Ками

Глава 1

Я почти труп.

Тридцать семь человек засунул в пластиковые яйца. Ключи раздал, полотенца сложил, улыбнулся роботу. Хех. Да гори оно всё огнём! Но деньги нужны.

Снимаю фирменную жилетку — серую, с вышитым логотипом «Киото-Сити». Кидаю на кресло. Надеваю свою: старую куртку-бомбер, потёртую на локтях. В карманах мелочь, зажигалка и ключ от комнаты, которую снимаю у старухи в Гионе.

Выхожу на улицу. Воздух — как холодный чай среди жаркого дня — тёплый, с горчинкой. Киото в конце мая дышит влажностью и камелиями. Кто-то сказал мне это название. Кто это был? А, уже и не вспомню.

Привычно сворачиваю в сторону парка. Надо заземлиться. У автомата стекло подсвечено голубым: Kirin, Asahi, UCC. Пальцы сами тянутся к банке UCC 117.

— Твою ж... — бормочу, перехватывая через рукав. Слишком горячая. — Снова. Они для огнеедов температуру выставляют?

Парк Маруяма встречает вечерней тишиной. Пруд с карпами и зелёная подсветка, от которой вода превращается в болото. Надо присесть. Вижу свободную скамейку близ воды.

— Свезло.

Падаю как мешок. Вытягиваю ноги. Кеды убитые — скоро менять. Вокруг тишина, даже цикады затихли. Лишь лёгкий ветерок, да шум машин где-то за деревьями. Открываю банку кофе. Первый глоток жжёт нёбо, проваливаясь в желудок. Еще глоток и ещё. Пью на автомате, глядя на отражения фонарей. Пью, пока вкус не исчезает. Остаётся только тепло в груди.

Хорошо.

Это место успокаивает. То что нужно после жаркого дня на работе. Ещё и подработка сегодня. Гхааа...

Собираю волосы со лба на затылок рукой и встаю к автомату. На этот раз Kirin. Не холоднее, чем кофе. И это обидно. Смотрю на воду. Зелёная, гладкая. Фонари отражаются неровно — ветер поднимает лёгкую рябь.

Запах.

Не Kirin. Сладкий. Слишком сладкий для парка, где воняет жареным тестом и табаком. Знакомый. Пальцы сжали бутылку сильнее. Персик. Нет. Её кожа.

— Нет, — говорю воде. Банка хрустит в кулаке. — Нет. Просто нет.

Смотрю в пруд. Там — между отражениями фонарей, между рябью и тиной — силуэт. Изгиб плеча. Волосы, падающие на левую сторону. Щека, которую я узнал бы даже слепым.

Сердце пропускает удар. Моргаю.

Пузыри. Кои всплыл к поверхности, хватает мошек. Никакого силуэта. Только вода. Фонари.

— Ну всё. Заработался, — размякаю на скамейке. Голос хриплый. — Задрала. Сколько она будет меня преследовать? Я просто устал. Восемь клиентов за неделю. Третий переход за два дня. Ещё один-два — и рассыплешься, Ками.

Оставляю полупустую банку. Не хочу.

— Чёрт!

Резко встаю и направляюсь в сторону дома. Пиво выветрилось в момент. В кармане куртки ключ от комнаты. Старуха в Гионе оставит рис и мисо-суп на плите.

С пруда тянет персиками. Не оборачиваюсь. Шаги по гравию. Тротуар. Светофор горит красным, но машин нет. Перехожу на жёлтый.

Глава 2

Поздняя ночь, почти утро. Ноги несут сами. Район Гион, храм Кэннин-дзи — я узнаю эти очертания даже в темноте. Даже не смотря на ливень. Но зачем я сюда свернул?

Город выдыхает сыростью. Лужи отражают неон вывесок, но я иду туда, где света почти нет. Старые улицы. Деревянные матия в два этажа, крытые тёмной черепицей. Всё закрыто. Всё спит.

Хорошо. Мне не нужны люди. Третий переход за два дня. Сначала мужик с чёрным кейсом — молчал всю дорогу, только зубами скрипел. Потом женщина, которая плакала. Просила оставить её там. Любовь у них видеть ли. Нельзя. Потом — тот, кто заплатил в три дорого и не назвал имени. После него меня тошнило минут десять.

В ушах звон. Перед глазами серая рябь. Ноги не слушаются. Я опираюсь о стену, дышу носом, считаю до десяти.

Один. Ветер делает капли острее. Два. Где-то каркает ворон. Три. Замолкает всё. Тишина. Такая, будто город задержал дыхание.

Я поворачиваю голову. Везде закрыто — ставни, двери, решётки. Ни одного окна со светом. А тут свет из-за двери. Тёплый, жёлтый льётся на каменные плиты, размывая лужи будто приглашая.

Смотрю на вывеску. "Вкус забытого чая". Старая чайная, с раздвижными сёдзи и черепичной крышей, загнутой по краям. Не помню здесь чайной. Точно не помню. Омываю руки и лицо в цукубае, идти дальше нет сил.

Внутри тихо, пахнет сушёными травами и старым деревом. Разуваюсь и сажусь за низкий столик на подушку. Случайно задел коленями стол, — ещё мутит. Кладу руки на столешницу — лакированное дерево, гладкое, прохладное успокаивает. Хорошо. Глаза закрываются сами. Сознание плывёт.

— Доброй ночи, — голос — женский, низкий, спокойный.

Открываю глаза. Она стоит у входа, в тёмном кимоно, волосы собраны низко. Лицо без морщин, не молодое. Красивое. Взгляд останавливается, сам не знаю почему. Я даже не слышал, как подошла.

— Чай будешь? — смотрит с мягкой улыбкой.

Киваю не отводя взгляда, не в силах ответить. Она разворачивается и уходит в соседнюю комнату. Слышу шорох ткани — шагов почти нет. Тишина становится плотной.

Стоит раз качнуть носом, возвращается с подносом и расставляет предметы. Керамическая пиала, коробочка нацумэ, бамбуковая ложка. Я смотрю на это и понимаю, что не видел подобного набора много лет.

Она садится напротив. Начинает церемонию. Медленно, без лишней мягкости. Пальцы длинные, белые, ногти — чуть длиннее, чем нужно. Она вытирает чашу, насыпает чай, заливает водой. Каждое движение — как у того, кто делал это тысячи раз.

Подаёт пиалу. Принимаю на левую ладонь, подношу ко рту. Правая ладонь сама подставляется под донышко — старый жест из прошлого. Сейчас так не делают, но эта церемония всколыхнула воспоминания.

Чай тёплый, чуть горьковатый. Глоток обжигает губы, проваливается в грудь и я чувствую, как сознание светлеет. Голова перестаёт кружиться. В воздухе будто запахло персиковым садом. Слишком хорошо чтобы быть правдой. Я ставлю пиалу на столик.

— Это мире ёкаев? — Холодно произношу глядя ей в глаза.

— Ты сам пришёл. Я не звала, — она наклоняет голову чуть вбок, не удержав лёгкое движение уголка губ.

— Это не ответ.

— Это всё, что я скажу, — наливает ещё. Подносит пиалу к моим губам — жест слишком близкий. Чего ты добиваешься? Холодно смотрю на неё секунд десять, она не убирает руку. Делаю глоток.

