Изнанка

Глава 1

Это был обыкновенный лифт, не старый и не новый, не просторный и не тесный; с доской, обклеенной объявлениями в несколько слоёв; на кнопках углубления для пальцев и для грязи. Глеб Сентябрь бросил на них быстрый, колючий взгляд — все целы, значит, можно начинать. Он вдавил кнопку девятого этажа; ни люфта, ни щелчка, только чёткое, но ненавязчивое ощущение толчка. Вспыхнул огонёк. Двери без спешки и без колебаний закрылись, и кабина, ровно разгоняясь, двинулась вверх.

Этот лифт был похож на него самого.

Не молодой и не старый, не высокий и не низкий, крепкий и надёжный; покрытый следами, оставленными жизнью и тёмными личностями в капюшонах. Повязка через левый глаз, погасший светодиод на панели. Ассоциации росли и множились.

Лифт прибыл, открылись двери — безо всяких сигналов, видно, сломан динамик. Он был молчалив, как и Глеб. Ему это нравилось. Он отправил кабину на первый этаж.

Глеб Сентябрь занимался странным делом: гонял лифт с этажа на этаж, как хулиганящий школьник, и делал это с выражением терпеливой сосредоточенности на лице; впрочем, это выражение редко его покидало. Только сжались плотнее губы, когда кабина двинулась вверх после нажатия кнопки «1». Вдруг остро захотелось прервать ритуал.

Он довёл его до конца.

Двери открылись в коридор — обыкновенный на первый взгляд подъезд, только крашенный отвратительно желтящей краской, длинный и странно петляющий, утыканный через разные промежутки дверями: стальными, деревянными, стеклянными, фанерными; новыми и блестящими, потёртыми и обшарпанными; с узорами и орнаментами, с пятнами краски, с блестящими глазками, с изящными фигурными ручками или совсем без ничего.

Это была Изнанка — то, что Дармина прячет под маской повседневности. Может, и другие Города так делали, но его они не волновали. Он шагнул в коридор. Замкнулись за спиной двери.

Источников света в Изнанке не было. Он поднёс ладонь к стене — ничего, только жёлтый отблеск, от такого скоро затошнит. Ячеистый потолок: гипсовые «печеньки» ломаются под рукой, а дальше только металл и стекловата; он вытер ладонь о куртку. Под ногами холодный бетон с вмонтированными осколками плиток: пестрота, пестрота и ничего больше.

Свет… Свет просто был.

За очередной развилкой он подумал, что идти обратно будет далековато; повернул — и увидел лифт, отошёл, вновь подумал о возвращении и вновь, как по заказу, встретил знакомые двери.

Он усмехнулся. Лабиринт, из которого можно выйти в любой момент. Диковинная фантазия, откликающаяся на тень мысли…

«Читала бы ты мысли по-настоящему, Изнанка, ты меня и близко бы к себе не подпустила».

Глеб Сентябрь оскалился и зашагал по коридорам, распахивая двери, минуя развилки и повороты, всё дальше и дальше в глубь лабиринта — если у лабиринта вообще была глубь.

***

Со Славкой он столкнулся неожиданно: в одной из вылазок, войдя в чужое здание, проверяя наугад лифты города. Ждал кабину и видел, как меняются на табло цифры: шесть (пауза), семь, восемь, девять (пауза), восемь, семь (пауза), шесть, пять, четыре (снова пауза, чуть длиннее, будто входят несколько человек разом, или кто-то возится с тяжёлой тележкой, или долго прощается в дверях; или читает Формулу, придерживая левым мизинцем кнопку; можно и правым).

Глеб дёрнулся и побежал к лестнице; миновал семь пролётов, взмок, сбил дыхание; подбежал к шахте лифта — и стал ждать. Предпоследняя остановка — здесь.

Сменяли друг друга цифры: пять, шесть, семь, восемь; и — пауза. Открылись двери. Уставились друг на друга тонкий, взъерошенный пятиклассник и учитель.

— Славка?

— Глеб Андреич! — распахнутые глаза, палец тянется к кнопке. Кнопке «1».

Глеб Андреич пнул двери (замерли, открылись обиженно) и вошёл в кабину. Навис над Славкой — не хотел нависать, но при такой разнице в росте это неизбежно.

— Вдвоём в Изнанку не попасть, — сказал он, дружелюбно — насколько мог.

Славка (как его? Точно: Конюнин) отводил взгляд.

