и подняли бы Ленина снова к себе на службу, а Михал Фёдорыч рычал в ответ, что это был подвиг народа — и оборотней, и колдунов-погодников, и обычных солдат, которые миллионами полегли на пути у немцев. Водка пилась как вода, только голова у меня вдруг стала тяжелеть, а слова Михал Фёдорыча и Толика начали расплываться в ушах, и я прикорнул на полке в обнимку с гитарой, укрывшись пиджаком.

***

Утро было чудовищным. Мутные бурые тени склонялись надо мной, тормошили и пытались поднять, блеклый утренний свет нещадно резал глаза, виски сверлила жуткая боль, а пересохшее горло издавало только мучительные хрипы. Я никак не мог толком проснуться. В конце концов меня грубо растолкали двое серолицых милиционеров, вывели под локти из вагона и усадили на лавку. Посидев пару минут на свежем воздухе, я немного пришёл в себя. Гитара лежала на скамейке рядом со мной, без чехла. Сумка стояла у ног. Пиджак был наброшен на плечи. Поёжившись от утренней прохлады, я вдел руки в рукава и ощупал внутренний карман. В нём лежали паспорт и телефонная карта, а кроме них ничего не было. Отложенные деньги исчезли.

Я вскочил, пошатнулся и на плохо слушающихся ногах заковылял к вагону, но дверь была закрыта. Я стукнул по ней, потом ещё раз и ещё.

— Гражданин, чего шумим? — серолицый милиционер вырос справа от меня.

— Там… — прохрипел я и закашлялся. — Там деньги… Пропали…

— Деньги пропали? — слева вырос второй милиционер. — А где они у вас были, гражданин?

— Тут… В пиджаке.

— И вы в этом пиджаке спали?

— Укрывался…

— Так чего удивительного, что деньги пропали! Вы бы их ещё на стол в купе положили. Контингент тут знаете, какой ездит?

— Какой?.. — не понял я.

— Какой-какой, — проворчал первый милиционер, — криминальный! Украли ваши деньги. Поди ваши соседи по купе и украли, так чаще всего происходит.

Украли. Я отошёл от вагона и снова сел на скамейку.

— Гражданин, заявление писать будем?

— Заявление? Какое?

— О краже, какое ещё. Только предупреждаю, деньги вы так не вернёте. Только время зря потратите, и своё, и наше. А деньги ваши уже в данный момент пропиваются в какой-нибудь чебуречной.

— Тогда не буду, — растерянно сказал я.

— А если не будете, то нечего тут сидеть. Давайте-ка, поднимаемся и проходим на выход.

Я прошёл на выход с сумкой в одной руке и гитарой без чехла в другой. Уже на крыльце вокзала мне пришло в голову, что надо было сказать про чехол, оставшийся в вагоне, но голова так раскалывалась, что я просто опустился на верхнюю ступеньку и привалился к колонне.

Площадь передо мной гудела клаксонами, рычала моторами, клацала пантографами троллейбусов. Свежий утренний воздух пах бензином и нагревающимся на солнце асфальтом. По лестнице вверх и вниз сновали люди, гладкий гранит приятно охлаждал затылок, унимая боль. Я запрокинул голову и уставился в прохладное утреннее московское небо.

— Лёнька! Ты чё тут расселся?

Перед ступеньками стоял Толик. Я прочистил горло и неуверенно сказал:

— У меня деньги украли.

— Ни хрена себе! Вот это подстава… Ладно, чего сидеть-то, садись в машину, что-нибудь придумаем.

Толик рывком поднял меня на ноги, сгрёб другой рукой сумку и гитару и потащил меня к моргавшей аварийкой бежевой шестёрке. Не успев опомниться, я оказался на заднем сиденье, Толик уселся рядом.

— Зачем вы украли мои деньги? — прямо спросил я.

— Чего?

На меня обернулись Михал Фёдорыч и ещё один Толик, сидевший за рулём. Я перевёл взгляд с Толика на Толика, потом обратно.

— Почему вас двое?

— Ты головой ударился? Какие двое? Какие деньги, о чём ты?

— У меня деньги пропали. Менты сказали, что это вы их украли.

— Менты сказали! — фыркнул Толик. — Ну ты фрукт, конечно, мусорам верить.