В комнате тихо. Даже дождь за стенами исчез. Тишина такая плотная, что закладывает уши.

— Ты часто ходишь по границе. Слишком часто, — она наполняет чугунный тягаме водой и ставит на угли, царапнув металл.

— Работа такая, — слежу за каждым её движением.

Она смотрит на меня. Глаза — карие, как у всех, но под её взглядом чувствую себя прозрачным. Кожа будто инеем покрывается.

— Думаю ты уже заметил, — тихо говорит она, расправляя складку на колене. — Твоя тень становится светлее с каждым переходом. Скоро в ней нельзя будет спрятаться даже от кошки.

Что же ты знаешь? Мой взгляд, с морщинкой на переносице, впивается в неё.

— Зачем я здесь? — складываю руки на груди, стараясь не моргать. — Ты ждала меня?

— Я всегда жду тех, кто сам не знает, куда идёт.

Ловушка. Я слышу её — краем уха, нутром. Ёкаям нельзя верить. Слова можно повернуть и так, и эдак. Она смотрит без тени чувства. Ни любви, ни злости, ничего. Только вдалеке ударил о камень содзу.

— Допивай и уходи. Нельзя тебе здесь оставаться, — замечаю в волосах край острого уха.

Подношу пиалу ко рту. Делаю последний глоток и выхожу на улицу. Дождь кончился, небо чистое, луна светит так, будто ничего не было. Район — мой. Гион. Храм Кэннин-дзи справа.

Прошёл шагов десять. Останавливаюсь. В кармане что-то есть, ребристое, гладкое. Достаю. Персиковая косточка. Тёмная, отполированная до блеска. Как она оказалась в кармане?

Подношу к лицу, вдыхаю. Запах тот самый. Персик — её кожа, не парфюм. Слишком яркий для ночной улицы, слишком знакомый. В горле встаёт ком.

— Прости, — шепчу, прикладывая косточку ко лбу. Не знаю, кому. Себе. Той, которой здесь нет.

Больно. Сжимаю косточку в кулаке и бросаю в лужу. Тихий всплеск. Порыв ветра в лицо, будто останавливает меня и просит одуматься. Иду дальше, поворачиваю за угол и опускаю руку в карман. Косточка.

— Зачем ты меня преследуешь? Ты в прошлом! — Сжимаю её что есть сил и выбрасываю в мусорный бак. Не оглядываясь иду в сторону дома старухи. Рывком открываю дверь, сбрасываю обувь, снимаю куртку. Стук о кафель. Снова она.

Сажусь на пол в прихожей, прислоняюсь спиной к стене. Беру косточку. Смотрю на неё, перебирая в пальцах.

Внутри — тихо. Нет ярости, нет паники, только холодное тяжёлое понимание: это не кончится, пока я не узнаю, что происходит. И где-то внутри, в самом дне, где не достают ни усталость, ни злость, — шевелится страх. Не за себя. За то, что она означает.

Запах персика. Её запах. Которого не должно быть здесь. Не в этом мире.

Глава 3

Комната старухи в Гионе не менялась лет десять. Та же лампочка под потолком, синий свет из окна от вывески соседнего бара, тот же продавленный матрас на полу, который я застилаю пледом, потому что менять его не собираюсь, а старуха не предлагает. Всё чужое. Временное. Как я сам здесь.

Сижу на матрасе, прислонившись спиной к стене. Колени поджаты, перебираю пальцами косточку. Тёмная, гладкая, с тонкой царапиной — точь-в-точь как у меня на запястье. Такая же. Когда я её получил? Вчера не было. Я провожу пальцем по своей царапине. Не болит.

— Что ты такое? — шёпчу косточке. Не отвечает.

Внутри — пустота. Тягучая, вязкая. Я перебираю в памяти сутки: силуэт в воде, запах персика чайная, которой нет на карте. Лиса, что приняла облик хозяйки со взглядом, от которого внутри всё сжималось. Её слова: «Твоя тень становится светлее с каждым переходом», на что она намекала? И косточка в кармане. Которую я не брал.

Я подношу её к лицу. Вдыхаю. Ничего. Или нет? На секунду, на полвдоха — мне мерещится запах персика, от которого память выкидывает меня в другую ночь. Семьдесят лет назад, когда я был моложе и глупее, и ещё не знал, что мир ёкаев — это не место, где можно прятать тех, кого жалко.

Тогда я тоже шёл по Киото. Но город был другим — серым, залатанным после бомбёжек, с американскими джипами, а вместо камелий пахло углём. Поздняя осень, холодный дождь, такой же, как сегодня. Кажется, я возвращался с перехода — двое клиентов, братья, не спрашивали лишнего, заплатили серебром. Тут крик. Нет. Скорее, всхлип, который пытались подавить.

Она выбежала из переулка, влетела в меня, уткнулась лицом в грудь. Я успел заметить только тёмные волосы, мокрые от дождя, и руки, вцепившиеся в мой рукав. Белый шарф, совсем тонкий, не по погоде. Глаза — огромные, чёрные, полные такого ужаса, что у меня внутри что-то оборвалось.

— Спрячьте меня, — слеза проложила дорожку по щеке. — Пожалуйста. Они убьют меня.

Я поднял глаза. Увидел как из того же переулка, в конце улицы, вышли трое в чёрных костюмах. Они шли в нашу сторону, и я всё понял. Синдикат. В пятидесятые они чувствовали себя хозяевами города.

— Идём, — вырвалось откуда-то изнутри.

Не знаю, зачем. Я не спасаю людей, это не моя работа. Я провожу через границу тех, кто платит, и забываю их лица. Но в ту ночь я взял её за руку — ледяную, мокрую — и повёл в переулок. Быстро, короткими перебежками, там, где не было фонарей. Потом нырнули в подворотню, через чей-то двор, после толкнул дверь заброшенного склада, сдерживая её скрип.

Там я открыл переход. Не вопросов, не объяснений, просто встал в центр круга, нарисованного ранее на полу особым составом, взял её за запястье и шагнул.

Мир ёкаев встретил нас тишиной. Это место всплыло в голове само. Порой я использовал его как транзитную точку для тех, кому нужно переждать. Маленький храм на холме, окружённый старыми соснами. Небо серое, воздух пахнет инием. Никто не живёт рядом — только листья шуршат под ногами.

— Здесь ты в безопасности, — я постарался приободряюще улыбнуться. — Завтра я вернусь и заберу тебя.

Она посмотрела на меня. В глазах всё ещё стоял страх, но уже не тот, другой, похожий на благодарность. Хочется верить, что благодарный, иначе... иначе я просто был в её глазах монстром. Хех... А таким и получился.

— Вы правда придёте? — голос дрожжал.

— Да, — смотрю на неё слегка нависая. Такая беззащитная.

Она улыбнулась. Первый раз за эту ночь.

— У вас есть имя?

— Кэнго, — сказал я. — А у тебя?

— Вам лучше не знать, — она робко опустила взгляд и отступила на шаг. Не хочет говорить. Боится. — Тогда до завтра, Кэнго.