— Какая Изнанка? Я не знаю… Я…

— Игрался? — какая-то страшная сила распирала его изнутри и вырывалась короткими рычащими фразами, будто сполохами огня из домны.

— Игрался, — повторил Славка слишком спешно и попался тем самым.

— Врёшь. Знаю — в Изнанку хотел.

— Нет!

Молчит, стиснув губы; упёрся исподлобья глазами — и отвёл глаза. Тяжёлый у Глеба Андреича взгляд.

Эдак ничего не выйдет.

— Я не ругаю, — заверил его Сентябрь, догадавшись сесть на корточки. — Я тоже в Изнанку. Хожу, видишь. Ничего страшного.

— Я ничего не знаю, Глеб Андреич.

— Знаешь, Славка, — молчит, отводит взгляд. —Ну, хочешь — дымку делать научу, с таблеток, а, Славка? Хочешь — пятёрку в четверти поставлю, а, Славка? Хочешь (он вдруг вспомнил, что Валентина Сергеевна недавно кого-то распекала, не Конюнина ли?), с математичкой договорюсь?

— Математику я знаю и так.

— А что не знаешь? Я хоть с кем — договорюсь. А, Славка?

— Ничего не знаю! Отстаньте! — ткнул в кнопку, выбежал, зацепился портфелем; выпало что-то из кармана. Сентябрь схватил «что-то» в воздухе — он был очень быстрым, этот человек, если было нужно.

Медленно встал, разглядывая синий «фломастер», модную штучку для курения. «PINA COLADA» — эстетствует, засранец.

— Это не моё… Это… Одолжили…

Он молча бросил ему вейп. Подмигнул — или мигнул просто, с одноглазыми не сразу и поймёшь.

— Не увлекайся… Славка.

Убежал. Кивнул — и убежал. Кивнул, дрожа, едва не плача, и убежал. Глеб Сентябрь провожал его острым стальным взглядом.

В конце концов, у всех свои тайны.

***

Открываются двери: со щелчками, с протяжным стоном-скрипом, с мягким шорохом, бесшумно. Иные распахиваются, едва толкни, иные поддаются туго и захлопываются за спиной; некоторые уже приглашающе приоткрыты.

Открываются двери, а за ними — новые и новые коридоры. Стены крашены самыми разными цветами и оттенками. Стены клеены обоями с пляшущими человечками, с цветочными узорами, с разноцветными домиками, с рельефным рисунком, в котором — лица; стены, наконец, голы, серы, бетонны, холодны, измазаны граффити.

Открываются двери, а за ними — новые двери.

А некоторые не открываются.

Он остановился у какой-то нелепицы — её будто собирали смеха ради, натыкав случайных элементов: фигурная ручка из тёмного полированного дерева, затёртая косая личинка замка, пришпиленные полосы металла, болтающийся номерок (616) — и всё это на дешёвой тонкой филёнке из ДСП.

А ещё — коврик со схематичными голыми ступнями. А ещё она была заперта.

Он усмехнулся, шагнул назад и пнул в замок. Дрогнула, выгнулась — но не поддалась. Пнул сильнее; ничего. Ударил плечом — слабый треск, и только.

Покачал головой. Упала, лязгнув, сумка на шахматный кафельный пол, нырнула фомка в дверную щель, полетели щепки, блеснула в свете-из-ниоткуда древесная пыль. Сентябрь распахнул искореженную дверь — в новый коридор. Такой же. Отличающийся — но такой же.

Но инстинкт говорил ему, что направление выбрано верное.

***

Глеб Андреевич сидел у себя в подсобке, недвижный, хмурый после очередной неудачи. Попытался взломать двери лифта из Изнанки; вспотел, устал как чёрт, болели жилы — оказался в кабине. Вне Изнанки.

В другой раз вошёл в лифт, отправил его на другой этаж и вышагнул обратно, пока не закрылись двери. Снова, ругаясь, налегал на монтировку — и снова кабина лифта, светлая, пустая, чуть помаргивающая грязной лампочкой.

Попытался пронести внутрь канистру с бензином и в Изнанку вообще не попал.

Изнанка не сопротивлялась, не била в ответ — только ускользала раз за разом. Играла. Насмехалась!

Он ударил кулаком по подлокотнику, выбив из него клуб пыли. Она повисла в золотистых утренних лучах, высвечивающих стол, книги, мятый линолеум, массивное старое кресло и Глеба Андреевича, насупившегося, раздражённо трущего мочку уха, размышляющего.