Я почувствовал, как у меня теплеют уши. Верить мусорам, конечно, было глупо.

— А куда же тогда деньги делись?

— Да менты, поди, и спёрли. Они, небось, с проводником в доле. То-то они нас так из купе выпроваживали — мол, выходим граждане, даём сотрудникам спокойно работать. Поработали!

Я опустил голову.

— Да ладно, Лёнька, не в деньгах счастье! — хлопнул меня по плечу первый Толик. — А что до твоего интереса — не двое меня, я один. А это мой брательник.

— Игорь, — сунул мне руку водитель. — Поехали, будем тебя в чувство приводить.

***

Приводили в чувство меня в чебуречной. Поначалу меня замутило от мощного букета запахов — жареного теста, мяса, табака и разлитого пива, но сочащийся раскалённым маслом чебурек в самом деле подействовал на меня благотворно. От пива я отказался, а вот Михал Фёдорыч, Толик и Игорь, несмотря на ранний час, взяли по кружке. Я довольствовался квасом.

— Хорошо, Лёня, что мы тебя перехватили, — рассуждал Михал Фёдорыч, откусывая половину четвёртого подряд чебурека. — А так бы Москва тебя засосала, пропал бы! Москва — город злой… У меня, знаешь, сердце было не на месте, как мы тебя в купе оставили с этими серыми. Ух, сучья порода! И проводник из их братии… А ещё меня, Лёня, впечатлило твоё отношение к отцу, хоть ты его и не знаешь. У нас, понимаешь ли, у медведей, семья — это святое.

— Генетическое, — поправил Игорь, отхлёбывая пиво. — Крепкие семейные узы — наша защита от магической инфляции. Магические гены рассеиваются по потомству…

— У вас много детей? — спросил я Михал Фёдорыча.

— Двое, как положено. Один весёлый, другой умный. Если только по юности кого не нагулял…

— Это как раз защита от инфляции, — сказал Игорь, который, видимо, считался умным. — Оборотничество — рецессивный ген, поэтому связи на стороне не расходуют дар. Но в медвежьей семье должно быть не больше двух детей, чтобы дар не размывался…

— Ладно, Лёнька, куда тебе теперь? — перебил брата Толик. — В Останкино?

— Да. Только дайте переодеться сначала.

В неожиданно чистой уборной сомнительной чебуречной я извлёк из сумки пакеты, распаковал их и переоделся в чистое. В свежем белье и строгом чёрном галстуке я снова сел в шестёрку.

— Игорь, а разве можно пьяным водить? — спросил я, когда Игорь втиснулся на водительское место.

— Пьяным? — хохотнул Толик. — Да он всего три кружки выпил! Это ему что слону дробина…

— Медвежий метаболизм, — пояснил Игорь, заводя машину. — Лёня, а зачем тебе в Останкино?

— Он на “Кладбище звёзд” едет, — ответил вместо меня Толик. — У него там дело по поводу отца. Слышал, вчера Круга грохнули?

— Слышал, — кивнул Игорь, выруливая из двора. — А что, получается, Лёня…

— Я вот всё в толк не возьму, — перебил сына Михал Фёдорыч. — По телевизору что, настоящую некромантию крутят теперь?

— В прямом эфире, — ответил Игорь. — Интерактивное маг-шоу.

— Какое-какое шоу?

— Бать, вам что, на строгом не давали ящик смотреть? — вскинулся Толик.

— Давали. “Вести” по второму в восемь часов.

— У-у-у… Ну, короче, маг-шоу к нам от америкосов привезли. Там-то их давно по ящику гоняют. Игорян, расскажи бате, как оно работает.

Игорь остановил шестёрку на красный сигнал светофора и принялся объяснять:

— В маг-шоу используются латентные магические способности аудитории. Конечно, с нынешней численностью населения Земли и соответствующим уровнем инфляции средние способности одного человека крайне низки. Но в телешоу с высоким рейтингом, где число зрителй исчисляется милионами, общий магический потенциал зрителей оказывается сопоставимым с уровнем мага-самородка.

Загорелся зелёный, шестёрка тронулась с места.