Она вошла в храм. Я шагнул обратно.

А на следующий день, когда я вернулся, храма не было. Вместо него стоял густой лес, которого я не знал, и сосны пахли не морозом, а гнилью. Мир ёкаев ускользнул. Он всегда движется, перетекает, дышит. Я знал это. Но почему-то в тот раз забыл.

Я искал. Неделю. Месяц. Год. Десятилетие. Каждый свободный переход я тратил на поиски того храма на холме в окружении серой тишины. Путешествовал по мирам, которые не держатся на картах, спрашивал встречных ёкаев — те только пожимали плечами. Никто не знал места, где храм прячется среди сосен, а в воздухе застыл иней.

Я сдался. Тишина стала привычной, и я убедил себя, что она растворилась, как и любой человек, слишком долго пробывший среди ёкаев. Люди там не живут. Они тают, как иней на рисовом поле. В лучшем случае — уходят в сон, который длится вечность. В худшем — их съедают или они забывают кем были, и становятся частью этого мира.

Я не знаю, что случилось с ней. Не знаю даже, жива ли она.

— Ками, хватит себя обманывать, люди не живут столько, — убираю нависшие пряди назад. Дождь скользит по стеклу.

Но запах персика от её кожи я помню до сих пор. Семьдесят лет прошло, а он не отпускает. Он всплывает в самых случайных местах: в толпе, в парке, в чайной. И каждый раз внутри меня что-то сжимается. Не тоска. Бессилие. Потому что я могу открыть любую границу — но не могу найти ту, которую потерял.

— Почему сейчас? — спрашиваю я косточку. — Семьдесят лет ты не давала о себе знать. Молчала. Пряталась. Оставалась там, где я тебя оставил. Одну. В незнакомом мире. Почему сейчас?

Лежу на матрасе, смотрю в потолок — жёлтое пятно от лампы, трещина в штукатурке, похожая на карту мира, которой не существует. В руке косточка. В ушах — тишина.

Ветер снаружи стонет об упушенном. Или мне кажется. Я закрываю глаза — и вижу образ: она идёт к храму, не оборачиваясь, морозный ветер слегка колышет её волосы, а я бессильно наблюдаю, как она медленно растворяется в искристой воздухе.

— На коже твоей застыл тот самый персиковый плен. Мёд в бокале густой, не допит, не пролит.

Ах, трепетный мотылёк, я бессилен спасти твоих крыльев взмах. Даже ветер, пролетев, тяжелеет от этих перемен.

Слова сами срываются, добавляя тяжести моменту. Почему сейчас? Почему спустя семьдесят лет?

Косточка не ответит. Лежит в моей руке оставляя холод на коже.

Глава 4

Не замечаю как проваливаюсь в сон.

Снег, покрывший тонким слоем сухую траву, хрустит при каждом шаге. Воздух покалывает лёгкие, заставляя выдыхать облачка пара. Она идёт босиком по белой тропе впереди. Снежинки застревают в её черных волосах.

— Постой!

Она не оборачивается, будто не слышит. Продолжает идти. Её белый шарф тянется хвостом, заметая следы от тёплых ног.

Пытаюсь бежать, но ноги по колено в снегу. Хвастаюсь за ветки, но руки проходят сквозь, так и не зацепившись. Расстояние не сокращается — оно дышит, вытягивается, смеётся надо мной.

— Пожалуйста, — уже шепчу в отчаянии. — Остановись...

Она оборачивается.

— Найди меня, Кэнго, — голос как сквозь воду. — Я всё там же. Всё та же дверь.

Порыв снежной бури застилает глаза. Её образ тает в снежном потоке.

Открываю глаза. Комната старухи — тишина. Только ветер за окном гудит так, будто город готовится к чему-то. Дыхание сбилось, ноги ледяные, косточка в руке холодная, с лёгкой трещиной и влагой.

Хватаю одежду. Минута и дверь уже хлопает за мной. Проверяю в кармане состав для печати и косточку. Не забыл.

Улица встречает ветром. Не обычным — таким, который меняет направление каждые пять шагов, бросает в лицо всё что попадётся, срывает с крыш что-то невидимое. Вороны молчат. Даже они чуют. Иду быстрым шагом, почти бегу, сворачиваю в переулок, потом в другой. Ноги помнят дорогу лучше, чем голова. Заброшка. Склады. Та дверь, которой семьдесят лет не было — вернулась?

На месте старых руин — новые бетонные коробки. Ни окон, ни дверей. Только глухие стены, граффити и битое стекло у фундамента.

Успакаиваю мысли, вдыхаю воздух. Вот оно! Проводожу рукой по стене — холодная, шершавая. Отхожу на шаг.

— Здесь, — глядя на стену. — Ты ждала.

Вывожу на бетоне знак — изломанный, похожий на птицу в падении. Стена вздрагивает. Бетон становится вязким, похожим на водную гладь. Провожу рукой по поверхности запуская волну.

— Я вернулся.

Шаг. Второй. Третий. Стена обволакивает, как мыльный пузырь, заполняя каждую клетку собой.

Мир ёкаев встречает тишиной. В лицо бьёт холод, от которого ноют старые шрамы. В воздухе повис запах мокрой сосны и иния. Шаг. Хруст снега и травы. Белая тропа ведёт наверх, к храму. Страшно. Шаг, другой. Перехожу на бег. Воздуха не хватает.

Вершина. Всё тот же храм, всё те же сосны, но перед ними персиковое дерево. Нежные розовые цветы противостоят морозному воздуху, озоряя этот кусочек проклятой земли своим благоуханием. Лепестки падают на иней, не тают, лежат как свежие раны.

Подхожу ближе. Протягиваю руку к стволу — кора тёплая, живая. Тонкая, как человеческая кожа.

Палаю на колени. Иней хрустит под джинсами, холод пробирается к костям, но я этого не замечаю. Не смею. Внутри — тяжесть, которую нельзя вытолкнуть.

— Прости, — произношу одними губами. — Я опоздал.

Тишина. Иней кружит в толще воздуха. Одинокий лепесток медленно опускается мне на ладонь.

— Я даже не спросил твоё имя. Думал, так будет легче. Забыть. Не знать тебя, — смотрю на свою ладонь, в которой лежит её лепесток. — Прости, Юки.

Дерево вздрагивает. С веток срывается иней, покрывая плечи россыпью звёзд.

Поднимаю взгляд. В кроне розового облака, вижу маленький, бронзовый колокольчик. Встаю, протягиваю к нему руку. Стоит пальцам коснуться холодных стенок, как его звук наполняет всё моё сознание, пробуждая что-то внутри. Что-то, что спало все 108 лет.

Снимаю колокольчик с хрупкой ветки. Язычка нет. Но как тогда я услышал звон? Пробую потрясти. Тихо. Зажимаю его в ладони, чувствую тепло и перед глазами встаёт образ.

Юки. Она ждала. Но в тот день сюда пришли. Она не стала деревом сама. Её обратили, за неповиновение. Кто-то, кто имеет власть над этим местом. Оно оставило её здесь как знак. Как предупреждение другим.

Колокольчик тонко дрогнул в зажатой ладони.