За приоткрытыми дверями (приоткрытыми настолько, что сквозивший в щель свет распадался на маленькие чёрные полоски — интерференция в домашних условиях) шёл урок, сам собой, без него, как обычно. Дети увлечённо пилили, строгали, стучали киянками, засовывали карандаши в шестерни старого нерабочего станка, сидели в телефонах, смеялись, шумели — недостаточно, впрочем, громко, чтобы возникла нужда вылезать из подсобки, гаркать и вздымать к потолку тяжёлый кулак. Но рано или поздно такая нужда возникала.

Вдруг кто-то тихо ойкнул, и шум стих, запнулся на мгновение — он понял, что случилось, ещё до того, как дверь приоткрылась и на пороге появился Славка, держа руку на весу.

— Порезался? Дай сюда, — он схватил запястье, повернул к свету — ерундовая царапина, ничего страшного, — шагнул к крану, открыл воду (движения быстрые, размашистые), сказал: — Промывай.

— Ой! — дрогнул мальчик, когда зашипела на ладони перекись.

Сентябрь поднял взгляд — спокойный, сосредоточенный.

— Терпи.

Славка умолк.

— Отец убьёт… — пробормотал он, глядя, как ложится на ладонь бинт.

— Что? А! Сымай рубашку. — Славка испуганно мотнул головой. — Сымай, быстрее!

Налил холодной воды в ведро, сыпанул соды, бросил испачканный рукав. Славка дрожал — бледный, костлявый. Синели на спине синяки. Глеб нахмурился.

— Это кто тебя?

— А? Это… упал.

— Упал, — усмехнулся Сентябрь. — В Изнанке упал?

— Да… Нет, то есть…

Знал он таких. В школе его обижают, друзей у него нет, дома… «Отец убьёт». Вот и шатается по Изнанке.

Такие в Изнанке и пропадают.

Звонок.

— На, — Глеб нашёл в шкафу футболку поменьше и побелее, бросил Славке. — И не сутулься. Вечером за рубашкой зайди, не забудь.

— С-спасибо, — и выскочил за дверь.

Сентябрь покачал головой и снова опустился в кресло. Славка мог что-то знать… Какой-то ключевой ответ, знание, как уничтожить Изнанку.

***

Он провёл в Изнанке ещё несколько часов — по ощущениям, потому что время здесь не шло. У него гудели ноги и пощипывали ступни: завтра вздуются мозоли. Он сломал ещё несколько дверей, несколько раз останавливался отдохнуть, но снова вставал, он уже совершенно не осознавал своё положение в пространстве; и тогда нашёл наконец то, что искал.

Розетку.

Вытащил из кармана адаптер, вставил — загорелся синий светодиод. Другой карман оттягивал детектор проводки; Сентябрь обвёл им розетку и услышал писк. Оскалился. Сигнал вёл (сигнал куда-то вёл — уже удача) за металлическую дверь — он открыл её и оказался на лестнице.

Стены крашены характерной салатовой краской; такого цвета бывают куколки на весенней листве, в такие тычешь пальцем — и выползает из них чёрная волосатая гусеница. Бетонный пол отзывается эхом. Перила с широкими деревянными поручнями, застыли на краях подтёки краски. Трещины, кракелюры, царапины. Грязь. Надписи на стенах. Он поднял с пола бычок, растёр в пальцах — как настоящий.

Эта лестница выглядела старой, но Глеб был убеждён, что её не существовало, пока он не отворил дверь. Подделка, как и всё здесь. Он заглянул в проём меж пролётов — они уходили куда-то далеко, сотни и тысячи этажей под ним — и такие же коридоры, такие же двери. Такие же лифты. Наверху — то же самое.

Провода уходили вверх. Он усмехнулся и зашагал по лестнице, минуя пролёт за пролётом, ведомый писком прибора и страшным нечеловеческим упорством.

***

Глеб Сентябрь сидел, склонившись над тетрадями: после сегодняшнего случая он заставил всех конспектировать технику безопасности, больше для виду, чем для дела. За окном уже ночь; скоро тишина повиснет в тёмном здании школы и можно будет спокойно поработать.

Он чирканул на поле пятёрку и отложил тетрадь в сторону; дверь скрипнула.

— Славка, ты? — он быстро глянул в зеркало, стоявшее на столе. Встал — резко, порывисто. — Сейчас, подожди.

Мальчик стоял и мял рубашку в руках.

— Глеб Андреич…

— А? Что, Славка?