— Бать, это как воду заряжали, помнишь? — пояснил Толик. — Типа, миллион человек смотрит по ящику на банку в руках Кашпировского, и там вода в вино превращается. А теперь так и в “Что? Где? Когда?” делают, когда знатоки против зрителей играют. И в других передачах тоже! Типа, есть передача, где зрители коллективно силой воли открывают люк под одним из участников…

— Но обычно там всё-таки есть ведущий, самородок, — продолжил Игорь. — Он использует способности публики как дополнительное усиление. Вот в “Кладбище звёзд” это Грег Гробски. Он приехал из Америки, здесь-то ему, понятное дело, негде было некромантии учиться.

— Много у меня к красным претензий, — проворчал Михал Фёдорыч, — но вот что они правильно сделали — это драную некромерзость запретили. Мало, что ли, наших полегло в войну!

— Батя, да послушай ты, в конце-то концов, — ответил Игорь. — Если бы Ленин со Сталиным не начали некромантов изводить, может, и меньше бы полегло. Отрицать некромантию так же, как генетику, и делать ставку на кибернетику - это была ошибка. Чуть войну не проиграли из-за этого! Миллионы людей положили… А были бы у нас свои мёртвые дивизии против их…

— Фу, пакость, даже думать об этом противно! — Михал Фёдорыч тряхнул седеющей косматой головой. — Чтоб моего деда, Порфирия Палыча, некромант в бой подымал?..

Я отвлёкся от спора, разглядывая проносившуюся за окном Москву — скверы и стройки, ларьки и супермаркеты, “Лады” и иномарки…

— Всё, Лёнька, приехали, — хлопнул меня по плечу Толик. — Вылазь, и шмотки свои не забудь.

— Удачи, Лёня, — Михал Фёдорыч протянул мне руку. — Хоть я эту некромантию и не одобряю, но семья — это самое важное. На вот, возьми ещё, тут немного… Бери, я кому говорю! Куда тебе по Москве без денег шататься…

— И вот, — Игорь протянул мне бумажку с наспех нацарапанным телефонным номером. — Набери, если что.

***

На проходной телецентра стояла очередь из немолодых женщин, весело переговаривавшихся и пахнувших сладкими дешёвыми духами. Они показывали вахтёрше в очках свои паспорта, вахтёрша нажимала кнопку, открывался турникет. За турникетом высился скучающий пожилой охранник, он без интереса заглядывал в женские сумочки.

Когда подошла моя очередь, я тоже показал паспорт. Вахтёрша глянула в него, пролистала тонкую стопку распечатанных на принтере бумажек, потом пролистала её ещё раз, нахмурилась и подняла глаза на меня.

— Молодой человек, вас нет в списках.

— В каких списках? — удивился я.

— В этих, — вахтёрша ткнула пальцем в бумажки. — Вы куда?

— Я сюда, в Останкино, — ответил я.

— Ларис, смотри, он с гитарой, — подал голос высокий охранник за турникетом. — Музыкант, наверное.

— А, так вы на “Стань звездой”! — с облегчением сказала вахтёрша Лариса. — Вы рано пришли, там после обеда прослушивания.

— Нет, я не на “Стань звездой”. Я на “Кладбище звёзд”.

— Молодой человек, вы надо мной издеваетесь? — вахтёрша сняла очки и устало поглядела на меня.

— Слушай, Ларис, да он же вылитый Миша Круг! — охранник хлопнул себя ладонью по лбу. — Поди, сын его. Михалыч, сыграешь нам? Давай, лабай, не стесняйся!

— Костик, да что ты подзуживаешь-то!.. Молодой человек, даже не начинайте, — расстроено воскликнула вахтёрша, но я не обратил внимания.

Настоящий артист никогда не откажется исполнить, даже если публика настроена скептически. Так что я сел на скамейку напротив будки вахтёрши, подстроил гитару и начал. Аккуратный перебор и мелодичный свист — я научился красиво насвистывать специально для этой песни:

Весна опять пришла,

И лучики тепла

Доверчиво глядят

В моё окно…

Когда я допел, на проходной воцарилась тишина. Потом охранник Костик несколько раз громко хлопнул в ладоши:

— Ну ты даёшь, Михалыч! Браво!

— Молодой человек, — голос вахтёрши Ларисы немного охрип, — вам точно нужно на “Стань звездой”.