— Ты хочешь, чтобы я нашёл его? — Лепестки падают. Несколько застревают в волосах. — Хорошо. Я найду. Обещаю.

Подхожу ближе. На ветке висит её шарф. Прошло столько лет, а он не изменился, длинный, белый. Прикладываю к лицу. Пахнет персиком.

Оборачиваюсь в сторону храма. Тропа уходит в глубину серого леса. Туда, где сосны сливаются в единую стену, соединяясь туманом и снежными искрами. Оборачиваюсь к ней.

— Обещаю, я вернусь. В этот раз, точно.

Разворачиваюсь и ухожу в глубь мира ёкаев. Тот мир, который не принимает меня. Тот мир, в котором что-то внутри тает, не смотря на то кто я есть. Ветер дует в спину будто подгоняя. Я не вернусь в мир людей, пока не пойму, как помочь тебе, Юки.

Делаю шаг. Другой. Тропа затягивается за спиной. Храм исчезает в лесу. Она — тоже. Остаются только серая пелена и звук собственного дыхания.

Глава 5

Тропа извивается подобно змее на раскалённом камне. Туман между сосен искрит морозными бликами в скудном свете.

Новый поворот вывел к малому святилищу. Очередное место поклонения, что рассыпаны по этим холмам, как кости забытых зверей. Крыша прогнулась, камни поросли мхом. Но тории ещё служат свою службу, отсекая всё лишнее за собой.

Однако, одну вещь они не отсекли. Ёкаи. Жители этого мира, воссели на тории как воробьи перед рисовым полем. Маленькие, кривые, уставились на меня, хихикают. Хоо... Начинается.

Самый старый, с головой, напоминающей гнилой плод, склонился:

— Ками? Это? Ха, — ответил он соседнему ёкаю похожему на болотную кочку. — Какой же это ками, он больше на чахоточного похож.

— Сотвори чудо, — обратился ко мне второй, спрыгивая с тории и пританцовывая на кривой деревянной ноге. — Преврати этот камень в цветок.

С ехидной улыбкой преградил мне путь заставив остановиться.

— Нет? Тогда зачем носишь это имя? — оглянулся на приятелей. — Неужто мнишь себя ками?

Ехидная кучка ёкаев залилась истошным смехом, подначивая друг друга.

Не выражая эмоций, обхожу назойливого прилипалу и продолжаю путь.

— Подожди, Ками! — кричит тот, что назвал чахоточным. — Постой! Ты же не думаешь, что Моро Хигаси примет тебя? Особенно когда увидит это недоразумение, ха-ха-ха!

Ненавижу ёкаев. Цепляются чуть завидев. Насмешки, издёвки. Хоо... Была бы возможность, остался бы в мире людей и ноги бы своей не ставил на их земли.

— Отреклись от имени... Будто это так просто, — пинаю камень. — Как мне удалось узнать от отца, матерью была лиса. Вот же старый блуд! Нет бы человека найти. Ц-ц... От сюда и способности, не старею и это дурацкое имя.

Ступаю стараясь не поскользнуться на покрытых снегом, еле заметных ступеньках.

— В прошлый раз, когда меня всё достало и я решил представляться всем Кэнго, в меня ударила молния, а потом провалилась земля. Наглядное напоминание о том, что я Ками. Хех.. — Перешагиваю разбивший камень корень. — Единственное где меня не пытались убить при представлении, это общение с людьми. Вот и осталось, Кэнго для людей, Ками для ёкаев.

Останавливаюсь в десяти шагах от финальной тории, вдыхая морозный воздух.