Он молчал. Набирался смелости. Сентябрь ждал, терпеливо царапая его взглядом.

— Я… я ходил в Изнанку недавно.

— В Изнанку? — он сел на стул, указал Славке на кресло. — Ну, рассказывай.

Он замер, напуганный странным выражением, проступившим вдруг на лице трудовика. Страшным, сосредоточенным интересом блестел его единственный глаз в полумраке подсобки. Глеб Андреевич не любил света.

— Я… она меня не пустила! — выдохнул он наконец.

Сентябрь поднял бровь.

— Не пустила? Как это?

— Не знаю! Я сделал всё как обычно, но никуда не попал. Может, она исчезла? Я… — Он всхлипнул.

— Спокойно! Дай подумать.

Глеб Андреевич по привычке тёр мочку уха. Он тоже несколько раз не мог попасть в Изнанку. Когда экспериментировал с деталями ритуала, когда кнопка была сожжена, когда попытался пронести с собой бензин… Нет, не только бензин. Зажигалку Изнанка тоже не пропустила.

— Курить ходил? — поднял он взгляд.

Мальчик вздрогнул; Глеб увидел, что попал в точку.

— Н-нет… Я не…

—В следующий раз попробуй без. Ну давай, иди.

Он закрыл за Славкой дверь и сел за конспекты. Огонь был ответом. Изнанка боится огня больше, чем молотка, или монтировки, или револьвера. Всё остальное она пропускает, но огонь…

Детским кривым почерком плясали буквы. Он проглядывал страницы по диагонали.

«Действия при пожаре

При пож. 1 делам…»Как курица лапой. Честное слово, не позавидуешь коллегам, разбирающим эти каракули каждый день. Коллеги, впрочем, не шатаются по ночам в Изнанке. Хотя кто их знает…

«1 помощь при ожогах

Класификация ожогов:»

Ага, ага…

Он закрывал глаз и видел буквы, выжженные на изнанке век. Болела голова.

Видел яркую, будто неоновую строку. Он всё перелистывал страницы, подмахивал подписи, бросал тетради в стопку и всё видел эту строку. Строку, которая ответ.

«Меры безоп. при исп. электро приборов».

Зубы блестели в свете лампы. Ему не терпелось уйти.

***

Глеб Сентябрь толкнул дверь и вошёл в светлую комнату: вроде как вырванную из старой советской квартиры, но обделанную, убранную, замаскированную под директорскую или вроде того.

Было что-то жалкое в этой комнате.

В этих коврах, маскирующих линялые обои, в этих дорогих кожаных креслах, вязнущих в мятом линолеуме, в этих изогнутых широких мониторах рядом с периферией прошлого тысячелетия. Он поднял мышку и обнаружил колёсико с налипшими волосками; хмыкнул.

Головной офис Изнанки. Может и охраняться… Он сунул руку под мышку и вытащил из кобуры револьвер.

Увесистый, с коротким дулом, с барабаном на семь патронов; чёрный металл матово поблёскивал в свете хрустальной лампы (тут была ещё хрустальная лампа, бросающая блики на стены, будто пытаясь изображать из себя диско-шар). Он был покрыт царапинами и потёртостями — проверенная, через многое прошедшая вещь. Он был смазан, прочищен и снаряжен. Сентябрь взвёл курок и зашагал к выходу из кабинета, держа дверной проём на прицеле. Детектор он убрал в сумку — он уже был без надобности.

Выбил дверь, ворвался внутрь — чисто. Прохладно. Жужжат длинные шкафы-сервера. Перемигиваются светодиоды. Лабиринт внутри лабиринта. Он пошёл вдоль левой стенки, держа наготове револьвер.

Толстые разноцветные провода, как змеи, как кровеносные сосуды, вели к трансформатору в углу зала. Он нетерпеливо распахнул дверцу щитка, и сердце Изнанки предстало его взору.

Его же сердце колотилось как отбойный молоток. Самое важное начинается здесь… Самое странное, самое непредсказуемое, самое опасное — начинается здесь. Он закрыл глаз, контролируя дыхание, и выровнял пульс. Открыл.

Протянул руку к тумблеру и — щёлкнул, почувствовав, как на всех этажах, во всех коридорах, во всех тысячах тысяч комнат гаснет свет. Мягко стихло жужжание — и вновь возобновилось. Запасная система… Впрочем, без разницы.

В наступившей тьме только из распахнутых дверей лифта (он вызвал его заранее и вставил распорку в проём, чтобы быстро уйти, когда дело будет сделано) лился помаргивающий свет.