— Нет, — ответил я, — мне нужно на “Кладбище звёзд”.

— Но я не могу вас пропустить!

— Можете, Лариса Петровна, — к будке вахтёрши подошла очень худая и бледная женщина в чёрном. — Под мою ответственность. Молодой человек, давайте паспорт, я впишу вас.

***

Женщина в чёрном оказалась Анжелой, продюсером “Кладбища звёзд”, личным ассистентом и по совместительству женой Грега Гробски. Она проводила меня в офис Грега — длинную и узкую, словно гроб, комнату, пахнущую ладаном и декорированную чёрными драпировками с крестами и пентаграммами.

— Садитесь, Леонид, — Анжела указала на обтянутый блестящей чёрной кожей диван. — Грег сейчас подойдёт.

— А он здесь каждый день? — только в этот момент до меня дошло, что шоу идёт по пятницам, а я заявился в Останкино во вторник.

— Нет, Грез здесь только в день съёмок и накануне, когда мы отбираем материал.

— То есть… он будет в четверг?

— Нет, я же сказала, он сейчас подойдёт.

— А как тогда… “Кладбище звёзд” ведь показывают по пятницам?

— Да. А снимаем мы по средам.

— Не понимаю, — я тряхнул головой. — Разве шоу идёт не в прямом эфире? А как же помощь миллионов телезрителей?

— Она Грегу не нужна, — пожала плечами Анжела. — Грег — очень сильный самородок. Сейчас по-настоящему интерактивные маг-шоу уходят в прошлое, никому не нужны сюрпризы в прямом эфире.

— Все сюрпризы мы с Димой Дибровым тщательно готовим.

Этот глубокий, бархатный до мурашек голос знала каждая домохозяйка на постосоветском пространстве. В дверях офиса, приглаживая пробор, стоял Грег Гробски - статный, бледный, элегантный.

— Дорогая, кто это тут у нас?

— Это к завтрашней съёмке. Можно поймать волну, пока новость о Круге свежая.

— Интересно! — Грег подошёл к дивану и посмотрел на меня сверху вниз. — Парень, ты, значит, родственник Круга?

— Я не знаю.

— Неожиданно! — поднял брови Грег. — Обычно все уверенно говорят “да”, а потом на съёмках выходит конфуз. Зачем же тогда ты приехал, если не знаешь?

— У меня предвидение. Это связано с моим отцом.

— Ещё интереснее, — Грег сел в кресло напротив, закинул ноги на журнальный столик и, полуприкрыв глаза, закурил длинную тонкую сигарету.

— Грег, ты просто посмотри на него, — Анжела подошла к креслу сзади и принялась массировать Грегу плечи. — Абсолютное сходство, особенно голос. Он сегодня на проходной спел, там все в осадок выпали.

— Так может ему на “Стань звездой”?

— Нет, — твёрдо сказал я. — Мне на “Кладбище звёзд”.

— Я готова на него поставить, Грег. И с Димой тоже согласую.

— Ладно, дорогая, тебе виднее. Парень, ты откуда приехал?

— Из Смоленска.

— Неплохой городок, — Грег прищурился. — Я был там с друзьями лет двадцать, что ли, назад… Отлично проводили время!

— Разве вы не из Америки приехали?

— Приехал, — кивнул Грег, — а до этого уехал туда. Некро-образование там на порядок лучше. Здесь его, считай, до сих пор не наладили. Но за океаном ещё и конкуренция, а тут… Ладно, парень, нам с Анжелой пора работать. Ты в какой гостинице остановился?

— Ни в какой… Я только утром приехал.

— Деньги-то есть у тебя? Да ну, этого тебе только на клоповник какой-нибудь хватит. Анжела, выдай тысячу…. Или, может, две… Всё, парень, давай! Завтра приходи к десяти утра, попробуем с тобой поработать.

***

Я вышел из проходной телецентра, попрощавшись с Ларисой и Костиком, и медленно пошёл по тротуару. Шумели проезжающие машины, воздух успел нагреться, так что в пиджаке было жарковато. Надо было придумать, где остановиться до завтра, но я, как назло, не знал ни одной московской гостиницы. На залитом летнем солнцем проспекте в небольшом отдалении я разглядлел таксофон. Меня осенило — надо позвонить по номеру, который мне дал Игорь. Я зашёл в будку и вставил карту, но таксофон сразу же выплюнул её обратно, а на экране загорелась надпись “ОШИБКА КАРТЫ”. Конечно, смоленская карта не подошла к московскому аппарату. Значит, мне нужно было найти ларёк и купить карту…

— Молодой человек, вам помочь?