— Значит, Моро Хигаси.

~~~

Основной храм оказался маленьким. Без огней, место подношений пустует, а на верёвке висит одна бумажная молния. Ветер пронёсся по внутреннему двору, заставляя воздушные искры дрогнуть.

Оглядываюсь — никого. Придётся стучать в дверь. Но стоило первой ступени жалобно скрипнуть, как дверь резко отодвинулась в сторону.

На порог вышел мужчина, волосы седые, собранные, тёмное кимоно. Кажется довольно старым, с пустым взглядом.

— Зачем ты пришёл ко мне, Ками? Ты знаешь, я не принимаю гостей.

Склоняю голову в уважительном жесте. Не в моих интересах злить его.

— Приветствую тебя, Моро Хигаси. Я пришёл к тебе с личной просьбой.

— Чем же тебе может помочь ками забытого? — потянулся к бородке Моро.

— Семьдесят лет назад я привёл сюда девушку. Без спроса. Оставил одну и не вернулся. — Повторно склоняюсь. — Это не её вина, что она оказалась здесь, а только моя.

Тишина. Чего же ты медлишь?

— Ками, не в моих силах вернуть ей прежний облик. Ты знаешь правила, — он опустил взгляд на меня. — Да и вернуть в её течение жизни тоже. В мире людей прошло много лет.

Сердце пропускает удар. Он прав. Тошно.

— Но как тогда мне поступить. По моей вине она лишилась жизни. По моей вине оказалась в вашем мире и нарушила правила. Я виноват, не она.

Моро задумчиво изучает лес за моей спиной. Неужели ни чего нельзя сделать?

— Я могу помочь тебе в этом, но за свершённое, попрошу равную оплату.

— Вы сможете? — Слова сами слетают с моих губ. — Конечно, я сделаю всё, что в моих силах.

— Я сниму с этого человека мою силу удерживающую её здесь, но назад она не вернётся. Её дух отправится к предкам.

И снова. Снова я забываю как дышать. Я убил её, убил оставив здесь совершенно одну.

— Взамен, я попрошу мелочь. Погости у меня.

Остаться здесь? Ноги подкосились, но я сохранил лицо.

— На какой срок?

— Срок скажу позже. Не переживай так, Ками. Ты не человек, а ёкай. С тобой ни чего не случится. Останешься здесь и я освобожу её. Или уходи и она останется здесь навсегда.

Смотрю в его глаза. Не вижу фальши. Не врёт. Чёрт. Остаться здесь на неопределённый срок. В голове снова образ, она смотрит на меня глазами полными страха, а по щекам стекают слезы и дождь: «Спрячьте меня. Пожалуйста».

— Я согласен...

Моро кивнул и ушёл внутрь. Дверь закрылась.

Я остался один. Вдохнул полной грудью морозный воздух, обжигая лёгкие, и направился в сторону границы.

Ноги ведут сами, в голове пустота. Ёкаи на тории снова пытаются задеть, но я не слышу их фраз. Лишь только шаги по скрипучему снегу и иней в душе.

Не замечаю как дохожу до границы. Смотрю сквозь искажённую рябь пространства. Киото. Мир людей. Кэнго. Хех... Рано или поздно этот момент должен был произойти. Совершаю серию жестов и закрываю границу. С этой стороны, этого достаточно.

Граница дрогнула, закрыв возможность вернуться. Надо попрощаться.

Разворачиваюсь и иду привычной тропой, вверх, к старому храму окружённому соснами. Каждый шаг будто в свинце. Тяжело.

Храм всё там же, как и сосны, как и она. Её розовые лепестки, всё так же противостоят морозу.

— Я вернулся, — провожу рукой по коре. — Прости, что так поздно.

Пальцы скользят по тёплому дереву, оставляя холодный след. Дерево дрогнуло, осыпав меня розовым облаком вперемешку со звёздами. Следом рассыпался и ствол, превратившись в золу, что подхватил только ей ощутимый ветер.

Я остался один в окружении тишины и инея. Разворачиваюсь к малому храму. Рукой нахожу ткань шарфа. Снимаю и завязываю вокруг порогового столба храма.

— Твоё место здесь. Чтобы я помнил.

И в этот момент — пустота в груди. Будто что-то оторвалось.

Никого вокруг. Только иней на ветках и тишина, которую не смеют нарушить даже птицы.

Подхожу к чаше с водой, надо умыться. Тяну ковш и не замечаю. Тень. Её нет. Кручу руку, ногу — нет. Беру ковш, тень только от него.

— Ничего не случится говоришь... — зло кидаю ковш в воду. Вода расходится кругами. Замечаю что-то не естественное. Вглядываюсь в колеблющуюся гладь. — Ха... Ха-ха, ха-ха-ха-ха!

Падаю навзничь на снег не в силах сдержать злобный смех.

— Да Моро, красиво ты меня провёл. Браво!

Глава 6

Новое утро, или день. Чёрт разберёт этот мир. Вечные серые тучи и постоянный свет. С трансформацией я даже не знаю, нужно ли мне спать или есть. Делаю по привычке.

Встаю с татами и иду к кадке на улице. Никогда, похоже, не привыкну. В тот день, когда я закрыл границу и освободил Юки, я изменился. Тень пропала, а глаза… глаза стали животными: узкий звериный зрачок разрезает мою радужку, которая из чёрной стала янтарной. Хех… Превращаюсь в того, от кого бежал всю жизнь.

Внутри больше ничего не болит, когда я нахожусь здесь. В начале было страшно, но сейчас боль ушла вместе с пустотой.

Сажусь на ступеньку. Белый шарф развивается на ветру как знамя моей ошибки и причины нахождения здесь. Моро разрешил мне остаться в этом малом храме, пока я являюсь его гостем. Достаю колокольчик. Последнее что осталось от неё. Косточка рассыпалась вместе с деревом. Хотел выбросить и колокольчик, но что-то не даёт мне это сделать. Будто он уже не её, а мой.

— Опять сидишь и трёшь? — кривится ёкай на перилах тории — тот самый, что назвал меня чахоточным.

— Тебе какое дело?

— Скучно, — он спрыгивает, подходит ближе. — Думал развлечёшь меня. Хи-хи.

— Для развлечения найди своих дружков, если не хочешь, чтобы я решил развлечься, — бросаю на него жестокий взгляд.

— Не горячись, Ками, — занервничал пенеголовый. — У меня вопрос есть, ты ведь дзинко. А правду говорят, что у дзинко…

— А знаешь, что я придумал? — перебиваю, взбесил. — Что если, взять твою голову и засунуть в этот колокольчик? Может тогда его звон будет слышно даже предкам? Давай проверим?

Смотрю на него с искренним интересом. Ёкай икает, подпрыгивает и падает, укатываясь вдаль от меня.

Убираю колокольчик в карман и иду в сторону леса. Пейзаж здесь не меняется, всё тот же снег, всё те же искры в воздухе. Ну и скучный же пейзаж придумал Моро. Сколько я уже это лицезрею? Месяц, два. Сложно сказать точно, времени суток тут нет. Перепрыгиваю через овраг. В Киото, наверное, уже год прошёл.

— Зуб даю, старуха уже продала мои пожитки и сдала комнату кому-то другому, — на лице появляется ироничная ухмылка.

Моро ко мне не заходит, если только я не приду к нему. Но провёл он меня красиво, ничего не случится, ха! За всё то время, что я тут нахожусь, случилось много! Мои глаза изменились, дав мне возможность видеть, что происходит в темноте. А удобно, освещение не нужно. Обоняние изменилось. Теперь я чувствую какие эмоции наполняют всех вокруг: страхи, желания, ложь. Могу почувствовать приближение существа и понять, с каким умыслом оно идёт. А ещё зубы, они стали острее. Один раз даже себе руку во сне прокусил.

— Да-а… в мир людей путь мне теперь заказан, — проводил взглядом пробегающего мимо оленя. — Такой экземпляр в толпе не затеряется. Мне осталось хвостом обзавестись, да оборотничество освоить — и точно стану дзинко.

А ещё я стал раскованнее. Мне стало проще принимать решения и посылать этих надоедливых ёкаев к их лесной бабушке. Разок даже подрались. Теперь они знают, что меня задевать дорого им обойдётся. Я хоть и гость Моро, но это не значит, что я безропотно будут всё это терпеть.

Отодвигаю еловую ветвь и выхожу на поляну, окружающую небольшой лесной пруд. Люблю сюда приходить. Ёкаи сюда не ходят — это ещё один плюс. А главное, вода не замерзает, лежит чёрной гладью посреди белого снега, будто портал в другой мир. Только рыба порой выныривает, будто хочет понять, что я тут делаю. Тишина и покой.