Глеб Сентябрь вздохнул и сдвинул с глаза повязку.

Свет ожёг сетчатку, слёзы заволокли зрение, кровь пульсировала позади глаза. Тошнило с непривычки. Он редко пользовался этим глазом, травмированным, со зрачком, разбухшим во всю радужку — этот-то зрачок ему теперь и пригодился.

Глеб вгляделся в щиток — даже в такой тьме он различал надписи над тумблерами. Достал инструменты и пробил стенку трансформатора.

Не будет больше Славка Конюнин шастать по Изнанке. Опасное это дело. Тот, кто не понимает её, рискует потерять и жизнь и душу.

Он натянул толстые резиновые перчатки, пошарил и вытащил два толстых провода. Заработал нож. Посыпались на пол резиновые чешуйки изоляции.

Если и не выгорит… Он попробует по-другому. Он будет подступать к ней снова и снова, пока не сотрёт Изнанку с лица Города.

Потому что кроме него это никто не сделает.

Оголились толстые медные змейки. Глеб тщательно прикрутил из друг к дружке, чтобы крепко было, чтобы не распались. Бросил на пол подальше от себя — и обмотал ковром из соседней комнаты, и щедро полил водой из кулера. Готово.

Глеб Сентябрь сложил инструменты, закрыл повязкой глаз, изготовился и повернул переключатель.

Брызнули искры; моргнул свет, моментально погаснув; запахло гарью. Щёлкали тумблеры, выключаясь один за другим; нарастающий гул, как ворчание потревоженного зверя, доносился из трансформатора.

Он придерживал переключатель пальцем — отчаянно пульсировали светодиоды, шум крови бился в ушах, предохранители лопались один за другим, но главный… главный он держал в руках.

Вспыхнул какой-то сервер, плюясь искрами, исходя дымом; отвратительно воняло горящим пластиком. Моргали в темноте заклеенные изолентой датчики дыма.

Ударило горячим паром в лицо; он закашлялся. Шипел ковёр. Сентябрь видел, как дьявольским красным светились провода, как вытекающий из домны металл, как остывающие угли в костре. Ещё один сервер взорвался.

Наконец ворох вспыхнул, как факел, как фейерверк; Сентябрь отдёрнул обожжённую руку, и предохранитель наконец сработал.

Но поздно.

Он пнул ковёр: брызги огня упали на стены, на пол, на сервера — и всё вспыхивало, всё сжималось, все шипело и искрилось, будто крашеный картон. Он увидел, как горит бетонная стена, как сжимается и идёт морщинами, будто пластиковый пакет; издавая характерный звук, похожий на тихий вопль. Вспыхнуло; в пятне света Глеб разглядел — это длилось мгновение, но он запомнил эту картину навсегда, во всех деталях, — глаза, языки, зубы, смотрящие на него из прожжённой в стене дыры.

Глеб Сентябрь дрогнул и припустил к лифту. Выбил из дверей монтировку-распорку, вжался в стену, бешено тыча в кнопку — а из чёрных провалов, из изнанки Изнанки смотрели страшные горящие глаза, истекали слюной языки, щёлкали кривые жёлтые зубы.

Кабина закрылась — и распахнулась уже в подъезде. В проходе стояла молодая усталая женщина с коляской — он придержал двери, выскользнул из лифта и выбежал на улицу, в ночную Дармину.

И только тогда выдохнул.

***

После урока к Сентябрю подошёл Славка. Трудовик сегодня пришёл с перевязанной рукой и весь урок сидел, таинственно улыбаясь самому себе, щедро раздавая пятёрки, барабаня пальцами по столу.

— Глеб Андреич… Я…

— В Изнанку пытался попасть? — усмехнулся Сентябрь. — И не получилось?

— Да!.. А откуда вы…

Он откинулся в кресле и прикрыл глаза.

— Я её уничтожил, Славка. Нет больше Изнанки.

Глеб Андреич был доволен, как разлёгшийся на солнце кот.

— Что… Вы?.. Как вы… — маленькие его кулачки сжались, тонкие губы сжались, и весь он сжался, как пружина.

— И ты мне помог, — подмигнул — или просто моргнул — ему Глеб Андреич.

Славка смотрел на него блестящими глазами, тяжело дыша, сжав зубы так, что выступили на скулах мышцы, а потом шмыгнул и широкими шагами вышел из кабинета.

Кашляющий смех нёсся ему вслед.