Хриплый голос прервал ход моих мыслей. Чья-то тень заслонила свет в будке. Я обернулся и увидел высокого бритого наголо мужчину в кожанке. Мужчина загораживал выход из будки, глаза у него были злые и жёлтые, а щёку пересекал неровный шрам.

— Пропустите, пожалуйста, — вежливо попросил я.

— Разумеется, — мужик ухмыльнулся и подвинулся вправо. Слева, чуть в стороне от будки, стоял второй, тоже желтоглазый и в кожанке, пониже и пошире. — Проходите, будьте любезны.

Напрягшись, я шагнул из будки. Как только я оказался рядом с высоким, он ухватил меня под правый локоть. Краем глаза я заметил, что широкий двинулся в мою сторону. Я крутанулся и с вложением саданул высокому левой в печень, и потом сразу же, как учил Иван Лексеич, дополнил дело хуком в челюсть. Высокий ухнул и осел, я рванулся вперёд, на ходу оттолкнул крепкого и помчался по тротуару, но выросший словно из-под земли третий мужик в кожанке подставил мне подножку. Я рухнул на асфальт и приложился лбом о бордюр, так, что искры полетели из глаз. Меня подхватили под локти, подняли на ноги, заломили руки и потащили к чёрному внедорожнику. Тщетно пытаясь вырваться и получая по почкам, я успел разглядеть номер — А666УЕ, шестьдесят девятый регион, Тверь. Меня затолкали на заднее сидение, двое бандитов в кожанках сели по бокам, держа меня под локти. На водительское место забрался высокий со шрамом.

— Погнали, Серый, — сказал один из сжимавших меня бандитов.

— Ща, — ответил Серый.

Он перегнулся назад, внимательно посмотрел мне в глаза, а потом резко ударил в переносицу. Что-то хрустно, то ли очки, то ли кость, в глазах потемнело, и я потерял сознание.

***

В чувство меня привело ведро ледяной воды. Я задохнулся и дёрнулся, но пошевелить удалось только головой — руки мне связали за спиной, а ноги примотали к ножкам стула. Нос едва дышал, я чувствовал запах крови. Втянув воздух сквозь зубы, я открыл глаза.

Пахло не моей кровью. С потолка огромного цеха, освещённого лампами дневного света, свисали на крюках окровавленные коровьи туши. Я почувствовал, как моё тело задрожало от холода.

— Очухался, боец? — хриплый голос словно наждачкой резанул уши.

Я поднял взгляд и увидел знакомое лицо с неровным шрамом на щеке. Серый ухмыльнулся и отбросил в сторону ведро. Лязгающее эхо раскатилось по цеху.

— Что… — мои зубы стучали, — что вам от меня нужно?

— Во молоток! Сразу к делу, — похвалил меня другой голос, тоже хриплый.

Я обвёл взглядом цех. Его опоясывала металлическая галерея, с галереи спускалась лестница. И наверху, и внизу лестницы, и по стенам цеха стояли бандиты в кожанках — много, чуть ли не десяток.

— Нужно нам всего ничего, — неожиданно вкрадчиво сказал Серый. — Несколько капель твоей крови и согласие на ритуал.

— На какой ритуал? — соображал я ещё не слишком ясно.

— Самый обычный некро-ритуал, — раздался глубокий бархатный голос.

— Грег? Что вы здесь делаете?

— Помогаю старым друзьям, — Грег вышел из-за моей спины, в руке он нёс алюминиевый кейс. — Таким друзьям, парень, не отказывают.

— Правильно, Грег, друзьям надо помогать. Давай, боец, ты тоже помоги нам, и потом сразу поедешь домой, в свой Смоленск.

Не нужно было обладать даром предвидения, чтобы почувствовать фальшь в словах Серого.

— А зачем вам это? — спросил я.