Сажусь на камень возле кромки. Мир меняется в отражении, переворачивается с ног на голову. Небо внизу, сосны вверху и всё это приглушённое, слегка размазанное. Кажется, что прыгни — и окажешься на другой стороне, где нет ёкаев и запретов. Мир, где ты волен выбрать свой путь и направиться куда пожелаешь.

Оглядываюсь по сторонам. Туман сегодня кажется более густым, переходящим с земли на водную гладь. Что это?

На другом берегу вижу силуэт. Девушка. Она идёт сквозь туман, будто является его частью. Такая невесомая, почти полупрозрачная. Туман скрывает почти всё, могу разглядеть только кимоно, да бумажный зонт.

— Красивое место, — голос мягкий, спокойный. Несмотря на расстояние, я слышу её без крика.

— Красивое, — почему-то не хочу кричать, произношу спокойно, понимая, что она услышит.

— Ты часто здесь бываешь?

— Под настроение. Бывает часто, бывает нет.

Она останавливается. Поворачивается в мою сторону. Зонт чуть поднимается, и я вижу её подбородок и линию губ. Ветер доносит запах. Сладкий, терпкий, похожий на спелую вишню. Возле её ног что-то колыхнулось, но что, сложно различить сквозь туман.

— Ты когда-нибудь наблюдал, как линяют лисы? — вопрос повисает в воздухе, так и не дождавшись ответа. — Они меняют шерсть, но след в снегу остаётся. Его не спутать ни с чьим другим.

Фигура разворачивается продолжая.

— Знаешь, когда-то я потеряла кое-кого. Думала — навсегда. А оказалось, что некоторые вещи можно вернуть. Порой не такими, как прежде, но это возможно.

— Что ты имеешь в виду? — делаю шаг к воде, не сводя с неё взгляда.

— То, что ты потерял можно вернуть, — она поворачивает голову оставляя не прикрытым зонтом только линию губ. — Часть, которая тебе так дорога.

Тишина накрывает саваном всё вокруг. Неужели она о человеческом облике?

— О чём ты? — в голосе проступает хриплость.

— Узнаешь, — она улыбается. Я вижу уголки её губ. — Если захочешь.

Она делает шаг вперёд и туман скрывает образ, будто её и не было.

Что это было? Кто она? Внутри всё сжалось, не давая той малой крохе надежды, что оросилась влагой, поднять голову. Будто дверь, которую я считал запертой, вдруг приоткрылась. Пальцы сами сжимаются у мизинца, проверяя то, чего нет.

— Кто ты? — шепчу ей вслед. — Ты не можешь быть случайно заблудившимся ёкаем в его владениях.

Поднимаю куртку с камня, отряхивая от инея и направляюсь в сторону главного храма Моро Хигаси. Мне нужны ответы.

Глава 7

Шаг — снег хрустит, слышу каждую льдинку. Второй — воздух режет лёгкие. Третий. Я бегу, не видя дороги. Сердце заходится. Туман застилает глаза.

Почему он такой густой? Останавливаюсь, чтобы оглядеться. Не вижу даже ближайшие сосны. Что-то тут не так. Осматриваюсь. Тишина. Давящая, будто меня накрыли куполом.

— Куда бежишь, Ками?

Голос той девушки у пруда. Сзади. Обернулся — никого. Смех. Спереди — никого. Слева, справа — туман и сосны.

— К Моро, — отвечаю в пустоту.

— Думаешь, он в силах помочь? — слышу улыбку. Спокойную, насмешливую.

— Покажись!

Туман расступается. Передо мной стоит она. Девушка в кимоно, с зонтом на плече. Волосы тёмные, собраны низко. Лица не разглядеть. Мгновение — туман снова сгущается. Иду туда где стояла она. Шаг — выхожу на двор главного храма. Не нравится мне это. Поднимаюсь по лестнице, открываю дверь. Никого.

— Моро?

Тишина в ответ.

— Его здесь нет, — голос девушки раздался за спиной. Оборачиваюсь. Стоит у порога, прислонившись к столбу. — Он редко бывает дома. Предпочитает лес.

— Зачем ты привела меня сюда, если его нет?

— Не я тебя привела. — Она прошла внутрь, провела пальцем по холодному и пустому алтарю. — Ты сам шёл. Я просто была рядом.

— Кто ты?

Она обернулась. В полумраке я увидел её лицо — красивое, спокойное. Но главное глаза. Они всполохнули яркими искрами — янтарные, как у меня теперь. Она развернулась и под тканью кимоно, у самой земли я заметил пушистый рыжий хвост. На секунду.

— Та, кто знает, как тебе помочь.

— Помочь с чем?

Она резко подходит ко мне. Близко. Чувствую яркий запах спелой вишни. Вижу её бархатные острые уши среди прядей.

— Вернуть то, что потерял.

Внутри ёкнуло. Она делает шаг, задевает меня, заставляя обернуться. Выходит из храма и смотрит на шарф, что я повязал на входной балке малого храма. Стоп. Я же был в главном храме. Как…

— Ты ещё помнишь, зачем повесил этот шарф? — произносит она, глядя как иней покрывает ткань.

— Что бы не забыть.

— Как ты оплошал, верно?

— Откуда ты…

— Я много чего знаю, — снова перебивает. — Например, у тебя в кармане лежит колокольчик. Ты носишь его с собой с того дня. Натираешь. Но не звонишь. Скажи, почему?

У меня перехватывает дыхание. Откуда она знает это всё?

— Он не может звенеть, нет язычка.

— Лисёнок не научился ещё в колокольчик звонить? — даже не попыталась сдержать ехидную улыбку. — Попробуй не просто трясти, а вложи душу в него. Потряси от души, глядишь, услышишь, что уже раз слышал.

От её загадок и самодовольства сводит скулы.

— И что же я должен услышать?

Она улыбнулась.

— Эхо. Того, кем ты был. И того, кем можешь стать.

Туман снова сгустился. Я лишь раз моргнул — её не стало,

— Постой! — крикнул я. — Кто ты?

Голос появился неожиданно, прямо у моего уха:

— Иди туда, где оставил обещание. Там найдёшь ответы.

Туман рассеялся. Я оказался один на берегу того же пруда, окружённого соснами и туманом, в руке куртка. Что это было? Морок китцунэ. Но зачем?

— Где оставил обещание… — выдыхаю облачко пара. — Опасно верить китцунэ. Но разве у меня есть выбор?

Надеваю куртку. Проверяю колокольчик в кармане.

— Позвонить от души значит. Попробуем.

Шаг. Снег хрустит, слышу каждую льдинку. Второй. Воздух режет лёгкие. Третий. Я бегу, не видя дороги. Сердце заходится. Туман застилает глаза.

Глава 8

Выхожу из леса на пустой холм к малому храму. Дыхание немного сбилось. Собираю надоедливые волосы и провожу рукой по голове, сбрасывая иней.

— Что я упустил? — снег хрустит под ногами слишком громко. Подхожу к крыльцу. — Всё, что осталось от обещания, — это ты.

Смотрю на шарф висящий на входной балке. И что я должен найти? Не у шарфа же спрашивать?

Обхожу храм. Алтарь пуст, татами на полу искрится от инея. Запах влаги и досок. Ничего нового. Ни намёка на то, что ответит на мои вопросы. Пинаю стойку. Дурак! Наивный дурак. Снова повёлся и поверил чужим словам, как слепой щенок! Ха… Точно она подметила: лисёнок. Наивный и глупый. Сколько можно, Кэнго? Сколько ты будешь позволять им всем обманывать тебя? Ненавижу тебя, Кэнго. Ты заслужил это заточение.

Кипя от злости направляюсь к выходу большими шагами.

— Твою ж… — чуть ли не лечу вперёд носом. — Это ещё что такое?

Оглядываюсь на то, что чуть не уронило меня посреди храма. Половица. Там, где заканчивается татами, слегка торчит не прибитая доска. Как я мог это пропустить?

Присаживаюсь. Надавливаю: ей что-то мешает лечь ровно. Неужели я на столько слеп, что за несколько месяцев здесь не заметил? С хрустом ломаю половицу, пытаясь её убрать. Да… похоже, естество ёкая укрепляется.

Под половицей углубление — внутри шкатулка. Достаю. Чёрное дерево с искусной резьбой — лотосы и журавли. Беру её и иду на крыльцо, рассматриваю на свету. Дорогая. Замка нет. Открываю — внутри пожелтевший свёрток и медальон. Беру медальон в руки. Тёмное серебро блестит в не ярком свете. На одной стороне цветок сливы, а на другой иероглиф, почти стёртый. Долг или верность. Сложно разобрать. Убираю медальон в шкатулку и достаю бумагу.

Это письмо. Ему явно много лет. Руки дрожат, то ли от холода, то ли от предчувствия. Иероглифы почти стёрты:

«Долгих лет тебе мой друг, Канэёси.

Сменились три сезона, как я уехал из Хейан-кё в Яно-но-сё. Я нашёл кое что интересное! Знаю, что ты собираешь необычные истории. На днях я разговорился в чайной с местным и узнал одну интересную легенду. Точно я её не вспомню, но помню вот что.