— Очень хочется увидеться с Мишей ещё разок. Там, понимаешь, всё не по плану пошло. Он сразу начал за карабин хвататься, так и не успели толком поговорить…

Сверху, откуда-то из-за галереи, донеслись встревоженные возгласы, а потом жуткий, душераздирающий рёв и выстрелы. Выстрелы и возгласы смолкли, а рёв прозвучал снова, громче и ближе. Серый бросил быстрый взгляд на бандита наверху лестницы. Тот кивнул и вдруг судорожно ссутулился, чуть ли не уткнувшись носом себе в пупок, а потом резко запрокинул голову назад, едва не достав затылком до копчика. Кожанка лопнула по швам, хребет бандита покрылся густой серой шерстью. Глухо рыкнув, огромный серый волк рванул по галерее и скрылся в коридоре. Спустя мгновение из коридора донёсся ужасающий рёв, продолжившийся истошным визгом, а потом всё стихло. Серый переглянулся с бандитом, стоявшим наверху лестницы, и вытащил из-за ремня тупоносый чёрный пистолет. Грег, сжимая кейс в руке, попятился и укрылся за свисавшей с крюка коровьей тушей.

Через перила галереи перелетел и с отвратительным чавканьем приземлился на пол истерзанный мохнатый труп. С подступающей к горлу тошнотой я смотрел, как серое кроваво-шерстяное месиво стало приобретать человеческие очертания — среди меха проступала розоватая кожа, суставы становились тоньше, глаза бледнели и сужались, а лоб выпрямлялся...

Сверху снова раздался дикий рёв. Из коридора на галерею вырвался огромный бурый медведь. Его пасть блестела от крови, когти высекали из металла искры. Одним тяжеловесным прыжком он оказался у верха лестницы, чудовищной лапой сшиб стоявшего там бандита — тот, дважды перевернувшись в воздухе и поколебав череду освежёванных коровьих туш, шлёпнулся на пол, разбрызгивая по бетону свои внутренности, словно прохудившаяся авоська с потрохами.

Оглушающе грохнул выстрел, и сразу ещё один, и ещё. В воздухе запахло петардами и горелыми тормозами. Стрелял не только Серый — другие бандиты тоже выхватили пистолеты, а двое обернулись волками и мчались через цех к лестнице. Огромный медведь, словно не замечая стрельбы, в два прыжка преодолел пролёт и ринулся к Серому, и пара волков никак не успевали перехватить его, но Серый, расставив ноги, спокойно продолжал стрелять в приближающуюся оскаленную пасть, а потом вдруг резко пригнулся и перекатился вбок.

Колоссальная медвежья туша пролетела там, где ещё мгновение назад стоял Серый, влетела в бетонную стену цеха и осела кроваво-бурой грудой меха. В ней не осталось жизни, и, подчиняюсь тому же закону, что и трупы волков, она стала очеловечиваться. Крепкие покатые плечи, не до конца сошедший бурый мех, крупная седеющая голова… Я с отчаяньем узнавал в павшем медведе Михал Фёдорыча, голого и мёртвого.

— Твой кореш, что ли? — Серый сплюнул сквозь пропахший порохом воздух. — Ох уж мне эти медведи, вечно приходят на перестрелку с когтями… Что в девяносто третьем, что теперь.

— Постойте, — меня осенила догадка. — Вы — “Тверские волки”?

— Догадливый, — ощерился Серый. — До чего ещё догадался?

— Вы убили Михаила Владимировича Круга?

— Совсем догадливый. Ну что, умник, проводим ритуал?

Математика и логика никогда не были моей сильной стороной, но тут не догадался бы только дурак. Волки хотели провести ритуал, после которого Михаила Владимировича Круга постигнет смерть вторая и последняя, и там уже никто не сможет расспросить его о том, кто его убил. И меня, разумеется, после этого грохнут.

Настоящий артист всегда знает, когда отказаться от выступления, даже если публика очень настаивает.

— Я не буду вам помогать.

— Да ладно тебе ломаться, парень, — Грег вышел из-за коровьей туши и устало провёл ладонью по идеальному пробору. — Одно согласие, один укол, потом пять минут эксклюзивного шоу, и поедешь в свой этот, как его… Свердловск.

— Смоленск. Только я вам не верю. То есть не вам, а ему, — я кивнул на Серого.

— Слушай, боец, — вкрадчиво проговорил Серый, убирая пистолет за ремень, — тебе что, не хочется снова встретить старушку-мать? Так мы ей тогда привет от тебя передадим…

Серый снял с ремня “Моторолу” в чехле и набрал номер.

— Лютый, здорово. Ты там с пацанами по адресу? Да, Энгельса двадцать три. У подъезда? А, у двадцать седьмой квартиры уже… Не, пока не заходите, — Серый прикрыл трубку ладонью. — Что скажешь, боец? Согласен? Или пусть заходят?

— Откуда вы узнали… — начал было я, но осёкся. Моя голова работала на редкость быстро — адрес был в паспорте, паспорт видела Анжела.

— Так что, пусть заходят? Передадим привет твоей маме?

— Не трогайте маму, — твёрдо сказал я. — Начинайте ритуал, я согласен.

— Блестяще, — ощерился Серый. — Так, Лютый, пока отбой, но далеко не уходите. На связи. Ну что, Грег, погнали? Призовём папашу в тело бойца.

Грег опустился на корточки, положил на бетон кейс и открыл его. Быстро и деловито он собрал лёгкий штатив, укрепил на нём спиртовку, а над ней — металлическую лапку с зажатой пробиркой. После этого Грег достал из кейса очень большой и очень неприятно выглядящий шприц, маленький флакон и кусок ваты. Он открыл флакон, сквозь запахи крови и пороха прорезался стерильный запах спирта.

— Руки-то развяжите ему, — бархатно сказал Грег.

Серый кивнул. Руки мне развязали, вернее, разрезали скотч, которым они были замотаны. Я принялся растирать онемевшие кисти, но Грег прервал меня:

— Потом, парень, потом, дай я кровь возьму. Давай, сожми кулак…

От холодного прикосновения проспиртованной ваты по коже побежали мурашки, а волоски на руке встали дыбом. Грег вонзил иглу мне в вену и выждал, пока в шприц набиралось пугающее количество крови.

— Чем больше — тем надёжнее, — пояснил он. — Мы же не хотим два раза проводить ритуал, правильно?

По мне, так и одного раза было слишком много. Грег поставил перелил кровь из шприца в пробирку и зажёг спиртовку. Сощурившись, он приблизил лицо к пробирке. Тёмная венозная кровь почти сразу начала пузыриться.

— Не, Серый, я так не могу, — выпрямился Грег. — Можно тут свет как-нибудь выключить?

— Ну давай, — нехотя проворчал Серый. — Сивый, дёрни там рубильник наверху.

Лампы дневного света погасли, цех заполнила темнота. Единственным источником света остался синеватый огонёк спиртовки. Грег наклонился к пробирке, в его глазах засверкали голубые отблески, они светились даже ярче, чем спиртовое пламя. Невнятный гул заполз мне в уши, он становился всё громче, вытесняя сопение и шарканье бандитов. Этот гул напоминал плывущий таинственный звук синтезаторов, под который по ящику показывали ритуал, только он был шершавый и пронизывающий, сквозь уши он пробрался в мозг, спустился по позвоночнику, сковал шею и вдруг ледяной иголочкой уколол сердце. Я хотел прижать руки к груди, но шевельнуть ими не вышло — они безвольно висели, парализованные неестественным холодом.

Глаза Грега вспыхнули багровым светом, они стали огромными, как блюдца, и следом за ними пламя спиртовки побагровело, а кровь в пробирке призрачно замерцала. В темноте метались алые круги и спирали, вихри закручивались вокруг пробирки, и следом за ними кружились полупрозрачные фигуры, то ли человеческие, то ли звериные. Невыносимый гул пульсировал в ушах, и я едва заметил, как иголочка снова кольнула — раз, другой, а потом она ледяным гвоздём пронзила моё сердце насквозь. Время застыло, в голове у меня развернулась вся цепочка, которая привела меня сюда — от вчерашнего дня, когда я узнал о смерти Михаила Владимировича Круга и во мне засвербило предчувствие, через квартиру, вокзал, поезд, шестёрку, чебуречную, Останкино, багажник…

Цех залил алый свет, игла в моём сердце разорвалась миллионом искр, гул превратился в истошный рёв.