Уже не осталось тех, кто его почитает, но в древности был один необычный ками. Не совсем ками. В нём соединились три естества: кровь ками, плоть ёкая и душа человека. И эти три начала в нём живут в равновесии, наделяя его огромной силой.

Надеюсь, эта история войдёт в твою коллекцию и украсит её. Погода… Впрочем, неважно. Надеюсь, эта история будет тебе полезна. Жди меня к Новому году. Твой друг.»

Перечитываю ещё раз.

— Три начала… Какие ещё три начала? Вопросов только прибавилось.

Убираю письмо в шкатулку и откладываю её к порогу. Опираюсь на руки за спиной и вдыхаю морозный воздух. Хо-о… облачко пара плавно поднимается вверх. Похоже снова я облажался. Смотрю, как искрится иней в воздухе. Колокольчик.

— Позвонить от души, чтобы услышать. — Достаю колокольчик из кармана. Тёплый, блестящий, с лёгкой гравировкой в виде плюща. — Один раз я слышал твой звон. Что же тогда помогло тебе?

Вижу отражение горящих глаз, острые когти обвивают колокольчик. Что было тогда и нет сейчас? Юки…

— Неужели… — догадка осеняет меня. Руки дрожат от осознания. — Ты тогда… Прости…

Слабая боль появляется где-то глубоко в груди. Не та, что не давала мне спать раньше, другая. Теперь она глуше и кажется чем-то сокровенным. Сжимаю колокольчик в кулаке и прижимаю к груди. Вдох.

— Позволь узнать, как звучит моя душа, — закрываю глаза и позволяю колокольчику сделать то, что должно произойти.

Звон. Тихий, почти беззвучный. Только для меня. Говорят, что колокольчики без язычка слышны только ками. Я слышу тонкий, высокий звук. Слышу песню моей души.

Тело наполняется расслабляющей лёгкостью. Я погружаюсь в течение, что окружает меня. Вокруг появляются потоки, еле уловимые, похожие на небесную реку, подобно северному сиянию. Красиво. Шарф сияет словно маяк.

Боль.

Лёгкие словно с хлопнулись. Не могу вдохнуть. Падаю кубарем с лестницы в снег. Что это? Почему… так… больно? Слёзы капают на снег, плавя его. Мир яркий, режет глаза. Громко, звон наполнил всё. Не могу… ничего… Падаю на бок. Шарф привязанный на балке — последнее что я вижу.

Глава 9

Сознание возвращается толчками. Сначала — звук. Тот самый звон, который теперь не стихает где-то внутри. Потом — холод. Снег под щекой, иней на ресницах. Я лежу на боку у крыльца малого храма. Колокольчик зажат в кулаке — тёплый, почти горячий. Пальцы не разжать.

Внутри — пустота. Будто кто-то снял слой кожи и вынул всё, что там было. Я чувствую всё: как снег тает подо мной, как ветер касается спины, как шарф трепыхается — слишком медленно, будто осознанно.

Постепенно начинаю ощущать тело. Мышцы одеревенели и не хотят слушаться. С трудом приподнимаюсь и сажусь прямо на снег. В голове звон мешает осознать этот мир до конца. Всё кажется другим. Ярче. Громче. Каждая сосна — голос. Каждая тропа — память. Даже снежинки, хранят в себе смысл.

Смотрю на руки. Ногти — острые, почти чёрные. Кожа бледная, с лёгким золотистым отливом на запястьях. Кажется, что там под кожей, что-то источает свет, похожий на солнце. Солнце, как его не хватает. Поднимаю глаза к этому серому и безжизненному небу.

— Ты очнулся, — спокойный и мягкий голос раздаётся справа.

Я знаю его. Слышал в чайной, у озера, в тумане. Как же я не понял сразу. Это всё была она. Перекатываю голову на плечо, глядя на неё. Она стоит чуть позади, у крыльца. На этот раз без тумана, без иллюзий. Тёмное кимоно, волосы собраны низко. Глаза — янтарные, как и у меня. А в них холодная уверенность.

— Ты знала, — голос хриплый.

— Знала.

Возвращаю голову назад глядя как мирно плывут облака. Как искрится в воздухе иней, танцуя свой единственный танец. Внутри нет злости, она ушла, оставив место пониманию. Всё стало таким простым и понятным, будто мир стал продолжением меня. Её голос в чайной, улыбка у озера, слова в тумане. Она знала с самого начала, кто я, что ищу, где и как найду. Ведь это она всё устроила. Хе…

— Я должна была убедиться, что ты дойдёшь до конца. Помочь и направить, как мать.

Я чувствую, как внутри что-то отзывается. Три голоса. Они борются, перекручиваются, создают вихрь внутри меня, мешая остановиться. Холодный и спокойный, ещё не знакомый мне — ками. Расчётливый, со звериным прищуром и голодный — ёкай. Напуганный и храбрый — человек.

— Скажи мне, Таммо, — спрашиваю не оборачиваясь. Имя приходит само. — Зачем всё это?

Слышу хруст снега за спиной. Легкая поступь, заставляет льдинки лишь слегка сломиться. Она садится по правую руку. Близко. Прямо на снег. Вижу, как он заставляет её кимоно намокнуть. Чувствую её запах — спелая вишня. Кажется, я встречал его ещё в одном месте. Поднимаю сжатую ладонь с колокольчиком к лицу. Хех… конечно, её лап дело.

— Ты знаешь, что такое Третьи врата? — произносит она, глядя на поредевшие облака.

— Да. Врата, что ведут туда, где нет ни ками, ни ёкаев.

— Ты сможешь их открыть?

Поворачиваю голову. Она смотрит на меня. В глазах чистый интерес, но запах говорит о расчёте и страхе. Она ступает аккуратно, взвешивая каждый вопрос, прежде чем задать его мне.

— Почему ты бросила меня? Оставила в мире людей?

— Это было необходимо, — наблюдаю как она теребит край кимоно опустив взгляд. — Если бы я оставила тебя с отцом, ками Кураги, или среди ёкаев, росток души поник бы в первый же год, и ты не достиг тех высот, что сейчас.

— Всё ради цели, так?

— Да, — она смотрит на меня с полной уверенностю, не стесняясь своего ответа. — Я родила тебя для этого. Не для любви или семьи. Ты должен был стать великим. Тем, перед кем склонят голову все. Да, я приняла жертву и отдала тебя людям, лишь для того, что бы ты стал им — хранителем Третьих врат.

Смотрю в её искренний, горящий взгляд и понимаю — лож.

В этот момент — жжение. На левой руке — царапина. Я о ней и забыл. Чувствую, будто что-то живое двигается под кожей, доставляя мне боль. Провожу когтём по царапине, вскрывая плоть. Боль резкая, острая. Нечто чувствует, что я его нашёл — пытается закопаться. Кровь стекает по запястью, капает на снег. Лезу пальцами в рану и хватаю его. Сопротивляется, хватается за кожу. Сжимаю крепче и вытаскиваю. Волос — длинный, тёмный, весь в крови. Такой же, как и у неё. Секунду держу его в пальцах, а потом растираю, превращая в прах.

— Я должна была знать, где ты, — она смотрит на меня без страха, только искра сожаления на мгновение проступает сквозь маску. — Ты изменился.

— Благодаря тебе.

Сознание пришло в норму. Мир изменился, добавив много новых деталей, которых я не видел даже в состоянии дзинко. Буря внутри растёт. Три начала всё ещё воюют, кромсая и подавляя друг друга. Кто же я: неизвестный этому миру ками? Или дзинко полукровка? А быть может грезящий наяву человек? Встаю, отряхиваю влажный снег с джинсов.

— Так ты можешь их открыть? — она смотрит на меня снизу-вверх. Такая беззащитная. Такая — беспощадная.

Разворачиваюсь и иду в храм. Колокольчик в руке дрожит, тёплый, почти живой. Поднимаюсь по ступеням. Скрип будто приветствует меня. Сажусь на алтарь. Она уже стоит у порога, не смея ступить.

— Посмотрим.

Звон.

Глава 10

С давних пор существует три рода, что не могут жить вместе, но и без друг друга существовать не способны. Первый — ками. Они из чистой воли. У них нет желаний, только долг. Второй — ёкаи. Они из чистой стихии. У них нет долга, только желания. Третьи — люди. У них есть и долг, и желания. Но они смертны, а их воля слаба.

Но был один, кто родился от трёх. В его жилах текла кровь ками, плоть принадлежала ёкаю, а душа — человеку. Однако ничего не может иметь безграничную свободу. И был проклят по праву рождения: он будет жить, пока три начала борются друг с другом. Когда одно победит — он исчезнет. Но если он сумеет принять их все — три разных рода в одном теле — тогда он станет ключом. И сможет открыть Третьи врата.