— Какого хрена!.. — донёсся до меня сквозь гул голос Серого.

Сковывавший меня паралич мгновенно отпустил, я повернул голову и увидел, как труп Михал Фёдорыча раздувается, покрываясь тёмной шерстью.

— Харэ, сворачивай! — прорычал Серый.

Алый свет погас, гул смолк. В цеху воцарилась немая темнота. Снова только сопение, шарканье и какой-то тихий скрипящий хруст…

Тишину разорвал ужасающе низкий медвежий рёв.

— Свет! Сивый, врубай свет! — заорал Серый.

Снова рёв, панический грохот выстрелов. Что-то огромное, пахнущее свежей кровью пронеслось мимо меня. Полный боли вопль, резко оборвавшийся, крик Серого:

— Не стреляйте, дебилы!

Лампы дневного света заморгали, включаясь, в их прерывистом свете я увидел, как залитый своей и чужой кровью гигантский медведь-зомби мчится за улепётывающим бандитом, в два прыжка настигает его и взмахом чудовищной лапы сносит ему голову. Выстрелы слились в непрерывный грохот, но пули не брали оборотня, поднятого некромантом для короткой второй и последней жизни. А вот в меня пули вполне могли попасть, поэтому я раскачался на стуле и грохнулся на пол, чтобы быть ниже линии огня, и уже там принялся рвать скотч, которым мои ноги были примотан к ножкам.

Лёжа на боку, я увидел, как Серый отбросил бесполезный пистолет, ссутулился, потемнел лицом и резко выгнулся назад. Одежда на нём лопнула, и он, даже не успев полностью обратиться, опустился на четвереньки и помчался к лестнице. Медведь-зомби был занят двумя бандитами, уже успевшими обернуться и кружившими вокруг него, но не способными нанести хоть какой-то урон. Поэтому он не заметил, как Серый взбежал по лестнице на галерею и бросился к коридору — но из прохода навстречу Серому выскочил бурый медведь, и за ним ещё один. Абсолютно одинаковые, они хоть и были поменьше Михал Фёдорыча, но страшных ударов их лап хватило, чтобы Серый с переломанными костями и ужасными рваными ранами мёртвой тушей перевалился через перила и упал на бетон.

Спустя несколько мгновений всё было кончено. Ни один из бандитов не ушёл живым от когтей медведя-зомби и Игоря с Толиком. Посреди бойни стоял Грег, подняв руки и дрожа, как осиновый лист, он пытался что-то сказать, но один из братьев мощным движением оторвал ему голову и наподдал по ней лапой, так, что она полетела по залитому кровью цеху словно футбольный мяч, попала в коровью тушу и упала на бетон.

Игорь и Толик обернулись в человеческую форму. Голые и залитые кровью, они бросились к Михал Фёдорычу. Он, всё ещё в медвежьем обличье, тяжело опустился на пол. Братья прижались к его шкуре, в десятках мест пробитой пулями. Михал Фёдорыч привалился к стене, что-то глухо проворчал и затих. Багрово-бурая шерсть истончилась и почти исчезла, превратившись в жёсткие курчавые волосы, покрывавшие мощное тело с покатыми плечами и большой седеющей головой. Михал Фёдорыч умер во второй и последний раз.

— Почему вы не пришли раньше? — спросил я, поднимаясь на ноги.

— Да ты не охренел ли, гусь? Батя за тебя жизнь отдал, а ты предъявы кидаешь!

Толик дёрнулся было ко мне, но Игорь остановил брата, крепко схватив за плечо.

— Отец сказал ждать выстрелов, — объяснил Игорь, — а потом ещё пять минут, и только тогда входить. У нас не принято спорить со старшими, так что мы ждали. Мы не знали, что он задумал. Он нам сказал только что-то вроде того, что каждый должен отвечать за всё, что сделал в своей жизни. Даже в юности и по глупости.

— Если бы батя сказал, что задумал, то я бы… — Толик задохнулся и не смог закончить предложение.

— То ты бы сделал ровно то же самое, — твёрдо сказал Игорь. — Отец всегда шёл за правду до конца. Давайте, братья, надо вынести его и рвать когти, пока мусора не приехали. Лёня, чего застыл? Шевелись, брат!