~~~

Звон стал течением, которое привело меня сюда. Я слышу их, три голоса. Они бьются друг о друга, перекручиваются, пытаясь подавить, занять как можно больше места во мне. Ками — холодный и спокойный, тянет меня к порядку, вечности. Ёкай — сверкает искрами глаз в темноте, зовёт меня к свободе и утолению любого желания. Человек — почти угас, но он не желает сдаваться и исчезать. Он хочет остаться и помнить всё — каждый прожитый день, чтобы дорожить им как сокровищем.

Чувствую, что если не вмешаюсь, то от души ничего не останется. Только холод и расчёт. Я делаю выбор. Протягиваю руку — ни к силе, ни к власти. К человеческой душе и даю ей то, чего она лишена: равное место. Отнимаю у ками и ёкая ровно столько, чтобы человек смог дышать наравне с ними. Плоть ноет, кровь кипит, но я не останавливаюсь и иду до конца в своём выборе. Они будут в борьбе, пусть так, но я не позволю умереть ни одной из своих частей. Я не останусь один. Только вместе.

Открываю глаза. Вдох. Мир изменился окончательно. Он не похож на тот, что я видел вчера. Он многослоен — нити, дороги, которые пересекаются, сплетаются, обрываются и вырастают. Едва уловимые, но такие — живые. Каждая полна переживаний, в каждой заточена чья-то жизнь.

Смотрю на себя. У меня тоже есть нить. Тонкая, еле заметная, но при этом прочная и сильная. Касаюсь её и вижу: детство в лохмотьях, юность в синяках, зрелость в обмане. Она переплетается с другими нитями: старуха в Гионе, Таммо, Юки… Всё имеет свою нить, ведь нить это и есть жизнь, а жизнь и есть путь. Каждый шаг, это выбор — переход через границу. Теперь я не Кэнго и даже не Ками. Теперь я ками по имени Кэнго — страж границ, помощник для тех, кто принял решение и готов пройти путь до конца. Вдох.

Встаю с алтаря, делая шаг к выходу. Впервые за всю свою жизнь чувствую себя целым. Выхожу на крыльцо. Ночь. Вечные тучи сменились чистым, звёздным небом. Снег растаял. Только тёплый ветер колышет разнотравье, наполненное светлячками. У порога стоит она — Таммо. Гордая, своенравная, беспринципная. Застыла в ожидании моего решения. Я медленно спускаюсь по лестнице, шаг за шагом, ощущая каждую доску под ногой. Подхожу ближе, нависая над ней. Она не прячет взгляд. Чувствую запах беспокойства и вишни.

Справа воздух начинает дрожать — будто кто-то проводит пальцем по водной глади. Дрожь становится глубже, тишина плотнее и это привлекает её внимание, заставляя отвернуться от меня. Дверь, сотканная из грозовых туч, искрится в паре шагов от нас. Я знаю, что за ней. Слышу голоса, но не оборачиваюсь — наблюдаю. Как на мгновение её зрачки расширились, а дыхание сбилось. Вот оно, то, чего она по-настоящему жаждет. Она поворачивает голову.

— Открой, — во взгляде только требование.

— Нет.

Тучи расходятся, будто их и не существовало. Она смотрит на пустоту, где только что были врата. Её руки сжимаются в кулаки, а тело покрывает дрожь. Волоски на ушах встают дыбом, глаза наливаются яростью.

— Ничтожество.

Молчу. Она разворачивается и идёт прочь. Её слова уходят вместе с ней, так и не обретя форму.

Слышу, как стихают шаги. Потом — тишина. Та самая, от которой я бежал всю жизнь. Теперь не бегу. Я не один. Кладу ладонь на грудь. Внутри ровно, спокойно. Что-то изменилось, смотрю на руку. Пальцы обычные, человеческие. Кожа бледная, с лёгким золотом под ней, словно внутри застыл рассвет. Подхожу к кадке с водой и рад снова видеть себя. Обычного Кэнго, только глаза остались от дзинко — янтарные, с острым зрачком.

Поворачиваюсь и возвращаюсь в храм. На алтаре банка кофе — UCC. Тёплая. Это мне? Слышу голос снаружи. Выхожу. Она не видит меня, стоит у входа опустив голову, прижимая руки к груди. Молится мне?

— Ками Кэнго… Я не знаю, как правильно говорить с тобой. Говорят, ты хранишь переходы и помогаешь тем, кто готов пройти свой путь. Я потеряла надежду, но не хочу сдаваться. Помоги мне. Дай знак, что я иду правильно.

Смотрю на неё. Незнакомая девушка. Тёмные волосы, в глазах отчаяние. Вижу её нить, её боль. Вот и момент, где она может свернуть не туда. Толкаю ветер, поднимая столб пыли. Маленький знак. Это поможет ей принять верное решение. Отпускаю нить, молчу. А внутри тепло. Нет, не от кофе. От того, что я могу помочь.

Девушка уходит. Я провожаю взглядом, пока она не скрывается за поворотом.

Тихо. Поднимаю взгляд на шарф. Ты стал обетом, что я вернусь, якорем для памяти, а после — символом заточения. Тяну руку, но не могу дотронутся. Вокруг стена — мягкая, непроницаемая. Но даже у него есть нить.

— Придёт час, и он снимет тебя с балки, — говорю шарфу. — А пока, будь моим стражем.

Беру кофе и иду к пруду. Тому самому, что помнит наваждение. Помнит мой первый взгляд в воду. Когда я не знал, кто я. Сажусь на скамейку. Открываю банку. Пью. Кофе правильной температуры — тот самый вкус. Смотрю на воду и не ищу в ней ответов. Только кофе и рябь на водной глади.